А. Н. Сахаров (редактор)

Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II — Николай II

(Романовы. Династия в романах — 2)

ЕКАТЕРИНА II

Глава 1. На пути к трону

1

В морозный зимний день 25 декабря 1761 г. в праздничном рождественском перезвоне колоколов петербургских церквей и храмов зазвучали вдруг траурные ноты: с быстротой молнии по городу распространилось известие о кончине императрицы Елизаветы Петровны. Завершилось двадцатилетнее царствование «державной дщери Петровой», была перевернута еще одна страница русской истории. Страна замерла в ожидании перемен…

Тем временем в церкви Зимнего дворца высшие чины империи собрались для принесения присяги новому государю. Петр III «был вне себя от радости и оной нимало не скрывал, и имел совершенно позорное поведение, кривляясь всячески и ничего не произнося, окроме вздорных речей, не соответствующих ни сану, ни обстоятельствам, представляя более смешнаго Арлекина, ежели инаго чево, требуя, однако, всякое почтение». Вечером того же дня во дворце состоялся торжественный ужин: «Стол поставлен был в куртажной галерее персон на полтораста и более, и галерея набита была зрителями. Многие, не нашед места за ужином, ходили также около стола… У Ивана же Ивановича Шувалова, хотя знаки отчаянности были на щеке, ибо видно было, как пяти пальцами кожа содрана была, но тут, за стулом Петра III стоя, шутил и смеялся с ним… Ужин сей продолжался часа с полтора», — писала Екатерина II.

Рядом с новоиспеченным императором сидела хорошо сложенная молодая женщина с густыми каштановыми волосами, изящными руками и умными живыми глазами на высоком лбу. Она не была красавицей, как покойная императрица, но и сейчас, и много позже все находили ее необыкновенно привлекательной. Ее глаза были заплаканы, на ней было траурное платье, и она с опаской поглядывала по сторонам, пытаясь понять, как следует себя вести в новых обстоятельствах. Это была жена Петра III Екатерина Алексеевна, которой всего через шесть месяцев суждено было стать самодержавной императрицей Екатериной II…

Давно уже стало традицией, приводя девичье имя и титул будущей Екатерины Великой, родившейся 21 апреля 1729 г., отмечать ее «незнатное происхождение». В действительности София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская, родилась в семье хоть и небогатой, но достаточно известной. Правда, таких «владетельных семейств» в раздробленной в ту пору Германии было немало. И так же как отец Екатерины, принц Христиан Август, многие их представители находились на службе у прусского короля. В момент рождения дочери принц Ангальт-Цербстский командовал полком, расквартированным в Штеттине (ныне г. Щецин в Польше), и имел генеральский чин, а позднее стал фельдмаршалом и комендантом этого города. Мать же Екатерины, принцесса Иоганна Елизавета, принадлежала к Голштейн-Готторпскому княжескому дому. Ее отец был младшим братом герцога Голштинского Фридриха IV и после его смерти в 1702 г. стал регентом при малолетнем герцоге и своем племяннике Карле Фридрихе, том самом, который впоследствии женился на дочери Петра Великого Анне и был отцом Петра III. Родной брат принцессы Иоганны Елизаветы (и соответственно дядя Екатерины) Адольф Фридрих в 1751 г. стал шведским королем. Двадцать лет спустя его сменил его сын Густав III, двоюродный брат Екатерины. Другой брат Иоганны Елизаветы, Карл Август, был женихом цесаревны Елизаветы Петровны. Он умер в Петербурге в 1728 г., не успев обвенчаться со своей невестой, и она на всю жизнь сохранила о нем романтические воспоминания.

Детство Екатерины прошло в основном в штеттинском замке, который, однако, «домом» семьи не считался. «Дом» был в Цербсте, где находился родовой замок и куда маленькая Екатерина нередко заезжала вместе с матерью по пути в Берлин, Гамбург, Эйтин или Брауншвейг. Принцесса Иоганна Елизавета, будучи почти вдвое моложе мужа, имела слегка авантюрный характер, была красива, энергична, непоседлива и явно предпочитала светскую жизнь при дворе или в гостях у богатых родственников жизни с мужем в отдаленном Штеттине.

У маленькой Екатерины, по-видимому, не возникло привязанности ни к какому определенному месту, которое она могла бы считать своей родиной, и к пятнадцати годам она была готова полюбить то место на земле, где ей могло улыбнуться счастье. В кругу, где она росла, было немало таких же принцесс, чье приданое заключалось главным образом в их «голубой крови». Самой счастливой и везучей тут считалась девушка, удачно вышедшая замуж и сумевшая в результате брака приобрести какую-нибудь корону. Екатерине же еще в детстве было предсказано, что она будет увенчана сразу тремя коронами. Не случайно на девочку сильное впечатление произвела встреча с герцогиней Брауншвейг-Вольфенбюттельской, чьи внуки царствовали в то время сразу в четырех странах — Австрии, Пруссии, России и Дании.

В семье Екатерину называли Фике, и она росла подвижной, веселой и независимой. Ее гувернантка, француженка-гугенотка Елизавета Кардель отмечала в ней независимый нрав, а сама Екатерина более всего любила играть с другими детьми, предпочитая при этом грубоватые мальчишеские игры спокойным и чинным играм девочек. Домашние учителя обучали принцессу тому, чему и положено было учить девушку ее круга, — немецкому и французскому, музыке и богословию. Отношения с матерью не были особенно сердечными. Считалось, что шансов на удачное замужество у Фике немного, и принцесса Иоганна Елизавета старалась воспитывать дочь в строгости, подавляя всякие проявления гордости и высокомерия. Того и другого у девочки было, видимо, вдоволь, и мать заставляла ее целовать край платья у знатных дам, приезжавших к ним в дом, полагая, что таким образом маленькая Фике станет смиреннее. Но получилось наоборот: Екатерина научилась скрывать свои истинные чувства и притворяться, что очень пригодилось ей впоследствии. Уже в детстве она была склонна к самостоятельным рассуждениям и позднее вспоминала, что «сохранила на всю жизнь обыкновение уступать только разуму и кротости».

Интересную характеристику юной Екатерине дала одна знавшая ее в детстве мемуаристка: «Я… могла думать, будто знаю ее лучше, чем кто-либо другой, а между тем никогда не угадала бы, что ей суждено приобрести знаменитость, какую она стяжала. В пору ее юности я только заметила в ней ум серьезный, расчетливый и холодный, но столь же далекий от всего выдающегося, яркого, как и от всего, что считается заблуждением, причудливостью или легкомыслием. Одним словом, я составила себе понятие о ней как о женщине обыкновенной». Впрочем, это заключение говорит скорее о том, что мемуаристка была не слишком проницательна, ведь вряд ли можно назвать обыкновенной женщину, уже в детстве отличающуюся «серьезным, расчетливым и холодным» умом, не склонную к причудам и легкомыслию. И разве не эти качества столь важны для политика? Судя по всему, принцесса Фике уже в юные годы обладала многими из тех черт, которые и сделали ее позднее Екатериной Великой.

Беззаботное детство окончилось 1 января 1744 г., когда на имя принцессы Иоганны Елизаветы пришло письмо из далекого Петербурга от императрицы Елизаветы Петровны, приглашавшей ее с дочерью прибыть в Россию. Письмо ожидали, ибо его появлению предшествовала длительная интрига, в которой участвовал даже король прусский Фридрих II. Он, как и российская императрица, королем стал недавно, но у него были грандиозные планы, для исполнения которых ему необходимо было иметь в Петербурге верного человека. И вот, когда Елизавета Петровна стала подыскивать невесту для наследника престола великого князя Петра Федоровича, Фридрих сделал все возможное, чтобы ею стала принцесса Фике, с чьей матерью его связывали дружеские отношения.

Уже через несколько дней вся семья отправилась в Берлин, где Екатерина в первый и последний раз в жизни имела возможность лицезреть короля прусского, которому через несколько десятилетий предстояло стать ее соперником и партнером по международным делам, а 17 января она навсегда простилась с отцом, которого, как писала позже, очень любила. По ее словам Христиан Август «был человек прямого и здравого смысла, с которым он соединял много знаний», а его убеждения были «неколебимо религиозны». Последнее обстоятельство уже вскоре заставило Екатерину в письмах к отцу изворачиваться и лукавить, утверждая, что православная вера, в которую ей пришлось обратиться по приезде в Россию, почти ничем не отличается от протестантской[1].

Путешествие в Россию было похоже на сказку и оставило в памяти будущей императрицы неизгладимый след. Уже в первом российском городе — Риге их встречали с необычайной и непривычной для них торжественностью. Когда 29 января (по старому стилю) мать и дочь покидали этот город после непродолжительной остановки, их сопровождали эскадрон кирасир и отряд Лифляндского полка, не говоря уж о свите из вельмож и офицеров. Они ехали в императорских санях, обитых изнутри соболями. Соболья шуба — первый подарок императрицы — была и на плечах Екатерины. Никогда прежде их не окружали такой почет и роскошь. 3 февраля они прибыли в Петербург. Тут перед глазами изумленных путешественниц предстали великолепный императорский дворец, знатные вельможи, русские люди, катающиеся на масленицу с ледяных гор, и слоны — подарок Елизавете Петровне от персидского шаха. Потом путь продолжился до Москвы, где находилась в то время императрица. Первая встреча с ней произвела на юную принцессу неизгладимое впечатление. «Когда мы прошли через все покои, — вспоминала впоследствии Екатерина, — нас ввели в приемную императрицы… Поистине нельзя было тогда видеть ее в первый раз и не поразиться ее красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя очень полная, но ничуть от этого не терявшая… Ее платье было из серебряного глазета с золотым галуном; на голове у нее было черное перо, воткнутое сбоку и стоявшее прямо, а прическа из своих волос со множеством брильянтов».

В этом описании сквозит восторг девочки из небогатой семьи, пораженной великолепием царского двора. Она понимала, что судьба предоставила ей редкий шанс, который никак нельзя упустить. Мечта о счастье, как ей казалось, становилась явью: ее окружали почет, роскошь, а будущее сулило корону, о которой она так давно мечтала. Судьбу олицетворяла Елизавета Петровна, а за счастье надо было платить браком с великим князем Петром Федоровичем. Можно предположить, что поначалу принцесса искренне благоговела перед императрицей, тем более что и та была к ней очень добра, но потом отношения стали портиться, ибо Елизавета была капризна, ревнива и более всего опасалась, как бы великая княгиня не затмила ее красоту своей юностью, свежестью и непосредственностью. Что же касается будущего мужа (их свадьба состоялась 21 августа 1745 г.), то на его счет Екатерина с самого начала не слишком обольщалась. Будучи немного старше своей невесты, он явно уступал ей в духовном развитии и видел в ней не столько девушку, за которой надлежит ухаживать, сколько товарища по играм. Вместо того чтобы говорить с ней на «языке любви», он рассказывал ей «об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Она зевала, но терпеливо слушала. Не переменился Петр и после свадьбы: по-прежнему играл в куклы и, к ужасу молодой жены, даже приносил их на брачное ложе. Легко представить отчаяние Екатерины, которую строгая мать лишила всяких игрушек еще в семилетнем возрасте. Визг собак, клацанье ружейных затворов, стук сапог и звяканье бутылок, грубые шутки, табачный дым и невыносимые для лишенной музыкального слуха Екатерины звуки скрипки — вот что в течение семнадцати лет доносилось в ее спальню из покоев мужа. Но самым оскорбительным было то, что он пренебрегал ею как женщиной. Время от времени Петр влюблялся, причем в женщин, как правило, гораздо менее красивых, чем его жена, и похвалялся перед Екатериной своими истинными и мнимыми победами.

Стараясь поддерживать с мужем, насколько возможно, самые лучшие отношения, Екатерина отказалась от мысли полюбить его: «Я очень любила бы своего нового супруга, если бы только он захотел или мог быть любезным, но у меня явилась жестокая для него мысль в самые первые дни замужества. Я сказала себе: если ты полюбишь этого человека, ты будешь несчастнейшим созданием на земле; по характеру, каков у тебя, ты пожелаешь взаимности, этот человек на тебя не смотрит, он говорит только о куклах… и обращает больше внимания на всякую другую женщину, чем на тебя». В искренности этих слов из «Записок» Екатерины можно было бы усомниться, если бы примерно то же самое она не написала в личном письме Г. А. Потемкину: «Если б я в участь получила смолода мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась».

И все же она решила все стерпеть. «Вот рассуждение или, вернее, заключение, — писала она спустя несколько десятилетий откровенно, самонадеянно и несколько цинично, — которое я сделала, как только увидала, что твердо основалась в России, и которое я никогда не теряла из виду ни на минуту: 1) нравиться великому князю, 2) нравиться императрице, 3) нравиться народу. Я хотела бы выполнить все три пункта, и если это мне не удалось, то либо (желанные) предметы не были расположены к тому, чтоб это было, или же Провидению это не было угодно; ибо поистине я ничем не пренебрегала, чтобы этого достичь: угодливость, покорность, уважение, желание нравиться, желание поступать, как следует, искренняя привязанность…»

Поначалу роскошь русского двора, постоянно сменявшие друг друга балы, маскарады и другие развлечения увлекли юную принцессу, закружили ее в бешеном вихре. Иначе и не могло быть, ведь когда она приехала в Россию, ей было всего пятнадцать лет. Впервые у нее, девочки из небогатой семьи, появились собственные средства. Она могла покупать себе наряды и драгоценности и веселиться, как того требовали ее молодость, природная веселость и нравы того времени. Впервые она оказалась и в центре внимания большого двора, ей говорили комплименты, льстили, перед ней заискивали. Выяснилось, что она вовсе не дурнушка, как думала о себе, но, напротив, привлекательная и даже очаровательная молодая женщина. Казалось, именно ради такой жизни она и приехала в Россию. Но уже скоро Екатерина обнаружила, что, в сущности, оказалась в золотой клетке. Ее мать, возомнившая себя крупным политиком и неуклюже пытавшаяся выполнить задание прусского короля — агитировать в Петербурге в его пользу, быстро испортила отношения при дворе и сразу после свадьбы Екатерины и Петра вынуждена была покинуть Россию. Ни с отцом, ни с матерью будущей императрице увидеться уже не было суждено. Когда Христиан Август умер, от имени Елизаветы Петровны Екатерине передали, что слишком горевать не стоит, поскольку ее отец не был королем. Когда же умерла и Иоганна Елизавета, Екатерине пришлось оплачивать ее долги. За каждым шагом великой княгини зорко следили, она должна была подчиняться строгим правилам, и даже письма к родителям за нее писали в Коллегии иностранных дел. Стоило ей с кем-нибудь подружиться, сблизиться, как этого человека сразу же удаляли прочь. Да и окружавшие ее вельможи на поверку оказались совсем не так благодушны и благожелательны, как казалось вначале. Они постоянно плели интриги, сплетничали и отчаянно боролись между собой за влияние на императрицу Елизавету. Среди них было немало противников брака Петра Федоровича с той, кого не без основания считали ставленницей прусского короля, и они прилагали немало усилий, чтобы дискредитировать Екатерину в глазах Елизаветы и петербургского общества. «Что же касается самой императрицы, то она, сперва умилявшаяся на юную чету, носившую имена ее родителей, позднее, по мере того как ее собственная красота угасала, стала ревновать к молодости, уму и очарованию юной Екатерины. Великая княгиня понимала, что для сохранения и упрочения своего положения ей надо бороться. Сама жизнь учила ее искусству лести, компромисса, политического маневра.

Между тем придворные развлечения постепенно стали ей приедаться. Сколь бы ни были они пышны и роскошны, удовлетвориться лишь ими Екатерина не могла. Ее пытливый ум нуждался в пище иного рода. Заскучав, она стала искать для себя отдушину, своего рода нишу, куда она могла бы укрыться от посторонних глаз и где могла бы быть самой собой. Так она пристрастилась к чтению книг, и это стало ее духовной потребностью на всю жизнь. Сперва, как и большинство девушек того времени, она читала любовные французские романы, но со временем на ее столе оказались книги вполне серьезные. Это были сочинения французских просветителей — истинных властителей дум тогдашней интеллектуальной Европы. Поначалу книги попадали к Екатерине случайно, но, начав читать их, она увлеклась и со временем стала целенаправленно выискивать сочинения полюбившихся авторов. Книги великих французов — Монтескье, Вольтера, Дидро и других — наполнили ее голову непривычными мыслями, перевернули ее представления о мире. Она обратилась к трудам по юриспруденции, истории европейских стран, экономике[2]. Подобного рода сочинений в России в то время практически не существовало, и если они и попадали к Екатерине, то, видимо, нерегулярно. Она искренне интересовалась страной, в которой волею судьбы оказалась, использовала всякую возможность во время путешествий в Москву, Киев, Троице-Сергиев монастырь, чтобы узнать побольше, и расспрашивала всех, кого могла, об обычаях, традициях, истории России. А ведь в это время еще живо было немало тех, кто помнил Петра Великого и его преобразования, события Северной войны, царствование Анны Иоанновны и прочее. Так постепенно у Екатерины сложилось, с одной стороны, вполне определенное мировоззрение, в основе которого были идеи просветителей, и, с другой, представление о России, где, как ей казалось, эти идеи могли быть использованы с большой пользой. Наблюдая же вблизи процесс управления страной при Елизавете Петровне, она со свойственной ей проницательностью замечала удачи и промахи правительства, его успехи и просчеты и пришла к убеждению, что, если бы власть оказалась в ее руках, она бы знала, что и как делать, а результаты ее правления были бы гораздо более основательны.

Читать Екатерине не мешали, ибо в этом Елизавета, сама чтением не увлекавшаяся, не видела ничего опасного. Но от великой княгини ждали, что она принесет царскому роду наследника. Год шел за годом, а брак Екатерины и Петра Федоровича оставался бездетным. В своих мемуарах Екатерина откровенно дает понять, что на протяжении первых лет супружества Петр не только играл в куклы в постели жены, не только заставлял ее выслушивать бесконечные монологи на военные темы, придумывая фантастические истории о своих подвигах на полях сражений, заставлял ее разучивать ружейные приемы, пьянствовал и открыто волочился за другими женщинами, но и попросту не был мужчиной. В 1750 г., когда приставленная к Екатерине М. С. Чоглокова от имени императрицы обвинила ее в отсутствии детей, великая княгиня отвечала, что, будучи уже пять лет замужем, она до сих пор сохранила девственность. Медицинское обследование подтвердило ее слова и выявило, что причина была в великом князе. Источники сохранили сведения о некоей операции, которая была ему сделана, и спустя некоторое время, 20 сентября 1754 г., Екатерина наконец разродилась сыном.

Происхождение Павла всегда волновало историков. Дело в том, что в период, предшествующий его рождению, как повествует об этом сама Екатерина в своих мемуарах, у нее была любовная связь с молодым гвардейским офицером Сергеем Салтыковым, причем роль сводни между ними играла все та же Чоглокова. Некоторые исследователи предполагали даже, что Екатерина специально подробно описала этот роман, чтобы поставить под сомнение права сына на престол. Однако такие предположения безосновательны. Искренний рассказ о столь интимных вещах был обусловлен самим жанром мемуаров, которые писались в ту пору, когда в моде были написанные от лица женщин романы с весьма подробным изложением их любовных приключений[3]. Екатерина писала свои «Записки» по-французски и, естественно, старалась соответствовать литературной моде того времени. А внешность, характер и манера поведения императора Павла I слишком напоминали Петра III, чтобы усомниться в его царском происхождении. Более того, многие черты его характера, поведения и даже вкусов, как, например, любовь ко всему военному, долго еще проявлялись и в следующих поколениях его потомков.

После рождения ребенка Екатерину оставили в покое. Петр надолго и прочно увлекся Елизаветой Воронцовой, а императрица считала, что невестка выполнила отведенную ей задачу. Правда, новорожденного она забрала в свои покои, воспитывала, как сама находила нужным, и мать допускали к сыну только с разрешения Елизаветы Петровны. Но зато великая княгиня была теперь предоставлена сама себе. Место отосланного из Петербурга Салтыкова через некоторое время занял молодой польский дипломат Станислав Понятовский. Изящный, красивый, образованный, он был достойным собеседником и приоткрыл перед Екатериной еще одну, дотоле неведомую ей область: влюбленную в него женщину Понятовский посвящал в тайны международной политики. Сама же Екатерина к этому времени уже в полной мере освоила искусство придворного поведения и научилась делать то, что ей нравилось, умело скрывая это от императрицы и иных любопытных глаз. Так, она тайно убегала на свидания к любовнику и каталась верхом, используя мужское седло, что было строжайше запрещено Елизаветой. Одновременно она делала все, чтобы завоевать симпатии двора: была подчеркнуто набожна, соблюдала все обряды Православной Церкви, делала придворным богатые подарки, проявляла о них всяческую заботу. Слухи о ее уме, доброте и религиозности постепенно выходили за стены царского дворца и распространялись по стране.

Но в те же годы — во второй половине 1750-х гг. — в жизнь Екатерины вошли новые тревоги и опасения. Елизавета все чаще болела, и в головы тех, кто окружал трон, естественно, приходили мысли, как сложится их судьба после смерти императрицы. Не могла не думать об этом и Екатерина. Ее отношения с мужем все более ухудшались, и она понимала, что когда он придет к власти, то поспешит поскорее избавиться от нее. А если даже он этого не сделает, то со своим поведением и полной неспособностью к управлению страной может процарствовать совсем недолго. В среде придворных перспектива иметь своим властителем Петра Федоровича также не вызывала восторга. И вот тогда у канцлера А. П. Бестужева-Рюмина, который прежде был одним из наиболее ярых противников брака Петра и Екатерины, возник план возвести на престол вместо великого князя его жену — женщину разумную, спокойную, но, как он полагал, по-женски слабую. Посадив ее на трон, можно было надеяться и далее спокойно управлять страной за спиной императрицы. Великая княгиня была в курсе замыслов опытного дипломата, и хотя, по всей видимости, не принимала их всерьез, но и не отвергала. В 1758 г. после многолетней придворной борьбы противники Бестужева наконец одержали верх, и он оказался в опале. К счастью для Екатерины, канцлер успел уничтожить документы, которые могли бы ее скомпрометировать, а во время объяснения с императрицей ей удалось полностью оправдаться, и Елизавета лишь еще раз с сожалением констатировала, что Екатерина гораздо умнее своего мужа.

Но опасность могла прийти и с другой стороны. Елизавета тоже была недовольна поведением племянника, часто, как утверждает в своих «Записках» Екатерина, плакала от его выходок и подумывала о том, чтобы лишить Петра престола в пользу сына Павла. Нерешительная императрица вряд ли перешла бы от намерений к действиям, а вот кто-нибудь из придворных вполне мог задумать переворот, чтобы править затем от имени мальчика-императора. Случись подобное, и Петр с Екатериной могли быть в лучшем случае высланы из страны за границу, а то и попросту сосланы куда-нибудь в Сибирь, заключены в крепость или убиты. История Брауншвейгской фамилии, томившейся в это время в далеких Холмогорах, была у всех в памяти. Подобное будущее Екатерину, конечно, совсем не привлекало, и на этот случай она разработала детальный план, описание которого сохранилось в ее переписке с английским послом Чарльзом Уильямсом. Из этого описания мы узнаем, что уже с конца 1750-х гг. будущая императрица вербовала себе сторонников среди гвардейских офицеров. При первом известии «о начале предсмертных припадков» Елизаветы она собиралась сперва обеспечить надежную охрану сына, а затем велеть пяти верным офицерам привести во дворец каждому по пятьдесят солдат. Она намеревалась сама принять присягу командира дворцового караула и готова была отдать приказание арестовать всесильных елизаветинских министров Шуваловых, едва заметив хоть какое-то проявление враждебности с их стороны.

Из писем к Уильямсу видно, что писала их уже совсем не та юная, наивная и восторженная девушка, которая приехала в Россию в 1744 г. И от былого пиетета перед императрицей не осталось и следа. В переписке с иностранным дипломатом Екатерина откровенно высмеивала Елизавету, сообщала послу подробности событий при дворе, снабжая свои описания едкими и даже циничными замечаниями и эпитетами. Картина становится и вовсе неприглядной, если принять во внимание, что полномочный представитель Туманного Альбиона при петербургском дворе не только получал от великой княгини информацию, но и ссужал ее деньгами. Можно было бы подумать, что Екатерина фактически шпионила в пользу Англии, если бы подобное поведение не было для XVIII столетия делом достаточно заурядным. Да и деньги она брала в долг и впоследствии, уже взойдя на российский престол, аккуратно выплатила их преемнику Уильямса.

Гораздо важнее, что в переписке с английским послом перед нами предстает уже зрелый политик с твердой волей и вполне определенными намерениями, готовый во что бы то ни стало добиться своего. Придворная жизнь, необходимость постоянно быть настороже, отстаивать свои права и интересы в жесткой борьбе с бескомпромиссными противниками закалили характер Екатерины, да и ведь — шутка сказать! — на эту борьбу ушло восемнадцать лет ее жизни. И вот наступило 25 декабря 1761 г., когда Елизавета Петровна умерла, а императором стал Петр III, откровенно демонстрировавший свое равнодушие к жене и сыну, появлявшийся всюду в обществе Е. Р. Воронцовой и громогласно объявлявший о своем намерении на ней жениться.

На сей раз угроза благополучию Екатерины была как никогда серьезна. Между тем уже несколько лет, как был сослан Бестужев, выслан из Петербурга Понятовский, и лишь относительно недавно фаворитом великой княгини стал красавец и знаменитый покоритель женских сердец Григорий Орлов — бретер, силач, герой Семилетней войны, готовый драться за полюбившую его принцессу как лев. А в том, что драться придется, сомнений не было, ведь к тому же в момент смерти Елизаветы Екатерина была беременна, и теперь все, кто был в курсе обстоятельств семейной жизни великокняжеской четы (впрочем, таких было немного), знали, что под сердцем она носит ребенка Орлова[4].

2

События, происшедшие в Петербурге 28 июня 1762 г., оставили значительный след в мемуарной литературе. Хотя некоторые историки и называют послепетровское время «эпохой дворцовых переворотов», это вовсе не значит, что к переворотам привыкли, а для самих их участников они были таким уж легким и обыденным делом. В действительности каждый переворот был событием из ряда вон выходящим (не случайно их называли «революциями»), и едва ли не всякий его свидетель стремился оставить о нем память потомству. К тому же в перевороте 1762 г. было немало необычного, ведь в результате на российском престоле оказалась женщина, не имевшая ровным счетом никаких прав на трон, да к тому же немка, в чьих жилах не было ни капли романовской крови. Казалось бы, страна должна была восстать против той, которая так бессовестно узурпировала власть, но случилось наоборот: она благополучно процарствовала 34 года и осталась в истории Екатериной Великой. Симпатии общества были на ее стороне, а по своим личным качествам она, как выяснилось, идеально подходила для роли правительницы великой страны.

Хотя события 28 июня 1762 г., как уже упоминалось, описаны многими мемуаристами, доподлинно нам известна лишь их внешняя сторона. Мы знаем, что 12 июня император отправился в Ораниенбаум, оставив жену и сына в столице и отдав последние распоряжения о подготовке войск к походу на Данию. 17 июня Екатерина также покинула Петербург и прибыла в Петергоф, в то время как Павел оставался на попечении своего воспитателя Н. И. Панина. 19 июня императрица посетила мужа в Ораниенбауме, где присутствовала на театральном представлении, во время которого Петр играл на скрипке. Это было их последнее свидание. Екатерина вернулась в Петергоф, где в ночь на 28 июня была разбужена Алексеем Орловым, братом ее любовника, сообщившим, что откладывать переворот больше нельзя, поскольку арестован один из заговорщиков. В сопровождении Орловых (Григорий присоединился к ним вблизи города) Екатерина прибыла в казармы Измайловского полка, где немедленно была провозглашена самодержавной императрицей. От измайловцев она поехала в казармы Семеновского полка, где сцена повторилась и куда вскоре подошли преображенцы и конногвардейцы. Некоторые солдаты и офицеры уже успели сменить введенную Петром III форму прусского образца на русские мундиры. Тотчас же весть о перемене правления и приказ о возвращении были посланы вдогон трех полков, уже выступивших в поход на Данию. Гонцы были предусмотрительно отправлены в Кронштадт, а также в Ливонию и Померанию, где находились значительные воинские соединения, к помощи которых мог попытаться прибегнуть Петр. В Казанском соборе самодержавной государыней Екатерину провозгласило духовенство, а затем в Зимнем дворце началась присяга гражданских и военных чинов. Город был охвачен всеобщим ликованием, и лишь несколько офицеров остались верны присяге Петру III. Они были арестованы, но, когда переворот благополучно завершился, освобождены и по большей части продолжили службу новой государыне.

На следующее утро ничего не подозревающий император прибыл в Петергоф, где было запланировано празднование его именин. Но Екатерины там уже не было. Озадаченный и взволнованный Петр вернулся в Ораниенбаум и стал одного за другим посылать находившихся с ним вельмож в Петербург, чтобы выяснить, что происходит. Посланцы уезжали и не возвращались. Узнав о перевороте, большинство из них сразу же переходили на сторону сильнейшего и приносили присягу Екатерине. Наконец весть о случившемся достигла и Ораниенбаума. Петр был в полной растерянности и лишь несколько часов спустя, поддавшись уговорам находившегося с ним фельдмаршала Б. Миниха, предпринял попытку высадиться в Кронштадте. Но было поздно: кронштадтский гарнизон уже перешел на сторону Екатерины и императору даже не разрешили пристать к берегу.

Между тем Екатерина во главе войск отправилась из Петербурга в Ораниенбаум, чтобы арестовать своего незадачливого супруга. «Была ясная летняя ночь, — писал один из первых ее биографов А. Г. Брикнер, — Екатерина, верхом, в мужском платье, в мундире Преображенского полка, в шляпе, украшенной дубовыми ветвями, из-под которой распушены были длинные красивые волосы, выступила с войском из Петербурга; подле императрицы ехала княгиня Дашкова, также верхом и в мундире: зрелище странное, привлекательное, пленительное. Эта сцена напоминала забавы Екатерины во время юношества, ее страсть к верховой езде, и в то же время здесь происходило чрезвычайно важное политическое действие: появление Екатерины в мужском костюме, среди такой обстановки, было решающим судьбу России торжеством над жалким противником, личность которого не имела значения, сан которого, однако, оставался опасным до совершенного устранения его».

По дороге Екатерина была встречена вице-канцлером князем А. М. Голицыным, посланным к ней с письмом от Петра III, содержащим предложение вступить в переговоры. Отвечать на него императрица не стала, а Голицын принес ей присягу и присоединился к ее свите. Вскоре прибыло второе письмо Петра, в котором он отказывался от трона и просил отпустить его в Голштинию с Елизаветой Воронцовой. Но и это письмо осталось без ответа, и через некоторое время поверженный и униженный император подписал отречение от престола. Переворот свершился, бедная немецкая принцесса София Августа Фредерика, по прозвищу Фике, превратилась в Ее Императорское Величество самодержицу Всероссийскую Екатерину Вторую.

Как бы в тени этих судьбоносных для России событий осталась потаенная история долго созревавшего заговора, тайные пружины, приведшие в действие различных лиц и участников этой драмы — тех, что играли в ней первые роли или оставались лишь статистами, и тех, что стояли на авансцене или оставались в тени. О чем-то мы знаем, о чем-то догадываемся, о чем-то останемся в неведении навсегда. Так, нам известно, что среди наиболее активных заговорщиков, помимо братьев Орловых, которые успешно вели агитацию в пользу Екатерины среди гвардейских солдат, были гетман Малороссии и президент Академии наук граф К. Г. Разумовский, воспитатель великого князя Павла, опытный дипломат Н. И. Панин и его брат генерал П. И. Панин, их племянница княгиня Е. Р. Дашкова, которая одновременно была родной сестрой фаворитки Петра III E. Р. Воронцовой и племянницей канцлера М. И. Воронцова, и ряд других. У каждого из них были свои резоны. Так, Н. И. Панин рассчитывал, что Екатерина станет лишь регентшей до совершеннолетия его воспитанника Павла. Орловы понимали, что возведение на трон Екатерины возвысит и их, а может быть, даже приведет к ее браку с Григорием. Юная и романтически настроенная Дашкова просто сочувствовала обиженной и униженной мужем императрице, а Разумовский, как утверждала впоследствии сама Екатерина, был в нее слегка влюблен. И каждый из участников переворота, возможно, считал, что именно ему она обязана троном.

Но на самом деле главным организатором заговора, его душой и мозгом была сама Екатерина. Она умело использовала чувства одних и надежды других, никого не разочаровывала и не разубеждала, а уверенно шла к заветной цели. Она ощущала в себе способности и желание править, ей казалось, что она сумеет прославить и себя и страну. И все же, если бы не угроза лишиться всего, нависшая над ней с приходом к власти Петра, она, вероятно, так и не решилась бы на столь опасное предприятие, уж слишком велик был риск. Но император фактически загнал жену в угол, и после того, как он публично назвал ее «дурой»[5] и велел арестовать, у нее не оставалось иного выхода, как испытать судьбу, поставив на кон все, что она имела. И она выиграла. Но теперь перед ней стояла новая и еще более сложная задача — удержать власть и воплотить в жизнь то, о чем она столько мечтала. Ей нужно было доказать России, всему миру и самой себе, что она достойна великого предназначения и что народ не ошибся, передав ей корону и скипетр российских государей. Принцессе Фике предстояло стать воспетой Державиным Фелицей.

«Счастье не так слепо, как его себе представляют, — запишет она позднее в своих „Записках“. — Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения».

Глава 2. Искусство быть Фелицей

1

Прекрасное знание и тонкое понимание психологии, умение ладить с самыми разными людьми и использовать их лучшие качества, мириться с их недостатками, если они компенсировались компетентностью и талантом, — вот что прежде всего отличает Екатерину-императрицу. С самого начала царствования она сознательно старалась изменить саму атмосферу царского двора, принципы подбора высших должностных лиц империи. Так, в ответ на просьбу об отставке П. А. Румянцева, бывшего в фаворе у Петра III и потому опасавшегося опалы в новое царствование, она отвечала: «Вы судите меня по старинным поведениям, когда персоналитет всегда превосходил качества и заслуги всякого человека, и думаете, что бывший ваш фавер ныне вам в порок служить будет, неприятели же ваши тем подкреплять себя имеют. Но позвольте сказать: вы мало меня знаете. Приезжайте сюда, если здоровье ваше вам то дозволит: вы приняты будут с тою отменностью, которую ваши отечеству заслуги и чин требуют». И это написано Румянцеву, еще не совершившему самых знаменитых своих подвигов! Но сам тон письма и то, что императрица, не стесняясь, писала о тайных пружинах успеха при дворе, должны были внушить ее адресату уважение и уверенность, что его судьба отныне в руках человека справедливого, не подверженного влиянию наушников и недоброжелателей. Так, видимо, и случилось, и Екатерина приобрела одного из тех, кому суждено было составить славу ее царствования.

В отличие от мужа и сына, она умела сохранять выдержку в любой ситуации, не была подвержена вспышкам беспричинного гнева и всегда старалась не действовать по первому побуждению. Екатерина признавалась, что если, читая какой-то принесенный ей документ, испытывает раздражение, то всегда старается отложить решение до следующего дня. Если же решение требовалось принять скорее, а она чувствовала, что слишком возбуждена, то начинала ходить по комнате, пить воду и, только окончательно успокоившись, снова бралась за дела. При этом прежде принятия решения она старалась вникнуть во все детали дела и нередко снова и снова запрашивала своих министров о подробностях.

За тридцать с лишним лет пребывания Екатерины на российском престоле страна не знала громких политических процессов или шумной опалы кого-нибудь из тех, кто еще вчера был одним из первых лиц государства, как это было в свое время с Меншиковым, Волынским, Остерманом, Бестужевым-Рюминым и другими. «Мыли голову генерал-прокурору и обер-прокурору Сухареву за раздачу винокуренных заводов», — записывает в своем дневнике статс-секретарь императрицы А. В. Храповицкий, и можно быть уверенным, что и после этой головомойки оба чиновника продолжали служить. Если же тот или иной чиновник по своим качествам оказывался неспособным к исполнению своих обязанностей, но при этом сам в отставку не просился, императрица, как правило, лишь перемещала его на другую должность, где у него было меньше возможностей навредить. Может показаться, что, поступая подобным образом, она проявляла слабость, примиренчество, но на деле за этим стоял мудрый расчет, ведь уволить провинившегося — значило создать себе потенциального врага. Но уж если подобный человек вышел в отставку и просился на службу вновь, Екатерина была непреклонна. «Мне дураков не надобно», — говорит она, когда Храповицкий зачитывает ей прошение о приеме в службу некоего отставного военного.

Подобным же был и способ обращения с бывшими фаворитами. Никто из них не подвергался опале, не был лишен ничего из того, что приобрел, будучи в фаворе. Напротив, получая отставку, он мог рассчитывать на новую порцию наград и подарков и мог спокойно отправляться доживать свой век в одно из многочисленных имений или за границу. Если же при этом он был люб императрице не только как мужчина, но и обладал достоинствами государственного деятеля, то мог рассчитывать остаться на службе и сохранить свое политическое значение, как это было с Г. А. Потемкиным и П. В. Завадовским. При такой «кадровой политике» Екатерины меньше было и всякого рода интриг, доносов и склок. Все это обеспечивало стабильность жизни двора и высшего слоя бюрократии, уверенность придворного и чиновника в своем завтрашнем дне, чего им так не хватало при Петре III, а позднее при Павле I. Стабильность, последовательность и предсказуемость политики — вот что отличает и жизнь России при Екатерине II в целом.

На протяжении десятилетий ее окружало множество самых разных людей, и у каждого была своя роль. Одни были необходимы императрице как остроумные собеседники, другие — как задушевные приятели, третьи — как ревностные сотрудники. Она никогда не боялась, что человек талантливый, яркий может затмить ее саму, ибо последнее слово во всех вопросах всегда принадлежало ей, умевшей зорко следить за всем происходящим в стране. И все, даже самые выдающиеся из деятелей этого времени, — а эпоха Екатерины богата целой плеядой выдающихся политиков, полководцев, литераторов, художников, архитекторов, ученых и т.д. — оставались лишь ее слугами, точно исполнявшими волю своей государыни. И одновременно, она всегда знала, кто на что способен, кому следует диктовать каждый шаг, а кому можно довериться и предоставить самостоятельно искать пути к достижению поставленной ею цели. В таком случае она позволяла себе лишь деликатно подсказывать, дипломатично подчеркивая свою мнимую недостаточную осведомленность. Выдающегося человека она щедро осыпала милостями — деньгами, званиями, титулами. Румянцев-Задунайский, Суворов-Рымникский, Потемкин-Таврический, Долгоруков-Крымский — эти имена составляли как бы парадный фасад империи, ее славу. Но уже то, что этими своими громкими именами они были обязаны императрице, означало, что ее слава и величие как бы вбирали в себя славу самых блестящих ее сподвижников.

В отношениях с подданными Екатерину отличала необыкновенная терпимость. Вот в 1793 г. она с раздражением пишет П. В. Завадовскому по поводу подавшего в отставку чиновника: «Всегда знала я, а теперь наипаче ведаю, что его таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Сердце принудить нельзя: права не имею принудить быть усердным ко мне. Заставить же и меня нельзя почесть усердным кого ни на есть. Разведены и развязаны на век будем. Черт его побери!» Между тем речь идет о графе А. Р. Воронцове, сенаторе и президенте Коммерц-коллегии, служившем ей на протяжении тридцати лет. И хотя она «всегда знала», что он ей «не слуга», терпела, ибо, как свидетельствует Л. Сегюр, «уважала и почти безусловно предоставила на его волю торговые дела».

Для каждого из тех, с кем ей приходилось иметь дело, Екатерина умела найти нужные слова, верный тон, о чем ярко свидетельствует ее обширная переписка. Ее письма могли быть сухими и официальными, колкими и насмешливыми, деликатными и даже, когда это было выгодно, подобострастными, дружескими и нарочито откровенными. Тон письма определялся характером сложившихся отношений с адресатом, его личными качествами — ранимостью или, наоборот, суровостью, решимостью или мнительностью, степенью доверия к нему императрицы. «Слушай, Перфильевич, — пишет она статс-секретарю И. П. Елагину, отношения с которым носили дружеский характер, — есть ли в конце сей недели не принесешь ко мне наставлений или установлений губернаторской должности, манифест против кожедирателей, да дела Бекетьева, совсем отделанные, то скажу, что тебе подобнаго ленивца на свете нет да что никто столько ему порученных дел не волочит, как ты». Совсем иной тон письма к генерал-прокурору А. И. Глебову, чьи качества Екатерина ценила не слишком высоко: «Александр Иванович! Ужасная медлительность в Сенате всех дел принуждает меня вам приказать, чтоб в пятницу, то есть послезавтра, слушан был в Сенате проект о малороссийской ревизии господина Теплова, причем и ему быть надлежит. Екатерина».

Отдавая приказания, Екатерина умела быть жесткой и требовательной и одновременно нарочито смиренной. «Иван Перфильевич, — обращается она к тому же Елагину, — есть ли бумаги мои Божиим соизволением определено, чтоб я не имела, хотя ежедневная нужда в них имею, хотя по крайней мере вы б ка мне прислали полковыя списки, в которых сейчас необходимая нужда имею». Но в какую бы форму ни была облечена воля императрицы, у всякого получившего ее распоряжение не оставалось сомнения в необходимости исполнить его в точности и без промедления.

Такие качества Екатерины, как совершенное владение искусством политической интриги и просвещенческой фразеологией, изменчивость тона в зависимости от того, к кому она обращалась, умение быть по обстоятельствам и беспощадно жестокой, и необыкновенно щедрой, тщеславие, любовь к возвышенным выражениям и декларациям побудили некоторых историков усомниться в ее искренности и заподозрить ее в том, что всю жизнь она лишь играла некую роль, будучи, в сущности, человеком насквозь лживым. Наиболее емко эту позицию выразил Пушкин, назвавший Екатерину «Тартюфом в юбке и короне». Но, скорее всего, обычно проницательный поэт на сей раз ошибался: Екатерина была до мозга костей политиком и именно поэтому часто бывала неискренна и демонстрировала разнообразие масок на разные случаи жизни. Но в своих убеждениях она была и искренна и, как явствует из ее политики, тверда.

Екатерина признавалась, что ее собственный ум не был творческим, но, как никто, она умела воспринимать чужие идеи и приспосабливать их для своих нужд. Все мемуаристы отмечают, что императрица была прекрасным собеседником, умела внимательно выслушать всякого и извлечь для себя из разговора пользу, иногда неожиданную даже для того, с кем говорила. У нее была прекрасная память, она хорошо помнила то, что когда-то прочитала, и то, о чем лишь раз случайно услышала в разговоре. Ее привлекало все новое, ее ум был открыт к восприятию самых разнообразных вещей, будь то новости политические, научные, литературные или философские. Так, в 1768 г. специально прибывший из Англии врач Т. Димсдейл впервые в России делает императрице и наследнику престола прививку оспы, а спустя несколько лет приезжает вновь, чтобы сделать прививку внукам Екатерины. Причем показательно, что, помимо чисто медицинского результата этой акции, государыня извлекла из нее и политические дивиденды, ведь все дружно восхваляли ее храбрость, а сам поступок должен был служить примером подданным.

Екатерина досконально изучила механизм власти, его публичную, открытую для общества, и тайную, скрытую от посторонних глаз, стороны. Она старательно заботилась о своей репутации, сперва создавая, а затем тщательно сохраняя образ справедливой, доброй, постоянно пекущейся о благе народа «матушке государыне», такой, какую мы находим на страницах «Капитанской дочки» А. С. Пушкина. Когда это было нужно, она умела быть щедрой и даже расточительной, а когда нужно — скромной и бережливой. Заметив в окно бредущего под дождем небогатого чиновника, она посылает ему 5 тысяч рублей на экипаж (сумма по тем временам немалая!) и знает, что слух об этом ее поступке распространится широко и сослужит ей службу не меньшую, чем громкая победа над грозным противником. Один из анекдотов екатерининского времени рассказывает, что однажды зимой, стремясь избавиться от сильной головной боли, Екатерина отправилась на прогулку. Мера оказалась действенной, но когда на следующий день ей предложили прогулку повторить, она отказалась, заметив, что подданные будут плохо о ней думать, увидев, что два дня подряд, вместо того чтобы работать, она катается в санях. Скорее всего, Екатерине просто не хотелось кататься, но опять же она понимала, что ее ответ станет широко известен.

Взойдя на престол, она необыкновенно щедро одаривает всех участников переворота, раздает более полумиллиона рублей и порядка 18 тысяч крестьянских душ, а уже через год, в сентябре 1763 г., пишет И. П.Елагину: «Иван Перфильевич, ты имеешь сказать камергером Ласунским и Рославловым, что понеже они мне помагли взайтить на престол для поправлении непарятков в отечестве своем, я надеюсь, что они без прискорбия примут мой ответ. А что действительно невозможность ныне раздавать деньги, таму ты сам свидетель очевидной». Конечно, дело не только в том, что, отвечая подобным образом на просьбу участников переворота, императрица демонстрирует бережливость, но и в том, что за прошедший год она уже настолько укрепилась у власти, что может себе позволить отказать. Однако примечательна сама аргументация: Екатерина не просто отказывает, но ссылается на патриотическую сознательность просителей, то есть ставит их в положение, когда выразить свое недовольство они уже не могут.

Неравнодушная к славе прижизненной, она была весьма озабочена и тем, как будет выглядеть в глазах потомства, понимая, в частности, значение остающихся для истории документов, по которым будут судить и о ней, и о ее делах: «Иван Перфильевич, поправь орфография сей приложенной бумаги и принеси обратно ко мне. Я в Архив ея пошлю… дабы видели потомки наши, с которой стороне справедливость были — с стороны императрицы, которой речей не уважают, да которая же снисхождении излишной ради не хочет строго приказать, или ленным секретарям луче можно верить».

Всякий политик, и в особенности достигший вершин власти, неизбежно окружен льстецами, и во многом от его собственного здравомыслия зависит, насколько лесть оказывается действенной. Проницательной Екатерине несложно было отличить движимого лишь собственной выгодой льстеца от по-настоящему дельного человека. Да и лесть как таковая, преувеличенно подобострастное поведение царедворцев, особенно поначалу, были противны ее натуре. «Когда я вхожу в комнату, — с грустью пишет она одному из своих иностранных адресатов, — можно подумать, что я медузина голова: все столбенеют, все принимает напыщенный вид; я часто кричу, как орел, против этого обычая, но криками не остановишь их, и чем более я сержусь, тем менее они непринужденны со мною, так что приходится прибегать к другим средствам». Со временем Екатерина свыклась и с лестью, и с манерой поведения придворных, привыкших гнуть спину и готовых в любой момент снова согласиться на звание «всеподданнейших рабов», которое она запретила употреблять, и даже, по-видимому, стала находить в этом удовольствие, хотя по-прежнему завоевать ее расположение только лишь лестью было нелегко. Но здесь и одно из объяснений ее многолетней переписки с иностранными корреспондентами — Вольтером, Дидро, д'Аламбером, Гриммом и другими: она остро нуждалась в достойных собеседниках, с которыми на равных могла бы обсуждать проблемы политики, философии, литературы, но в России ее окружали главным образом не собеседники, а подданные.

Еще одно качество, выгодно отличавшее Екатерину от многих ее предшественников и потомков на троне, — поразительное трудолюбие. Каждое утро, встав с постели, когда все еще спали, она брала в руки перо и работала — над законопроектами, указами, текущими делами, историческими и литературными сочинениями, письмами, переводами. Она выслушивала доклады должностных лиц и принимала решения по вопросам внешней политики и финансов, судопроизводства и торговли, образования и промышленности, медицины и добычи руд, комплектования армии и книгоиздательства. И в каждый вопрос она вникала до мелочей, спрашивая о подробностях, о которых не всегда ведали и ее докладчики. Уже с первых месяцев царствования она устанавливает определенный распорядок своего рабочего дня, который определяет и работу всего чиновничьего аппарата, и через двадцать с лишним лет после восшествия на престол в письме к рижскому генерал-губернатору Ю. Ю. Броуну так описывает свою повседневную жизнь: «Здоровье мое меня нисколько не тревожит: я встаю самое позднее в 6 часов и сижу до 11 в моем кабинете, куда ко мне приходит не тот, кто у меня в милости, но кому по его званию есть до меня дело, и часто приходят лица, которых я еле знаю по имени. Кто у меня в милости, тех я приучила уходить, если дело до их не касается. После обеда нет ничего, а вечером я вижусь, кому охота придти, и отправляюсь спать самое позднее в половине одиннадцатого»[6]. Можно было бы предположить, что Екатерина лукавит, кокетничает, но ведь ее адресат — человек, близкий ко двору и обмануть его невозможно. А вот записка рукой императрицы, датированная 1763 г.: «В понедельник и середу каждой недели поутру в восемь часов господин Теплов будет иметь аудиенцию. Вторник и четверг оставлены для Адама Васильевича[7]. Пятница и суббота — для Ивана Перфильевича». Как видим, у императрицы был лишь один выходной — в воскресенье.

Ни один другой русский государь не оставил потомкам такого огромного письменного наследия, как Екатерина II. С одной стороны, она была в этом отношении истинным дитем своего времени, когда идеи Просвещения завладели умами сотен людей, и письменное творчество воспринималось как наилучшая форма самовыражения. А для Екатерины работа пером стала настоящей страстью, и она сама признавалась, что при виде чистого листа бумаги всегда испытывает неодолимое желание что-нибудь на нем написать. Можно было бы счесть эту ее страсть чем-то сродни графоманству, если бы, с другой стороны, за нею не стояли бы истинные духовные потребности этой необычной женщины. Конечно, ей было лестно, например, переписываться с Вольтером, Дидро и другими известными французами, и, конечно, как утверждают многие ее критики, она использовала эту переписку для распространения в Европе определенного мнения о себе и своей деятельности. Но ведь нужно было иметь для этого и какие-то иные стимулы и к тому же быть очень не ленивым человеком, чтобы продолжать переписку в течение многих лет, создавая чуть ли не каждую неделю, а то и каждый день по небольшому шедевру эпистолярного жанра.

Именно духовные потребности, включавшие конечно же и тщеславие, и желание не отстать от моды своего времени, и заботу о славе просвещенной монархини заставляли Екатерину всерьез заниматься историческими и лингвистическими разысканиями. Она не была великим ученым, не сделала никаких блестящих открытий, но написанное ею вполне соответствовало тогдашнему уровню развития науки, когда профессиональных ученых было еще очень немного и многие совмещали страсть к ученым занятиям с государственной деятельностью. Для Екатерины же эти занятия имели и еще одну, сугубо практическую цель, ведь занималась она русской историей и русским языкознанием, стремясь доказать величие России и преимущества русского языка. Некоторые из ее наблюдений ныне вызывают улыбку. «Имя саксы,— записывает Екатерина, — от сохи. Сохсонцы суть отросли от славян, также как и вандалы и прочее».

Из уже приведенных отрывков из различных бумаг императрицы видно, что по-русски она писала со множеством орфографических ошибок, знала об этом и просила своих секретарей их исправлять. Одному из них, А. М. Грибовскому, она рассказывала, что в свое время императрица Елизавета не дала ей продолжать занятия русским языком, заметив, что она и так слишком умна. Однако надо иметь в виду, что в ту пору с ошибками писали по-русски большинство вельмож, да и твердые правила русской грамматики еще не установились.

Ее литературные сочинения, также, впрочем, правленные секретарями, отличает живой и образный язык, использование народных выражений, пословиц, поговорок. Показательно, что если в переписке она и употребляла какой-то иностранный язык, то не родной немецкий, а французский. Судя по всему, она немного понимала и по-английски, хотя английских авторов, в том числе Шекспира, Филдинга, Стерна, читала в немецких и французских переводах.

Как уже сказано, Екатерина была тщеславна и властолюбива. Заполучив власть, она старательно оберегала ее от всяких посягательств, и это было одной из важнейших ее забот на протяжении нескольких десятилетий пребывания на российском троне. В отличие от Елизаветы Петровны, не спавшей по ночам, постоянно менявшей месторасположение своей спальни и неожиданно даже для придворных пускавшейся в путешествие, панический ужас переворота не преследовал Екатерину днем и ночью. Но уж если возникало подозрение в заговоре, она была неумолима, сама направляя действия следователей и настаивая на тщательном изучении всех деталей и обстоятельств, даже когда выяснялось, что никакой реальной угрозы ее власти за пустыми словами или пьяной выходкой нет. Непреклонна бывала она и в наказании, справедливо полагая, что таким образом отбивается охота даже мысленно дерзнуть покуситься на российский трон, хотя само наказание не обязательно было жестоким и суровым и императрица, как правило, смягчала приговор, вынесенный судом. И действительно, если в первые годы после ее восшествия на престол, когда еще живы были воспоминания о перевороте 1762 г. и некоторым казалось, что и они могут так же легко схватить удачу за хвост, как это удалось Орловым, имело место несколько реальных и мнимых попыток переворота, то со временем число дел Тайной экспедиции постоянно уменьшалось.

В свое время Елизавета Петровна дала обет не подписывать смертных приговоров, и в течение двадцати лет ее царствования в России не было публичных казней. Екатерина подобный обет не давала, и в 1764 г. был казнен В. Я. Мирович, попытавшийся возвести на престол Ивана Антоновича, в 1771 г. казнь ждала зачинщиков Чумного бунта в Москве и убийц архиепископа Амвросия, а в 1775 г. — Пугачева и его ближайших сподвижников. В застенке погибла так называемая княжна Тараканова — самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы и А. Г. Разумовского[8]. В крепость были посажены масон Н. И. Новиков и лидер польских повстанцев Т. Костюшко, сослан писатель А. Н. Радищев. Но все это были истинные и опасные преступники или противники режима. Екатерина могла проявить и показное милосердие, и свойственный времени рационализм. Вот, например, некий татарский мулла объявил себя новым пророком и стал проповедовать новую религию. На него тут же донесли другие муллы, он был арестован со своими сообщниками, и Сенат предлагал сурово наказать его, но Екатерина распорядилась иначе: «Я лиха за ними не вижу, а много дурачества, которое он почерпал из разных фанатических сект разных пророков. Итак, он инако не виновен, как потому, что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит».

Сохранив смертную казнь, Екатерина пыталась отменить пытку как узаконенный метод получения показаний. Впрочем, она немало писала об антигуманности пытки, но соответствующего указа так и не издала, возможно полагая, что эта норма должна войти в обширное уголовное законодательство, над которым она работала многие годы. В Тайной же экспедиции, возглавлявшейся С. И. Шешковским, кнут был наиболее активно используемым средством дознания[9].

Непомерное властолюбие, желание сохранить власть, чего бы это ни стоило, готовность ради этого на любые компромиссы и нежелание делиться с кем-либо хоть частью власти не могли не отразиться на взаимоотношениях Екатерины с сыном. Вполне естественные материнские чувства были притуплены у нее в самом начале, когда Елизавета Петровна разлучила ее с ребенком. Позднее, взойдя на трон, императрица старалась всегда держать сына при себе и в письмах к иностранным корреспондентам не раз писала о том, как он ее любит: «Во вторник я снова отправляюсь в город с моим сыном, который уже не хочет оставлять меня ни на шаг и которого я имею честь так хорошо забавлять, что он за столом иногда подменивает записки, чтобы сидеть со мною рядом; я думаю, что мало можно найти примеров такого согласия в расположении духа». По-видимому, она и сама гордилась сыном — живым, сообразительным мальчиком. Но по мере того, как Павел взрослел, он становился для нее соперником.

Екатерина не могла не знать, что среди входивших в ее ближайшее окружение были и такие, кто полагал, что она передаст власть сыну, когда он станет совершеннолетним. И вот в 1772 г. ему исполняется восемнадцать, но официальное празднование этого события откладывается на год до его женитьбы. Екатерина зорко следит за всеми, с кем общается наследник, делает все, чтобы не допустить его к участию в политике, то есть ведет себя с сыном так же, как когда-то Елизавета Петровна вела себя с ней самой. И вместе с тем до поры до времени отношения между матерью и сыном остаются, по-видимому, действительно довольно близкими, доверительными, о чем свидетельствует их переписка. Так, путешествуя в 1780 г. по западным губерниям, она с присущим ей остроумием и предназначенной лишь самым близким людям откровенностью пишет Павлу и невестке из Нарвы: «Здесь видела я генерала Брауна: он потолстел и совершенно здоров, точно так же, как и я сама и вся свита моя; ласкаю себя надеждою, что вы скажете о себе то же. Быть может, известие это находится в кармане курьера, ищущего Безбородко с 3-х часов утра. Подумаешь, Нарва — по обширности другой Париж: в нем пропадают без вести. Посылаю вам всяких здешних диковинок, т. е. кусок материи государыне великой княгине, ящик с игрушками доброму приятелю моему Александру[10]. Вы же, сын мой, получите от меня сегодня «чистое благословение» — другого подарка вам не будет по той причине, что я ничего не нашла, что бы могло вас рассмешить. Прошу вас четырех, т. е. отца, мать и обоих сыновей, переобняться между собою за меня. Да благословит вас всех вместе Господь Бог». Вечером того же дня она шлет новое письмо, в котором сообщает: «Заметьте, что здешние красавицы страшно уродливы, желты, как айва, и худы, как клячи… да сохранит вас Господь от 7 или 8-ми нарвских женщин, стоявших за спинками стульев за обедом. Они обдавали меня жарким своим дыханием, и потому я не чувствовала холодного воздуха».

В 1781 г. и сам Павел с женой, великой княгиней Марией Федоровной, отправились в путешествие по Европе. Во многих мемуарах сохранились свидетельства о том, что отъезд супругов был нелегким, и некоторые историки полагают, что великокняжеская чета опасалась, будто императрица воспользуется их отсутствием, чтобы от них избавиться. Неискушенная в политике баронесса Димсдейл вспоминала: «Великая княгиня очень переживала разлуку с детьми… Ее печаль произвела на всех сильное впечатление, и многие плакали, а экипаж ожидал их, я думаю, почти два часа. „…“ Наконец барон и еще два господина, поддерживая великую княгиню, поскольку у нее, кажется, совсем не осталось сил, посадили ее в карету, и они отправились. Во время всей этой суматохи императрица гуляла в саду, и я не слыхала, чтоб она плакала, а напротив, очень резонно заметила, что не понимает, отчего столько шума вокруг путешествия, в которое они сами так хотели поехать…»

Между тем стоило супругам покинуть Царское Село, как между ними и императрицей вновь возобновилась оживленная ежедневная переписка, причем в одном из первых писем к сыну Екатерина писала: «Если бы я могла предвидеть, что при отъезде она три раза упадет в обморок и что ее под руки отведут в карету, то уже одна мысль о том, что ее здоровье придется подвергнуть таким жестоким испытаниям, помешала бы мне согласиться на это путешествие». И далее она предлагает Павлу и его жене вернуться с любого места под предлогом, что она их вызвала. Однако путешествие продолжилось, и за границей великий князь, ободренный, по-видимому, почтительным и радушным приемом при европейских дворах, вел себя настолько неосторожно, что открыто критиковал политику матери и ее министров, о чем Екатерине конечно же стало известно. По возвращении в Россию Павел получил в подарок мызу Гатчина, ставшую отныне резиденцией «малого двора», где наследник мог предаваться излюбленным военным развлечениям, а Мария Федоровна устраивала музыкальные праздники и спектакли.

Иначе складывались отношения Екатерины с внуками. Когда в 1777 г. родился первый из них — Александр, восторженная бабушка писала своему корреспонденту барону М. Гримму: «Жаль, что волшебницы вышли из моды: они одаряли ребенка, чем хотели; я бы подыскала им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, неиспорченной природы, поболее неиспорченной природы, а опытность доделает все остальное». Уже эти слова показывают, что у Екатерины были свои, достаточно определенные представления о том, как следует воспитывать внука. И действительно, она поступила с ним так же, как когда-то Елизавета с ее собственным сыном: забрала у матери и воспитывала сама. В письме к шведскому королю Густаву III, своему близкому родственнику, она сообщала: «Тотчас же после его рождения я взяла ребенка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, в которой я его положила на подушку, покрывая его слегка… Особенно заботились о чистом и свежем воздухе… лежит он на кожаном матрасе, на котором стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень легкое английское покрывало… особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14-15 градусов»[11].

На внуков (в 1779 г. родился великий князь Константин) Екатерина обратила всю материнскую нежность, не растраченную в свое время на сына. Их воспитание было до мелочей продумано ею с учетом новейших достижений педагогической мысли: физическая закалка, скромная постель и республиканец Ц. Лагарп в качестве наставника должны были сделать мальчиков образцовыми принцами. «Прежде у нас подражали модам других стран, — пишет она в 1781 г., — теперь настала наша очередь: инфантов неаполитанских будут одевать в костюм русских великих князей». Бабушка проводила с внуками много времени, сочиняла для них сказки и даже собственноручно кроила для них платья[12]. Когда же она отправлялась в очередную поездку, рано научившиеся читать и писать мальчики слали ей трогательные письма, а она использовала всякую возможность, чтобы послать им с дороги какой-нибудь подарок.

Личная жизнь самой Екатерины в течение 34 лет ее пребывания на троне отмечена чередой сменявших друг друга фаворитов. Как женщина она испытывала естественную потребность любить и быть любимой и в письме к Потемкину признавалась, что сердце ее таково, что и дня не может прожить без любви. И всякий раз она искренне влюблялась в своего избранника и искренне надеялась на долгое и настоящее счастье с ним. Вполне вероятно, что, лишь вступив на престол, она даже надеялась выйти замуж, но ей ясно дали понять, что править Россией может императрица Екатерина, но не госпожа Орлова. Впрочем, существуют достаточно веские основания предполагать, что замуж она все же вышла, но тайно, и не за Орлова, а за Потемкина.

С Григорием Орловым Екатерина рассталась в 1772 г., послав его в Фокшаны на переговоры с турками, определенно зная при этом, что это задание ему не по плечу. Вскоре, узнав, что его место при императрице уже занято другим, Орлов, все бросив, помчался в Петербург. Но было поздно: еще за городом он был встречен курьером государыни с письмом, сообщавшим, что въезд в столицу ему закрыт, и предлагавшим отправиться в одно из его имений. Но не таков был Григорий. Остановившись в предместье Петербурга, он принялся забрасывать свою бывшую возлюбленную письмами, умоляя принять его. Возможно, он надеялся, что, увидев его, Екатерина не устоит. Вероятно, и она опасалась того же. В результате императрица откупилась от Орлова щедрыми пожалованиями, но это не настроило ее против него, и впоследствии она просила Потемкина не чернить Орлова в ее глазах. Когда же Григорий влюбился в свою близкую родственницу Зиновьеву и собрался жениться на ней, Екатерина помогла ему добиться разрешения Церкви на этот брак.

Участник переворота 1762 г., Григорий Потемкин вошел в жизнь Екатерины в 1774 г., предварительно прославившись на полях сражений. «Ах, какая славная голова у этого человека!… и эта славная голова забавна как дьявол», — восклицала императрица в письме к Гримму. «Милинкой, какой ты вздор говорил вчерась, я и сегодня еще смеюсь твоим речам, — писала она Потемкину. — Какия счастливыя часы я с тобою провожю. Часа с четыри вместе проводим и скуки на уме нет, и всегда растаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дарагой, я вас чрезвычайно люблю: и хорош, и умен, и весел, и забавен и до всего света нужды нету, когда с тобою сижю. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутренное чувство, но сердце мое обыкновенно прабальтает страсть. Знатно, что польно налито и оттого проливается».

Но счастье оказалось непрочным. Потемкин был капризен, ревнив, вспыльчив. «У князя с государыней нередко бывали размолвки, — вспоминал Ф. В. Секретарев, мальчиком живший в доме Потемкина. — Мне случалось видеть… как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали и тряслась мебель». Нам неизвестно, эти ли черты характера Потемкина или что-то иное стало причиной их разрыва, но так или иначе вплоть до смерти князя в 1791 г. он оставался самым близким другом и сотрудником Екатерины, немало сделавшим для прославления ее царствования.

За Потемкиным последовали другие: Завадовский, Римский-Корсаков, Дмитриев-Мамонов, Ланской, Зубов. Все это были молодые гвардейские офицеры из не слишком богатых дворянских семейств (показательно, что среди фаворитов не было ни одного иностранца), с которыми императрица проводила досуг, приобщая их к своим интересам и интеллектуальным занятиям. Так, например, А. Д. Ланского она обучала искусству вырезания камей, которым сама, по моде того времени, была страстно увлечена. Неожиданную смерть юноши императрица переживала как трагедию и щедро одарила его близких, оставив им все подаренные возлюбленному имения.

Влюбляясь в своих избранников, привязываясь к ним, подпадая под их влияние и исполняя их прихоти, Екатерина, однако, никогда не теряла головы и не делилась с ними властью. «Слабости ее были сопряжены с ее полом, — заметил один из современников, — и хотя некоторые из ее любимцев и во зло употребляли ее милость, но государству ощутимого вреда не наносили». Говоря же в целом о фаворитизме как явлении русской жизни XVIII в., следует иметь в виду, что оно было характерно не только для России. Это также был элемент культуры эпохи Просвещения, соответствовавший общепринятым нормам поведения. Екатерина при этом никогда не афишировала своих отношений с любовниками, хотя и не скрывала их. В целом фаворитизм, конечно, придавал атмосфере петербургского двора легкий оттенок чувственности, вообще свойственный культуре этого времени, хотя петербургские нравы были значительно более пуританскими, чем, скажем, в Версале той же поры.

Также соответствовали времени придворные развлечения — балы, маскарады, фейерверки, причем во время маскарадов поощрялось переодевание мужчин в женское, а женщин в мужское платье. Екатерина любила такого рода развлечения, возможно, еще и потому, что мужское платье ей шло. А вот играть в карты императрица не любила, и хотя и не запрещала это делать другим, но и не поощряла. Подобному времяпрепровождению она предпочитала остроумную беседу, занятные рассказы бывалых людей или обсуждение литературных новинок. И почти каждый вечер вокруг императрицы собирался узкий кружок приятных ей людей (такие собрания назывались «малым эрмитажем»), занимавших Екатерину своими разговорами и спорами. В целом же развлечения двора соответствовали европейской моде того времени и уже не имели того оттенка азиатчины, как во времена Анны Иоанновны.

Современники отмечали скромность Екатерины в еде и питье. Повальное пьянство, царствовавшее при дворе Петра Великого, было изгнано из императорских покоев.

Важное место в жизни двора, да и вообще в русской культуре второй половины XVIII в. занимал театр. Театрализованная условность — характерная черта жизни средневекового общества[13], но для просветителей театр был не только развлечением, но и средством проповеди общественно-политических, социальных и прочих идеалов. Не случайно поэтому уже коронационные торжества Екатерины в январе 1763 г. были грандиозным театрализованным действом, главным постановщиком которого был основатель русского театра Ф. В. Волков. В 1766 г. указом императрицы была создана Театральная дирекция во главе с близким к ней И. П. Елагиным, в 1773 г. — открыт Петербургский публичный театр, для которого выстроено специальное здание. В летнее время спектакли давались также в Деревянном театре на Царицыном лугу, а с 1785 г. — в Эрмитажном театре, где зрителями были в основном придворные аристократы.

Как уже упоминалось, музыку Екатерина не любила, но, подчиняясь принятым правилам поведения, вынуждена была присутствовать на оперных спектаклях и концертах. Согласно сохранившемуся свидетельству, в зале при этом находился человек, подававший императрице знак, когда нужно было хлопать. В 1764 — 1767 гг. при дворе выступала французская комическая опера, оставшаяся затем в России и дававшая спектакли «для народа». В последней трети века получила распространение и русская комическая опера, первая постановка которой прозвучала в Москве в 1779 г. Директором придворной капеллы был назначен знаменитый русский композитор Д. С. Бортнянский, до этого десять лет проживший в Италии, где поставил три свои оперы.

Но если музыку Екатерина лишь терпела, то истинной ее страстью было коллекционирование предметов изобразительного и прикладного искусства. Она собирала картины, статуи, рисунки, гравюры, резные камни, фарфор, изделия из драгоценных металлов, книги, монеты, медали и даже минералы. Уже в первые годы пребывания у власти она стала скупать за границей целые коллекции и библиотеки. Ее агенты по всей Европе выискивали для нее предметы искусства, присылали ей каталоги, по которым она умело и со вкусом выбирала то, что хотела бы иметь.

Так, в 1778 г. она писала Гримму: «Сегодня рисунки Рафаэлевых лож попались мне в руки. И только одна надежда меня поддерживает. Пожалуйста, спасите меня: пишите Рейнфенштейну, чтоб он заказал мне копии этих плафонов, как и стен, в натуральную величину. Я приношу обет Св. Рафаэлю во что бы то ни стало построить его ложи и поставить в них копии, потому что я непременно должна их видеть, как они есть. Я питаю такое благоговение к этим ложам, к этим плафонам, что не пожалею расхода на здание и не успокоюсь, пока все это будет поставлено».

Страсть императрицы к коллекционированию имела два важных последствия. Во-первых, Екатериной был основан Эрмитаж — один из крупнейших художественных музеев мира. Во-вторых, поведение императрицы служило примером для подданных, и потому в это время складываются достаточно многочисленные частные коллекции живописи и крупные библиотеки, в том числе известные собрания Шереметевых, Голицыных, Безбородко, Строгановых, Воронцовых и других. Развивается и русская национальная живопись, также поощрявшаяся Екатериной и ее окружением. С конца 1760-х гг. начинают проводиться первые художественные выставки, аукционы картин, издаются теоретические труды по изобразительному искусству, расцветают таланты А. П. Антропова, И. П. Аргунова, Ф. С. Рокотова, Д. Г. Левицкого, В. Л. Боровиковского, А. П. Лосенко.

В повседневной жизни, в быту Екатерина была довольно скромна. Страсть к нарядам и драгоценностям она утолила еще в ту пору, когда была великой княгиней, и, став императрицей, позволяла себе роскошь лишь постольку, поскольку этого требовало ее положение и необходимость поддерживать статус одного из самых пышных дворов Европы. Последнее воспринималось людьми того времени как один из признаков могущества государства. С годами же императрица все чаще даже на официальных церемониях (конечно, когда это позволял этикет) появлялась в скромных платьях и головных уборах, резко контрастировавших с нарядами многих придворных дам. В этом проявлялась нарочитая скромность, подчеркивавшая, что и в такой одежде она остается великой императрицей.

2

В отличие от многих других государей, в разное время занимавших российский трон, Екатерина взошла на него, имея не только ясное представление о принципах, по которым она будет править, но и вполне определенную политическую программу. В основе ее лежали прежде всего идеи, почерпнутые ею из книг просветителей, которые, в свою очередь, были последователями рационалистических философов второй половины XVII в. Пожалуй, ключевым словом в представлениях тех и других об идеальном устройстве государства было слово «закон». «Человечеству, — замечает историк Е. В. Анисимов, — казалось, что наконец найден ключ к счастью — стоит правильно сформулировать законы, усовершенствовать организацию, добиться беспрекословного, всеобщего и точного исполнения начинаний государства. „…“ Отсюда „…“ оптимистическая наивная вера людей XVII-XVIII веков в неограниченные силы разумного человека, возводящего по чертежам, на началах опытного знания, свой дом, корабль, город, государство».

Дать народу разумные и справедливые законы, которые обеспечат всеобщее благоденствие, — в этом любимые и почитаемые Екатериной авторы видели основную задачу просвещенного правителя страны. А она мечтала прослыть именно таким просвещенным монархом. Новые законы должны были регулировать все сферы жизни, и, таким образом, государство становилось правовым — «законной монархией», то есть таким, в котором все совершается по букве писаного закона. Законом, и только им, должна быть ограничена и свобода граждан. Они, граждане, наделены определенными правами, обязанностями и привилегиями в зависимости от принадлежности к тому или иному сословию. Причем привилегии — это неотъемлемое свойство всякого сословия, играющего в государстве свою, отведенную ему роль. Государство, те, кто им управляет, и граждане связаны системой взаимных обязательств, обязанностей, неукоснительное соблюдение которых является их долгом. Так обеспечивается стабильность государства, его процветание, «общее благо». Следить же за тем, чтобы законы не нарушались, и с их помощью регулировать, регламентировать жизнь населения — одна из функций государства, которую оно исполняет при помощи аппарата управления. В нем, в свою очередь, важное место отведено полиции, ибо она, как заметил еще Петр I, «есть душа гражданства». Государство же должно заботиться о воспитании подданных в духе законности, точного исполнения гражданских прав и обязанностей.

Такое государство в XVIII в. назвали регулярным или полицейским. Выражение «полицейское государство», как отмечает американский историк Дэвид Гриффите, означало лишь «государство, в котором правитель заботится о благосостоянии подданных и стремится создать его путем активного вмешательства в их повседневную жизнь». «Географические и научные открытия, как и ускорение интеллектуального развития, способствовали постепенному возникновению представления о том, что созданный Богом мир не завершен, а его продуктивные возможности безграничны, — разъясняет другой американец, Марк Раев. — Более того, человек сумел обнаружить законы, регулирующие природу, и, основываясь на этом знании, считал возможным использовать свои силы для максимального увеличения ресурсов как в материальной, так и в культурной сферах. Рост продуктивных возможностей должен был сперва принести пользу государству и его правителям, а затем постепенно увеличить благосостояние и процветание почти всех членов общества. „…“ Достичь этого можно было с помощью образованной элиты администраторов под руководством государя, который воспитывает население для продуктивной работы через регулярность и плановую деятельность центральной власти. „…“ Эту новую политическую культуру обычно называют регулярным полицейским государством».

Такова была теория, взятая на вооружение Екатериной II. В том, что она применима к России, императрица не сомневалась, ибо была убеждена, что Россия — часть Европы и, следовательно, у нее общая с Европой судьба. «Россия есть европейская держава», — писала она в 1766 г. Именно в приобщении России к Европе видела она прежде всего заслугу своего великого предшественника Петра I: «Перемены, которыя в России предприял Петер Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеванием чуждых областей. Петр Первый, введя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такия удобности, каких он и сам не ожидал».

Однако это не означает, что императрица собиралась механически перенести западную теорию на русскую почву. Да и возникшая на почве западноевропейской культуры теория была усвоена ею отнюдь не поверхностно и механически. Будучи знакома с политической историей крупнейших стран Европы, она не просто видела перед собой некие модели, но вполне ясно представляла себе историю их складывания, а следовательно, могла оценить их достаточно критично. К тому же и чтение сочинений просветителей, выступавших с острой критикой архаичных порядков в своих странах, также должно было настроить ее на скептический лад.

Екатерина не раз замечала, что вновь вводимые законы должны быть «приноровлены» к обычаям народа и согласованы с уже существующим законодательством. Ко времени восшествия на престол она уже немало знала о стране, которой ей предстояло править. Став же императрицей, она постаралась узнать еще больше. Ради этого она — впервые после Петра I — предпринимала поездки по стране, много читала, изучала архивные документы, беседовала с людьми. Конечно, знания ее все равно так никогда и не стали ни полными, ни вполне достоверными, объективными. Ведь и когда она ездила по Волге или путешествовала по Прибалтике, по западным губерниям, отправлялась в Крым или всего лишь в Троице-Сергиеву лавру, она видела лишь то, что показывали ей местные администраторы, чья квалификация нередко сводилась к умению пустить пыль в глаза начальству. Да и сама она, особенно в последние годы царствования, была рада обмануться, ведь так хотелось видеть реальные плоды своей деятельности. И все же она была достаточно умна, проницательна и пытлива, чтобы за тем, что позже стали называть «потемкинскими деревнями», увидеть если не всю реальность, то по крайней мере ее большую часть.

О том, как Екатерина понимала разницу между теорией и реальной практикой, свидетельствует ее знаменитый диалог с Дени Дидро. Когда великий француз приехал в Россию, императрица приняла его со всевозможным почтением и вела с ним долгие разговоры, в значительной мере сводившиеся к монологам философа, почитавшего своим долгом наставлять императрицу в том, что и как ей следует делать. Екатерина, казалось, внимала ему, но не спешила исполнять его советы. Когда же озадаченный Дидро увидел, что усилия его остаются втуне, и поинтересовался у государыни, почему она не бросается немедленно действовать по его указаниям, Екатерина отвечала: «Вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы различных преобразований, вы забываете различие наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит, между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы».

Еще ранее встречи с Дидро, во время путешествия по Волге в 1767 г., она писала Вольтеру, торопившему ее с изданием новых законов: «Подумайте только, что эти законы должны служить и для Европы, и для Азии; какое различие климата, жителей, привычек, понятий! Я теперь в Азии и вижу все своими глазами. Здесь 20 различных народов, один на другого не похожих. Однако ж необходимо сшить каждому приличное платье. Легко положить общие начала, но частности? Ведь это целый особый мир: надобно его создать, сплотить, охранять».

С годами Екатерина сделалась отчаянной русской патриоткой, и это также важная черта ее мировоззрения, без учета которой невозможно понять и правильно оценить ее деяния. Не без намека на собственную блестящую карьеру, она писала, что Россия для иностранцев является «пробным камнем их достоинств»: «Тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе… Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца: можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». В 1782 г. сыну и невестке, описывавшим в письмах к матери виденные ими в Европе красоты, она замечает: «Хотя никогда я не была в странах, которые вы посетили, однако всегда была того мнения, что с маленьким старанием мы бы пошли наравне со многими другими». А уже в самом конце жизни, за несколько месяцев до смерти, в частной записке Н. П. Румянцеву Екатерина пишет: «Было время, в которое приказано было все заимствовать у датчан, потом у голанцов, потом у шведов, потом у немцев, но уские кафтаны таковых тел малых не были впору колосу нашему и долженствовали исчезнуть, что и збылось».

Подчеркнутый русский патриотизм Екатерины проявлялся и в глобальных политических вопросах, и в более мелких. Так, например, показательно, что, учреждая в 1769 г. орден Св. Георгия, императрица сделала его именно во имя одного из наиболее почитаемых на Руси святых. Причем все надписи на новом ордене, которому предстояло оставаться высшей воинской наградой России вплоть до 1917 г., были сделаны русскими, а не латинскими, как на других орденах того времени, буквами. Позиция Екатерины имела огромное значение для формирования русского национального самосознания, собственно понятия русского патриотизма. Не случайно само слово «родина» с легкой руки Г. Р. Державина впервые появляется на русском языке именно в екатерининскую эпоху.

Географические и климатические условия России таковы, полагала Екатерина, что для этой страны годится только одна форма правления — самодержавие. «Государь есть Самодержавный, ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть, не может действовать сходно с пространством толь великаго государства. „…“ всякое другое правление не только было бы России вредно, но и в конец разорительно». Эта мысль, высказанная ею в самом начале царствования, в разных вариантах встречается в ее бумагах и в последние десятилетия жизни.

Если у Екатерины и был некий политический идеал, то это, несомненно, Петр Великий. Императрица не раз провозглашала себя продолжательницей его дела. Следовать заветам Петра в ее понимании значило и во внешней, и во внутренней политике продолжать линию на создание империи с сильной центральной властью, развитой экономикой, обеспечивающей материальный достаток подданных и военные нужды государства, и с активной внешней политикой, позволяющей играть доминирующую роль на международной арене. С осуждением писала она о преемниках великого преобразователя: «От кончины Петра Перваго до возшествия императри[цы] Анны царствовала невежества, собственная корысть и барствовалась склонность к старинным обрядам с неведением и непониманием новых, введенных Петром Первым. От сего родилось отрешение надворных судов в 1726 году, поручение суда и расправы воеводам в 1727. Определение, подписанное Верховным Тайным советом и коя и ныне хранится в Инастранной коллегии, чтоб упустить во все флот, а армию некомплектовать, — вернейшей способ, чтоб завистливыя соседы Россию по клачкам разобрали, как заблагоразсудят».

В соответствии с заветами Петра «правила» собственного царствования Екатерина формулировала в пяти пунктах:

«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.

2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.

3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям».

Екатерина мечтала быть равной Петру и таковой, видимо, себя ощущала. Но этого ей было мало. Заслугу Петра она видела в преодолении варварства[14], но ей хотелось превзойти царя-реформатора, а значит, в его деяниях нужно было найти слабое место. Это было нетрудно, ведь начинавший все сызнова Петр действовал больше по наитию, подчиняясь обстоятельствам. Он еще не знал тех истин, той теории, которой владела Екатерина, и потому, как она считала, был жесток, склонен к насилию и правил при помощи страха и наказания. Эти его методы устарели, были анахронизмом. И она, просвещенная государыня, могла опереться на любовь и доверие подданных и быть справедливой и гуманной. Ей, продолжавшей начатое Петром, уже не нужно было ничего ломать и можно было не решать все проблемы «кавалерийским наскоком», а действовать обдуманно, последовательно и не спеша, создавая земной рай для своих подданных. «Я иных видов не имею, как наивящее благополучие и славу отечества и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого б они звания ни были», — пишет Екатерина в 1764 г. князю А. А. Вяземскому, и можно не сомневаться, что пишет искренне, ибо это строки из секретной инструкции вновь назначаемому генерал-прокурору Сената, то есть из документа, в котором не было нужды лукавить.

Постепенность, последовательность, плановость — важнейшая черта преобразований Екатерины II. Каждый шаг должен быть всесторонне продуман, ведь «если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные последствия этого». Вот в 1775 г. Екатерина осуществляет губернскую реформу. Проходит шесть лет, и в письме к сыну и невестке она пишет: «Очень рада, что новое устройство губернское показалось вам лучше, чем прежнее. Посещение епархий показало вам детство вещей, но кто идет медленно, идет безопасно».

Для того чтобы правильно понять и оценить царствование Екатерины II, необходимо выяснить ее отношение к еще двум важным для того времени проблемам — к религии и крепостному праву. Воспитанная в протестантизме, принцесса Фике, для того чтобы стать русской великой княгиней, должна была креститься в православие. Переход в новую веру был болезнен, хотя, как уже упоминалось, в письмах к отцу девушка и пыталась уверить его, что между двумя церквами разница лишь в обрядах. Когда же вскоре после крещения Екатерина заболела, к ней тайком приглашали лютеранского пастора. Приобретенная таким путем вера не могла быть слишком глубокой, а знакомство впоследствии с сочинениями просветителей и вовсе способствовало развитию религиозного скепсиса. Между тем она отлично понимала значение православия для русских людей и всячески демонстрировала свою набожность, строго исполняла все православные обряды и этим немало выигрывала в глазах придворных по контрасту с мужем. Так же она продолжала себя вести и став императрицей, видя в Церкви одно из орудий управления страной. Однако, скрывшись от посторонних глаз, Екатерина могла себе позволить расслабиться и, слушая, например, всенощную на хорах церкви, незаметно для стоявших внизу раскладывала на маленьком столике гранпасьянс. Но это вовсе не значит, что она была атеисткой. Как и почти всякий человек XVIII века, она была религиозна, но к институту Церкви с его внешней обрядностью особого пиетета не испытывала. В письме к Вольтеру она признавалась: «В молодости я тоже по временам предавалась богомольству и была окружена богомольцами и ханжами: несколько лет назад (то есть при Елизавете Петровне. — А. К.) нужно было быть или тем, или другим, чтобы быть в известной степени на виду… теперь богомолен только тот, кто хочет быть богомольным». В последних словах — намек на политику веротерпимости, которую в духе просветителей Екатерина последовательно проводила в жизнь, в частности в отношении старообрядцев и мусульман. Так, например, на жалобу Синода, что в Казани строят мечети вблизи православных храмов, императрица велела отвечать: «Как всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и она из тех же правил, сходствуя Его святой воле, и в сем поступает, желая только, чтоб между подданными ее всегда любовь и согласие царствовали».

Также идеями просветителей определялось и отношение императрицы к крепостничеству. В соответствии с их взглядами на природу человека и его естественные права крепостное право как таковое было Екатерине отвратительно. В ее бумагах осталось немало горьких слов, написанных по этому поводу: «Предрасположение к деспотизму… прививается с самаго ранняго возраста к детям, которыя видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами: ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки при малейшей провинности тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления». «Если крепостнаго нельзя признать персоною, — иронизирует она в другом месте, — следовательно, он не человек, но его скотом извольте признавать, что к немалой славе от всего света нам приписано будет». Рабство же «есть подарок и умок татарский», в то время как «славяне были люди вольны». Не укрылось от Екатерины и значение крепостничества как тормоза на пути развития эффективного хозяйства. «Чем больше над крестьянином притеснителей, — замечала она, — тем хуже для него и для земледелия». И продолжала: «Великий двигатель земледелия — свобода и собственность».

И все же отношение Екатерины к крепостному праву было не столь однозначным, как может показаться. Полагая, что «крестьяне такие же люди, как мы», она делала для них и некоторые ограничения: «Хлеб, питающий народ, религия, которая его утешает, — вот весь круг его идей. Они будут всегда так же просты, как и его природа; процветание государства, столетия, грядущие поколения — слова, которые не могут его поразить. Он принадлежит обществу лишь своими трудами, и из всего этого громадного пространства, которое называют будущностью, он видит всегда лишь один только наступающий день». Мысль о духовно нищем народе, неспособном распорядиться свободой, если он ее получит, была в ту пору весьма широко распространена. «Просвещение ведет к свободе, — поучала, например, Е. Р. Дашкова Дени Дидро, — свобода же без просвещения породила бы только анархию и беспорядок. Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они будут достойны свободы, так как они тогда только сумеют воспользоваться ею без ущерба для своих сограждан и не разрушая порядка и отношений, неизбежных при всяком образе правления».

Екатерина, как и многие ее современники, по-видимому, полагала, что, хотя крепостничество в принципе есть зло, большей части крестьян живется за помещиками не так уж плохо. Особенно заботилась она о том, чтобы картина русского рабства не затмила ее собственной славы в глазах иностранцев. Ради этого она готова была пойти и на прямой подлог. Так, в своем «Антидоте», написанном в ответ на книгу путешествовавшего по России французского астронома Шаппа д'Отероша, она возвещала, что «положение простонародья в России не только не хуже, чем во многих иных странах, но в большинстве случаев оно даже лучше», а в письмах к Вольтеру сообщала, что русские крестьяне имеют каждый на обед курицу, а в некоторых губерниях даже индюшек. Но это для иностранцев, а что же реально сделала и сделала ли что-либо Екатерина для облегчения крестьянской доли? Для ответа на этот вопрос обратимся к ее внутренней политике, но прежде познакомимся с еще одним очень важным документом, ярко характеризующим Екатерину-политика.

В 1801 г., когда на российский престол взошел любимый внук Екатерины Александр I, «екатерининские старики», надеявшиеся, что теперь все станет совершаться, как утверждал государь, «по закону и по сердцу» покойной государыни, принялись поучать молодого царя. Один из них, В. С. Попов, служивший секретарем сперва у Г. А. Потемкина, а потом у самой императрицы, написал Александру пространное письмо, в котором вспоминал о разговоре с его бабушкой: «Я говорил с удивлением о том слепом повиновении, с которым воля ея повсюду была исполняема, и о том усердии и ревности, с которыми все старались ей угождать.

— Это не так легко, как ты думаешь, — изволила она сказать. — Во-первых, повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какою осмотрительностию, с какою осторожностию поступаю я в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, советуюсь, уведываю мысли просвещенной части народа и по тому заключаю, какое действие указ мой произвесть должен. И когда уже наперед я уверена о общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие то, что ты называешь слепым повиновением. И вот основание власти неограниченной. Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям, ко мнению народному и когда в оном последовала бы я одной моей воле, не размышляя о следствиях. Во-вторых, ты обманываешься, когда думаешь, что вокруг меня все делается только мне угодное. Напротив того, это я, которая, принуждая себя, стараюсь угождать каждому сообразно с заслугами, с достоинствами, с склонностями и с привычками и, поверь мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели, чтоб все тебе угодили. Напрасно будешь сего ожидать и будешь огорчаться, но я себе сего огорчения не имею, ибо не ожидаю, чтобы все без изъятия по-моему делалось. Может быть, сначала и трудно было себя к тому приучать, но теперь с удовольствием я чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, не могу я быть в тягость и беседа моя всем нравится».

Глава 3. Трудный путь преобразований

1

Достигнув желаемого, став самодержавной императрицей, Екатерина не спешила с воплощением в жизнь своих планов. Она понимала, что нельзя было пугать подданных слишком резкими движениями, необходимо было упрочить свое положение, оглядеться, выяснить стремления тех, кто возвел ее на трон и от кого она продолжала зависеть, изучить расстановку политических сил в стране. И она начала с того, с чего и следовало, — со знакомства с состоянием государственных дел. Знакомство это на первых порах не вселило ей оптимизма. Какой бы сферы управления она ни коснулась, везде дела были донельзя запущенны: казна пуста, армия давно не получала жалованья, а сенаторы не ведали о том, сколько в Российской империи городов (узнав об этом на заседании Сената, Екатерина дала служителю 5 рублей и послала в книжную лавку за атласом). К тому же бунтовали монастырские и приписные крестьяне, духовенство было недовольно секуляризацией церковных земель, а дворянство — заключенным Петром III миром с Пруссией. Очень быстро Екатерина убедилась, что для достижения тех идеальных целей, которые она провозгласила, потребуется широкомасштабная реформа всех областей государственной жизни, включая и управление.

Императрица прежде всего отменила нововведения своего незадачливого супруга и учредила ряд комиссий, которым поручила выработать законопроекты в разных областях. Этим она убивала сразу двух зайцев: и оттягивала время, и как бы передавала право подготовки реформы в руки самих подданных. Для умиротворения же крестьян был послан князь А. А. Вяземский — человек твердый и исполнительный. Ему было строго велено прежде всего разобраться в причинах волнений, постараться их устранить, договориться с бунтующими и только в крайнем случае применять силу. Вяземский успешно справился с данным ему поручением, и в результате его доклада появился указ Екатерины Берг-коллегии от 9 апреля 1763 г., в котором отмечалось, что сиятельные заводчики приписывали к своим предприятиям самых лучших крестьян, оставляя в деревнях физически слабых, что сразу же ухудшило положение крестьян. Отягощение произошло и вследствие несправедливого распределения работы между деревней и фабрикой, причем «налог работ усмотрен столь велик, что работник того в день выработать отнюдь не может ни пеший, ни конный, что на него налагается». Далее говорилось о несправедливой зарплате, увозе крестьян на далекое расстояние от дома и их семей и прочее. Естественным следствием этого, заключала императрица, были волнения приписных крестьян, и теперь заводчикам надлежит самим с крестьянами «на некоторой договор примиретельной пойти, потому что и для самих содержателей заводов не полезно, чтоб крестьяне, приписанные к заводам, совершенно были разорены». Одновременно правительство начало выкупать заводы у крупных вельмож в казну. Эта мера на некоторое время погасила волнения приписных крестьян, но на развитии промышленности сказалась не слишком благоприятно, поскольку у государства не было достаточных средств для развития тяжелой индустрии, и уже к концу века она стала отставать от ведущих европейских стран.

Ловко играя на противоречиях в своем ближайшем окружении, Екатерине довольно быстро удалось стать достаточно независимой и получить, таким образом, возможность самостоятельно принимать решения. Она была подчеркнуто внимательна к советам, которые ей давали, сама просила о них, но следовала им, лишь когда была уверена в их правильности. Так был отвергнут проект Н. И. Панина — фактически главы оппозиции в екатерининском окружении — о создании совета при императрице, который бы значительно ограничил ее реальную власть. Но не для того она боролась за власть, чтобы сразу же расстаться хотя бы с ее частью. Несколько лет спустя совет был создан, но как чисто совещательный орган, без всяких властных полномочий.

А вот другую рекомендацию Панина Екатерина приняла. В 1763 г. по его проекту была осуществлена сенатская реформа. Необходимость коренной реорганизации Сената, этого детища Петра Великого, назрела давно. Преемники царя-реформатора то низводили его до ничтожного состояния, то вновь подымали. В результате указы Сената на местах практически не исполнялись, дела рассматривались годами, а сами сенаторы давно перестали ощущать себя коллективным alter ego государя, какими хотел их видеть Петр. В ходе реформы 1763 г. правительствующий Сенат был разделен на шесть департаментов со строго определенными функциями каждого. Во главе департаментов были поставлены обер-прокуроры, подчинявшиеся генерал-прокурору. В ведение каждого департамента передавалась определенная сфера государственного управления и конкретные государственные учреждения. Сенат по-прежнему сочетал административную, контрольную и судебную функции, хотя номинально лишился функции законодательной. В результате реформы он стал работать оперативнее и квалифицированнее. На некоторое время проблема реформы центрального управления потеряла былую остроту. И лишь в последнее десятилетие своей жизни Екатерина вновь вернулась к идее реформы Сената, подготовила обширный проект, но реализовать его так и не успела.

Другая проблема, решение которой откладывать было невозможно, была связана с церковными имениями. 12 августа 1762 г. Екатерина своим указом ликвидировала созданную Петром III Коллегию экономии и вернула духовенству его вотчины и крестьян. Но проблема осталась. Во-первых, сам факт владения Церковью подобными богатствами не вписывался в екатерининскую концепцию идеального государства, не соответствовал ее взглядам на роль Церкви. Во-вторых, государство остро нуждалось в деньгах, и через секуляризацию церковных земель можно было быстро пополнить казну. Наконец, в-третьих, взаимоотношения между крестьянами и монастырскими властями обострились как никогда прежде, и государство вынуждено было вмешиваться, чтобы уладить конфликты. И это было использовано как очень удобный предлог. Государство как бы говорило Церкви: или справляйтесь с крестьянами сами, или отдайте их мне, а на то, чтобы всякий раз посылать для их усмирения воинские команды, у меня средств нет.

У Екатерины необходимость секуляризационной реформы, видимо, никогда сомнений не вызывала, она лишь собиралась провести ее постепенно, когда улягутся страсти вокруг поспешных преобразований ее мужа. Уже два месяца спустя после ликвидации Коллегии экономии она создает Комиссию о духовных имениях во главе с Г. Н. Тепловым — человеком деятельным, способным, преданным и довольно циничным. К концу года комиссия Теплова представила императрице «Мнение о монастырских деревнях». 12 мая 1763 г. Коллегия экономии была восстановлена, но не для того, чтобы конфисковать церковные владения, а формально лишь для того, чтобы их описать. Комиссия между тем работала над проектом реформы, который был готов в начале 1764 г. Екатерина приняла его благосклонно и 26 февраля подписала манифест, по которому все монастырские вотчины вновь оказались в ведении Коллегии экономии, то есть государства. А поскольку монахи теперь перешли на содержание государства, все епархии и монастыри в них были разделены на три класса, в соответствии с которыми устанавливалось и число монастырей в каждой епархии и число монахов в них. Лишние монастыри выводились «за штат». Находившиеся в них монахи должны были или перейти в другие монастыри, или оставались доживать свой век, кормясь подаянием. Общее число монастырей сократилось в три с лишним раза. Среди них были и такие, чьи постройки представляли собой историческую или культурную ценность и в результате запустения погибли. Но в XVIII в. о сохранении памятников архитектуры еще не задумывались.

Секуляризационная реформа имела и иные последствия. Государство поправило свои денежные дела, обложив около миллиона вышедших из крепостной зависимости крестьян полуторарублевым налогом. Но главное, реформа окончательно лишила Православную Церковь какого-либо политического значения, поставив ее в финансовую зависимость от государства. Таким образом был приобретен и еще один важный рычаг регламентации духовной жизни общества. Ограничивая жесткими рамками количество подданных, имеющих право посвятить себя Богу, государство тем самым определяло и место Церкви в социально-политической системе. Секуляризация церковных земель означала продолжение секуляризации общества в целом. Духовенство же окончательно превращалось в один из отрядов чиновничества. Именно в этом видела его роль и Екатерина, и впоследствии, занимаясь созданием в России полноценных сословий, она никогда не пыталась сделать таковым духовенство.

Избранная Екатериной тактика постепенных реформ принесла плоды: секуляризация, так дружно принятая в штыки при Петре III, теперь почти не вызвала в обществе протеста. Единственным, кто осмелился поднять против нее свой голос, был архиепископ ростовский Арсений Мациевич, утверждавший, что даже татарские завоеватели не обращались с Церковью так жестоко, как екатерининское правительство. Арестованный по приказу Синода, он был допрошен в присутствии императрицы, наговорил ей дерзостей, от которых она даже зажала уши, был лишен сана и сослан в дальний монастырь. Позднее, когда Арсений — талантливый проповедник — распропагандировал тамошних монахов, его и вовсе расстригли и под именем Андрея Враля отправили в Ревель.

Еще одним важным мероприятием первых лет царствования Екатерины II была отмена гетманства на Украине. В свое время еще Петр I, создавший губернскую систему управления, подчиненную сильной центральной власти, заложил основы устройства Российского государства как унитарного. Однако отдельные территории страны в силу различных причин сохраняли признаки автономии. Екатерина имела по этому поводу вполне однозначное мнение: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия — суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями: нарушить оные все вдруг весьма непристояно б было, однакож и называть их чужестранными, и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть как волки к лесу… когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб навек и имя гетманов исчезло».

Эти слова написаны в начале 1764 г. в секретной инструкции генерал-прокурору Сената и, следовательно, воплощали осознанную стратегическую цель императрицы. Отменить гетманство было несложно, ибо еще с елизаветинских времен этот пост занимал поклонник Екатерины граф Кирилл Разумовский, давно уже живший в Петербурге, редко бывавший на родине и фактически передоверивший все дела своему правителю канцелярии Г. Н. Теплову. Ему же императрица поручила и работу над проектом нового административного устройства Украины. Теплов составил «Записку о Малой России», в которой, в полном соответствии с волей своей державной заказчицы, доказывал, что нынешняя система управления на Украине никак не соответствует характеру самодержавного государства. В конце 1764 г. Разумовский вышел в отставку. Для сохранения видимости, что автономия Украины не уничтожается вовсе, была создана Малороссийская коллегия, во главе которой был поставлен П. А. Румянцев. Он же стал и генерал-губернатором Украины, чем подчеркивалось, что такая смешанная форма управления носит временный характер.

Румянцев был снабжен подробной секретной инструкцией императрицы (Екатерина мастерски умела составлять подобного рода документы), в которой перед ним была поставлена задача постепенно ликвидировать все особенности социально-политического и экономического устройства Украины, с тем чтобы она стала полноценной губернией Российской империи, то есть приносила бы государству такую же пользу, как и все остальные. Екатерина, в частности, была недовольна тем, что на Украине сохранялись монастырские земельные владения, что свободное передвижение украинских крестьян мешало сбору с них податей, да и точное число налогоплательщиков было неизвестно, что там не проводились рекрутские наборы и не существовало никакого контроля за уходящими за границу товарами. Иначе говоря, как она подчеркивала, Российская империя не извлекала из этих земель всей той пользы, на которую могла рассчитывать.

Румянцев успешно справился с возложенной на него задачей. Железной рукой, хотя и постепенно, он ликвидировал все остатки былой казачьей вольницы, изменил прежнее административное деление по общероссийскому образцу и, чтобы успешно собирать подати, прикрепил крестьян к земле, то есть фактически ввел на Украине крепостное право. И в этом — один из парадоксов екатерининского царствования, ибо проблема крепостничества, как уже упоминалось, чрезвычайно волновала императрицу.

В 1765 — 1766 гг. Екатерина через вице-канцлера князя А. М. Голицына вступила в оживленную переписку по крестьянскому вопросу с находившимся в это время за границей князем Д. А. Голицыным — дипломатом и известным ученым. Голицын настаивал на необходимости введения права собственности крестьян на землю и усматривал в этом «прочный фундамент благосостояния государства», без которого «никогда не будут процветать искусства и науки». Он призывал императрицу подать пример освобождения крестьян, полагая, что ему последуют и другие помещики. Правда, при этом он, как и большинство просвещенных людей того времени, считал, что «можно биться об заклад, что, перейдя так быстро от рабства к свободе, они (крестьяне. — А. К.) не воспользуются ею для упрочения своего благосостояния и большая часть из них предастся праздности, так как… наш крестьянин не чувствует глубокой любви к труду». «Я хорошо знаю, — утверждал князь, — что леность неразлучна с рабским состоянием и есть его результат; продолжительное рабство, в котором коснеют наши крестьяне, образовало их истинный характер и в настоящее время очень немногие из них сознательно стремятся к тому роду труда, которой может их обогатить. Но как бы то ни было, лучшее, наиболее верное средство состоит в том, чтобы постепенно вывести их из подобного состояния и теперь же начать подготовлять их к этому».

Екатерина взгляды Голицына, несомненно, разделяла, но к его предложениям относилась скептически. Позднее она жаловалась, что крестьянский вопрос очень труден: «где только начнут его трогать, он нигде не поддается». Голицыну же она резонно, хотя и с видимой грустью, замечала, что «искренняго человеколюбия, усердия и доброй воли еще не достаточно для осуществления больших проэктов». «Сомнительно, — писала она, — чтобы пример вразумил и увлек наших соотечественников: это маловероятно… Немногие захотят пожертвовать большими выгодами прекрасным чувствованиям патриотическаго сердца». Сомнения, однако, не означали бездействия. В 1766 г. статс-секретарь императрицы И. П. Елагин подготовил, возможно по ее заданию, проект передачи крестьянам земли в собственность, начав с крестьян дворцовых, то есть тех, что принадлежали непосредственно государыне. Вероятно, к этому времени относится и сохранившаяся в архиве Екатерины записка следующего содержания: «Что не делать придет к вольности и собственности крестьян, то все должно быть сделано: 1) с государственными, с монастырскими, с дворцовыми как пример. Причем никогда, ни в каком положении позабыть не должно 2) права народа и 3) возможности, чтоб помещики онаго (пример. — А. К.) перенять могли без потери, но напротив того с прибылью для сих самых».

В 1765 г. по инициативе Екатерины создается Императорское Вольное экономическое общество, существовавшее затем в России более 150 лет. Главой общества избирается фаворит императрицы Григорий Орлов, а в 1766 г. по ее же инициативе общество объявляет открытый конкурс на лучшую работу по вопросу о том, следует ли наделять крестьян собственностью. Это был своего рода пробный камень, с помощью которого Екатерина хотела выяснить общественное настроение. Сама постановка этого вопроса и тем более его гласное обсуждение были для того времени поистине революционным событием, и, хотя каких-либо практических последствий конкурс не имел, крестьянский вопрос именно с тех пор стал предметом открытого общественного обсуждения.

Еще до учреждения Вольного экономического общества, в июле 1763 г., Г. Г. Орлов получил и другой важный пост: он был поставлен во главе вновь учрежденной Комиссии опекунства иностранных. Несмотря на скромное название этого учреждения, само назначение в нее фаворита было многозначительным. И действительно, еще 4 декабря 1762 г. был издан манифест о приглашении в Россию иностранных колонистов, по которому в последующие два года в страну прибыло около 30 тысяч поселенцев, осевших в основном в Саратовской губернии. Им были предоставлены свобода вероисповедания, элементы самоуправления, кредиты на обзаведение и большие земельные наделы, на определенный срок их освобождали от налогов и рекрутских наборов. В отличие от иностранцев, приезжавших в Россию при Петре I и его преемниках, новые переселенцы прибыли для того, чтобы трудиться на земле и зарабатывать свой хлеб крестьянским трудом. Результатом было освоение территорий, на которые у русского правительства не хватало средств (позднее так же осваивались земли Новороссии), и одновременно демонстрировалась эффективность свободного труда.

С первых лет царствования в поле постоянного внимания императрицы находилась и еще одна важная отрасль государственной жизни — градостроительство и архитектура, причем, в отличие от Петра I, чьих сил хватило лишь на строительство Петербурга, планы Екатерины были гораздо масштабнее и распространялись на всю страну. Уже в 1762 г. была создана Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы, в задачу которой, несмотря на название, входила разработка общих принципов застройки городов и составление их генеральных планов. При этом Комиссия занималась как старыми городами, требовавшими перестройки, так и новыми — Екатеринославом, Мариуполем, Николаевом, Севастополем, Одессой и другими. Новые идеи в области градостроительства требовали при планировании городов учета ландшафта и других географических и исторических особенностей, местоположения памятников архитектуры и прочее.

Своего рода полигоном для апробации новых принципов стала Тверь, где в самом начале екатерининского царствования произошел сильный пожар, уничтоживший чуть ли не весь город. Екатерина приняла в судьбе Твери деятельное участие, выделила на ее восстановление значительные суммы и внимательно следила за восстановительными работами. Под руководством архитектора П. Р. Никитина был разработан регулярный план единого городского ансамбля с системой площадей, соединенных лучевыми улицами, при застройке которых использовали прием объединения нескольких домов в единый блок. Новый облик Твери был признан образцовым и должен был служить примером при застройке других провинциальных городов. В общей сложности Комиссией о каменном строении было разработано более трехсот высочайше утвержденных проектов, на основе которых осуществлялась грандиозная реконструктивная работа.

В последующие десятилетия екатерининского царствования значительно изменился облик северной столицы России. Именно тогда Петербург приобрел нынешний облик города-музея. Проводились конкурсы на создание его общей планировки и Дворцовой площади, оделись в гранит набережные Невы, появилась решетка Летнего сада Ю. Фельтена, новые роскошные дворцы, общественные здания, соборы. Именно в это время заложенный Петром Великим «парадиз» на берегах Невы стал в полном смысле не только политическим, но и торгово-промышленным центром страны. «Петербург, надо сознаться, — писала гордившаяся своей столицей Екатерина, — стоил много людей и денег, там дорога жизнь, но Петербург в течение 40 лет распространил в империи денег и промышленности более, нежели Москва в течение 500 лет с тех пор, как она построена: сколько там (в Петербурге. — А. К.) народу занято постройками, подвозом съестных припасов, товаров, сколько денег они вывозят в провинции; народ там мягче, образованнее, менее суеверен, более свыкся с иностранцами, от которых он постоянно наживается тем или другим способом и т. д. и т. д.»

К середине 1760-х гг. Екатерина, по-видимому, окончательно убедилась, что вельможи из ее ближайшего окружения не в состоянии создать новое всеобъемлющее законодательство, отвечающее высоким принципам Просвещения. Уж слишком они были консервативны, слишком заботились об удовлетворении нужд того слоя общества, к которому принадлежали. И тогда у императрицы рождается мысль привлечь к работе над законодательством более широкие слои своих подданных. Сама идея была не столь уж оригинальна, ибо еще при Елизавете Петровне было решено созвать выборных депутатов для создания нового уложения. Но Екатерина поставила дело иначе. Прежде всего она принимается за разработку детальной инструкции для депутатов, в которой излагает основные принципы, на которых должно покоиться новое законодательство. Так появляется на свет знаменитый «Большой наказ» Екатерины II — один из самых замечательных памятников общественной мысли эпохи Просвещения.

«Вот уже два месяца, как я занимаюсь каждое утро в продолжение трех часов обрабатыванием законов моей империи, — сообщает императрица своей зарубежной корреспондентке госпоже Жоффрен 28 марта 1765 г., — наши законы для нас уже не годятся». «Теперь 64 страницы законов готовы, — пишет она три месяца спустя, — остальное будет окончено по возможности скоро; я отправлю эту тетрадку г-ну д'Аламберу: в ней я высказалась вполне и не скажу более ни слова в продолжение всей жизни. Общее мнение тех, которые прочли наказ, гласит, что non plus ultra (высшая точка. — лат.) совершенства, но мне кажется, что можно еще кое-что исправить. Я не хотела помощников в этом деле, опасаясь, что каждый из них стал бы действовать в различном направлении, а здесь следует провести одну только нить и крепко за нее держаться… Тетрадка есть исповедь моего здравого смысла, современники и потомство должны будут судить о нем; если бы при этом страдало одно мое самолюбие, я с удовольствием и даже с радостью пожертвовала бы им, но с тем, однако, чтобы моя тетрадка достигла своей цели, т. е. доставила бы жителям России положение самое счастливое, самое спокойное, выгодное, в котором они могут находиться».

Наказ, как признавалась и сама Екатерина, не был сочинением вполне оригинальным. По сути, это была компиляция основных идей просветителей, и в первую очередь Ш. Монтескье и итальянского юриста Ч. Беккариа. Но для России, еще не знавшей в то время права, как самостоятельной сферы деятельности человека, не имевшей профессиональных юристов, правоведов, никогда не слышавшей о законодательных основах прав личности, истины, провозглашенные со ступеней трона, имели колоссальное значение. Что же это были за истины?

Опубликованный в июле 1767 г. «Наказ» состоял из 20 глав и 526 статей и начинался уже приведенными выше рассуждениями о России как о европейской державе и о самодержавии как единственно пригодной для этой страны форме правления. Далее Екатерина отмечала, что законы должны охватывать, все сферы жизни государства, и потому специальные главы были посвящены народонаселению, торговле, воспитанию детей. В духе модных тогда идей императрица утверждала, что процветание государства напрямую связано с правительственной заботой об увеличении населения. Надо, считала она, бороться с детской смертностью, способствовать повышению рождаемости. Именно поэтому столь губительно пытаться выжимать из народа все соки, изнурять крестьянство непомерным денежным оброком, для заработков которого отцы надолго покидают свои семейства. «Не думаю, — пишет она в одной из своих „записок“, — чтобы полезно было заставлять наши нехристианские народности принимать нашу веру: многоженство более полезно для умножения населения».

Непременным условием благоденствия государства являются торговля и всякие «рукоделия», основывающиеся на частной собственности, ибо, пишет Екатерина в «Наказе», «всякий человек имеет более попечения о своем собственном и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отымет». Наконец, общее благо зависит и от правильного воспитания граждан — воспитания в духе законов и нравственных идеалов христианства. В детали императрица тут не пускается, ведь еще в 1764 г. она утвердила составленное И. И. Бецким «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества», в основе которого лежала идея воспитания «новой породы людей». В том же году было открыто училище при Академии художеств, президентом которой был Бецкой, открыты Воспитательный дом для сирот в Москве и Смольный институт для благородных девиц в Петербурге, готовилась реформа шляхетских корпусов. Новые школьные уставы запрещали бить и бранить детей, и предлагалось, напротив, способствовать развитию их природных склонностей лаской и уговорами.

В качестве одной из основных задач, поставленных Екатериной перед депутатами Уложенной комиссии, была выработка законов об отдельных сословиях. Собственно, без этих законов, четко и определенно обозначающих их права и привилегии, полноценные сословия и не могли существовать. Поэтому специальные главы «Наказа» были посвящены дворянству и «среднему роду людей». Последний составлял предмет особой заботы императрицы, ибо так называли третье сословие. «Я заведу у себя в империи всякого рода сословия, — сообщала Екатерина госпоже Жоффрен еще в июне 1765 г., — я вполне сознаю достоинства вашего строя». «Еще раз обещаю вам среднее сословие, — добавляет она в январе 1766 г., — но зато же и трудно будет устроить его».

К третьему сословию в «Наказе» Екатерина причисляет «всех тех, кои, не быв дворянином, ни хлебопашцем, упражняются в художествах, науках, в мореплавании, торговле и ремеслах», а также питомцев воспитательных домов, воспитанников разного рода училищ, детей чиновников и других разночинцев. Детализировать статус членов третьего сословия предстояло депутатам Уложенной комиссии. Трудность же его создания была связана с крепостным правом. Специально о нем в «Наказе» почти не говорится. Лишь статья 260 утверждает, что «не должно вдруг и чрез узаконение общее делать великаго числа освобожденных». В статье 254 говорится о необходимости ограничения рабства законами, а в статье 269 осуждаются помещики, переводящие свои деревни на денежный оброк, не заботясь о том, «каким способом их крестьяне достают им деньги». Эта мысль развивается затем в статье 277, где резко критикуется точка зрения, согласно которой, «чем в большем подданные живут убожестве, тем многочисленнее их семьи» и «чем большия на них наложены дани, тем больше приходят они в состояние платить оныя».

Но неужели Екатерина забыла о самой главкой проблеме тогдашней России? По-видимому, нет. Есть основания полагать, что «Наказ» дошел до нас не в том виде, как был первоначально написан Екатериной, а в отредактированном ее ближайшим окружением. «Заготовя манифест о созыве депутатов со всей империи, — вспоминала позднее императрица, — назначила я разных персон, вельми разно мыслящих, дабы выслушать заготовленной Наказ Комиссии Уложения. Тут при каждой статье родились прения. Я дала им волю чернить и вымарать все, что хотели. Они более половины того, что написано мною было, помарали, и остался Наказ Уложения, яко напечатан».

Сохранились и некоторые письменные возражения на первоначальный вариант «Наказа». Одни из них с пометами рукой императрицы принадлежат А. П. Сумарокову. Замечательный поэт и драматург, в частности, писал: «Сделать русских крепостных людей вольными нельзя, скудные люди ни повара, ни кучера, ни лакея иметь не будут и будут ласкать слуг своих, пропуская им многия бездельства, дабы не остаться без слуг и без повинующихся им крестьян: и будет ужасное несогласие между помещиками и крестьянами, ради усмирения которых потребны многие полки, и непрестанная будет междоусобная брань, и вместо того, что ныне помещики живут покойно в вотчинах („И бывают зарезаны отчасти от своих“, — добавила Екатерина), вотчины их превратятся в опаснейшие им жилища, ибо они будут зависеть от крестьян, а не крестьяне от них… Все дворяне, а может быть, и крестьяне сами такою вольностию довольны не будут, ибо с обеих сторон умалится усердие. А это примечательно, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень любят, а наш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет». «И иметь не может в нынешнем состоянии», — снова возразила императрица. Встретив сопротивление, Екатерина, как и подобало согласно избранной ею тактике, пошла на компромисс и убрала из «Наказа» прямое осуждение крепостничества, надеясь при этом, по-видимому, что этот вопрос может быть поставлен вновь перед Уложенной комиссией.

Несколько глав «Наказа» посвящены преступлению, следствию, суду и наказанию — проблемам, почти не разработанным в праве того времени. Законы, утверждалось в «Наказе», создаются не для устрашения, а для воспитания граждан. И наказание, каким бы суровым оно ни было, не должно быть направлено на то, чтобы мучить преступника, но должно вызывать у него стыд и раскаяние. Ибо наказание — это прежде всего бесчестие. Тем более наказание должно быть строго соразмерно преступлению, ибо иначе теряется сам его смысл. Суду должно предшествовать тщательное расследование, причем обвиняемый должен иметь право на защиту. В ходе следствия подозреваемый может быть арестован, но надо четко различать временное задержание от тюремного наказания, и, если вина подозреваемого не доказана, временное заключение ни в коем случае не должно ставиться ему в вину.

«Наказ» недвусмысленно формулирует презумпцию невиновности, также неизвестную русскому праву: «Человека не можно почитать виноватым прежде приговора судейскаго, и законы не могут его лишить защиты своей прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные». Обвиняемый имеет право отвода судьи, а сам суд должен быть гласным. Во время следствия недопустима пытка, а смертной казни заслуживают лишь преступники, угрожавшие самим основам существования государства, его спокойствию и благоденствию подданных. Отвращать от преступления должен не страх перед жестоким наказанием, а сознание неотвратимости кары. Для того же, чтобы предупредить преступления, надо сделать всех равными перед законом и воспитывать в народе отвращение к рабству.

Изложенные в «Наказе» истины были замечательны и бесспорны, но он был лишь своего рода декларацией о намерениях, и Екатерина подчеркивала, что запретила ссылаться на «Наказ» как на закон, и разрешила лишь основывать на нем те или иные рассуждения, мнения. Текст «Наказа» широко распространялся в России и за границей, а депутатам Уложенной комиссии предстояло выучить его едва ли не наизусть. Показательно, что во Франции при Людовике XV «Наказ» был запрещен, но его активно использовали критики короля и правительства. Лидер жирондистов Ж. П. Бриссо в своей «Философской библиотеке законодателя, политика, юриста» многократно ссылался на «Наказ», а затем и опубликовал его текст с собственными комментариями.

Передавая дело создания новых законов в руки подданных, Екатерина, однако, сочла, что один закон она должна написать сама. Это был закон о порядке престолонаследия, ведь в России того времени по-прежнему действовал указ Петра I 1722 г., согласно которому царь имел право сам назначать себе преемника. Такой порядок, видимо, противоречил монархическим взглядам императрицы, и примерно в 1767 г. она пишет проект манифеста, согласно которому российский трон должен передаваться по мужской линии от отца к сыну по достижении им 21-летнего возраста. Если же по смерти государя его наследник еще, как говорили в XVIII в., «не вошел в возраст», то на престол всходит его мать и правит страной до своей смерти. Опубликовать манифест Екатерина предполагала вместе с новым законодательством, которое он должен был венчать, и теперь все зависело от депутатов Уложенной комиссии.

Итак, в конце июля 1767 г. в Грановитой палате Московского Кремля начались заседания комиссии для сочинения нового уложения. В нее были избраны более 570 депутатов от дворянства, однодворцев, горожан, казачества, государственных крестьян, нерусских народов Поволжья и Сибири, а также центральных государственных учреждений. Такого представительного собрания Москва еще не видала! Никогда еще не собирались в первопрестольной представители самых отдаленных уголков страны, разных ее народностей, купцы и земледельцы, чтобы вместе с увешанными крестами и звездами генералами и вельможами сообща решать судьбы отечества. Казалось, наступил поворотный час в истории России, когда судьба страны оказалась в руках ее граждан.

Работа комиссии началась торжественным молебном в Успенском соборе в присутствии императрицы, которая затем удалилась и в заседаниях не участвовала, хотя каждый день получала отчеты о там происходившем[15]. На первом же заседании депутаты ознакомились с «Наказом» государыни, избрали маршала (председателя) комиссии, а затем, посовещавшись, постановили преподнести Екатерине по аналогии с Петром I титул «Великой, Премудрой, Матери Отечества». Императрица, однако, в отличие от своего предшественника, вежливо отказалась, заметив, что о ее заслугах должны судить не современники, но потомки[16]. Затем в работе комиссии начались будни.

Поскольку никаких законопроектов, которые можно было бы принять, еще не было, депутаты создали ряд «частных» комиссий для их разработки, а сами между тем занялись изучением существующего законодательства и наказов от своих избирателей, которые они во множестве привезли с собой. И тут начались споры и разногласия. Представители родового дворянства, самым активным из которых был князь М. М. Щербатов, настаивали на отмене положений петровской Табели о рангах, позволявших выходцам из других сословий получать дворянское достоинство. Некоторые дворянские депутаты выступили за то, чтобы горожане занимались только торговлей, оставив дворянству промышленное предпринимательство. В свою очередь, горожане считали и торговлю и предпринимательство своей монополией и просили вернуть им право покупать крестьян к заводам, в свое время данное им Петром I и отнятое его внуком в 1762 г. Много споров вызывала торговля, которой занимались крестьяне. Дворянам она приносила немалую прибыль, для горожан — составляла опасную конкуренцию. Обнаружились и противоречия между дворянством центральных губерний и национальных окраин. Так, сибирское и украинское дворянство стремилось уравняться в правах с российским, а прибалтийское, наоборот, закрепить привилегии, полученные в свое время от шведских королей. При обсуждении вопросов судопроизводства в речах депутатов излились потоки жалоб на судейскую волокиту, неправедный суд, корыстолюбие судей и прочие пороки, однако все свелось в основном к процедурным вопросам, а вопрос о реформе всей судебной системы даже не ставился. Раздавшиеся на заседаниях комиссии робкие голоса не то что за отмену крепостного права, но лишь за облегчение положения крестьян потонули в дружном и мощном хоре дворян-крепостников. Особенно трудно пришлось депутатам от нерусских народов. Многие из них не знали русского языка и не понимали, о чем говорят их коллеги-депутаты. Наиболее важные документы для них приходилось специально переводить.

Екатерина была разочарована. Месяц проходил за месяцем, а реальных плодов работы комиссии так и не появилось. Основополагающие принципы «Наказа» остались как бы не замеченными депутатами. Обнаружилось, что для них они были в лучшем случае красивыми фразами, не имеющими никакого отношения к реальной жизни. Конечно, благом было уже то, что впервые в русской истории представители разных групп населения имели возможность открыто высказаться по волнующим их вопросам, но государыня рассчитывала на большее. Она явно переоценила своих подданных. Не имевшие опыта законодательной парламентской работы, в большинстве плохо образованные, они, как и всегда бывает в подобных случаях, в целом отражали общий низкий уровень политической культуры народа и не в состоянии были подняться над узкосословными интересами ради интересов общегосударственных. Быть может, если бы Уложенная комиссия была превращена в постоянно действующий орган наподобие парламента, то со временем и опыт, и политическая культура были бы наработаны (в последние месяцы работа комиссии была уже более слаженной), но это не входило в планы Екатерины. В конце 1768 г., воспользовавшись началом русско-турецкой войны, она распустила депутатов по домам. Частные комиссии продолжали существовать еще несколько лет, и плодами их деятельности Екатерина пользовалась в работе над законодательством. «Комиссия Уложения, быв в собрании, — подытожила императрица, — подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно».

2

Горечь и разочарование Екатерины в деятельности Уложенной комиссии проявились весьма необычно. В январе 1769 г., то есть всего через месяц после роспуска комиссии, в свет вышел первый номер сатирического журнала «Всякая всячина», редактором которого был статс-секретарь императрицы Г. В. Козицкий, в свое время помогавший ей в работе над «Наказом». При этом все понимали, что в действительности редактором и издателем журнала была сама Екатерина. Ей нужно было высказать свою точку зрения на происшедшее и заручиться поддержкой общества. Поэтому уже в первом номере журнала было сказано о поощрении аналогичных изданий и был сделан намек на необходимость обсуждения назревших проблем. Показательно, однако, что вопрос об открытом обсуждении политических проблем даже не возникал — подобное для русского общества того времени было совершенно неприемлемо. Высказать свое мнение можно было лишь в форме иносказательной.

Именно так поступила и сама Екатерина. Во «Всякой всячине» она опубликовала несколько своих сочинений, в которых ясно показала свой взгляд на причины неудачи Уложенной комиссии. Так, например, в ее «Сказке о мужичке» рассказывается о том, как портные (депутаты) шили мужичку (народу) новый кафтан (уложение). И хотя у них был даже образец такого кафтана («Наказ»), дело им не давалось. Тут «вошли четыре мальчика, коих хозяин недавно взял с улицы, где они с голода и холода помирали» (Лифляндия, Эстляндия, Украина и Смоленская губерния), которые, хоть и были грамотны, помогать портным не пожелали, а, напротив, стали требовать, чтоб им отдали те кафтаны, которые они носили в детстве (старинные привилегии). В итоге мужичок так и остался без кафтана. В другом сочинении — «Дядюшка мой человек разумный есть» — рассказывалось о человеке, никак не могущем привести в порядок свое хозяйство из-за того, что его домашние пекутся только о своих личных выгодах. «Вообще все заражено двумя пороками, — писала императрица, — первый — корысть, другий — дух властвования. Наравне быть не умеют, и от того уже родиться может зависть, ненависть, злость, угнетение, когда есть возможность, несправедливости всякие, насильствие и, наконец, мучительства».

Призыв «Всякой всячины» был услышан, и уже в том же 1769 г. в России издавалось восемь сатирических ежемесячников. Однако надежды Екатерины на широкое обсуждение политических проблем и тут не оправдались, и вместо этого она была втянута Н. И. Новиковым, начавшим издавать журнал «Трутень», в полемику о характере сатиры, направленности ее против абстрактных пороков или их конкретных носителей. На страницах своих журналов оппоненты обменивались весьма язвительными замечаниями в адрес друг друга, благо все публикации печатались без подписи автора и по-прежнему носили иносказательный характер. Но Екатерине это вскоре надоело, ведь она затеяла издание журнала вовсе не для упражнения в остроумии. В 1770 — 1771 гг. она занялась писанием комедий.

Казалось, что за сочинительством и заботами, связанными с русско-турецкой войной, императрица совсем забыла о своих реформаторских замыслах. Но это неверно. Просто она обдумывала, какую тактику избрать на сей раз. События же сперва Чумного бунта в Москве в 1771 г., а затем Пугачевщины 1773 — 1774 гг. еще более укрепили ее в уверенности, что реформы необходимы. События эти, с одной стороны, обнаружили слабость системы управления на местах, с другой — консерватизм устремлений широких слоев населения. Но при этом испуганное дворянство, как никогда прежде, сплотилось вокруг трона, и императрица могла не опасаться серьезного сопротивления воплощению своих замыслов. Однако в подготовке необходимых законопроектов она теперь считала возможным полагаться лишь на саму себя. Так начался новый этап ее царствования, нередко называемый периодом «легисломании», ибо составление новых законов стало отныне главным занятием государыни. При этом важно подчеркнуть, что стратегические цели внутренней политики Екатерины остались прежними и создаваемые ею законодательные акты служили выполнению той же политической программы, которую она наметила себе с самого начала своего царствования.

Первые из них появились сразу же, как это позволили политические обстоятельства. Уже в марте 1775 г. в манифесте по случаю подписания мира с турками было объявлено, что отныне «всем и каждому» дозволено открывать новые производства без какого-либо специального разрешения. Иначе говоря, декларировалась свобода предпринимательства. Позднее, в 1780-х гг., были ликвидированы и некоторые из созданных еще Петром I коллегий, контролировавших деятельность предпринимателей[17]. В том же году были восстановлены купеческие гильдии и установлен высокий имущественный ценз на вступление в них. Зато, попав в гильдию, купец получал определенные привилегии, в частности освобождался от рекрутской повинности и подушной подати, которая заменялась налогом с оборота. По мысли законодательницы, эти меры, наряду с ликвидацией монополий в промышленности, открытием русских консульств в крупных морских портах зарубежных стран, развитием банковского дела, оживлением денежного обращения, и другие должны были стимулировать развитие торговли и производства, а следовательно, и ускорить процесс складывания третьего сословия.

Не забывала Екатерина и о крестьянском вопросе. Она убедилась, что всякая попытка радикального его решения неминуемо вызовет волну дворянского протеста, которая может захлестнуть и ее саму. «Едва посмеешь сказать, что они (крестьяне. — А. К.) такие же люди, как мы, и даже когда я сама это говорю, — с горечью писала императрица, — я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от такого безразсуднаго и жестокаго общества, когда в комиссии для составления новаго Уложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету, и когда невежественные дворяне, число которых было неизмеримо больше, чем я когда-либо могла предполагать, ибо слишком высоко оценивала тех, которые меня ежедневно окружали, стали догадываться, что эти вопросы могут привести к некоторому улучшению в настоящем положении земледельцев»[18]. Екатерина слишком любила власть, чтобы рисковать ею, и предпочитала действовать осторожно и не спеша.

Некоторые из екатерининских установлений приводятся иногда историками в доказательство того, что реальная политика императрицы носила крепостнический характер. Таковы указ 1763 г., возлагавший на крестьян расходы по содержанию воинских команд, посылавшихся для усмирения их же бунтов, указ 1765 г., разрешивший помещикам отдавать провинившихся крестьян в каторжные работы, указ 1767 г., запретивший крестьянам жаловаться государыне на своих господ. Однако надо иметь в виду, что, во-первых, все три указа появились до открытия Уложенной комиссии, которая, как надеялась Екатерина, отрегулирует отношения и в этой области. Во-вторых, у каждого из названных указов была своя предыстория. Так, указ 1765 г. (кстати, не именной, а сенатский) был вызван чисто экономическими причинами и, по сути, лишь развивал практику, существовавшую еще с петровских времен. Причем в процессе подготовки указа Сенат не согласился с предложением Адмиралтейства, принятие которого могло бы привести к злоупотреблениям со стороны помещиков. Не был новацией и указ 1767 г.: он повторял норму, существовавшую еще в Соборном уложении 1649 г. и неоднократно воспроизводившуюся предшественниками Екатерины на троне.

Собственные же мероприятия императрицы носили иной характер. После посещения в 1764 г. прибалтийских провинций она велела лифляндскому губернатору Ю. Ю. Броуну рассмотреть вопрос об отношениях крестьян и помещиков на заседании ландтага. В 1765 г. Броун, исполняя приказание Екатерины, писал в ландтаг: «Ея Императорское Величество из жалоб, ей принесенных, с неудовольствием узнала, а при приезде отчасти и сама заметила, в каком великом угнетении живут лифляндские крестьяне, и решилась оказать им помощь и особенно положить границы тиранской жестокости и необузданному деспотизму (таковы были собственныя выражения нашей великой императрицы), тем более что таким образом наносится ущерб не только общему благу, но и верховному праву короны». Далее Броун отмечал, что главное зло состоит в отсутствии у крестьян права собственности, и требовал установить это право на движимое имущество, а также регламентировать крестьянские повинности и пресечь продажу крестьян за границы Лифляндии и продажу поодиночке, разлучая членов семей. Принятые в то время в Прибалтике меры впоследствии, в 1816-1818 гг., облегчили Александру I отмену крепостного права на этих территориях.

В 1771 г. правительство Екатерины предприняло попытку ограничить продажу крестьян без земли, запретив продажу с аукциона. В 1773 г. Сенат, ссылаясь на «Наказ», предписал строго соразмерять наказание крестьян с совершенным преступлением и, в частности, наказывать плетьми, а не кнутом, ибо, как писал несколько позднее императрице новгородский губернатор Я. Сивере, наказание кнутом «почти равняется смертной казни»[19].

Подобная регламентация означала ограничение прав помещиков по распоряжению теми, кого они считали своей собственностью. В 1775 г. помещикам было запрещено продавать своих крепостных в услужение другим людям на срок более пяти лет. В марте того же года был отменен в течение многих десятилетий существовавший закон, по которому отпущенные на волю должны были непременно быть вновь закрепощены. Теперь их было велено записывать в мещанство или в купечество. Так фактически впервые была декларирована сама возможность освобождения от крепостных пут, и в России появилась категория свободных граждан. Не случайно на это екатерининское установление ссылался впоследствии Александр I в своем указе о вольных хлебопашцах 1803 г.

В черновике одного из нереализованных проектов Екатерины читаем: «Не надлежит препятствовать никому отпустить своего человека на волю и против сего нихто спорить не может. Во всех случаях, где сумнительно, вольной или невольной, то надлежит решить в пользе воле и уже нихто не может на волю отпущеннаго крепить». Свободными были объявлены и питомцы воспитательных домов, причем брак с таким лицом влек за собой освобождение от крепостной зависимости и супруга. Запрещено было крепостить церковников, пленных и незаконнорожденных. Иначе говоря, принимались меры по сужению сферы крепостничества, ставились барьеры на пути распространения их на новые категории населения. Конечно, это были лишь мелкие шажки на пути к решению самой сложной проблемы российской жизни, но они понемногу сдвигали дело с мертвой точки.

Однако главным событием 1775 г. явилось появление на свет одного из важнейших законодательных актов Екатерины II — «Учреждения для управления губерний». Уже одно знакомство с этим обширным документом объемом более полутораста печатных страниц убеждает, что при его подготовке императрицей была проделана поистине гигантская работа. Об этом свидетельствуют и многочисленные черновики, сохранившиеся в ее архиве. Как единодушно утверждают историки русского права, «Учреждения» были новым для России словом в законодательной практике: документ отличался простым и ясным языком, без сложных иностранных терминов и при этом в нем детализировались нормы государственного, административного, финансового, семейного и других отраслей права. Созданная по губернской реформе 1775 г. система местного управления просуществовала вплоть до реформ 1860-х гг., а введенное ею административно-территориальное деление — вплоть до Октябрьской революции.

За основу разделения страны на губернии Екатерина взяла территории с населением в 300 — 400 тысяч человек, причем никакие национальные, исторические или экономические особенности во внимание не принимались. Зато так было гораздо удобнее осуществлять управление страной из центра. Исполнительную власть в губернии возглавлял губернатор или генерал-губернатор, при котором создавалось губернское правление. Губернии делились на уезды с населением в 20 — 30 тысяч человек. Власть в уезде возглавлял городничий. Для управления городами создавался губернский магистрат, а в самих городах — городовые магистраты.

Губернская реформа 1775 г. стала важным этапом в усилиях Екатерины по окончательному превращению России в унитарное государство путем создания единообразной системы управления на всей территории империи. Новые земли, которые присоединялись к империи в последующие годы, сразу же получали органы управления в соответствии с «Учреждениями». И хотя позднее, при Павле и Александре I, некоторые национальные окраины вновь обрели отдельные традиционные институты власти, характер государства в целом это изменить не могло.

Введение «Учреждений» означало и судебную реформу. Еще Петр I попытался в свое время создать самостоятельную судебную власть, то есть судебные учреждения, отделенные от органов исполнительной власти. Однако после его смерти содержание самостоятельных судов показалось новым правителям страны делом слишком дорогим и право суда было вновь возвращено местным администраторам. Перечисляя «болячки», которые она обнаружила, изучая состояние дел в первые годы своего правления, Екатерина отмечала и то, что «та же места, коя решит дело, оная и исполняет». Хорошо знакомая с идеей Монтескье о разделении властей, императрица создала новую систему судебных органов. Правда, она не была вовсе независимой: губернатору вменялось в обязанность бороться с судебной волокитой и разрешалось приостанавливать судебные решения. К тому же суд оставался сословным. Эти особенности новой судебной системы были впоследствии многажды раскритикованы историками. Но не была ли Екатерина мудрее своих оппонентов? Мыслим ли был независимый бессословный суд в стране, не имевшей собственных профессиональных юристов и где право как таковое было не развито? При острой нехватке даже простых квалифицированных чиновников судейские должности могли быть замещены только выборными от разных групп населения и только таким образом можно было надеяться получить судей если не компетентных, то по крайней мере обладающих авторитетом в своей среде. Заседать такие судьи могли, конечно, только в суде сословном.

Еще одно важное нововведение «Учреждений» — приказ общественного призрения — первое в России государственное учреждение с социальными функциями. В его ведение передавались школы, больницы, богадельни, сиротские, работные и смирительные дома. При этом законодательница специально оговаривала источники финансирования всех этих учреждений и, как и положено было законодателю XVIII столетия, подробно расписывала устройство школ и больниц, чему и как учить детей, как содержать больных и прочее, вплоть до описания больничной одежды и еды.

Екатерина понимала, что только издать новый закон мало, и, как могла, зорко следила за реализацией своего детища. «Князь Александр Алексеевич! — пишет она Вяземскому в ноябре 1775 г. — Всуе будет всякое доброе учреждение, ежели не падет жребий исполнения онаго на людей совершенно к тому способных. На сем основании возвращаю я доклад от Сената… о чинах, помещаемых в палаты судные Тверскаго и Смоленскаго наместничеств. Я не могла оной утвердить потому, что не вижу я тут людей, искусившихся в делах сих родов, к коим они определяются. „…“ Я чаяла, что выбор оных соответствовать будет лучшей моей надежде и что к сим местам взыщутся искуснейшие из членов Юстиц— и Вотчинной коллегии, о коих Сенат лучше знать может. И ради сего еще раз я хощу повторить вам мое желание… чтобы из сих обоих мест в председатели палат и верхняго земскаго суда избраны были достойные люди, а хотя и из других, но конечно такие, что уже на деле в своих способностях испытаны… должно во оные ко исполнению частных должностей избрать умеющих, а не людей, что в делах новы и упражнялись во всю жизнь в иных званиях».

Екатерина высоко ценила свой труд. Еще до издания «Учреждений» она писала госпоже Бьельке, что речь идет о законе, «который принесет неизмеримую пользу во внутреннем благосостоянии империи». К «Учреждениям» она многажды возвращалась и в своей переписке, и в указах, и в проектах. Так, двадцать лет спустя после появления «Учреждений» Екатерина наставляла своего статс-секретаря Д. П. Трощинского: «Порядок, предписанный для управление губернии 1775 года, ничто иное есть, как стезы, ведущие к лучему управлению. Их, тех отменить, переменить [нельзя] — выполнить есть вещь вельми нежнее, понеже поправливая по частям, изкаверкается лехко целое».

Одним из важнейших последствий введения «Учреждений» 1775 г. было значительное увеличение армии чиновников, которые все больше превращались в самостоятельную и грозную политическую силу. Укрепление аппарата управления, а следовательно, бюрократизация страны, соответствовало представлению о том, каким должно быть регулярное государство. Но его конструкция еще была далеко не завершенной. В 1782 г. появился ее новый важный элемент — «Устав благочиния», еще один плод увлечения императрицы законотворчеством.

Если, согласно «Учреждениям» 1775 г., страна была разделена на губернии, губернии — на уезды и в каждом посажено по доброй дюжине разных начальников, то теперь дошла очередь и до городов. Каждый из них был разделен на части, а те, в свою очередь, на кварталы. В каждой городской части — по 200 — 700 дворов и частный пристав, в каждом квартале — 50 — 100 дворов и квартальный надзиратель с квартальным поручиком. Над всеми ними возвышается городская управа благочиния, в которой заседают городничий, два пристава и два ратмана. Управа имеет «бдение, дабы в городе сохранены были благочиние, добронравие и порядок». Сюда включается контроль за торговлей, поимка беглых, починка дорог, улиц и мостов, борьба с азартными играми, строительство бань, разгон не разрешенных законом «обществ, товариществ, братств и иных подобных собраний».

Непосредственным вершителем полицейского надзора выступает в городе частный пристав. Именно он следит за порядком, и в частности за тем, чтобы не происходило несанкционированных «сходбищ и скопищ» жителей, которым он должен в таких случаях советовать разойтись по домам и «жить покойно и безмятежно». Как обычно, Екатерина не забыла и о мелочах. «Устав благочиния» предписывал в каждом квартале иметь специальный столб для развешивания объявлений. Столб — это, в сущности, один из органов управления, своего рода информационный центр, при помощи которого городские да и более высокие власти сообщают жителям, как им надлежит жить.

Особую прелесть новому закону придавало «зерцало управы благочиния» — своего рода моральный кодекс и полицейского и рядового гражданина. Начинался он семью заповедями, повторявшими хорошо знакомые русским людям христианские истины: «Не чини ближнему, чего сам терпеть не хочешь. Не токмо ближнему не твори лиха, но твори ему добро колико можешь. Буде кто ближнему сотворил обиду личную, или в имении, или в добром звании, да удовлетворит его по возможности. В добром помогите друг другу, веди слепаго, дай кровлю неимеющему, напой жаждущаго. Сжалься над утопающим, протяни руку помощи падающему. Блажен, кто и скот милует; буде скотина и злодея твоего спотыкнется, подыми ее. С пути сошедшему указывай путь». Попав в законы, эти истины, которые прихожане привыкли слышать с церковного амвона, обретали силу юридического императива, подкрепленного авторитетом высшей власти. Так императрица выполняла еще одну важную функцию просвещенного монарха — воспитывала своих подданных.

Прошло еще три года, и 21 апреля 1785 г. на свет явились сразу два важнейших закона, на сей раз названные «жалованными грамотами» — дворянству и городам. Дата была избрана не случайно. Это был день рождения императрицы, и, таким образом, Екатерина как бы сама себе преподносила подарок, подчеркивая тем самым значение этих документов. И действительно, на долгие годы им суждено было стать краеугольными камнями российского законодательства, ибо на сей раз государыня добралась до решения самой сложной из поставленных задач — создания законодательства о правах отдельных сословий.

Проблема эта, как мы уже видели, находилась в поле зрения Екатерины с первых лет ее царствования. Еще в 1763 г. была организована и довольно активно работала Комиссия о вольности дворянства, которой было поручено создание законов о статусе этого сословия. Однако вышедший из-под пера членов комиссии проект был столь откровенно консервативен и столь открыто провозглашал дворянство подлинным «правящим классом», что императрица, как говорится, положила его под сукно. Не утвердила она и подписанный Петром III в феврале 1762 г. манифест о вольности дворянства. В Уложенной комиссии дворянский вопрос стоял особенно остро. Был даже подготовлен проект законодательства по этому вопросу, но его обсуждение лишь вызвало новые ожесточенные споры и ничем не закончилось.

Екатерина с изданием законодательства о дворянстве явно не спешила. Она не могла не понимать, что если даже в этом законодательстве не будет каких-то новых, исключительных привилегий, уже сам факт издания такого законодательства при отсутствии аналогичных законов для других сословий поставит дворянство в совершенно особые условия. К тому же, как и во многих других вопросах, камнем преткновения было крепостное право. Ведь дворяне настаивали на том, чтобы владение «крещеными душами» было включено в число их неотъемлемых и монопольных сословных прав. Между тем, как это ни парадоксально, хотя крепостничество в своем развитии именно в это время достигло апогея, закона, в котором бы ясно и четко говорилось о праве собственности помещиков на их крестьян, в России не было, а его создание никак не входило в планы Екатерины. Именно поэтому 21 апреля 1785 г. были изданы два закона сразу, а наготове у императрицы был и третий.

Как и с другими законодательными актами, автором которых была сама императрица, появлению жалованных грамот предшествовала кропотливая многолетняя работа. Так, еще в 1776 г. по приказу Екатерины для нее делались выписки из законодательства о дворянстве XVI-XVII вв., а историк Г. Ф. Миллер написал целую книгу по истории русского дворянства. Внимательно изучала государыня и положение дворян в европейских странах, труды правоведов и других ученых, использовала материалы Уложенной комиссии, подготовленный ею проект о правах дворянства. Параллельно в архиве государыни накапливались материалы о третьем сословии. И тут труды Уложенной комиссии не пропали даром. Депутаты собрали множество сведений о правовом статусе европейских городов, в основном шведских и германских, и Екатерина активно ими пользовалась. Раз за разом она переписывала пункты будущих законов, советовалась с членами своего ближайшего окружения, давала им читать свои черновики. Помимо дворянства и горожан, третью грамоту она решила посвятить государственным крестьянам. Идея состояла в том, чтобы этим трем крупнейшим группам русского общества дать единообразные права и привилегии, сословную организацию с элементами самоуправления и тем самым по возможности создать между ними социальный баланс. Это не означает, конечно, что права и привилегии дворян, горожан и государственных крестьян должны были быть идентичны. Ведь тогда это были бы уже не три сословия, а единое целое. Но они должны были быть основаны на единых принципах, и именно за счет этого и должен был быть достигнут баланс, в свою очередь, обеспечивающий стабильность государства и социальный мир.

Однако выполнить намеченное полностью Екатерине не удалось. Жалованная грамота государственным крестьянам так и осталась неопубликованной. Причина была все та же — боязнь дворянского бунта. Да и помещичьи крестьяне всякий раз, когда появлялись какие-то новые законы, начинали волноваться. С быстротой молнии в их среде распространялись слухи о скором освобождении. Издать грамоту о правах государственных крестьян — значило вновь породить бесплодные ожидания и столкнуться с необходимостью усмирять бунтовщиков. И Екатерина вновь пошла на компромисс: на свет появились лишь две грамоты.

Жалованная грамота дворянству начинается пространной преамбулой, рассказывающей о заслугах дворянства в создании Российского государства как в давние времена, так и совсем недавно. Упоминаются ратные подвиги Румянцева и Потемкина, победы над турками и присоединение Крыма. Все это должно было подвести читателя к пониманию, что перечисляемые далее права и привилегии заслужены дворянством своей деятельностью на благо Отечества и престола. Отныне «на вечные времена и непоколебимо» провозглашалось, что дворянин может быть лишен дворянского достоинства только по суду и за совершение таких преступлений, как измена, разбой, воровство, нарушение клятвы и прочее. При этом судить дворянина могут только его же собратья дворяне. Дворянина нельзя подвергнуть телесному наказанию, не лишив его предварительно дворянства.

Грамота подтверждала дарованное манифестом 1762 г. право дворян служить или не служить по своему выбору, и в том числе наниматься на службу в иностранные государства. Подтверждались и все права дворян на владение наследственными и благоприобретенными имениями, причем первые не должны были конфисковываться даже у самых закоренелых преступников, а передаваться их наследникам. При этом уточнялось, что дворянин владеет не только самой землей, но и ее недрами. Специальной статьей дворянам разрешалось «иметь фабрики и заводы по деревням». Помещичьи дома в сельской местности освобождались от постоя войск, а сами дворяне — от всех видов податей.

Помимо созданных еще «Учреждениями» 1775 г. уездных дворянских собраний, создавались и губернские, получавшие статус юридического лица. Им вменялось в обязанность составление губернских родословных книг из шести частей. В первую вносились роды, получившие дворянство по царскому указу, во вторую — выслужившие дворянское достоинство военной службой, в третью — получившие его на гражданской службе, в четвертую — дворянские роды иностранного происхождения, в пятую — титулованное дворянство и, наконец, в шестую — старинные дворянские роды.

В совокупности почти все включенные в грамоту права и привилегии дворянства были теми, какими оно уже фактически обладало, но за оформление которых в виде закона боролось с петровских времен. Грамота завершила длительный процесс законодательного оформления статуса дворянства и стала основой всего последующего законодательства в этой области вплоть до Октябрьской революции. Но было бы ошибкой думать, что, ублажая дворян, Екатерина забыла о государственном интересе. И далеко не все, на чем настаивало дворянство, нашло отражение в грамоте.

Прежде всего уже само название нового акта — «грамота» — имело двоякий смысл. С одной стороны, этим подчеркивался фундаментальный характер этого закона, с другой — зависимость дворянства от монаршей воли. Права и привилегии дворянства, хоть и заслуженные ратными подвигами, объявлялись не естественным свойством этого сословия, а пожалованными свыше волею государя. Были в тексте грамоты и некоторые другие хитрости. Так, дворянин, конечно, имел право не служить, но если уж он избирал праздность, то лишался голоса в дворянском собрании. Спорный вопрос о владении промышленными предприятиями решался таким образом, что четко было сказано лишь о праве заводить их в сельской местности. О городах же в Жалованной грамоте лишь говорилось, что там дворянам дозволяется покупать дома «и в оных иметь рукоделие».

Молчанием был обойден и вопрос о владении крепостными. Лишь одна статья грамоты, да и то появившаяся в ней, по-видимому, лишь на последнем этапе работы над документом, подтверждала право дворян на владение деревнями. Многих историков последующего времени эта статья ввела в заблуждение, ведь понятно, что деревня — это не только избы, но и живущие в них крестьяне. Однако законодательная практика того времени рассматривала деревни и крестьян как два самостоятельных объекта владения. Ведь крестьян можно было продавать без земли и переводить из одной деревни в другую. К тому же в законодательстве использовались такие понятия, как «движимое и недвижимое имение», а также «населенное имение» и «населенная деревня», которых в грамоте нет. Показательно, что в многочисленных черновиках екатерининских законопроектов неоднократно встречаются перечисления того, что следует понимать под движимым и недвижимым имением, но крестьяне при этом нигде не упоминаются, то есть не рассматриваются как объект собственности.

Характерна следующая запись в бумагах императрицы: «Всякой помещик знает свою отмежеванную границу — земля, лес и все угодье его. Мужик его же и все, что сей нажил и выработал, его же. Уговорить помещика, чтоб он что уступил из сего его собственности, кажится, нету возможности, ибо барщина нету для него потерять без удовлетворении того, что его. Однако порядок, свойственный всем обществам… есть порядок должностей и прав взаимных, которых установлении есть необходимо нужно для наибольшее возможное умножении произращений, дабы доставить роду человеческому наибольшее возможное количество щастья и наибольшее возможное умножение. Ничто так просто и легко понять, как правилы, коя оснует того порядок. Оне все заключены в трех в явстве правы собственности: 1) собственность личная есть правило всех прочих прав; без нее нету уже собственности в движимом, ни собственности в недвижимом, ни общества; 2) собственность движимаго; 3) собственность недвижимаго. Великое умножение произращений не может иметь место без великой свободности. Нету возможности понять права собственности без вольности».

Иной характер, нежели грамота дворянству, носила Жалованная грамота городам. Значительно более объемная, она охватывала и более широкий круг вопросов. И рассматривались в ней не только личные права городского населения, но и вопросы организации и деятельности купеческих гильдий, ремесленных цехов и органов городского самоуправления. При этом структуры двух грамот, как уже упоминалось, были максимально сближены. «Городовые обыватели», или мещане, как их называет грамота, образуют градское общество, наподобие дворянского собрания, также имеющее статус и права юридического лица. Если в дворянском собрании голоса не имеет дворянин, никогда не бывший на государственной службе, то в градском обществе голоса лишены мещане, не имеющие собственности или капитала. Градское общество заводит городовую обывательскую книгу, подобную родословной дворянской и тоже из шести частей. В первую заносятся лица, владеющие в городе недвижимостью, во вторую — гильдейское купечество, в третью — зарегистрированные ремесленники, в четвертую — иностранцы, в пятую — именитые граждане (те, кто более одного раза занимал выборные должности, имеющие университетское образование, художники, архитекторы, банкиры и пр.), в шестую — все остальные жители.

Согласно грамоте, мещане — это особое сословие, «средний род людей», то есть то самое третье сословие, к созданию которого Екатерина так стремилась. Звание мещанина, как и дворянское, наследственное, и лишен его он может быть за те же преступления, за какие дворянин лишается своего. Как дворян судят дворяне, так и мещан — мещане. Купцы 1-й и 2-й гильдий освобождаются от телесного наказания. Первогильдийцам разрешено ездить в карете, запряженной парой лошадей, купцам 2-й гильдии — в коляске, а 3-й — лишь на телеге с одной лошадью. Именитые же граждане могли не только красоваться, как дворяне, в карете, но и запрягать в нее аж четверку лошадей. В третьем поколении они имели право претендовать на дворянство.

Жители города избирали городскую думу, которая, в свою очередь, выбирала шестигласную думу из шести человек — по одному от каждой категории городовых обывателей. Во главе думы стоял городской голова, а в ее функции входило наблюдение за порядком в городе, за состоянием строений, соблюдение правил торговли. Помимо гильдий для купечества, грамота закрепляла и цеховое устройство ремесленников. Екатерина знала, что в Западной Европе того времени ремесленные цехи уже стали анахронизмом и мешали дальнейшему экономическому и социально-политическому развитию. Но Россия, считала она, еще не достигла той стадии, когда роль цехов становилась негативной, и здесь они еще могли быть полезны для стимуляции ремесленного производства.

Иначе говоря, императрица полагала, что России не нужно перепрыгивать через те этапы, которые уже пережила Западная Европа, но следует развиваться постепенно, поступательно.

Разрабатывая городовое законодательство, Екатерина пыталась решить весьма сложную задачу: примирить принципы свободного городского самоуправления и создания наиболее благоприятных условий для торговли, ремесленного и иного производства с реальными условиями крепостнического Российского государства второй половины XVIII в. Дело это было непростое. И не только потому, что само понятие «самоуправление» плохо вписывалось в сложившуюся систему управления страной, всячески ограничивавшую личную свободу горожан, но и потому, что городские жители были морально не слишком к этому готовы. Сами условия, в которых складывались и развивались русские города, были по большей части совсем иными, чем в Западной Европе, и у их жителей было совсем мало опыта подобного рода. Екатерина это сознавала и тем не менее мечтала: «Заведению в государстве одного манифактурного города, где бы, пользуясь некоторыми вольностями и авантажами, безпрепятственно могли селиться и питаться как наилучше возможно земския и чужестранныя ремесленныя люди, какой бы веры они ни были, кои работать похотят железную, стальную и другия метальныя работы или производить торг изготовленными из того товарами. Причем необходимо нужно, чтоб такое ремесленное учреждение купно со всем манифактурным городом освобождены были от всех введенных мастерских обществ и фабричных учреждений… Самое искусство, которое доказало, что города Бирмингам, Леед и Маншестер в Англии, которыя заведены будучи на началах такой вольности, в короткое время достигли до удивительной силы и богатства в народе, когда другия, хотя и щастливейшия своим местоположением, англинския фабричныя города, кои хотят производить свои рукодельныя промыслы чрез утеснения и высокомысленныя распоряжении, напротив того находятся в постоянном упадении». Мечтам этим не суждено было осуществиться, и Жалованная грамота городам 1785 г. являет собой один из примеров искусства политического компромисса, которым в совершенстве владела Екатерина.

Разрабатывая важнейшие законы, императрица не забывала и еще об одной стороне своей деятельности — о народном образовании. К концу 1770-х гг. стало ясно, что теория воспитания, взятая на вооружение Бецким и предполагавшая изоляцию молодых людей от дурного влияния, себя не оправдала. К тому же созданные учебные заведения были лишь подступом к созданию системы народного образования. В связи с этим в начале 1780-х гг. Екатерина объявляет о создании Комиссии об учреждении училищ, во главе которой оказывается ее бывший фаворит П. В. Завадовский. В качестве главного консультанта по рекомендации императора Иосифа II приглашают известного австрийского педагога Ф. И. Янковича де Мириево. Комиссия выработала план создания двухклассных училищ в уездных и четырехклассных училищ в губернских городах. В них должны были преподавать математику, географию, историю, физику, архитектуру, русский и иностранный языки. Вновь создаваемые училища находились в ведении местных органов власти, которым поручалось следить за соблюдением множества нормативно-методических документов. Были изданы учебники и пособия, важнейшим из которых была книга австрийского педагога И. Фельбигера «О должностях человека и гражданина», изданная Бецким и отредактированная самой императрицей. Главная цель книги, как явствует из нижеследующих отрывков, — воспитание верноподданного: «Не должно нам никогда того желать, что званию нашему не пристойно, потому что и получить того не можно… Не терзались бы люди толь многими суетными желаниями, когда бы знали, что благополучие не содержится в вещах… Не состоит оно в богатстве, то есть в землях, многоценных одеждах, великолепных украшениях или в других вещах… Богатые удобно себе таковые вещи могут доставать, но чрез то они еще не суть благополучны… Истинное благополучие есть в нас самих. Когда душа хороша, от беспорядочных желаний свободна и тело наше здорово, тогда человек благополучен.

В государстве нет ничего полезнее и нужнее трудолюбия и прилежания подданных; ничего же нет вредительнее лености и праздности. «…» Труд есть должность наша и твердейший щит против порока. Ленивый и праздный человек есть бесполезное бремя земли и гнилой член общества…подданные должны иметь совершенную доверенность к вышнему разуму верховных своих начальников, на благость их полагаться и твердо уповать, что повелевающие ведают, что государству, подданным и вообще всему гражданскому обществу полезно и что они ничего иного не желают, кроме того, что обществу за полезное признают.

Между склонностями к добродетели и делами доброго гражданина считается особливо любовь к отечеству… Любовь к отечеству состоит в том, дабы мы почтение и благодарность являли к правительству, чтобы покорялись законам, учреждениям и добрым нравам общества, в коем мы живем, чтобы уважали выгоды отечества, употребляли оные к общей пользе и по возможности тщилися бы их сделать совершеннее…

…первая должность сына отечества есть не говорить и не делать ничего предосудительного в рассуждении правительства…

Всеобщее благополучие в государстве часто инако приобрестися не может, чтобы при том некоторые люди не почувствовали какого-нибудь отягчения, но всеобщее благо должно предпочитаемо быть частному».

Новые училища были бессословные, то есть в них принимали детей вне зависимости от их происхождения. Однако, поскольку располагались училища в городах, доступ туда крестьянских детей был практически закрыт. Но даже с учетом этого осуществленные правительством меры имели огромное значение. В стране появилась система народного образования, основанная на единых принципах. Значительная часть населения стала учиться одним и тем же предметам, по одним и тем же программам и учебникам.

Выпустив в свет жалованные грамоты дворянству и городам, Екатерина II, казалось бы, выполнила важнейший пункт своей политической программы (создание сословий) и могла почивать на лаврах. Слава ее как мудрой правительницы и законодательницы достигла к этому времени необыкновенных масштабов, а авторитет был непререкаем, ведь за время ее правления выросло целое поколение русских людей, не знавших иного государя. Но не таков был характер императрицы, чтобы успокоиться. Она понимала, что ее программа выполнена лишь отчасти, а следовательно, и до желаемого результата еще далеко. Все оставшиеся, отпущенные ей Богом годы жизни она продолжала интенсивно работать над проектами новых законов, не менее масштабными и значительными. Из-под ее пера вышли, наряду с проектами новой реформы управления, целые своды уголовного, полицейского, семейного, имущественного права, реализация которых должна была по сути изменить политический строй России, превратить ее в гражданское общество. Для их создания потребовались годы кропотливого и интенсивного изучения русского и западноевропейского законодательства, специальной литературы и прочего.

На это уходило много времени и сил, а императрица была уже совсем не так молода и энергична, как прежде. Не могла не волновать ее и судьба своего наследия, ибо она понимала, что только в преемственности политики — залог успеха. С грустью записывает она на клочке бумаги осенью 1787 г.: «Зиму 1787 и начало 1788 года употребить на составление главы о Сенате и Сенатскаго порядка, и Наказа. Сие учинить с прилежание[м] и чистосердечным радением. Буде же в сообщении и критики найдутся препятствии и скучные затруднении, либо лукавые, ту всю работу положить в долгой ящик, ибо не вемь (то есть не ведаю. — А. К.), ради кого тружусь, и мои труды и попечение, и горячее к пользе империи радении не будет ли тщетны, понеже вижу, что мое умоположение не могу учинить наследственное».

Но какого же рода законами намеревалась облагодетельствовать Россию Екатерина? Прежде всего, это основополагающие, фундаментальные законы о характере власти и управления. Российская империя управляется самодержавным государем, ибо самодержавие есть единственно приемлемая для этой страны форма правления, всякая иная была бы гибельна. «Основание самодержавия суть мудрость, кротость и сила. Мудрость избирает полезное общему доброму, кротость употребляет способы, споспешествующие оному же добру; сила и власть приводит то и другое в действительное исполнение». При этом «Императорская величества власть есть самодержавная, которая никому на свете о своих делах ответу дать не должно, но силу и власть имеет свои государства и земли по своей воле и благомнению управлять». Императорская власть имеет три рода «преимуществ». Во-первых, она принадлежит одной «особе», которая «есть освященная, понеже святым миром помазанно и короновано». Ей все подданные приносят присягу в верности, и она выше всех чином, достоинством, властью и имуществом. Второй род «преимуществ» связан с властными прерогативами императорской власти. Ей принадлежит законодательная власть, право заключать мир и объявлять войну, направлять за границу послов, «жаловать достоинства, чины и имения», а также право помилования. Наконец, в-третьих, только императору принадлежит право чеканки монет.

Казалось бы, зачем вообще нужно было определять суть самодержавия? Ведь самодержавие на то и самодержавие, чтобы власть государя была безграничной! Однако на деле безграничной ее и делало как раз отсутствие подобного закона. Появись он, и самодержавие, по существу, перестало бы быть таковым, поскольку оказалось бы ограниченным определенными рамками. Но Екатерина никакого противоречия тут не ощущала. Идеология Просвещения проводила четкую границу между самодержавием и деспотизмом. Это деспот правит, подчиняясь лишь собственным желаниям, а истинный самодержавный монарх подчиняется законам. Суть же самодержавия, по Екатерине, в единоличном правлении и неподотчетности государя никому, кроме Господа Бога.

Подданные Российской империи делятся на «три рода»; то есть три сословия: дворянство, «обыватели градские» и «обыватели сельские». Каждое из них, в свою очередь, подразделяется на шесть степеней в соответствии с данной каждому жалованной грамотой. И «со все[ми] жителей губерний империи всероссийских обходиться наравне, аки суть подданные императорского величества», и «Всероссийской империи всяких чинов и состояния людям суд и расправа да будет всем равна». Это основа справедливости, законопорядка: «Без суда и расправы да не лишиться никто ни чести, ни состояния, ни имения, ни жизни». Судить же можно только по закону, причем закон обратной силы не имеет, а на уголовные преступления устанавливается десятилетний срок давности. Наказанию подлежат только действия, поступки, но никак не мысли и слова. Неотъемлемым правом граждан является право на самоуправление и свободу вероисповедания.

Что же касается закона, то он должен быть справедлив, но не слишком строг, не «кровав», ибо «строгость законов есть верной признак, что та земля имеет потаенная немочь или по крайней мере слабость в установлении». И «когда закон кровав, тогда сумнение родится о власти, составляющей оной», ведь «кровавой закон доказывает недостаток законодательства и слабость во власти исполнительной». Закон должен прежде всего быть справедливым, а «судья должен судить по словам закона». Решение же судьи, «не сходное со здравым рассудком или не справедливое, не сходно и законам», причем «обычаи не имеют силу закона». Толковать закон следует в «простом, обыкновенном, общенародном смысле». При обнаружении разницы между двумя законами действует тот, который издан позднее. Если смысл закона непонятен, то надо вникнуть в причину его издания, сравнить с другими законами, а если и тогда «слова не имеют никакого назначения или же в простом смысле нелепы окажутся, тогда понимать их в смысле здраваго рассудка».

Главным органом исполнительной власти, контролирующим и работу всех остальных органов управления, является Сенат, состоящий из четырех департаментов. Он же — высшая апелляционная инстанция по судебным делам. Помимо этого, создается принципиально новый орган судебной власти — Главная расправная палата. В ней также три департамента. Первый осуществляет «надзиранье прав и правосудье», второй является верховным уголовным судом, а третий — высшим совестным судом. В первом департаменте заседают «законоведец или юстиц-канцлер» с двумя советниками и двумя асессорами, а в двух других — выборные заседатели от всех трех сословий, сменяемые каждые три года. «Законоведец» осуществляет надзор за соблюдением законов во всех судебных инстанциях и принимает на них жалобы. Ему на экспертизу посылаются все проекты новых законов. Он имеет также право представлять Сенату и государю свое мнение о новых законах и их соответствии уже существующему законодательству: «законоведец — есть аки уста законов, пишет и говорит не инако как словами закона». Помогают «законоведцу» двадцать заседателей — профессиональных юристов с университетским образованием. Организация в стране юридического образования также входит в его обязанности. На первый департамент Главной расправной палаты возлагается и еще одна важная функция: собрать наконец все ранее изданные законы, отбросить негодные, а оставшиеся издать в виде свода действующих законов, то есть осуществить кодификацию законодательства — то, с чем не справились многочисленные уложенные комиссии XVIII в.

В своих проектах последних лет жизни императрица вновь вернулась и к проблеме престолонаследия. Сложные отношения с сыном и опасение за судьбу своего наследия наложили отпечаток на ее новое видение этой проблемы. Хотя основные принципы престолонаследия оставались теми же, что и в проекте манифеста 1767 г., теперь она предполагала установить, что восшествие на престол не должно происходить автоматически, но обусловлено довольно сложной процедурой утверждения наследника в его правах. Главная роль в ней отводилась Сенату, которому надлежало не только провозгласить нового государя на основании принципов родства, но и проверить, может ли он возглавить страну по своим физическим, нравственным и иным качествам.

Проекты Екатерины предполагали и много других нововведений. Так, срок службы рекрутов она собиралась ограничить пятнадцатью годами; подумывала о создании в России «мануфактурных городов» по типу вольных городов Западной Европы, освобожденных от налогов и торговых ограничений; собиралась создать специальные училища для подготовки судей, установить экзамены для всех прочих чиновников и многое другое, что в значительной мере было осуществлено ее преемниками уже в следующем столетии. Как и обычно, свои нововведения она собиралась вводить постепенно. Так, на 1797 г. была намечена реформа Сената. Но скоропостижная кончина императрицы в ноябре 1796 г. помешала осуществлению ее замыслов.

Глава 4. Гром победы раздавайся!

1

Прослыть просвещенной монархиней, мудрой правительницей, неустанно пекущейся о благе подданных, великой законодательницей — вот что наряду с искренней верой в идеалы Просвещения в течение более тридцати лет составляло побудительные мотивы внутренней политики Екатерины II. Но этого ей было мало. Она была дочерью своего времени, и в ее представлении истинная Мать Отечества должна была быть озарена еще и лучами воинской славы. Этого же требовала и приверженность заветам Петра Великого, сделавшего Россию великой мировой державой. Необходимо было продолжать его дело, не только поддерживая, но и всячески укрепляя статус страны на международной арене. В условиях XVIII столетия это означало вести активную наступательную внешнюю политику, не менее агрессивную, чем у других европейских держав.

Но Екатерина не была бы Екатериной, если бы цель своей внешней политики она видела лишь в поддержании статуса России как великой державы на том уровне, на каком он находился при ее предшественницах. Те занимались внешней политикой и вели более или менее успешные войны, потому что так было принято, потому что государю в XVIII в. полагалось самолично заниматься дипломатией, переписываться с другими монархами и время от времени грозить кулаком соседу. Вести себя подобным образом и Анне Иоанновне, и Елизавете Петровне советовали их министры, вырабатывавшие внешнеполитические доктрины страны и убежденные, что победоносные войны ведут к обогащению государства и укреплению его престижа. В отличие от них, Екатерина, хоть и внимательно прислушивалась ко всему, что ей советовали, и нередко принимала советы тех, кому доверяла, тем не менее всегда имела собственное мнение, сама определяла внешнеполитический курс, вникала во все мелочи и не только переписывалась с королями, но и составляла детальные инструкции дипломатам и военачальникам. Кроме этого, в системе ценностей императрицы внешняя политика, как бы важна она ни была, все же стояла на втором месте после внутренней и в значительной мере являлась для нее средством успешного осуществления внутриполитических замыслов. Тонкий знаток человеческой природы, Екатерина в совершенстве постигла искусство дипломатии, и не случайно ее время — это время не только выдающихся военачальников, государственных деятелей и деятелей культуры, но и целой плеяды руководимых ею блестящих дипломатов.

Представления Екатерины о том, какой должна быть внешняя политика России, могут показаться эклектичными, но таково уж было время, в которое она жила. С одной стороны, как того и требовали идеалы Просвещения, она заявляла о приверженности миру, стремлению решать спорные вопросы при помощи дипломатии, а не оружия. Небезразлична была она и к общественному мнению. «Тот, — писала Екатерина, — который на своей стороне имеет признание публики, может твердо полагаться, что противная ему сторона не дерзнет, по меньшей мере явно и открытым образом, действовать против его по опасности, чтоб инако не поднять на себя негодования и недоверки всех вообще частей христианской республики». (Заметим, однако, что речь тут идет лишь о странах христианских и, значит, относится только к ним.) С другой стороны, вера в идеалы Просвещения уживалась в сознании императрицы с имперской идеей, согласно которой великая Россия — наследница Византии — обладала неотъемлемым правом вмешиваться в дела соседей и решать судьбы народов по своему усмотрению. Убежденная в особой роли России в мире, Екатерина полагала, что ее миссия состоит в защите и распространении христианства и потому, борясь с Турцией, например, она действует в общеевропейских интересах.

Турецкая проблема, восточное направление внешней политики достались Екатерине в наследство от ее предшественников. Уже со второй половины XVII в., когда после присоединения Украины границы России приблизились к Османской империи, стало очевидным, что именно Турция на долгие годы станет ее основным соперником. Остановить наступательное движение России к Черному морю, в Крым, на Кавказ было невозможно, ибо это означало бы поставить под угрозу потери то, что уже было завоевано. Но только закрепиться на Черном и Азовском морях Екатерине, в отличие от Петра I, казалось уже недостаточным. С первых лет царствования у нее возникают, сперва не слишком четкие, планы выйти к берегам Средиземного моря, восстановить там христианское государство под эгидой России, а по возможности и вовсе сокрушить мощь османов. Но, хотя Турция переживала в то время острейший социально-политический кризис, справиться с ней было не так уж легко, и потому, что обширная империя была еще достаточно сильна, и потому, что, медленно умиравшая, она была лакомым куском для других европейских держав. К тому же усиления России за счет Османской империи никто в Европе, естественно, не желал и желать не мог.

Вторая проблема, которую Екатерина также получила в наследство от своих предшественников, была польская. Земли Речи Посполитой простирались между Россией, Австрией и Пруссией, и потому было чрезвычайно важно, чтобы в Варшаве находилось дружественное Петербургу правительство. Поскольку Польское государство также давно находилось в кризисном состоянии, Россия уже с начала века не стеснялась использовать против него военную силу, неизменно добиваясь избрания на польский престол своего ставленника. Но была еще одна сложность: так называемые польские диссиденты — православные, уравнения прав которых с католиками Россия давно, но безуспешно добивалась. Положение диссидентов было удобным предлогом для вмешательства в польские дела, но парадокс заключался в том, что проблема диссидентов могла быть решена только в том случае, если бы избранный при помощи русских штыков король обладал большей властью. Для этого требовалось изменить политический строй Речи Посполитой, а в этом ни Россия, ни другие соседи Польши заинтересованы не были, ибо тогда было бы гораздо сложнее вмешиваться в польские дела.

Между тем ситуация начала царствования была для Екатерины необыкновенно благоприятна. Внешнеполитическая доктрина времен Елизаветы Петровны была разрушена импульсивным Петром III. Новую же он создать не успел. У Екатерины были развязаны руки, и она могла начать свою политику фактически с чистого листа. К тому же Россия была в положении победительницы. Ее войска еще находились в Европе, и весть о перевороте 28 июня 1762 г. повергла европейские дворы в состояние шока, а прусский — в ужас, который был так велик, что ночью того же дня, когда была получена эта новость, королевскую казну вывезли из Берлина в Магдебург. Слабость других придавала силы новой российской императрице, и французский посол Бретель жаловался, что с первых дней царствования Екатерина говорила с ним гордо и заносчиво. Независимый тон, который взяла императрица с иностранцами, надо полагать, импонировал ее ближайшему окружению, составляя контраст с ее предшественником, заискивавшим перед Пруссией. За этим стоял уже тогда сформулированный важнейший для Екатерины принцип: «Мое существование состоит и состоять будет в том, чтобы, разве я потеряю рассудок, не хотеть быть под игом ни у какого двора — и я, слава Богу, не нахожусь под ним».

Но были и сложности. Петр III успел заключить союзный договор с Пруссией, объявить войну Дании и разорвать союзнические отношения с Австрией — традиционным союзником России на протяжении нескольких десятилетий. Необходимо было как можно скорее определить свое отношение к этим проблемам. Екатерина, с одной стороны, пришла к власти под лозунгом отрицания политики мужа, с другой — отлично сознавала бессмысленность продолжения войны, не сулившей России никаких серьезных выгод. В окружении императрицы разгорелись ожесточенные споры. Возвращенный из ссылки А. П. Бестужев-Рюмин, поддержанный Г. Г. Орловым, настаивал на той линии, которую сам проводил много лет, будучи елизаветинским канцлером. Она заключалась в опоре на союз с Австрией и, следовательно, предполагала продолжение войны. Ему возражал Н. И. Панин, считавший, что цель войны — ослабление Пруссии — достигнута и пора подумать над новой внешнеполитической доктриной. Такой подход более импонировал Екатерине, которая в беседах с Бретелем признавалась, что ей нужно по крайней мере пять лет мира, чтобы перевести дух и собраться с силами. В результате русские войска были возвращены домой, мир с Пруссией сохранен, но военный союз на время расторгнут.

Своего рода пробным камнем деятельности Екатерины на международной арене стало решение курляндского вопроса. Уже 4 августа 1762 г. она отменила подписанное ранее Э. Бироном по требованию Петра III отречение от герцогского престола в пользу принца Георга Голштинского. Это был щедрый и, казалось, благородный жест в духе принципов справедливости, к тому же демонстрировавший, что новая государыня руководствуется не династическими интересами (принц Георг приходился ей дядей), а государственными. В этом смысле он должен был произвести и, несомненно, произвел благоприятное впечатление на петербургское общество. Но за ним стоял и серьезный политический интерес. Как писала Екатерина, «прямая выгода нашей империи требует, чтобы в соседней земле имели герцога, не состоящего в непосредственных сношениях с польским королем, а скорее от нас зависящего». Принц Георг к тому же зависел от Пруссии, и если бы Курляндия оказалась в его власти, она попала бы в зону прусского влияния. Бирон же, уже более тридцати лет проживший в России и только что возвращенный из многолетней ссылки, становился игрушкой в руках русского правительства.

Для восстановления Бирона на курляндском престоле надо было сломить сопротивление Польши, и если бы какая-нибудь из европейских держав вступилась за нее, Россия, возможно, вынуждена была бы отступить. Но ссориться с новым русским правительством из-за Курляндии никому не хотелось, а Екатерина не колеблясь применила испытанный еще Петром Великим способ: ввела в Курляндию войска и тем обеспечила Бирону корону. При этом ситуация была столь благоприятна, что если бы русские солдаты остались в Митаве, Курляндия уже тогда могла стать частью Российской империи. Но Екатерина такой цели пока не ставила. Ей нужно было продемонстрировать всему миру принципы своей будущей политики — жесткость, решительность и одновременно приверженность показной справедливости.

Примерно в это же время в голове у Екатерины родился еще один дерзкий план: посадить на польский престол своего бывшего возлюбленного Станислава Понятовского. Смелость и необычность этого плана состояла в том, что впервые за долгое время королем должен был стать не саксонский курфюрст, а природный поляк из рода Пястов. Для реализации задуманного требовались сущие пустяки: дождаться смерти престарелого короля Августа III и заручиться поддержкой Пруссии. Последнее означало проявить свою внешнеполитическую ориентацию уже гораздо более определенно. Наконец в октябре 1763 г. Август умер. Тут же Екатерина собрала совещание ближайших сподвижников, на котором обсуждался план отторжения от Польши ряда территорий. Однако с этим решили пока повременить, и в Польшу был послан князь Н. В. Репнин, снабженный необходимыми полномочиями и деньгами для подкупа участников сеймов. Через несколько дней Н. И. Панин был назначен канцлером, что означало принятие императрицей его внешнеполитической программы. Панин был сторонником сближения с Пруссией, без содействия которой добиться поставленных целей было бы невозможно, и в марте 1764 г. между Петербургом и Берлином был подписан новый союзный договор, по которому стороны уславливались совместными усилиями добиваться сохранения в Польше существующего государственного строя, дававшего возможность регулировать польскую политику по своему вкусу.

Репнин успешно справился с данным поручением, в августе 1764 г. Станислав Понятовский стал польским королем и Екатерина писала Панину: «Поздравляю вас с королем, которого мы делали. Сей случай наивяшше умножает к вам мою доверенность, понеже я вижу, сколь безошибочны были все вами взятые меры». Казалось бы, тут наконец и разрешится пресловутый диссидентский вопрос, в чем Станислав не раз давал Екатерине обещания. Но увы: сейм и слышать о нем не желал. Чтобы развязать узел, Россия могла бы поддержать князей Чарторыйских, племянником которых был новый король. Они стремились к политическим реформам, направленным на укрепление королевской власти, отмену права шляхты на liberum veto и образование конфедераций, установление наследственной монархии. Но поддержать Чарторыйских — а на это готов был пойти Панин — значило нарушить обязательства перед Пруссией и тем самым разрушить всю старательно создаваемую им же самим политическую систему. Екатерина, у которой были более обширные планы, была сторонницей последовательной политики. В результате Россия рассорилась с Чарторыйскими, потеряла в Польше поддержку серьезных политических сил и вынуждена была с головой окунуться в гражданскую войну в этой стране. При этом русские войска оставались в Польше, Репнин достаточно бесцеремонно диктовал королю волю Петербурга и не останавливался даже перед арестом наиболее ярых противников России. В 1768 г. против нее выступила Барская конфедерация польских магнатов, в ответ на что вспыхнуло восстание православных крестьян-гайдамаков.

Россия обладала достаточными силами, чтобы справиться с Польшей, но ни Пруссия, ни Австрия этого бы не допустили. В том же 1768 г. они договорились о поддержке польского строя, что стало залогом последовавших позднее разделов Польши. Для борьбы же с Барской конфедерацией в Польшу были направлены русские войска под командованием А. В. Суворова, который действовал, как всегда, решительно, смело и быстро добился успеха.

Одним из краеугольных камней внешней политики России этого времени стала так называемая «северная система», разработанная Паниным и активно поддержанная Екатериной. Суть ее сводилась к системе договоров с протестантскими странами севера Европы, Польшей и Пруссией о взаимовыгодных условиях торговли и мореплавания и союзных обязательствах в случае военных конфликтов. В проигрыше оставалась Франция, которая с беспокойством поглядывала на все возрастающую активность России. Не довольна была и Австрия. Свои надежды на противодействие России они возлагали на Турцию, которая и так была обеспокоена событиями в Польше и нахождением там, то есть в непосредственной близи от своих границ, русских войск. Как и другие державы, Турция была заинтересована в сохранении в Польше прежних порядков и видела в действиях России прямую им угрозу. Чашу терпения турецкого правительства, постоянно возбуждаемого французским и австрийским послами в Стамбуле, переполнило восстание гайдамаков, которые под православными знаменами резали всех без разбора — католиков, евреев, татар. В конце 1768 г. от русского посла в Константинополе А. М. Обрезкова в ультимативной форме потребовали обещать вывод русских войск из Польши и отказ от защиты диссидентов. Когда же Обрезков отказался, его и других сотрудников посольства арестовали, что было равносильно объявлению войны.

Это был досадный и неожиданный для Екатерины поворот событий. Россия не была готова к войне, и почти двадцать лет спустя императрица вспоминала: «Полки были по всей империи по квартерам, глубокая осень на дворе, приготовлении никакия не начеты, доходы гораздо менее теперишного, татары на носу… План воины был составлен тако, что оборона обращенна была в наступление…» Но Екатерина не унывала, она была полна оптимизма, заражала им свое окружение и с головой ушла в новый для себя род деятельности. «Туркам с французами заблагорассудилось разбудить кота, который спал, — писала она в одном из писем, — я сей кот, который им обещает дать себя знать, дабы память не скоро исчезла». По словам В. О. Ключевского, Екатерина «развила в себе изумительную энергию, работала, как настоящий начальник генерального штаба, входила в подробности военных приготовлений, составляла планы и инструкции, изо всех сил спешила построить Азовскую флотилию и фрегаты для Черного моря, обшарила все углы и закоулки Турецкой империи в поисках, как бы устроить заварушку, заговор или восстание против турок…» Впрочем, контакты с православными подданными турецкого султана устанавливались уже давно, и еще в 1765 г. грек М. Capo, которого Г. Г. Орлов посылал с разведкой в Грецию, предлагал направить в Средиземное море русские военные корабли. Теперь об этом плане вспомнили.

На первом же заседании совета, созванного Екатериной по получении известия о начале войны, было решено разделить русскую армию на три части, из которых первому корпусу, численностью до 80 тысяч человек, отводилась роль наступательного. Командование им было поручено князю А. М. Голицыну, сыну знаменитого фельдмаршала петровского времени. Второй, оборонительный, корпус возглавил П. А. Румянцев. Г. Г. Орлов сразу же поднял вопрос о посылке русской эскадры в Средиземное море, и после консультаций с братом Алексеем, находившимся в это время за границей, это смелое предложение было принято. Екатерина писала: «Итак нашла я за необходимое приказать нашему войску собраться в назначенные места, команды же я поручила двум старшим генералам, т. е. главной армии князю Голицыну, а другой — графу Румянцеву; дай Боже первому счастье отцовское, а другому также всякое благополучие! „…“ Я совершенно уверена, что, на кого из моих генералов ни пал бы мой выбор, всякий бы лучше был соперника визиря, которого неприятель нарядил. На начинающего Бог! Бог же видит, что не я зачала; не первый раз России побеждать врагов; опасных побеждала и не в таких обстоятельствах, как ныне находится; так и ныне от Божеского милосердия и храбрости его народа сего ожидать».

Помимо приготовлений чисто военных было принято и еще две важные меры. Во-первых, совет при императрице стал постоянно действующим органом, в котором решались все важнейшие политические вопросы. Во-вторых, обеспечение армии и ведомых ею военных действий требовало значительных финансовых затрат, и потому было решено приступить к выпуску ассигнаций, то есть бумажных денег. Они появились в обороте уже с января 1769 г., и правительство гарантировало их хождение наравне с золотом и серебром. Вполне понятно, что эта мера имела не только военное, но и более широкое экономическое значение, делая финансовое обращение в стране более современным. Правда, пользоваться печатным станком умеренно правительство научилось далеко не сразу, поэтому происходило обесценивание ассигнаций, и к концу века за бумажный рубль давали лишь 69 копеек серебром.

Активные военные действия начались весной 1769 г., когда в апреле армия Голицына перешла Днестр и двинулась к крепости Хотин. Но Голицын проявил нерешительность. Дважды он подступал к крепости и дважды снова отступал за Днестр, так и не решаясь на штурм, хотя столкновения с турками были достаточно успешны для русской армии. Одновременно в начале года русские войска вошли в Азов и Таганрог, где началось строительство укреплений и Азовской флотилии (что было запрещено Белградским миром 1739 г.), причем Екатерина взялась за это дело с тем же энтузиазмом, с каким когда-то им занимался Петр Великий. Наконец в августе Голицына было решено заменить Румянцевым, но прежде, чем замена была осуществлена, Голицын в начале сентября все же нанес туркам решительное поражение и взял Хотин. В Петербурге его ждал фельдмаршальский жезл, а сменивший его Румянцев продолжил наступление и захватил Яссы. Результатом было освобождение от османов всей Молдавии и взятие в ноябре Бухареста. Екатерина называла себя «новой молдавской княгиней» и не без основания ожидала новых побед русского оружия. Удача ей сопутствовала.

Первым по значимости событием нового, 1770 г. было успешное завершение средиземноморской эпопеи. После долгого плавания, в течение которого Екатерина не раз получала неутешительные известия о состоянии флота, 24-26 июня русская эскадра под командованием А. Г. Орлова и адмирала Г. Г. Спиридова одержала блестящую победу над превосходящим ее почти вдвое турецким флотом в Чесменской бухте. Победа эта превзошла все самые смелые ожидания императрицы, и в восторге она писала Вольтеру: «Мой флот… под командою графа Алексея Орлова, разбив неприятельский флот, сжег его совершенно при порте Чесменском… Около ста кораблей разного рода превратились в прах… Я всегда говорила: эти герои рождены для великих дел… Огонь был страшный с той и другой стороны в продолжение нескольких часов. Корабли подходили друг к другу так близко, что ружейный огонь смешивался с огнем из пушек… Граф Орлов сказывал мне, что на другой день после сожжения флота он увидел с ужасом, что вода очень небольшого Чесменского порта побагровела от крови, столько там погибло турок».

Через месяц, 21 июля, небольшой отряд русской армии под началом Румянцева численностью не более 25 тысяч человек нанес сокрушительное поражение 150-тысячной турецкой армии на реке Кагул. В июле-октябре русской армией были взяты крепости Измаил, Килия, Аккерман, Бендеры. В 1771 г. русские войска под командованием князя В. М. Долгорукова вторглись в Крым. Отторжение его от Турции, а по возможности и присоединение к России уже в это время стало целью Екатерины. Долгорукий за несколько месяцев захватил основные стратегические пункты полуострова и тем самым сделал Крым безопасным для России, навсегда покончив с опустошительными набегами крымцев на русские земли, доставлявшими много неприятностей правительству еще и в середине XVIII столетия.

«Когда был мир, — писала Екатерина Вольтеру в августе 1770 г., — я думала, что это верх счастья. Теперь у меня почти два года война, я вижу, что ко всему можно привыкнуть. Право, и война представляет свои хорошие минуты. Я нахожу в ней тот великий недостаток, что она мешает любить ближнего, как самого себя. Прежде я привыкла думать, что непохвально делать зло людям; теперь же несколько утешаюсь, говоря Мустафе: Жорж, ты сам желал этого[20].

И после такого размышления, я бываю почти так же весела, как перед тем». Однако дела были совсем не так хороши. Во-первых, сама война была для России очень тяжелым бременем. Во-вторых, сколь блистательные победы ни одерживали бы екатерининские полководцы, было ясно, что крупные европейские державы не дадут в полной мере насладиться их плодами. Вот почему уже в 1771 г. русское правительство стало нащупывать почву в поисках мира. Надежд на то, что удастся уговорить Турцию, было мало, необходимо было нейтрализовать тех, кто стоял за ее спиной, то есть Францию и Австрию. Тогда, лишившись поддержки, турки стали бы более сговорчивы. Но отношения с Францией были прохладными еще с елизаветинских времен[21], а Австрия была крайне раздражена разрывом Россией союзного договора. И тут в дело вступила Пруссия, почувствовавшая возможность усилить свое влияние за счет испытываемых Петербургом трудностей.

В заключенном Россией с Пруссией союзе помимо политических выгод, которые он, по мнению тогдашних руководителей русской внешней политики, должен был принести, был и еще один, личностный аспект. Из всех тогдашних европейских государей прусский король Фридрих II был несомненно самой яркой фигурой, и Екатерина уважала его и как политика, и как полководца, тем более что с его именем были связаны ее детские и юношеские воспоминания. Екатерина не была сентиментальна, и потому воспоминания детства и юности, как и вполне естественное чувство благодарности Фридриху за то, что много лет назад он содействовал ее свадьбе с Петром Федоровичем, не могли затмить политические соображения. Став императрицей, Екатерина вступила в своего рода негласное соперничество с Фридрихом за славу просвещенного монарха. Мудрые преобразования, военные победы, внимание известных ученых и философов — все это как бы взвешивалось на невидимых весах, и оба монарха зорко и ревниво следили за их чашечками. Так, в 1766 г. во время приема Фридрихом русского дипломата Сальдерна между ними состоялся весьма примечательный разговор, который приводит С. М. Соловьев: «Фридрих… потом вдруг спросил: „Неужели императрица в самом деле так много занимается, как говорят? Мне сказали, что она работает больше меня. Правда, у нее меньше развлечений, чем у меня. Я слишком занят военным делом…“ „Государь, — отвечал Сальдерн, — привычки превращаются в страсти. Что же касается императрицы, то она работает много, и, быть может, слишком много для своего здоровья“. „Ах! — сказал Фридрих. — Честолюбие и слава — суть потаенные пружины, которые приводят в движение государей… Много дорог, которые ведут к бессмертной славе; императрица на большой дороге к ней, верно“. Говоря это, он все не спускал глаз с Сальдерна. Тот понял, что королю хочется слышать что-нибудь от него, и сказал: „Конечно, императрица утвердит счастье своего народа и значительные части рода человеческого. У нее обширные виды, которые обнимают прошедшее, настоящее и будущее. Она любит живущих, не забывая о потомстве“. „Это много, это достойно ее“, — заметил король и покончил разговор.

Упоминание Сальдерном о здоровье императрицы было, скорее всего, случайной оговоркой, которую Екатерина вряд ли одобрила бы. Что же касается Фридриха, то в Петербурге полагали, что ему осталось недолго. Еще в 1765 г. Панин писал Репнину, что «сей государь уже последние дни доживает, в которые ему совершенно недостанет возможности все то исполнить, что его видам приписано быть может; преемники же его, не получа его духа, не будут иметь и сил его в производстве». Но русская дипломатия просчиталась. Прусский король прожил еще около двадцати лет и успел оказать значительное влияние на международные дела. В 1771 г. он выступил инициатором раздела Польши. Цель Пруссии была очевидна: захват польских земель, но, привлекая к разделу и Австрию, Фридрих соблазнял Россию тем, что таким образом ей удастся нейтрализовать важнейшего союзника Турции и добиться мира. Екатерина также не имела ничего против того, чтобы расширить границы своих владений за счет Польши, хотя и предпочла бы сделать это без участия Пруссии. Но положение было таково, что она согласилась, и в 1772 г. первый раздел Польши стал реальностью.

Согласно договору, подписанному в июле 1772 г., Россия получила польскую часть Ливонии, а также Полоцкое, Витебское, Мстиславское и часть Минского воеводств. По размерам территорий российская доля польского пирога была больше австрийской и прусской, но это были земли экономически значительно менее развитые и с низкой плотностью населения. К Австрии же отошли наиболее плотно населенные земли с городом Львовом — крупнейшим экономическим и торговым центром. Пруссия, в свою очередь, получила возможность полностью контролировать польскую торговлю зерном. К тому же Австрии и Пруссии, в отличие от России, их доли достались без единого выстрела. Правда, Россия все последующее время сохраняла то, что осталось от Польского государства, в зоне своего влияния. В 1776 г., опираясь на русские штыки, король Станислав Август сумел несколько укрепить свою власть, что вызвало недовольство польских магнатов, также апеллировавших к России. Игра на противоречиях двух соперничающих лагерей давала Петербургу уверенность, что Польша не выскользнет из-под его влияния, и в 1780 г. стало возможным даже вывести оттуда русские войска.

Между тем нейтрализация Австрии в результате раздела Польши давала надежду на скорое заключение выгодного мира с Турцией, подкрепленную и новыми победами русских войск. Однако тут на голову Екатерины свалились новые напасти в виде пугачевского бунта. Поначалу императрица не отнеслась к случившемуся слишком серьезно и полагала, что речь идет об очередной «глупой казацкой истории». Но когда в Петербург стали поступать известия о победах Пугачева над регулярными войсками и о его постоянно пополняющемся многотысячном войске, Екатерина поняла, что дело нешуточное. Особенно опасной ситуация стала летом 1774 г., когда Пугачев перешел на правый берег Волги, в результате чего паника охватила Москву и докатилась до северной столицы. Н. И. Панин в письме к брату сообщал: «Мы тут в собрании нашего совета увидели государыню крайне пораженною, и она объявила свое намерение оставить здешнюю столицу и самой ехать для спасения Москвы и внутренности империи, требуя и настоя с великим жаром, чтоб каждый из нас сказал ей о том свое мнение. Безмолвие между нами было великое».

Пугачевщина была не только опасна. Она разрушала все планы и надежды императрицы, выставляла ее в невыгодном свете и внутри страны, и за границей, указывала на серьезное неблагополучие в стране, заставляла прибегнуть к методам, которые она не любила. В письме к новгородскому губернатору Сиверсу она писала: «Генерал Бибиков отправляется туда с войсками… чтобы побороть этот ужас XVIII столетия, который не принесет России ни славы, ни чести, ни прибыли, но наконец с Божиею помощию надеюсь, что мы возьмем верх, ибо на стороне этих каналий нет ни порядка, ни искусства: это сброд голутьбы, имеющий во главе обманщика столь же безстыдного, как и невежественного. По всей вероятности, это кончится повешаниями. Какая перспектива, г. губернатор, для меня, не любящей повешаний! Европа в своем мнении отодвинет нас ко временам Ивана Васильевича — вот та честь, которой мы должны ожидать от этой жалкой вспышки». Переписка Екатерины с Сиверсом показывает, что императрица знала истинную причину случившегося, однако никоим образом не показывала этого. Во время следствия тщетно искали заговор зарубежных недругов, изучали влияние на восставших старообрядцев и практически не упоминали о крепостничестве.

Пугачевщина потребовала отвлечения значительных воинских сил с театра военных действий, и теперь заключение мира с Турцией стало еще более острой необходимостью. В результате подписанный 10 июля 1774 г., в годовщину позорного для России Прутского договора, Кючук-Кайнарджийский мир никак не компенсировал человеческие жертвы и экономические затраты во время войны. России не удалось удержать за собой Молдавию (против этого возражала и Пруссия), и Турция обязалась лишь восстановить автономию Молдавии и Валахии под своей властью. Обязалась она и не притеснять грузин, все более оказывавшихся в сфере русских интересов. Зато Россия получила крепости Керчь и Еникале, а также право на свободный проход своих судов через черноморские проливы, что имело исключительно важное значение для развития русской торговли. Еще одним достижением было вынужденное признание Турцией независимости Крыма, что, по мысли русского правительства, должно было обеспечить в дальнейшем его присоединение к России.

2

Трудно сказать, как сама Екатерина оценивала итоги закончившегося Кючук-Кайнарджийским миром первого этапа своей внешнеполитической деятельности. Одно ясно: ее пыл и энергию они не остудили. На фоне предельно осторожной, компромиссной внутренней политики может показаться, что внешней руководил другой человек. Твердость, целеустремленность, решительность, рискованность, а отчасти и авантюрность — ее неотъемлемые черты. И одновременно удача, почти неизменно сопутствовавшая Екатерине на международной арене.

После окончания войны Турция, приободренная внутренними неурядицами России, укрепила гарнизоны своих крепостей на северном побережье Черного моря и наводнила Крым и Кубань своими агентами. Турецкие корабли демонстрировали свою мощь вблизи крымских берегов. Поскольку Австрия оказалась теперь связанной общими интересами с Россией в Польше, основную ставку турецкое правительство стало делать на поддержку Англии. Но в 1775 г. началась война за независимость североамериканских колоний, поглотившая все силы Великобритании, не способной теперь столь же активно вмешиваться в европейские дела.

Положение «владычицы морей» было столь сложным, что летом 1775 г. король Георг III даже обратился к Екатерине с просьбой предоставить 20 тысяч русских солдат для борьбы с повстанцами. Но вмешиваться в войну, победа в которой Англии не могла принести России никаких реальных выгод, императрица не желала. К тому же она весьма неодобрительно относилась к деятельности английского правительства, считала его виновным в начавшейся войне и полагала необходимым как можно скорее примириться с восставшими. Впрочем, она прозорливо предвидела, что отделение американских колоний от Англии неизбежно. В 1775 г. она писала: «От всего сердца желаю, чтобы мои друзья англичане поладили со своими колониями, но сколько моих предсказаний сбывалось, что боюсь, что еще при моей жизни нам придется увидеть отпадение Америки от Европы». Восставшим Екатерина также не симпатизировала, и впоследствии, когда в 1780 г. конгресс направил в Петербург своего представителя Френсиса Дана в надежде заключить с Россией торговый договор, миссия эта закончилась безрезультатно. И дело было не в революционности происшедшего и боязни императрицы, что пример американских колонистов может оказаться заразным, а в том, что провозглашение независимости Североамериканских Соединенных Штатов нарушало устоявшийся мировой порядок, что Екатерина считала вредным. Вместе с тем позиция русского правительства и в начале войны за независимость и позже, когда Петербург стал инициатором декларации о вооруженном нейтралитете, объективно сыграла в судьбе молодого государства положительную роль. Когда там стало известно о просьбе Георга III, американских колонистов, в большинстве вряд ли знавших, что такое Россия и где она находится, охватила паника, а грозное предупреждение «русские идут» стало лейтмотивом местных газет. Когда же выяснилось, что императрица отказала королю, ликование было всеобщим.

Для самой же Екатерины главным было как можно эффективнее использовать нейтрализацию Англии в своих интересах. Разделявший ее взгляды Панин в октябре 1776 г. докладывал императрице, что, как бы война в Северной Америке ни закончилась, «наверное считать надлежит, что лондонский двор потеряет весьма много из своей настоящей знатности». И Екатерина не теряла времени даром. Осенью 1776 г. русские войска вошли в Крым, чтобы посадить на ханский трон своего ставленника Шагин-Гирея, которого до этого предусмотрительно держали в Полтаве. При этом русская дипломатия заручилась поддержкой Пруссии, заплатив за это подписанием соглашения о польской границе и продлением договора о дружбе. В апреле 1777 г. Шагин-Гирей был провозглашен крымским ханом и тут же принялся проводить реформы в духе Екатерины и Фридриха, но не был понят своими подданными, и на следующий год русским войскам пришлось подавлять мятеж против просвещенного хана. В том же 1778 г. России представился уникальный шанс еще более укрепить свое влияние в Европе.

Этот год начался с конфликта между Австрией и Пруссией из-за Баварии, которую австрийский император Иосиф II решил присоединить к своим владениям. Пруссия сразу же запросила помощи у своего союзника — России, а Австрия — у Франции. Однако Париж, находившийся на грани войны с Англией, не был заинтересован в каких-либо конфликтах на континенте, и, значит, военного вмешательства со стороны Франции можно было не опасаться. Но и Екатерина не желала прямого столкновения с Австрией, опасаясь, что та может выступить в союзе с Турцией. И действительно, в августе 1778 г. турки предприняли попытку высадиться на Крымском побережье. Если бы эта попытка удалась, события, возможно, развивались бы иначе, но туркам не повезло, и уже в сентябре Екатерина отправила в Вену резкую ноту, написанную в почти ультимативных выражениях. Франция между тем предложила свое посредничество в улаживании австро-прусского конфликта. Пруссия согласилась, но с условием, что вторым посредником будет Россия.

В марте 1779 г. в г. Тешене открылся мирный конгресс, проходивший фактически под председательством русского посланника князя Н. В. Репнина, поскольку Франция была слишком занята начавшейся еще в июне предшествующего года войной с Англией. В мае конгресс закончился подписанием Тешенского мира, ставшего серьезным успехом российской дипломатии. Согласно этому договору, Россия выступала не только как посредник, но и как гарант мира, «сочлен» Священной Римской империи, что давало законное право практически беспрепятственно вмешиваться в германские дела. Усилилась зависимость Пруссии от России и нейтралитет Австрии в турецких делах. При посредничестве Франции с османами было подписано соглашение, подтверждавшее независимость Крыма и права Шагин-Гирея на ханский трон.

Вскоре Россия выступила с новой международной инициативой, автором которой вновь был Панин. Это была знаменитая Декларация о вооруженном нейтралитете, согласно которой страны, не участвующие в войне и сохранявшие нейтралитет, получали право на беспрепятственную и безопасную торговлю с обоими участниками конфликта, за исключением контрабанды оружия. Вскоре к Декларации присоединились практически все нейтральные страны, а Франция и Испания признали ее принципы. Острие предпринятого русским правительством шага было направлено против Англии. Успехи, как известно, кружат голову, и именно в это время в русских правительственных кругах возникает новая внешнеполитическая доктрина, явившаяся воплощением идей и планов, роившихся в голове у Екатерины с первых дней ее царствования. В центре этой доктрины был так называемый «греческий проект».

Трудно сказать, кто впервые сформулировал идею «греческого проекта». Считается, что не последнюю роль в этом сыграл А. А. Безбородко, ставший в 1775 г. статс-секретарем императрицы и начинавший играть в ее окружении все более важную роль. Во всяком случае, когда в апреле 1779 г. у Екатерины родился второй внук, его назвали греческим именем Константин, наняли к нему греческую кормилицу, отчеканили в честь его рождения монету с изображением храма Святой Софии в Константинополе, а на специально устроенном по этому случаю празднестве читали греческие стихи. Несложно было догадаться, что в планах российского правительства появился замысел восстановления Греческой империи с Константином на троне. Воплощение этого замысла в жизнь требовало изменения внешнеполитического курса, и прежде всего возвращения к союзу с Австрией.

Весной 1780 г. Безбородко сопровождал Екатерину в поездке по западным губерниям. В Могилеве состоялось ее свидание с императором Иосифом II, прибывшим в Россию под именем графа Фолькенштейна. Именно здесь, в Могилеве, к взаимному удовлетворению обоих монархов, и было достигнуто соглашение об антитурецком союзе, необходимое для воплощения в жизнь «греческого проекта». Осенью того же года начались русско-австрийские переговоры, закончившиеся в мае 1781 г. обменом посланиями между Екатериной и Иосифом со взаимными обязательствами на случай войны с Турцией и обещанием сохранить status quo в Польше. Тогда же снова в личной переписке были обсуждены и детали «греческого проекта». В это же время произошла смена внешнеполитического руководства России: Панин, чье влияние при дворе стало падать со времени достижения Павлом совершеннолетия, был отстранен, вице-канцлером назначен И. А. Остерман, самостоятельного значения не имевший, а главным советником и докладчиком императрицы по международным делам стал Безбородко.

События развивались стремительно. В конце 1780 — начале 1781 г. в Крыму вновь зашатался ханский трон, и весной 1782 г. Шагин-Гирей бежал в Керчь под защиту русских войск. Екатерина, не колеблясь, отдала Потемкину приказ ввести на полуостров русские войска. Шагин-Гирей был восстановлен на престоле, но войска не уходили. Безбородко и Потемкин настаивали на присоединении Крыма к России. Екатерина, выдержав приличествующую паузу и проконсультировавшись с Австрией, согласилась. 8 апреля 1783 г. она подписала манифест о «принятии полуострова Крымскаго, острова Тамана и всей Кубанской стороны под российскую державу». Крымским татарам манифест гарантировал права собственности, уважение их религии и равные права с другими подданными российской императрицы. Потемкин торжественно принял присягу местной знати. Правда, пришлось столкнуться с недовольством живших в Кубанской степи ногайцев, но решительные действия Суворова быстро покончили и с этой трудностью. Первый шаг к реализации «греческого проекта» был сделан. На очереди стояло наступление на Кавказе. Петербург уже давно установил тесные контакты с правителями Грузии, и в июле 1783 г. был подписан Георгиевский трактат, по которому Картлино-Кахетинское царство поступило под протекторат России, гарантировавшей его территориальную целостность. Царю Картлино-Кахетии Ираклию II была обещана поддержка в борьбе за расширение границ его владений, а в Тифлис были отправлены два батальона русских войск.

Лишенная поддержки европейских держав, Турция, как и рассчитывала Екатерина, вынуждена была безучастно наблюдать за происходящим, а в декабре 1783 г. даже подписать с Петербургом соглашение, подтверждавшее предыдущие договора и, таким образом, означавшее согласие на аннексию Россией Крыма. Однако ни у кого не было сомнений, что война лишь откладывается на неопределенно короткий срок.

Несколько последующих лет прошли в неослабевающей дипломатической активности петербургского двора. В это время Австрия, надеявшаяся на поддержку России, возобновила борьбу с Пруссией за Баварию, в ответ на что Берлин сформировал антиавстрийскую коалицию германских государств и привлек на свою сторону Англию. Это привело к дальнейшему охлаждению между Петербургом и Лондоном. Последней каплей, переполнившей чашу терпения англичан, стало подписание в 1785 г. русско-французского торгового договора. Все это означало, что в лице Англии Турция вновь обрела сильного союзника.

В январе 1787 г. Екатерина отправилась в свое знаменитое путешествие в Крым — вниз по Днепру и далее до Севастополя. Все путешествие было организовано таким образом, чтобы продемонстрировать всему свету мощь и величие Российской державы. Императрицу сопровождала необычно пышная и многолюдная свита, в составе которой были иностранные послы и к которой присоединились император Иосиф II и король польский Станислав Август. Особый блеск свите Екатерины придавали представители многочисленных народов, живших под ее скипетром. На всем пути следования устраивались всевозможные празднества, фейерверки, спектакли, балы, парады войск, маневры, пальба из пушек. Города и селения, через которые медленно проезжала императрица, были декорированы цветами, гирляндами, арками, воротами и другими специально выстроенными сооружениями. Все это имело характер гигантского театрального действа, характерного для придворной жизни того времени. А поскольку главным режиссером и постановщиком был Потемкин, стремившийся продемонстрировать успехи своей деятельности на посту губернатора Новороссии, именно во время этого путешествия возникло известное выражение «потемкинские деревни». Хотя никаких фанерных деревень Потемкин в действительности не строил, а лишь декорировал реально существовавшие, он явно перестарался, и даже от привыкших к театральной условности зрителей нередко ускользала грань между реальным и чисто декоративным.

Важнейшей целью всего мероприятия было военное устрашение Турции. Для этого и использовалась всякая возможность для демонстрации войск и флота. Так, в Херсоне Екатерина вместе с Иосифом II наблюдали за спуском на воду трех кораблей. Очевидец этого события вспоминал: «От императорского дворца до верфи, находившейся почти в полуверсте, путь был уравнен и покрыт зеленым сукном на две сажени в ширину. С обеих сторон стояли офицеры, которые охраняли путь и разнообразные мундиры которых привлекали взоры зрителей. На месте спуска были выстроены высокие подмостки с галереею, где помещались музыканты. В конце устроенного для императрицы помоста стояло кресло под балдахином из голубого бархата, богато украшенным кистями и бахромою. В час пополудни государыня вышла из дворца в сопровождении графа Фолькенштейна (Иосифа II. — А. К.) и многих высоких особ своего и Венского дворов. Граф шел с правой руки, а с левой — Потемкин. Государыня явилась запросто, в сером суконном капоте, с черною атласною шапочкой на голове. Граф также одет был в простом фраке. Князь Потемкин, напротив, блистал в богато вышитом мундире со всеми своими орденами. При приближении государыни с помоста дан сигнал к спуску кораблей пушечным выстрелом. С галереи раздалась музыка, а с валов цитадели — гром пушек… Выразив полное удовольствие всем участвовавшим в постройке и спуске кораблей, Ея Величество изволила щедро наградить старших и младших строителей и много других лиц золотыми часами-табакерками и отправилась обратно во дворец».

С еще большим эффектом была организована демонстрация Черноморского флота. Во время парадного обеда в Инкерманском дворце в Севастополе по приказу Потемкина внезапно были отдернуты шторы… и перед изумленными гостями Екатерины предстал вид на севастопольский рейд с кораблями Черноморского флота, приветствовавшими императрицу орудийным салютом. Объезд кораблей Екатерина совершила на катере — точной копии катера турецкого султана. Такими же эффектами сопровождалась и демонстрация войск, включая татарскую калмыцкую конницу, особенно сильное впечатление произведшую на иностранцев. А в Балаклаве путешественников ждало необыкновенное зрелище: рота амазонок, составленная из сотни жен солдат и офицеров Балаклавского греческого полка.

Греческая тема неизменно сопутствовала путешественникам на протяжении всего пути и была важным элементом всей грандиозной постановки Потемкина. Идея «преемства» России от Греции постоянно навязывалась путешественникам и внедрялась в их сознание. Так, ворота, установленные при въезде в Херсон, были обозначены как дорога в Византию, а строившиеся в Новороссии города получали греческие названия. Акцентировалось законное право России на новые земли. «Жаль, что не тут построен Петербург, — заметила Екатерина своему секретарю А. В. Храповицкому на пути в Херсон, — ибо, проезжая сии места, воображаются времена Владимира I, в кои много было обитателей в здешних странах».

Другая историческая параллель, также неизменно присутствовавшая в мыслях императрицы и ее окружения во время путешествия в Крым, — Петр Великий. Начатое им Екатерина победоносно завершила в Новороссии. А ее Петербургом должен был стать Екатеринослав. И если Петр, строя северную столицу, замысливал ее как аналог Риму — городу святого Петра, то Екатерина заложила в Екатеринославе гигантский собор, который должен был быть чуть-чуть больше собора Святого Петра в Вечном городе.

Демонстрация военного могущества России, вопреки ожиданиям, не только не устрашила османов, но, напротив, донельзя раздражила их. Екатерина только-только вернулась в Петербург, как 15 июля 1787 г. русскому послу в Стамбуле Я. И. Булгакову (известному литератору и переводчику) был предъявлен ультиматум с заведомо невыполнимыми требованиями. Не успел он получить ответ от своего правительства, как ему было объявлено о разрыве Портой всех ранее заключенных соглашений и требовании возврата Крыма. Булгаков был посажен в Семибашенный замок, откуда, впрочем, имел возможность время от времени посылать о себе известия домой и где он успешно занимался цветоводством. А в России между тем 7 сентября Екатерина подписала манифест о начале новой войны с Турцией.

Хотя неизбежность войны была вполне очевидна, в полной мере Россия готова к ней не была. Армейские соединения оказались не укомплектованы, склады продовольствия иснаряжения почти пусты, строительство Черноморского флота не завершено. Положение усугублялось неурожаем и ростом в связи с этим цен на зерно. Но Екатерина была настроена оптимистично: «Теперь граница наша по Бугу и по Кубань, Херсонь построен, Крым область империи, знатной флот в Севастополе, корпус войск в Тавриде, армии знатныя уже на самой границу, и оне посильнее, нежели были армии оборонительные и наступательные 1768 года; дай Боже, чтоб за деньгами не стало… Я ведаю, что весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянут можно было, дабы крепосты Херсонская и Севастополская паспеть могли, такожде и армия и флот приходить могли в то состояние, в которое желалось их видить, но что же делать, естьли пузырь лопнул прежде времени».

Турки предполагали уже в начале войны высадить крупный десант в Крыму и устье Днепра, а основное наступление вести в Молдавии. В октябре 1787 г. турецкий флот блокировал устье Днепра и высадил 6-тысячный отряд на Кинбурнской косе, где его уже поджидал отряд русских войск во главе с А. В. Суворовым. Дав противнику высадиться, он вступил с ним в бой и после кровопролитного сражения уничтожил. Это была первая серьезная победа и добрый знак, подбодривший впавшего было в уныние Потемкина, назначенного императрицей главнокомандующим. Почти весь следующий, 1788 год он был занят осадой Очакова и наконец взял его в декабре. Одновременно вторая армия под командованием Румянцева переправилась через Днестр и вступила в Бессарабию, но активных действий не предпринимала, ожидая падения Очакова. В войну вступила и Австрия, но ее 120-тысячная армия действовала медленно и малоэффективно. Эта медлительность союзников была расценена как при знак слабости, и летом 1788 г., подталкиваемая Англией и Пруссией, войну России объявила Швеция.

Шведы давно вынашивали планы реваншироваться за поражение в Северной войне, и теперь самоуверенный король Густав III (кстати, приходившийся Екатерине близким родственником) решил, что настал удобный момент. Он хвастливо заявлял, что разгромит русских и не только вернет все захваченные Петром Великим области, но и чуть ли не превратит Россию в шведскую колонию. Российской императрице он направил столь резкий ультиматум, что, по мнению французского посла в Петербурге графа Л… Сегюра, даже турецкий султан не позволял себе подобный тон в обращении с молдавским господарем. Исход войны решился, однако, очень быстро. Уже 6 июля в семи милях от острова Готланд произошло морское сражение, в котором и русский, и шведский флоты были изрядно потрепаны. В сущности, ни одна из сторон не одержала решительной победы, но, поскольку шведы отступили, русские сочли себя победителями. Угроза атаки Петербурга была ликвидирована. Лишенные поддержки с моря, неудачно действовали и шведские сухопутные силы, в результате чего в 1790 г. король вынужден был заключить мир, еще раз подтвердивший условия Ништадтского мира 1721 г.

Зато для русских 1789 г. был чрезвычайно удачен. Именно в этот год Суворов одержал свои знаменитые победы сперва у Фокшан, а затем на реке Рымник. К концу 1789 г. русскими войсками были захвачены Аккерман (Белгород) и Бендеры, а их союзники австрийцы взяли Белград и Бухарест. Казалось бы, все шло как нельзя лучше, но на самом деле положение было очень сложным. Как раз в это время во Франции произошла революция, и рассчитывать на какую-либо поддержку с ее стороны уже не приходилось. Пруссия между тем, крайне обеспокоенная, что Россия и Австрия осуществят свои дерзкие замыслы и станут самыми могущественными державами мира, заключила секретные союзы с Турцией и Польшей[22]. В свою очередь, Англия заключила союзные Договоры с Пруссией и Голландией, образовав Тройственный союз, направленный против России. В марте 1790 г. Умер Иосиф II, которого Екатерина уважала и считала своим личным другом. Его преемник Леопольд II, опасаясь военного столкновения с Пруссией, вынужден был заключить с турками соглашение о прекращении огня. В результате Россия осталась со своими противниками один на один.

Весна и лето 1790 г. прошли в Петербурге очень неспокойно. Отношения с Пруссией обострились до предела, и прибывший в столицу мнительный Потемкин был убежден, что в случае военного столкновения с ней Россию ждет поражение. По свидетельству Храповицкого, между ним и императрицей происходили острые стычки. Дело осложнялось и тем, что при дворе возникла новая партия, стремившаяся ослабить влияние фельдмаршала на Екатерину. Возглавлял ее новый фаворит императрицы Платон Зубов — развязный молодой человек, бывший моложе своей повелительницы на 38 лет. Еще в июне 1789 г. он сменил А. М. Дмитриева-Мамонова, который влюбился в фрейлину княжну Д. Ф. Щербатову, во всем признался Екатерине и после слез и сцен ревности был отпущен ею. Императрица даже благословила молодых и дала невесте приданое, но, помогая ей одеться к венцу, не утерпела и сильно уколола ее булавкой. Зубов был протеже Потемкина, и в письмах к нему Екатерина называла своего нового возлюбленного «твой корнет». Но к весне 1790 г. Зубов был уже так силен, что ни в чьем покровительстве не нуждался и вместе с братом Валерьяном не без успеха сколачивал против Потемкина партию придворных.

Все же Екатерина сумела сохранить и хладнокровие, и рассудительность, и политический реализм. Потемкин был ей слишком дорог, она ему слишком доверяла, чтобы пожертвовать им ради кого-либо другого. Что же касается политики, то Екатерина верно рассчитала, что, несмотря на все угрозы, Пруссия все же не решится на войну с Россией. Не решится на нее и Англия, имеющая у себя под боком революционную Францию. Императрица упорно отвергала все претензии Англии и Пруссии на посредничество в русско-турецком конфликте. Заключение мира со Швецией укрепило позиции России, а в конце 1790 г. был одержан ряд новых убедительных побед над турками, самой блестящей из которых было взятие Суворовым считавшегося неприступным Измаила. Потерпели поражение турецкие войска и на Северном Кавказе, а в июле 1791 г. русский флот под командованием Ф. Ф. Ушакова разбил турецкий у мыса Калиакрия. Турки запросили пощады, и было заключено перемирие. Но беда не приходит одна: прибывший в русский штаб для продолжения переговоров о заключении мира Потемкин неожиданно тяжело заболел.

Уже первое известие о болезни князя вызвало у Екатерины, по свидетельству Храповицкого, «печаль и слезы». 12 октября статс-секретарь императрицы записывает: «Курьер к пяти часам пополудни, что Потемкин повезен из Ясс и, не переехав сорока верст, умер на дороге, 5-го октября прежде полудня… Слезы и отчаяние… В 8 часов пустили кровь, в 10 часов легли в постель». 13 октября: «Проснулись в огорчении, в слезах. Жаловались, что не успевают приготовить людей. Теперь не на кого опереться». 16 октября: «Продолжение слез. Мне сказано: как можно Потемкина мне заменить? Все будет не то. Кто мог подумать, что его переживут Чернышов и другие старики? Да, и все теперь, как улитки, станут высовывать головы. Я отрезал тем, что все это ниже Ея Величества. Так, да, я стара. Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал; его не можно было купить».

Но сколь ни велико было горе Екатерины, жизнь продолжалась, и в конце декабря 1791 г. был подписан долгожданный Ясский мир с Турцией, которая окончательно признала аннексию Россией Крыма. Новая граница между двумя странами была определена по Днестру. Османская империя также отказывалась от претензий на Грузию и обязалась не предпринимать против нее никаких враждебных действий. Это была несомненная победа России, но от надежд на реализацию «греческого проекта» Екатерине пришлось отказаться. Внимание императрицы было приковано теперь вновь к Польше, где 3 мая 1791 г. была принята конституция, означавшая радикальное изменение политического строя в этой стране. Екатерина сразу же отнеслась к событиям в Варшаве крайне неодобрительно. Но до заключения мира с турками от каких-либо резких действий в Петербурге воздерживались. Когда же мир был подписан, а Австрия и Пруссия оказались в достаточной мере втянуты в войну с жирондистской Францией, чему Екатерина также немало способствовала, весной 1792 г. русские войска вновь вошли в Польшу. Кампания была недолгой, и уже к лету русская армия контролировала всю территорию Речи Посполитой. В декабре Петербург дал положительный ответ на предложение Пруссии о новом разделе Польши, официально объявленном 9 апреля следующего года. В итоге Россия увеличила свои владения еще на 250 тысяч квадратных километров, включив в состав империи Восточную Белоруссию и Правобережную Украину.

Ответом поляков на второй раздел их страны было широкое патриотическое движение во главе с Тадеушем Костюшко. Поначалу восставшим удалось добиться некоторых успехов, но дело их было обречено, когда к борьбе с ними присоединились Австрия и Пруссия, а русские войска возглавил Суворов. Разгром патриотов и пленение Костюшко привели к третьему разделу Польши в октябре 1795 г., окончательно покончившему с польской государственностью. В состав Российской империи вошли земли Западной Волыни, Западной Белоруссии, Литвы и Курляндии общим размером в 120 тысяч квадратных километров.

Присоединение в результате разделов Польши новых земель со значительным еврейским населением (к концу века около 600 тысяч) породило в России еврейский вопрос. Судя по всему, у Екатерины, пропагандировавшей веротерпимость, особых предрассудков в отношении евреев не было, и еще в начале царствования она готова была внять совету тех своих приближенных, кто полагал, что интересы развития торговли требуют допущения в страну еврейских купцов[23]. Однако момент был неудобным, поскольку новоиспеченная императрица для укрепления своих политических позиций старательно эксплуатировала в это время образ защитницы православия. В результате решение было отложено на неопределенный срок. Когда же сотни тысяч евреев стали подданными российских государей, Екатерина поначалу, не колеблясь, декларировала полное равенство всех народов, попавших под ее скипетр. Однако позднее она стала испытывать сильное давление со стороны русского купечества, опасавшегося конкуренции со стороны еврейских торговцев. За ограничение прав еврейского населения выступало и духовенство, с которым у императрицы не было резона ссориться. В итоге в 1791 г. на свет появилось установление о печально знаменитой черте оседлости, просуществовавшей, как и многие другие установления Екатерины, вплоть до 1917 г.

Вполне понятно, что одним из важнейших международных вопросов, занимавших мысли Екатерины в последние годы ее жизни, был французский. Отношение к революционной Франции у императрицы было двойственным. Французские философы-просветители научили Екатерину критически воспринимать политический строй Франции и ее правителей, и поначалу она испытывала нечто вроде злорадства, полагая случившееся закономерным результатом бездарной политики. В событиях во Франции Екатерина не видела ничего опасного для России, и сведения о них регулярно печатались в русских газетах. Опубликован был и текст Декларации прав человека и гражданина, основные идеи которого совпадали с екатерининским «Наказом». Старший внук императрицы, будущий император Александр I, рассказывал придворным, что бабушка заставила его прочитать Декларацию и сама растолковала ему ее смысл.

Однако к 1792 г. ситуация стала меняться. Императрица все более воспринимала события во Франции как бунт против власти как таковой. В такой интерпретации революция становилась опасной для всех европейских монархов, а противодействие ей — их общей задачей. «Дело французского короля, — писала императрица, — есть дело всех государей». Однако в специально составленной записке «О мерах к восстановлению во Франции королевского правительства» она предлагала не просто механический возврат к дореволюционным порядкам, но с учетом уже случившегося поворот к монархии просвещенной. В том же, что рано или поздно монархический переворот будет совершен, Екатерина не сомневалась и, таким образом, предвидела появление Наполеона. Особенно тяжелое впечатление на нее произвело известие о казни королевской четы. В Петербурге был объявлен трехдневный траур, а дневник Храповицкого вновь отмечает печаль и болезнь императрицы. Вместе с тем Екатерина, немало потратившая сил на сколачивание антифранцузской коалиции, вплоть до своей смерти воздерживалась от посылки против Франции русских войск. Еще в 1791 г. она признавалась Храповицкому, что ломает себе голову, как втянуть Австрию и Пруссию во французские дела, дабы высвободить руки для осуществления собственных планов. Когда же в 1794 г. Суворов попросил отпустить его в армию коалиции, Екатерина отвечала, что «ежечасно умножаются дела дома и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много».

Революционные события во Франции по-новому высветили для Екатерины и некоторые из хорошо знакомых и привычных для нее просветительских идей. Оказалось, что при определенных обстоятельствах они могут быть истолкованы совсем иначе, чем она привыкла думать, и приобрести опасный характер. Екатерина осталась в убеждении, что возможно лишь равенство перед законом. Равенство же социальное — это «чудовище, которое во что бы то ни стало хочет сделаться королем». Именно о таком равенстве пишет она и в записке Безбородко по поводу масонов, которые вместо «християнскаго православия и всякаго благостнаго правления» вводят «неустройство под видом незбыточнаго и в естестве не существующаго мнимаго равенства».

Не сразу распознала императрица опасность и в масонстве. Поначалу, когда в основе их философии лежали идеи просветителей и масонством были увлечены очень многие из окружения Екатерины, она не придавала этому особого значения, хотя и писала, что это «мелочное, бесполезное дело, из которого ничего не происходит». «Человеку, — спрашивала она, — делающему добро просто для добра, нужны ли на что-нибудь эти дурачества, эти внешности, столь же странные, как и легкомысленные?» Однако, когда в 1770-е гг. в развитии масонства в России произошел перелом и оно все более стало приобретать религиозно-мистический характер, изменилось и отношение к нему императрицы. В масонстве она увидела попытку создания некоей альтернативной идеологии, в которой уже не было места ей, самодержавной государыне. И тогда начинается борьба с масонством, главной жертвой которой стал Н. И. Новиков, подозревавшийся в попытках завлечь в масонские сети великого князя Павла Петровича.

Только с учетом отношения Екатерины к революционной Франции и масонству может быть понята и расправа императрицы с А. Н. Радищевым. О ее реакции на «Путешествие из Петербурга в Москву» мы знаем и из ее собственных помет, и из дневника Храповицкого. Уже прочтя тридцать страниц, императрица заметила, что «тут разсеивание заразы французской, отвращение от начальства: автор мартинист». Спустя дней десять «с жаром и чувствительностью» Екатерина произносит приговор: «бунтовщик, хуже Пугачева». В книге Радищева императрицу испугала отнюдь не критика крепостничества, с которой она готова была согласиться, но прежде всего угроза собственной власти. Автор развенчивал миф о всеобщем благоденствии народа под ее властью, и она была убеждена, что осмелиться на подобную дерзость мог лишь бунтовщик гораздо более опасный, чем неграмотный самозванец.

Существуют неподтвержденные сведения о том, что события во Франции так подействовали на Екатерину, что она разочаровалась в идеалах Просвещения и даже якобы велела убрать из своего кабинета бюст Вольтера. Однако прямых свидетельств изменения мировоззрения императрицы не существует. Скорее всего, оно претерпевало ту же эволюцию, что и у многих мыслящих людей тогдашней Европы, воочию увидевших, к чему может привести попытка заменить последовательные реформы под эгидой просвещенного правителя революционным радикализмом. Екатерину же французский опыт, скорее всего, лишь убеждал в правильности избранной тактики постепенности и компромисса, с одной стороны, и непременного следования курсом реформ — с другой.

Но у медленных, постепенных преобразований была и одна неприятная сторона. Они были не так заметны, не так бросались в глаза, как итоги внешней политики, которые в глазах современников Екатерины выглядели поистине блистательными. И не случайно престарелый Безбородко уже после смерти своей государыни хвастливо говорил, что в ее время ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения России.

Глава 5. «Хоронят Россию»

В апреле 1789 г. Екатерине II исполнилось шестьдесят. По понятиям того времени, она была уже старухой, но почти по-прежнему бодрой и энергичной. На льстивые поздравления Храповицкого, пожелавшего ей прожить еще столько же, она резонно отвечала, что тогда будет «без ума и без памяти», а вот «еще лет 20» проживет наверняка. Увы, судьба распорядилась иначе. Уже скоро, в 1790-е гг., Екатерина стала ощущать приближение конца. Она одного за другим теряла тех, кто был рядом с ней все эти годы. Им на смену шло новое поколение людей молодых, честолюбивых и амбициозных. Это было поколение дворян, выросших за время ее либерального и в целом стабильного царствования. Многие из них верили в идеалы Просвещения и со свойственным молодости максимализмом критиковали свою императрицу за излишнюю, как им казалось, осторожность, компромиссность и нерешительность. В этом новом окружении Екатерина не могла не чувствовать свой возраст и одиночество.

Неотступно преследовала ее мысль о том, что случится со страной, когда власть перейдет к Павлу. О том, насколько мать и сын разошлись к этому времени в своих взглядах на мир, свидетельствует эпизод, приводимый биографом Павла Н. К. Мильдером и относящийся ко французской революции: «Однажды Павел Петрович читал газеты в кабинете императрицы и выходил из себя. „Что они все там толкуют! — воскликнул он. — Я тотчас бы все прекратил пушками“. Екатерина ответила сыну: „Vous etes une Bete force“ (Вы жестокая тварь. — (фp.), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование».

Слухи о намерении императрицы лишить сына наследства и завещать престол внуку Александру, воспитанному в ее духе, широко распространялись в петербургском обществе уже с конца 1780-х гг. Было известно, что Александр отказался от предложения бабки и даже грозился убежать с женой в Америку, если его станут принуждать принять престол в обход отца. И вместе с тем возникла версия, что Екатерина все же написала соответствующее завещание и передала его своему верному Безбородко, который затем во время агонии императрицы передал этот документ Павлу, бросившему его в огонь. Действительно, единственный из екатерининских вельмож, Безбородко не только не был отправлен Павлом в отставку, но, наоборот, возвышен и награжден. В самом конце XVIII — начале XIX в. по рукам ходило анонимное сочинение «Разговор в царстве мертвых», в котором тень Екатерины горько упрекала тень также отошедшего в мир иной Безбородко в предательстве. Однако достоверно известно лишь, что план провозгласить Александра наследником у Екатерины действительно был и она обсуждала его с внуком. Но привести этот план в действие она могла лишь при своей жизни, и завещание, переданное Безбородко, было бы просто бесполезно. Но и с Александром Екатерина, скорее всего, говорила об этом не как о деле решенном, но как об одной из возможностей. Она отлично сознавала, что подобный шаг с ее стороны мог быть расценен как прямое нарушение принципов справедливости и законности, которые она так усердно провозглашала все годы своего царствования.

Что же касается Безбородко, то он действительно был осведомлен о всех планах императрицы и, вероятно, сообщил наследнику престола не о наличии завещания, а, наоборот, об отсутствии какого-либо опасного для него документа. Не исключено также, что Безбородко, помогавший императрице в работе над законопроектами, передал Павлу чистовой текст проекта реорганизации Сената, который предполагал, как уже говорилось, долгую процедуру утверждения наследника престола в его правах.

Однако некий текст, написанный рукой Екатерины и похожий на завещание, до нас все же дошел. Вот он:

«Буде я умру в Царском Селе, то положите мене на Софиенской городовой кладбище.

Буде — в городе святаго Петра — в Невском монастире в соборной или погребальной церквы.

Буде — в Пелле, то перевезите водой в Невской монастырь.

Буде — на Москве — в Донском монастире или на ближной городовой кладбище.

Буде — в Петергофе — в Троицко-Сергеевской пустине.

Буде — в ином месте — на ближной кладбище.

Носить гроб кавалергардом, а не иному кому.

Положить тело мое в белой одежде, на голове венец золотой, на котором означить имя мое.

Носить траур полгода, а не более, а что менее того, то луче.

После первых шесть недель раскрыть паки все народные увеселения.

По погребении разрешить венчание — брак и музыку.

Вивлиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумаг найдется моей рукой писано, отдаю внуку моему, любезному Александру Павловичу, также резные мои камение, и благословаю его моим умом и сердцом. Копию с сего для лучаго исполнения положется и положено в таком верном месте, что чрез долго или коротко нанесет стыд и посрамление неисполнителям сей моей воле.

Мое намерение есть возвести Константина на Престол греческой восточной Империи.

Для благо Империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных Империи Принцов Виртемберхских и с ними знатся как возможно менее, равномерно отдалить от советов обоих пол Немцов».

Строки этого, как его назвали историки, «странного завещания», обращенные к Александру, свидетельствуют о том, что по крайней мере в момент написания документа иного завещания не было, ибо, если бы Екатерина собиралась оставить любимому внуку престол, вряд ли стоило специально оговаривать судьбу библиотеки и коллекции камней. Последний же абзац, как, впрочем, и весь документ, явно обращен к наследнику престола и содержит намек на родственников жены Павла — великой княгини Марии Федоровны, урожденной принцессы Виртембергской. Адресовано же «странное завещание» было, скорее всего, Сенату, который, по мысли Екатерины, должен был решить судьбу престола.

Распорядок жизни императрицы в последние годы почти не изменился. Вот как вспоминал об этом один из ее статс-секретарей А. М. Грибовский:

«Образ жизни императрицы в последние годы был одинаков: в зимнее время имела она пребывание в большом Зимнем дворце, в среднем этаже, под правым малым подъездом… Собственных ее комнат было немного: взойдя на малую лестницу, входишь в комнату, где на случай скорого отправления приказаний государыни стоял за ширмами для статс-секретарей и других деловых особ письменный стол с прибором; комната сия стояла окнами к малому дворику, из нее вход был в уборную, которой окна были на Дворцовую площадь. Здесь стоял уборный столик. Отсюда были две двери: одна направо, в бриллиантовую комнату, а другая налево, в спальню, где государыня обыкновенно дела слушала. Из спальни прямо выходили во внутреннюю уборную, а налево в кабинет и в зеркальную комнату, из которой один ход в нижние покои, а другой прямо через галерею в так называемый ближний дом; в сих покоях жила иногда государыня до весны, а иногда и прежде в Таврический дворец переезжала. „…“ В первых числах мая выезжала всегда инкогнито в Царское Село, откуда в сентябре также инкогнито в зимний дворец возвращалась. В Царском Селе пребывание имела в покоях довольно просторных и со вкусом убранных. „…“ Время и занятия императрицы распределены были следующим порядком: она вставала в 8 часов утра[24] и до 9 занималась в кабинете письмом (в последнее время сочинением сенатского указа)… В это же время пила одну чашку кофе без сливок. В 9 часов переходила в спальню, где у самого почти входа из уборной, подле стены садилась на стуле, имея перед собою два выгибных столика, которые впадинами стояли один к ней, а другой в противоположную сторону, и перед сим последним поставлен был стул; в сие время на ней был обыкновенно белый гродетуровый шлафрок или капот, а на голове флеровой белый же чепец, несколько на левую сторону наклоненный. Несмотря на 65 лет, государыня имела еще довольную в лице свежесть, руки прекрасные, все зубы в целости, от чего говорила твердо, без шиканья, только несколько мужественно; читала в очках и притом с увеличительным стеклом. «…» Государыня, заняв вышеописанное место, звонила в колокольчик и стоявший безотходно у дверей спальни дежурный камердинер входил и, вышед, звал, кого приказано было. В сие время собирались в уборную ежедневно обер-полицмейстер и статс-секретари, в одиннадцатом же часу приезжал граф Безбородко; для других чинов назначены были в неделе особые дни: для вице-канцлера, губернатора и губернского прокурора Петербургской губернии — суббота, для генерал-прокурора — понедельник и четверг, среда — для синодного обер-прокурора и генерал-рекетмейстера, четверг — для главнокомандующего в С.-Петербурге. Но все сии чины в случае важных и не терпящих времени дел могли и в другие дни приехать и по оным докладывать. «…» Около одиннадцатого часа приезжали и по докладу пред государыню были допущаемы и прочие вышеупомянутые чины, а иногда и фельдмаршал граф Суворов-Рымникский… Сей, вошедши в спальню, делал прежде три земных поклона перед образом Казанской Богоматери, стоявшим в углу на правой стороне дверей, перед которым неугасимая горела лампада, потом, обратясь к государыне, делал и ей один земной поклон, хотя она и старалась его до этого не допускать и говорила, поднимая его за руки: «Помилуй, Александр Васильевич, как тебе не стыдно это делать?» Но герой обожал ее и почитал священным долгом изъявлять ей таким образом свое благоговение. Государыня подавала ему руку, которую он целовал, как святыню, и просила его на вышеозначенном стуле возле нее садиться и через две минуты его отпускала. «…»

Государыня занималась делами до 12 часов. После во внутренней уборной старый ее парикмахер Козлов убирал ей волосы по старинной моде с небольшими назади ушей буклями: прическа невысокая и очень простая. Потом выходила в уборную, где мы все дожидались, чтоб еще ее увидеть, и в это время общество наше прибавлялось четырьмя пожилыми девицами, которые приходили для служения государыне при туалете. Одна из них, М. С. Алексеева, подавала лед, которым государыня терла лицо, другая, А. А. Палакучи, накалывала ей на голове флеровую наколку, а две сестры Зверевы подавали ей булавки. «…»

Платье государыня носила в простые дни шелковое, одним почти фасоном сшитое, который назывался тогда молдаванским; верхнее было по большой части лиловое или дикое, без орденов, и под ним белое; в праздники же парчевое с тремя орденами-звездами — андреевскою, георгиевскою и владимирскою, а иногда и все ленты сих орденов на себя надевала, и малую корону; башмаки носила на каблуках не очень высоких. «…»

Вседневный обед государыни не более часа продолжался. В пище была она крайне воздержана. Никогда не завтракала и за обедом не более как от трех или четырех блюд умеренно кушала, из вин же одну рюмку рейнвейну или венгерского вина пила и никогда не ужинала…

После обеда все гости тотчас уезжали. Государыня, оставшись одна, летом иногда почивала, но в зимнее время никогда, до вечернего же собрания слушала иногда иностранную почту, а иногда делала бумажные слепки с камей…

В шесть часов вечера собирались вышеупомянутые и другие известные государыне и ею самою назначенные особы для препровождения вечерних часов. В эрмитажные дни, которые обыкновенно были по четвергам, был спектакль, на который приглашаемы были многие дамы и мужчины, и после спектакля домой уезжали; в прочие же дни собрание было в покоях государыни: она играла в рокомболь или в вист по большой части с П. А. Зубовым, Е. В. Чертковым и графом А. С. Строгановым; также и для прочих гостей столы с картами были поставлены. В десятом часу государыня уходила во внутренние покои, гости уезжали; в одиннадцатом часу она была уже в постели и во всех чертогах царствовала глубокая тишина».

Чувство одиночества и опасения за будущее страны, которые испытывала Екатерина, вовсе не означает, что она предвидела свою скорую кончину. Сведения о ее планах реформ, которые она надеялась успеть реализовать, говорят об обратном. Между тем здоровье ее постепенно ухудшалось, она страдала от язв на ногах, с трудом поднималась по лестнице, и вельможи, принимавшие ее в своих домах, устраивали вместо ступеней специальные помосты. В мемуарах одного из современников содержится эпизод, относящийся к августу 1796 г. Возвращаясь с вечера у одного из своих вельмож, Екатерина заметила звезду, «ей сопутствовавшую, в виду скатившуюся», и сказала сопровождавшему ее Н. П. Архарову: «Вот вестница скорой смерти моей». В ответ же на его удивление добавила: «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь». Впрочем, в том же августе императрица сообщала Гримму: «Я весела и чувствую себя легкою, как птица».

Смерть пришла к императрице неожиданно, и предшествовал ей один весьма неприятный для Екатерины эпизод. В середине августа 1796 г. в Петербург под именем графов Хага и Васа прибыли семнадцатилетний шведский король Густав Адольф IV и его дядя-регент герцог Карл Зюдерманландский. Екатерина давно вынашивала план выдать за Густава Адольфа свою старшую внучку Александру Павловну. Казалось, из этой затеи ничего не выйдет, ибо еще в ноябре 1795 г. в Стокгольме было объявлено о помолвке молодого короля с принцессой Мекленбург-Шверинской. Однако угроза обострения русско-шведских отношений возымела действие, что и привело сперва к отсрочке свадьбы короля, а затем и полной ее отмене. По приезде же в Петербург Густав был очарован великой княжной Александрой и сделал ей предложение. 8 сентября должна была состояться официальная помолвка, но в последний момент, когда двор уже собрался на церемонию, выяснилось, что юный король ни под каким видом не соглашается, чтобы его будущая жена оставалась православной. Многочасовые переговоры ни к чему не привели, и лишь несколько дней спустя, чтобы хоть как-то соблюсти видимость приличий, был подписан некий документ, который король должен был ратифицировать по достижении совершеннолетия и который он явно ратифицировать не собирался. Впоследствии выяснилось, что то время, когда, как полагали, Густав объяснялся Александре в любви, он на самом деле уговаривал ее перейти в лютеранство. Полагают также, что во время пребывания Густава в Петербурге жена великого князя Александра Павловича, великая княгиня Елизавета Алексеевна, показала королю портрет своей сестры, принцессы Фридерики Баденской, на которой он вскоре и женился.

Екатерина восприняла случившееся как оскорбление, тем более обидное, что оно исходило от семнадцатилетнего юноши, посмевшего противоречить ей, великой императрице. Она была столь подавленна, что после отъезда шведского короля из Петербурга уединилась и некоторое время не показывалась на публике.

«В воскресенье 2 ноября, — вспоминала фрейлина Екатерины В. Н. Головина, — государыня в последний раз появилась пред большим обществом. Казалось, то было ея прощание с подданными. Всех поразило впечатление, которое она произвела в тот день. Обыкновенно она слушала литургию, стоя в смежной с церковью комнате, из которой выходило окно в алтарь. 2 ноября Ея Величество прошла в церковь чрез залу кавалергардов, в которой, по обычаю, собран был весь двор. Она была в трауре по случаю кончины королевы португальской, и вид у нея был такой хороший, какого уже давно не замечали. Г-жа Виже-Лебрен только что кончила портрет великой княгини Елисаветы. Ея Величество приказала выставить его в тронной зале, долго рассматривала и говорила о нем с лицами, приглашенными к высочайшему столу». Спустя два дня, по воспоминаниям другого мемуариста, «она, по обыкновению, принимала свое общество в спальной комнате, разговаривала очень много о кончине сардинского короля и стращала смертью Льва Александровича Нарышкина». Нарышкин был одним из последних оставшихся в живых друзей молодости императрицы. Он был моложе ее на четыре года, и ему было суждено ее пережить.

5 ноября императрица встала, как всегда, в шесть утра и, выпив кофе, работала в своей спальне до девяти. После этого, опять же как и всегда, она прошла в примыкавшую к спальне уборную, то есть гардеробную комнату, где обычно проводила минут десять. Однако прошло полчаса, а она не выходила. Камердинер государыни Захар Зотов, забеспокоившись, заглянул в уборную и обнаружил свою госпожу на полу без сознания. Екатерину отнесли в спальню и, поскольку она была весьма грузной и поднять ее на постель оказалось делом нелегким, положили на полу. Во дворец срочно были вызваны великий князь Александр Павлович, Безбородко, генерал-прокурор Сената Самойлов, президент Вотчинной коллегии Н. И. Салтыков и оказавшийся в Петербурге А. Г. Орлов. Придворный доктор Роджерсон пустил императрице кровь, но из вены на руке вылилось лишь несколько густых темных капель. Все попытки привести Екатерину в сознание успеха не принесли, и послали за духовником. Алексей Орлов решил, что пришла пора известить о происходящем Павла, и послал в Гатчину гвардейского офицера. Туда же поскакал брат фаворита Н. А. Зубов. В свою очередь, великий князь Александр послал к отцу Ф. В. Ростопчина. Каждый старался сделать все, чтобы наследник не заподозрил его в злом умысле.

Увидев прискакавшего в Гатчину Зубова, Павел сперва испугался, что тот прибыл его арестовать, но, узнав, в чем дело, обнял и расцеловал. Около девяти вечера Павел с женой прибыли в Зимний дворец, где были встречены старшими сыновьями, уже успевшими предусмотрительно переодеться в форму гатчинских полков. «Императрица без сознания лежала на тюфяке, разостланном на полу, за ширмами. Комната была слабо освещена. Вопли женщин сливались с предсмертным хрипением государыни, и то были единственные звуки, нарушавшие глубокую тишину». (Майков Л. «Вновь найденные записки о Екатерине II»). Встав на колени, Павел и Мария Федоровна целовали Екатерине руки, прося благословения, но она по-прежнему не приходила в себя. После бессонной ночи, когда стало ясно, что надежды не остается, Павел велел Безбородко и Самойлову собрать и опечатать бумаги императрицы и подготовить манифест о его восшествии на престол. Агония Екатерины продолжалась до десяти вечера 6 ноября 1796 г. «Казалось, что смерть, пресекши жизнь сей Великой Государыни и нанеся своим ударом конец и великим делам ея, оставила тело в объятиях сладкаго сна. Приятность и величество возвратились опять в черты лица ея и представили еще царицу, которая славою своего царствования наполняла всю вселенную. Сын ея и Наследник, наклоня голову пред телом, вышел, заливаясь слезами, в другую комнату. Спальная комната в мгновение ока наполнилась воплем женщин, служивших Екатерине…» (Ростопчин Ф. «Последний день жизни императрицы Екатерины II и первый день царствования императора Павла I»).

В бумагах Екатерины сохранилась шутливая эпитафия, которую императрица сочинила самой себе: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 г., чтобы выдти замуж за Петра III. Четырнадцати лет от роду, она возымела тройное намерение — понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходительная, от природы веселонравная, с душею республиканскою и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей легко давалась, она любила искусства и быть на людях». Увы! Этим словам не суждено было появиться на ее могильном камне. И напрасно в своем «странном завещании» грозила она позором тому, кто не выполнит ее последнюю волю. Ее похоронили в соборе Святых Петра и Павла в Петропавловской крепости. А рядом император Павел распорядился положить того, воспоминания о ком она всю жизнь старалась изгнать из своей памяти, — ее несчастного мужа. По свидетельству П. А. Вяземского, «английской министр при дворе Екатерины, присутствовавший на ее похоронах, сказал: „On enterre la Russie“ (Хоронят Россию. — фр.).

Екатерина II искренне верила в то, что ей действительно удалось добиться благоденствия если не всех, то по крайней мере большинства ее подданных. Россия при ней стала как никогда сильной и могущественной, а новые законы должны были обеспечить всеобщее процветание. Историки назвали ее царствование временем «просвещенного абсолютизма». Так же называют правление ее современников — Фридриха II в Пруссии, Иосифа II в Австрии и некоторых других. Но со временем в правильности такого определения стало возникать все больше сомнений. С одной стороны, некоторые полагают, что оно применимо не только к Екатерине, но и к некоторым из ее предшественников и преемников. Напротив, другие не уверены в том, что политический строй России этого времени вообще можно называть абсолютизмом. Но не в названии дело. Гораздо важнее понять, чем было это время в русской истории. Между тем мнения и современников и потомков на этот счет разошлись, и разошлись подчас самым радикальным образом.

Наиболее известным критиком Екатерины из числа ее современников был, конечно, знаменитый историк князь Михаил Михайлович Щербатов. Человек образованный и талантливый, он, как и многие его сверстники, прошел увлечение философами-просветителями и масонством, но с идеями социального равенства, проповедовавшимися и теми и другими, примирить свой дух гордого аристократа, убежденного в полезности крепостничества, ему не удалось. За поисками идеала он обратился к далекому прошлому России, как ему показалось, нашел его и невольно стал сравнивать с тем, что видел перед своими глазами. Сравнение оказалось не в пользу великой императрицы. К тому же примешалось и уязвленное самолюбие человека, полагавшего, что по уму и рождению он достоин быть одним из первых лиц государства, но свое место видел занятым людьми случайными, то есть попавшими на него благодаря случаю. И вот уже язвительный язык Щербатова бичует екатерининский двор за непомерную роскошь, погоня за которой ведет, по его мнению, к падению нравов. «Мораль ее, — обвинял Екатерину Щербатов, — стоит на основании новых философов, то есть не утвержденная на твердом камени закона Божия, и потому как на колеблющихся свецких главностях есть основана, с ними обще колебанию подвержена. Напротив же того, ее пороки суть: любострастна и совсем вверяющаяся своим любимцам, исполнена пышности во всех вещах, самолюбива до бесконечности, и не могущая себя принудить к таким делам, которые ей могут скуку наводить, принимая все на себя, не имеет попечения о исполнении и, наконец, толь переменчива, что редко и один месяц одинакая у ней система в рассуждении правления бывает».

Если Щербатов был по убеждениям консерватором и нравственные идеалы пытался отыскать в допетровской Руси, то среди дворянской молодежи было немало и таких, кто, читая те же книги, что и Екатерина, сделал из них совсем иные, радикальные выводы. «Кто бы мог быть столько безчувствен, когда отечество от того страждет, чтоб смотреть с холодною кровью? — вопрошал в письме к приятелю детских игр Павла Петровича князю А. Б. Куракину полковник и флигель-адъютант П. А. Бибиков. — Было бы сие очень смешно, но по нещастию сердце разрывается и видно во всей своей черноте нещастное положение всех, сколько ни на есть добромыслящих и имеющих еще в душе силу действующую… Признаюсь вам, как человеку, которому всегда открывал свое сердце, что потребна мне вся моя филозофия, дабы не бросить все к черту и итти домой садить капусту…» Другой, также не видевший ничего отрадного в современной ему действительности, вольнодумец, ярославский помещик И. М. Опочинин, решившись покончить с собой, в предсмертной записке писал, что «самое отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить самовольно мою судьбу».

Но была и иная точка зрения. Великий поэт Державин восславил Екатерину в своих знаменитых одах:

Слух идет о твоих поступках,

Что ты нимало не горда;

Любезна и в делах и в шутках,

Приятна в дружбе и тверда;

Что ты в напастях равнодушна,

А в славе таквеликодушна,

Что отреклась и мудрой слыть.

Еще же говорят неложно,

Что будто завсегда возможно

Тебе и правду говорить.

Стремятся слез приятных реки

Из глубины души моей.

О! Коль счастливы человеки

Там должны быть судьбой своей,

Где ангел кроткий, ангел мирной,

Сокрытый в светлости порфирной,

С небес ниспослан скиптр носить!

Там можно пошептать в беседах

И, казни не боясь, в обедах

За здравие царей не пить.

Неслыханное также дело,

Достойное тебя одной,

Что будто ты народу смело

О всем и въявь и под рукой,

И знать и мыслить позволяешь,

И о себе не запрещаешь

И быль и небыль говорить;

Что будто самым крокодилам,

Твоих всех милостей зоилам,

Всегда склоняешься простить.

Там с именем Фелицы можно

В строке описку поскоблить

Или портрет неосторожно

Ее на землю уронить.

Там свадеб шутовских не парят,

В ледовых банях их не жарят,

Не щелкают в усы вельмож;

Князья наседками не клохчут,

Любимы въявь им не хохочут,

И сажей не марают рож.

Другой поэт на страницах журнала «Всякая всячина» сформулировал мысль, которую потом на многие лады повторяли многие: «Петр россам дал тела, Екатерина — души».

Прошло совсем немного времени после смерти Екатерины, и в павловскую пору, когда жизнь и судьба человека вновь стали зависеть от смены настроения государя, недовольство по поводу тех или иных поступков или, наоборот, бездействия его матушки стало забываться и довольно быстро возник миф о екатерининском времени как о «золотом веке». Править «по закону и по сердцу бабки нашей» поклялся, взойдя в 1801 г. на престол, ее любимец Александр I. Что это означало практически, он представлял себе, видимо, не слишком ясно и уже вскоре столкнулся с теми же препятствиями, на которые натыкалась и его предшественница. Но при нем еще больше стало тех, кто был разочарован медлительностью и умеренностью реформ и кто с юношеским максимализмом готов был перечеркнуть все наследие предшествующих десятилетий.

Таков был и юный Пушкин с его «Тартюфом в юбке и короне». «Царствование Екатерины II, — полагал он, — имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать — значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивления потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве… Униженная Швеция и уничтоженная Польша — вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

Эти строки были написаны Пушкиным в 1822 г., а несколько ранее другой замечательный русский мыслитель — Н. М. Карамзин, обращаясь к императору Александру, писал совсем иное: «Екатерина II была истинною преемницею величия Петрова и второю образовательницею новой России. Главное дело сей незабвенной монархини состоит в том, что ею смягчилось самодержавие, не утратив силы своей. Она ласкала так называемых философов XVIII века и пленялась характером древних республиканцев, но хотела повелевать как земной Бог — и повелевала. Петр, насильствуя обычаи народные, имел нужду в средствах жестоких — Екатерина могла обойтись без оных, к удовольствию своего нежного сердца: ибо не требовала от россиян ничего противного их совести и гражданским навыкам, стараясь единственно возвеличить данное ей Небом Отечество или славу свою — победами, законодательством, просвещением».

Спустя годы и Пушкин, всерьез занявшийся изучением истории XVIII столетия и ужаснувшийся «бунту беесмысленному и беспощадному», по-видимому, переменил свое мнение, и на страницах его «Капитанской дочки» перед читателем предстает уже совсем иная Екатерина — мудрая и справедливая императрица. Друг же Пушкина П. Я. Чаадаев, самый мрачный критик исторического прошлого России, полагал, что «излишне говорить о царствовании Екатерины II, носившем столь национальный характер, что, может быть, еще никогда ни один народ не отождествлялся до такой степени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед и благоденствия». Удивительно, но в подобной оценке сходились люди самых разных убеждений. Так, декабрист А. А. Бестужев считал, что «заслуги Екатерины для просвещения отечества неисчислимы», а славянофил А. С. Хомяков, сравнивая екатерининскую и александровскую эпохи, делал вывод о том, что «при Екатерине Россия существовала только для России», в то время как «при Александре она делается какою-то служебною силою для Европы». «Как странна наша участь, — размышлял П. А. Вяземский. — Русский силился сделать из нас немцев; немка хотела переделать нас в русских». И он же с ностальгией вспоминал столь ненавистную Щербатову роскошь екатерининской поры:

Екатерины век, ее роскошный двор.

Созвездие имен сопутников Фелицы,

Народной повести блестящие страницы,

Сановники, вожди, хор избранных певцов,

Глашатаи побед Державин и Петров -

Все облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы.

Хотя документы екатерининского царствования в первой половине XIX в. были еще в основном недоступны историкам и в печати появлялись лишь эпизодически, уже тогда начали выходить в свет и первые биографии императрицы. В России они носили характер панегириков, в Западной Европе — политических памфлетов. В 1858 г. в Лондоне А. И. Герцен впервые издал в свет «Записки» Екатерины, а вскоре систематическая публикация ее огромного рукописного наследия началась и в России. Хронику ее царствования до 1775 г. успел написать С. М. Соловьев, несколько лекций и специальный очерк посвятил ей В. О. Ключевский, начали выходить десятки статей, очерков и солидных монографий о самой Екатерине и ее времени, об отдельных эпизодах истории ее эпохи, реформах, внешней политике, законодательной, научной и литературной деятельности. Она стала действующим лицом исторических романов и повестей. Ее деяниями восторгались, ее осуждали за лицемерие и неспособность решить крестьянский вопрос, называли «дворянской царицей» и благодетельницей России, высмеивали ее любовников и восхищались сподвижниками, спорили о действенности и значении ею осуществленного, делили ее царствование на периоды и этапы, наклеивали ярлыки и придумывали определения. Среди тех, кто посвятил Екатерине и ее времени свои научные занятия, были А. Г. Брикнер и В. А. Бильбасов (крупнейшие дореволюционные биографы императрицы), В. С. Иконников и А. С. Лаппо-Данилевский (дали общие оценки итогов ее царствования), В. А. Григорьев и А. А. Кизеветтер (авторы монографических исследований о крупнейших реформах Екатерины), Н. Д. Чечулин и О. Е. Корнилович (исследователи ее письменного наследия), В. Н. Латкин и А. В. Фроловский (историки Уложенной комиссии), В. И. Семевский (знаток истории крестьянства екатерининского времени) и многие другие.

Процесс интенсивного изучения истории России при Екатерине был прерван революцией 1917 г. Советские историки пришли к заключению, что вся политика «просвещенного абсолютизма» была политикой либеральной фразы, своего рода маской, которую носило в это время самодержавие. Социальная же сущность политики оставалась сугубо продворянской и соответственно реакционной. Причем политика «просвещенного абсолютизма» была характерна лишь для первых лет (до восстания Е. И. Пугачева) царствования Екатерины II. История жизни императрицы, как и вообще политическая история эпохи, уже не занимали историков. Они интересовались крестьянством и его классовой борьбой, историей Пугачевщины, рассматриваемой в свете концепции крестьянских войн, городскими восстаниями, развитием торговли, мануфактур, русского города, землевладения, политикой в отношении дворянства и церкви (работы П. Г. Рындзюнского, В. В. Мавродина. М. П. Павловой-Сильванской, С. М. Троицкого, М. Т. Белявского, А. И. Комиссаренко и др.). Имя Екатерины почти исчезло со страниц школьных и вузовских учебников…

Между тем огромный интерес к Екатерине и ее времени проявили западные историки. Лишь за последние двадцать лет в Англии, США, Германии и Франции вышло несколько десятков монографий на эту тему. Английская исследовательница Исабель де Мадарьяга в 1981 г. выпустила книгу «Россия в век Екатерины Великой», насчитывающую около 700 страниц и библиографию из более 600 названий. В 1989 г. свою биографию Екатерины издал американец Джон Александер, и на страницах научных журналов развернулась по ней оживленная полемика. В последние годы новые работы о Екатерине стали появляться и у нас в стране.

Так чем же все-таки была для России вторая половина XVIII в. и каково место Екатерины в русской истории? Прежде всего это было время внутриполитической стабильности, завершившей период частой смены правительств, а с ними и политического курса, вереницы бесконтрольных временщиков и отсутствия у власти четкой программы. Одновременно это было время активного законотворчества и серьезных реформ, имевших долговременное значение. Причем из всех российских реформаторов именно Екатерина была, возможно, самым успешным, ведь ей без каких-либо серьезных социальных, политических и экономических потрясений удалось почти полностью реализовать задуманную программу преобразований. Правда, многого она не успела, а от многого ей пришлось отказаться по различным объективным и субъективным причинам. Историки, еще недавно обвинявшие Екатерину в реакционности из-за того, что она не боролась с крепостным правом, последнее время все чаще говорят о том, что к отмене крепостничества русское общество было не готово и попытка такого рода могла привести к самым негативным последствиям. «Она любила реформы, но постепенные, преобразования, но не крутые, — уже давно заметил П. А. Вяземский. — Она была ум светлый и смелый, но положительный». Иначе говоря, реформы Екатерины носили созидательный, а не разрушительный характер. Какие бы последствия ни имели те или иные конкретные мероприятия Екатерины в области экономики, ни одно из них не было разорительным для населения. Во все продолжение ее царствования Российское государство становилось богаче, а жизнь подданных — зажиточнее.

Особое значение для России имели, конечно, успехи внешней политики Екатерины. Россия значительно расширила свои границы, ее население выросло на несколько сотен тысяч человек, а ее положение и авторитет в мире были как никогда высоки. Русские люди по праву гордились подвигами Румянцева и Потемкина, Суворова и Ушакова. Правда, со временем стало ясно, что далеко не все обстоит так благополучно, как кажется. Чем большей была внешнеполитическая экспансия России, тем, естественно, яростнее становилось сопротивление европейских держав, тем более обострялись противоречия с ними. Разделы Польши на долгие десятилетия породили одну из острейших национальных проблем Российской империи и на долгие годы поссорили два великих народа. Но было бы неверным обвинять в этом Екатерину. Она была человеком своего времени, когда показателем могущества государства считалось не благосостояние населения, а победы на полях сражений и размеры территорий. И уж конечно она никак не могла предвидеть всех последствий своей политики.

Эпоха Екатерины была эпохой духовного расцвета, формирования национального самосознания, складывания в обществе понятий чести, личного достоинства, законности. Не случайно историки говорят о двух непоротых поколениях русских дворян, выросших за время правления Екатерины. Из них вышли герои 1812 года и декабристы, великие писатели и художники, составляющие гордость отечественной культуры. Ибо эпоха Екатерины была временем развития свободной мысли, поощрения литературы и искусств. И немалая заслуга в этом самой императрицы, чьи собственные духовные запросы и интересы были необыкновенно широки и которая собственным примером побуждала подданных к занятиям журналистикой и историей, сочинительством, и архитектурой, театром и живописью. Духовные силы, накопленные русскими людьми в послепетровское время, именно при Екатерине как бы прорвались наружу, выплеснулись в литературные и художественные шедевры, мучительные размышления о судьбе отечества и месте России в мире.

Конечно, и при Екатерине, как и во всякое время, было немало тягот, страданий, несправедливостей. И реальная жизнь людей была очень далека от того лубочного всеобщего благоденствия, о котором мечтала императрица. И все же этот период русской истории с гораздо большим основанием, нежели многие другие, может именоваться периодом расцвета России.

Вторая половина XVIII века не случайно названа екатерининской эпохой, личность императрицы наложила на нее особый отпечаток. Волею судеб на российском престоле оказался в это время человек яркий, незаурядный, оставивший заметный след в отечественной истории. Это был несомненно один из наиболее талантливых государственных деятелей России, верно сумевший понять и оценить объективные тенденции развития общества и небезуспешно пытавшийся их регулировать и направлять. Деяния Екатерины имели долговременное значение и во многом определили последующую историю страны.

А. Г. ТАРТАКОВСКИЙ

ПАВЕЛ I

Вхождение в тему

Павловское царствование, как никакое другое в истории российского самодержавия, долгое время было окутано плотной завесой молчания, изъято из гласного исторического освещения, став преимущественно предметом устного потаенного предания. Формула забвения содержалась уже в знаменитой декларации Манифеста 12 марта 1801 г., возвестившего воцарение Александра I, о его намерении «управлять „…“ по законам и сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей». Стало быть, непосредственно следовавший за тем период царствования ее сына — отца нового императора как бы вычеркивался из сознания современника, упразднялся как историческая реальность.

В немалой мере этому способствовали, конечно, и весьма щекотливые обстоятельства внезапной кончины до того вполне здорового Павла I. «Главным образом, по этой причине, — подчеркивал историк павловского времени М. В. Клочков, — в России в течение нескольких десятилетий не было специальных работ, посвященных царствованию Павла во всей его совокупности». На протяжении XIX в. оно фактически было признано государственной тайной. Все столетие действовали строжайшие цензурные запреты в отношении не только трагедии 11 марта 1801 г., но и павловской эпохи в целом, особенно если дело касалось широкой читательской аудитории. Запреты эти, несколько ослабленные в 1901 г. (в частности, в связи с выходом фундаментального труда о Павле официозного историка Н. К. Шильдера), были отменены, да и то не полностью, лишь после 1905 г. По точному определению поэта, критика и историка литературы В. Ф. Ходасевича, глубоко интересовавшегося павловской эпохой, «правительство наше целое столетие ревниво оберегало память императора Александра Павловича в ущерб памяти его отца».

Как бы то ни было, в результате такого положения вещей невольно складывалось впечатление о павловском царствовании как о некоем историческом провале, когда, по словам другого крупного историка Е. С. Шумигорского, «государственная жизнь России словно бы остановилась на четыре года», — что было особенно заметно на фоне интенсивного изучения, начиная с 1860-1870-х гг., екатерининского и александровского царствований, о которых к началу XX в. сложилась уже обширная историческая литература.

Снятие цензурных запретов не привело, однако, к торжеству исторической истины. Аномалия в развитии «павловской» историографии, когда после длительного молчания на книжный рынок вдруг хлынул целый поток самых разнородных публикаций: от злых иностранных памфлетов до сокровенных архивных документов, обернулась тем, что историческая наука начавшегося столетия оказалась попросту не подготовленной к изучению павловской эпохи и к освоению всего многообразия новой исторической информации. Тем более что на поверхность всплыло множество мемуарно-эпистолярных свидетельств, вышедших из тех кругов русского общества рубежа XVIII-XIX вв. (столичного дворянства, военно-придворной знати, самих участников заговора), которые были острее всего задеты павловским режимом и заинтересованы в его всяческой компрометации. Естественно, что эти свидетельства были сосредоточены на самых темных сторонах правления Павла и что они вбирали в себя смутные слухи, невероятные подробности, иногда чисто легендарного и анекдотического свойства. Как верно было замечено тем же Е. С. Шумигорским, «анекдот в этом случае оттеснил историю», а «история таким образом превратилась в памфлет».

В самом деле, именно такого рода обличительные свидетельства, не прошедшие горнила исторической критики, взятые, так сказать, на веру, в значительной степени определили тональность освещения Павла даже в трудах крупных, авторитетных ученых того времени, принадлежавших к различным идейно-общественным течениям: от монархического до народнического. Но в оценках павловского царствования они оказывались, как правило, удивительно единодушными. Под их пером оно выступало как эпоха «произвола и насилия», «бреда и хаоса», «вакханалии деспотизма», «слепой прихоти» и самовластных капризов, а сам Павел, неспособный к сколь-нибудь разумным и систематичным действиям, представал «пугающим образом тирана и безумца». Под тем же углом зрения изображался Павел и в трудах известных иностранных историков XIX в., переиздававшихся тогда в переводах в России. Словом, Е. С. Шумигорский имел в 1907 г. все основания сказать: «Даже теперь, спустя сто лет, читая некоторые исследования об императоре Павле, мы как бы переживаем впечатления и слушаем отзывы самых пристрастных его современников».

Заполонив собой историческую мысль, пристрастно-обличительный взгляд на Павла проник и в историческую беллетристику начала XX в. да и более позднего времени. Нашумевшая в свое время пьеса Д. С. Мережковского «Павел I» в этом отношении особенно характерна. Основной ее пафос — осуждение самодержавия на примере сгущенных до предела мрачных свойств Павла — личности и правителя, гибнущего в результате им самим развязанной фантасмагории деспотизма. Отсюда ведет свое начало целая традиция уничижительного изображения Павла в искусстве. Подчеркивая абсурдность известных странностей, парадоксов, несуразностей импульсивного характера Павла в последние годы его жизни, авторы некоторых произведений искажали до неузнаваемости его реальный исторический облик и приходили к весьма рискованным обобщениям. Яркий пример тому — замечательный по своим литературным достоинствам рассказ Ю. Н. Тынянова «Поручик Киже». В нем получила свое художественное воплощение довольно спорная, более публицистическая, нежели научная, идея о безумии Павла как заостренной форме «самодержавного деспотизма», выдвинутая едва ли не впервые еще А. И. Герценом в середине прошлого века, когда о Павле и его эпохе мало что знали даже специалисты. Ведь не кто иной, как сам Герцен находил тогда же царствование Павла I «совершенно неизвестным у нас».

В начале XX в. наметилась тенденция и к исторически объективному его освещению, к проверке достоверности сомнительных и ложных показаний современников, к учету ценных исследований и документальных публикаций, проникавших все же со второй половины XIX в. на страницы редких изданий. Здесь в первую очередь должны быть названы известные книги упомянутого уже не раз Е. С. Шумигорского о Павле I, императрице Марии Федоровне и Е. И. Нелидовой. Менее известно, однако, что на той же точке зрения в отношении Павла стоял и В. Ф. Ходасевич, задумавший в 1913 г. о нем книгу. Сохранившиеся ее наброски и планы отмечены стремлением отрешиться от прежних стереотипов и глубже проникнуть в духовный склад его личности. Заметной вехой на том же пути стала капитальная монография М. В. Клочкова «Очерки правительственной деятельности времени Павла I» ( 1916 г.), развеявшая многие мифы о нем и его политике старой историографии.

Однако эти плодотворные усилия после революции 1917 г. были, по понятным причинам, искусственно прерваны и в течение всего советского периода над павловским царствованием снова нависла полоса забвения, если не считать его обстоятельного освещения в университетском курсе С. Б. Окуня ( 1948 г.). Другим важным исключением явилась вышедшая в 1982 г. книга Н. Эйдельмана «Грань веков», по сути дела реабилитировавшая павловскую тему в общественно-исторической мысли. В книге, с опорой на свежие источники, был выдвинут ряд новых, важных для понимания эпохи идей, а сам Павел представлен во всей сложности и противоречивости своей натуры.

Справедливости ради надо сказать, что традиция исторически объективного подхода к личности и деяниям Павла уходит своими корнями еще в глубины XIX в. В историографическом плане она связана прежде всего с именем знаменитого военного и государственного деятеля, творца военной реформы 1874 г. Д. А Милютина, выпустившего в 1857 г. второе издание «Истории войны 1799 года между Россией и Францией». Понятно, что фигура Павла I была затронута здесь лишь на фоне военно-исторической тематики книги, но впервые в научной литературе она была показана здесь достаточно непредвзято, и в характеристике Павла-великого князя, и его правительственной деятельности, и в оценке его личности. В дальнейшем, к сожалению, «павловские» страницы книги Милютина были прочно забыты, и интерес к ним возродился лишь в XX в.

В более широком, литературно-историческом плане важно отметить, что судьба Павла обратила на себя внимание А. С. Пушкина, со второй половины 1820-х гг. неизменно вызывала к себе его сочувствие и входила в сферу его творческих интересов. Именно Пушкину принадлежит знаменитая формула о Павле как «романтическом нашем императоре». В Дневнике и «Застольных разговорах» поэта мы находим десятки колоритных записей о Павле, Пушкин разрабатывал план драматического сочинения «Павел I», собирался включить описание его царствования в задуманный им труд о политической истории России XVIII в. — от Петра Великого «вплоть до Павла Первого».

Сильно занимала личность и нравственно-психологический облик Павла и Л. Н. Толстого, воспринимавшего его в том же ключе, что и Пушкин. В 1853 г. он писал: «Мне кажется, что действительный характер, особенно политический, Павла I был благородный, рыцарский характер». «Я нашел своего исторического героя, — сообщал Толстой П. И. Бартеневу в 1867 г. — И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю». Спустя 40 лет, когда после снятия цензурных стеснений оживился интерес русской образованной публики к павловской эпохе, Толстой, погрузившись в чтение ставшей доступной тогда исторической литературы, снова возвращается к этому историко-художественному замыслу, оставшемуся, однако, неосуществленным.

Но еще задолго до того мыслящие, наиболее проницательные современники «романтического императора» без всяких предрассудков судили о бурной, полной надежд и треволнений, острейших коллизий и предельного напряжения павловской эпохе, отдавая себе отчет в том, что по историческому масштабу и значению она никак не соответствует своей кратковременности. «Кратковременное царствование Павла I, — писал декабрист В. И. Штейнгель, — вообще ожидает наблюдательного, беспристрастного историка, и тогда узнает свет, что оно было необходимо для блага и будущего величия России». А. П. Ермолов, сам пострадавший в молодости от павловских репрессий, два года проведший в костромской ссылке, тем не менее с течением лет, по словам собеседника-мемуариста, «не позволял себе никакой горечи в выражениях… Говорил, что у покойного императора были великие черты и исторический его характер еще не определен у нас».

Когда вечером 6 ноября 1796 г., через два часа после того, как Екатерина II испустила последний вздох, генерал-прокурор А. Н. Самойлов огласил в церкви Зимнего дворца манифест о ее кончине и восшествии на прародительский престол императора Павла Петровича, это был по тем временам уже достаточно немолодой человек — совсем недавно ему исполнилось 42 года. Царствовал же он, напомним, всего 4 года и 4 с лишним месяца.

Итак: 42 и 4 — как несоизмеримы эти величины! За всю 300-летнюю историю Дома Романовых это был весьма редкий случай вступления монарха на престол в столь позднем возрасте. Екатерина II, например, стала его обладателем в 33 года, сыновья Павла I Александр и Николай воцарились соответственно в 24 года и в 29 лет. Средний же возраст на момент воцарения у предшественников и потомков Павла I на романовском троне составлял около 30 лет. В старшем, нежели Павел I, возрасте российский престол был занимаем только дважды: Анной Ивановной ( 1730 г.) — в 47 лет и Екатериной I ( 1725 г.) — в 43 года. Но обе они оказались на престоле достаточно неожиданно и случайно, в разгар бурной придворной борьбы, не имели преимущественных династических прав, и главное, никто и никогда не готовил их к императорскому сану, к совершению столь высокого государственного поприща.

Случай же с Павлом, который был общественно признан наследником российского престола еще при своем рождении и официально провозглашен им в 1762 г., являлся в этом отношении совершенно беспрецедентным. Он и сам отдавал себе отчет в необычности своего положения. «Мысль, что власть, — как отмечал В. О. Ключевский, — досталась ему слишком поздно», не могла не будоражить его сознания. «Императору было 42 года, когда он взял в руки бразды правления, — вспоминал Д. П. Рунич. — Может быть, он предугадывал, что большая часть жизни его уже пройдена». Вполне определенно свидетельствовал о том же церемониймейстер при дворе Павла I Ф. Г. Головкин: «Первую часть своей жизни он провел в сожалении о том, что он так долго не мог царствовать, а вторую часть отравило опасение, что ему не удастся царствовать достаточно долго, чтобы наверстать потерянное время».

К исходу дня 5 ноября 1796 г., на подъезде к Петербургу, куда Павел был спешно вызван из Гатчины к умирающей от апоплексического удара Екатерине II, у сопровождавшего его Ф. В. Ростопчина невольно вырвался восторженный возглас: «Какой момент для вас, ваше высочество!» Растроганный Павел ответил со смешанным чувством печали, досады и надежды: «Подождите, мой друг, подождите. Я прожил 42 года. Бог меня поддерживал. Быть может, Он даст мне силу и разум исполнить даруемое Им мне предназначение».

Бремя если не 42-летнего, то уж, во всяком случае, почти 25-летнего (после достижения в 1772 г. совершеннолетия) ожидания Павлом престола, усугубленное к тому же крайне тяжкими условиями формирования его личности, не могло не оставить самого глубокого отпечатка на его четырехлетнем царствовании. Между тем о нем можно прочесть в любом школьном учебнике, тогда как о предшествующем 42-летнем периоде жизни Павла плохо осведомлены даже специалисты. Поэтому, чтобы понять феномен императора Павла I, следует несколько углубиться в этот период, уделив ему преимущественное внимание в нашем очерке.

«Призрак короны»

20 сентября 1754 г. у великокняжеской четы наследника престола Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны родился первенец, нареченный его двоюродной бабкой, императрицей Елизаветой, Павлом. Она сразу же взяла в свои руки заботу о новорожденном, желая дать ребенку подобающее его будущему воспитание: младенец был отторгнут от матери и отдан на попечение мамушек и нянюшек, озабоченных, однако, лишь тем, чтобы в духе старозаветных русских традиций беречь и холить царственное дитя. Под надзором невежественной женской дворни мальчик пребывал до 1760 года, когда к нему был приставлен Елизаветой обер-гофмейстер его высочества Никита Иванович Панин — видный дипломат, генерал-поручик, действительный камергер, руководивший с тех пор воспитанием Павла.

Его появление на свет после девятилетнего бездетного брака родителей вызвало в светском Петербурге смутные, но упорные слухи о том, что отец ребенка — не Петр Федорович, а подвизавшийся при дворе красавец офицер, граф Сергей Салтыков (впоследствии сама Екатерина II в знаменитых своих «секретных» записках выскажет более чем прозрачные намеки на отцовство Салтыкова). Слухи эти казались тем более правдоподобными, что его роман с великой княгиней разворачивался почти открыто при дворе, в том числе на глазах Петра Федоровича, у которого были свои причины подозревать жену в неверности. Вполне вероятно, что сама Елизавета также имела достаточно оснований поверить в них: имея свои виды на рождение у великокняжеской четы сына, она, как могла, поощряла, если вообще не инспирировала связь Екатерины с Салтыковым.

Официально, однако, Павел был признан сыном Петра Федоровича, и в плане политических отношений эпохи это представлялось куда более важным, чем вопрос о том, кто действительно был его отцом. Ибо рождение Павла явилось отнюдь не ординарным событием, подобным появлению на свет очередного царского отпрыска, — с ним связывались далеко идущие династические планы.

После смерти Петра I практика престолонаследия в России оказалась изрядно запутанной и противоречивой. Единственно законодательную силу имел, казалось бы, изданный в 1722 г. Устав о наследии престола, согласно которому отменялся прежний порядок его передачи по прямой мужской нисходящей линии и вводился новый, позволяющий «правительствующему государю» назначать наследника по собственному усмотрению. Однако в правосознании царской фамилии, аристократических, дворянских кругов, да и более широких слоев населения были еще очень живучи представления о старинном порядке наследования престола по мужскому первородству. Не только время «дворцовых переворотов», но и вся история самодержавия в России XVIII в. после Петра I, начиная от известного «Тестамента» Екатерины I, пронизана тенденцией к сочетанию, переплетению старых и новых принципов престолонаследия, приспособлению его традиционно-архаических норм к петровским установлениям. С внезапной смертью Петра II в 1730 г. оборвалась мужская линия Романовых. Приглашение «верховниками» курляндской герцогини Анны Ивановны привело к утверждению на престоле потомков старшего брата Петра I Ивана Алексеевича, с которым он в 80-х гг. XVII в. совместно царствовал, но лишь номинально. Прямые же потомки Петра I оказались в результате этого оттесненными от трона. С тех пор между этими двумя ветвями династии Романовых велась напряженная, полная порою глубокого драматизма борьба за обладание российской короной. В октябре 1740 г., незадолго до смерти, Анна Ивановна, стремясь закрепить ее за потомками Ивана Алексеевича, назначила наследником его правнука по материнской линии и своего внучатого племянника, двухмесячного младенца Иоанна Антоновича, сына принцессы Мекленбургской и герцога Брауншвейгского. Но это вызвало в России — и в привилегированных сословиях, и в простом народе — недовольство и глухой ропот. Ведь мало кто помнил умершего почти за полвека до того болезненного, подслеповатого, неспособного к государственным делам царя Ивана, заслоненного могучей и величественной фигурой своего брата Петра, и было непонятно, почему при замещении престола предпочтение отдано не популярной в дворянской и гвардейской среде его дочери — царевне Елизавете, а какому-то чужеземному младенцу, тем более что регентом при нем был объявлен ненавистный всем Э. Бирон, а после его свержения, три недели спустя, правительницей империи стала вовсе никому не известная в России мать младенца Анна Леопольдовна. Любопытно, что когда Б. Миних повел гвардейцев арестовать Бирона, они поначалу были уверены, что участвуют в перевороте в пользу Елизаветы.

Поэтому низложение Иоанна Антоновича 25 ноября 1741 г. было воспринято как долгожданный, справедливый, отвечающий национальным чаяниям акт; провозгласив себя императрицей, Елизавета тем самым восстанавливала права на российском престоле потомков Петра I, и примечательно, что главным доводом в пользу законности совершенного ею переворота она выдвигала «близость по крови», то есть свои дочерние права на «наследный родительский наш всероссийский престол».

В предисловии к впервые изданным в Лондоне в 1858 г. «Запискам императрицы Екатерины II» А. И. Герцен заметил, что в череде царственных лиц, сменявших друг друга на российском троне, — от Екатерины I до Елизаветы Петровны, «именно она представляет законное начало». Однако законность прав Елизаветы была далеко не бесспорной. Свергнув царствующего монарха Иоанна Антоновича, который был назначен Анной Ивановной своим преемником в соответствии с петровским Уставом 1722 г., Елизавета нарушила действующее законодательство, притом что сама она еще в 1730 г., как и все российские подданные, присягнула в верности тому наследнику, который со временем будет определен Анной Ивановной. В этом отношении появление Елизаветы на престоле не было легитимным, несмотря на ее близость «по крови» к Петру I, но именно на этом основании военно-дворянскому общественному мнению, особенно столичному, оно представлялось вполне оправданным.

При таких предпосылках Елизавета не могла не ощущать шаткости своего положения на троне, и с момента воцарения вопрос о том, что делать с Иоанном Антоновичем и его семьей, был для нее едва ли не самым тяжелым. Первоначально она предполагала выслать их в Брауншвейг с соблюдением при этом «должного почтения, респекта и учтивости». Брауншвейгское семейство было отправлено по назначению, но на некоторое время задержано в Риге и Динамюкде, где за ним был установлен усиленный надзор. Затем Елизавета начинает, видимо, осознавать, какую опасность, даже чисто символически, может представить для нее находящийся на свободе за границей Иоанн Антонович, имеющий к тому же влиятельных родственников-покровителей при прусском дворе и в немецких влиятельных княжествах. Побуждаемая сочувственными к Иоанну Антоновичу толками в простонародье и реальными заговорами в пользу его возвращения на престол (а за этим стояли все патриархально настроенные противники петровских реформ), она круто меняет свое решение, и в 1744 г. его семья ссылается в Холмогоры, что в 70 верстах от Белого моря. Здесь в доме местного архиерея брауншвейгское семейство в строжайшей тайне, полной изоляции от окружающего мира, проводит несколько мучительных десятилетий. Рождение у Анны Леопольдовны в заточении сыновей — принцев Петра и Алексея, которые, по логике завещания Анны Ивановны, имели больше династических прав, чем Елизавета, внушает ей сильное беспокойство, и делается все, чтобы весть о появлении еще двух потенциальных претендентов на престол не вышла за стены архиерейского дома в Холмогорах.

Иоанна же Антоновича постигла не менее страшная участь. В 1744 г. он навсегда отлучается от родителей и содержится в совершенной неизвестности отдельно от них. Теперь и само его имя предается забвению (в официальных документах его велено упоминать не императором Иоанном, а принцем Григорием). 12 лет спустя, проведав о замыслах по его освобождению, зреющих не без интриг враждебного к России прусского короля Фридриха II, Елизавета распорядилась перевести поверженного императора из Холмогор в Шлиссельбург и содержать там скрытно, безгласно, с особыми мерами предосторожности, дабы «о вывозе арестанта» никто не мог узнать в России и за границей.

Для укрепления своих династических позиций Елизавета спешно пытается привлечь на свою сторону сына старшей сестры Анны Петровны от брака с герцогом Голштинским, 14-летнего Карла-Петра-Ульриха, который как внук Петра I обладал преимущественными с ней правами на престол. Уже в феврале 1742 г. он был доставлен из столицы Голштинии г. Киля в Петербург, в ноябре крещен в православие под именем великого князя Петра Федоровича и торжественно провозглашен наследником Елизаветы. В 1745 г. она женит его на принцессе из знатного, но обедневшего немецкого княжества Софии-Августе-Фредерике Ангальт-Цербстской, получившей в православии имя Екатерины Алексеевны.

В Петре Федоровиче Елизавета надеялась поначалу найти продолжателя на троне петровского рода. Но очень скоро ей пришлось разочароваться — привезенный из Киля герцог оказался на редкость отсталым физически и умственно, удивлявшим окружающих ограниченностью и ничтожеством своих помыслов, грубым и вздорным характером, пристрастием даже во вполне зрелом возрасте к детским забавам и нелепым выходкам, а зачастую и самыми низменными наклонностями. Не подготовленный к семейному существованию, он жил в разладе с Екатериной, всячески ее третируя и предаваясь пьянству развлекался, как мог, на стороне. Единственно, что его все-таки занимало, так это плац-парадная сторона военного дела с ее жестокой муштрой и мелочной формалистикой, культивируемыми его кумиром Фридрихом II. Уже в более поздние годы Семилетней войны и напряженных отношений с прусским двором он не скрывал к нему своих симпатий и, вопреки военно-государственным интересам России, готов был чуть ли не открыто стать на его сторону. К российским же делам Петр Федорович оставался глубоко чужд, будучи поглощен заботами о своей «доброй» Голштинии и испытывая к ней неподдельно ностальгические чувства.

Поэтому как только у Екатерины после нескольких лет, казалось бы, тщетных ожиданий родился сын, Елизавета именно на него возлагает свои династические надежды. В провозглашении его — правнука Петра I — своим преемником она видит не только прочную преграду от притязаний разного рода «сочувственников» Иоанна Антоновича («образ дитяти императора Ивана III заслонялся колыбелью новорожденного великого князя» — как точно высказался на сей счет историк В. А. Бильбасов). Елизавета связывает с ним и более широкую перспективу упрочения на российском троне петровской ветви Дома Романовых. Уже само имя, которое она дала новорожденному, было исполнено знаменательного смысла, как напоминание о глубокой преемственной связи между правнуком и прадедом — ведь имена апостолов Петра и Павла неотделимы друг от друга в православной традиции и даже их память отмечается Церковью в один и тот же день. Выражением этого, в частности, явилось и основание самим Петром в Петербурге собора Петра и Павла.

Таким образом, говоря словами В. Ходасевича, династические планы Елизаветы «создали над головой ребенка какой-то призрак короны „…“. В глазах многих людей Павел, еще не умея того понимать, был уже почти императором». И этот «призрак короны» оказался для него источником бесконечных страданий «…». С этой минуты ему предстояло разделить неизбежно трагическую судьбу всех маленьких претендентов». Но чашу своего рокового предназначения Павел испьет, как увидим, потом, когда достигнет зрелых лет. Но уже в первые годы после рождения связанные с ним династические намерения Елизаветы не остались тайной при дворе и нашли своих приверженцев в вельможной аристократии и столичном дворянстве, вполне оценивших их государственное значение. Когда, например, Н. И. Панин стал представлять шестилетнему Павлу иностранных дипломатов и возить его на придворные спектакли и обеды, то объясняли это слухами о том, что Елизавета готовит Павла к занятию престола.

Мысль о лишении прав на него Петра Федоровича и назначении своим наследником Павла долгие годы выкашивалась Елизаветой, на этот счет строились разные проекты: то выслать из России Петра Федоровича с супругой, к которой Елизавета не питала доверия, подозревая ее в склонности к политическим интригам, то все же привлечь Екатерину к управлению государством при малолетнем Павле-императоре. Так или иначе, но необходимо было официально объявить об изменении порядка престолонаследия, на что, кстати, Елизавета имела юридические основания, поскольку в петровском Уставе 1722 г. предусматривалась для царствующего монарха возможность назначить нового наследника, если прежний оказывался почему-либо непригодным к исполнению императорских обязанностей.

Время, однако, шло. Елизавета часто болела, старела, все более отходила от дел, имея, по словам Екатерины, «решимость весьма медлительную», и перед смертью, последовавшей 25 декабря 1761 г., так и не успела оформить своей воли относительно отстранения Петра Федоровича от престола и передачи прав на него Павлу. Но перед кончиной она все же завещала племяннику заботиться о малолетнем великом князе.

Став императором, Петр III не только не внял этим просьбам, но почти открыто отвергал сына и даже отказался признать его своим наследником. Имя Павла как законного наследника Петра III не было включено в манифест о его восшествии на престол. Более того, отрицая свое отцовство, он намеревался объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии и сына ее Павла — незаконным, заключив их обоих пожизненно в крепость. Женившись на своей возлюбленной фрейлине Елизавете Воронцовой, Петр III собирался возвести ее на престол. Носились даже слухи о совсем уже сумасбродном намерении Петра III объявить своим наследником не кого иного, как заточенного в Шлиссельбургском каземате Иоанна Антоновича. Это означало бы полный крах всех надежд Елизаветы и ее окружения на восстановление династических прав потомков Петра I. К лету 1762 г. напряжение при дворе достигло своего предела.

Но 28 июня совершился дворцовый переворот с отстранением Петра III — предполагалось, что его, так же как «принцессу Анну и ее детей», заключат в крепость. Но 6 июля в Ропше, куда он был переведен под охраной, при весьма сомнительных обстоятельствах, в присутствии А. Г. Орлова и Ф. С. Барятинского последовала его неожиданная смерть, и тут же стоустая молва объявила этих ближайших сподвижников Екатерины виновниками в его умерщвлении, а во всенародно оглашенном манифесте причиной смерти Петра Федоровича был назван приступ «геморроидальных колик».

Только это и пресекло столь угрожавшие правам Павла поползновения Петра III. Однако и при Екатерине II его права по-прежнему оставались весьма ущемленными.

Еще в бытность великой княгиней Екатерина с ее неукротимым честолюбием и врожденным инстинктом властвовать, с ее государственным умом и редким для иностранки пониманием русских национальных интересов была охвачена, по образному выражению А. И. Герцена, «тоской по Зимнему дворцу». Даже в первые годы замужества, по собственному признанию Екатерины, для нее уже «далеко не безразличной была „…“ русская корона». Вместе с тем Екатерина не могла не отдавать себе отчета в том, что сама она как принцесса ангальт-цербстская ни кровнородственно, ни юридически легитимных прав на эту корону не имеет (ее притязания в данном отношении были куда менее основательны, нежели Анны Ивановны или Елизаветы). Поэтому при дворе ревнивой, завистливой, недружелюбной к ней Елизаветы она до поры до времени вынуждена была скрывать свои вожделения, уповая лишь на династическое будущее столь нелюбимого и чуждого ей мужа или малолетнего, но отторгнутого у нее сына. Однако по мере того, как к концу 1750-х гг. все более прояснялась непригодность Петра Федоровича к государственному поприщу, у Екатерины и близких к ней при дворе сановников зреют планы привлечения ее к государственным делам. Так, в 1758 г. канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, со своей стороны, предлагал Екатерине, втайне от Елизаветы в случае ее смерти, устранить Петра Федоровича и возвести на престол Павла с назначением ее при нем регентшей. В 1761 г. Екатерине стало известно о переговорах между фаворитом императрицы И. И. Шуваловым и Н. И. Паниным о способах отстранения от власти Петра Федоровича, когда не станет Елизаветы, и передаче престола Павлу, причем по одному из вариантов предусматривалось оставить при нем Екатерину в качестве правительницы. Сама Екатерина говорила датскому посланнику, барону Остену, что «предпочитает быть матерью императора», чем супругою, и что тогда «она имела бы более власти и более участия в управлении страной». И хотя при подготовке дворцового заговора 1762 г. Екатерина выступала против Петра III, по видимости, от имени Павла, как бы защищая его попранные отцом права, что было для нее лишь формой лавирования, приспособления к сложной политической ситуации, но в глубине души она никогда и не думала разделять власть с кем бы то ни было, даже с собственным сыном, собираясь править единодержавно.

Дворцовый заговор 1762 г. был организован, как известно, двумя влиятельными группировками. Одну из них, опиравшуюся на военную силу гвардии, возглавляли братья Орловы — наиболее последовательные и радикальные приверженцы притязаний Екатерины. Во главе другой группировки, отражавшей мнения противостоящей Петру III придворно-вельможной аристократии и столичного дворянства, стоял воспитатель Павла Н. И. Панин. Сблизившись с Екатериной, признавая ее неоспоримые преимущества перед мужем, ведя с ней доверительные разговоры о воспитании Павла и т. д., Н. И. Панин не разделял, однако, ее самодержавные устремления. Полагая, что представляет подлинные интересы Павла в перипетиях придворной борьбы, Н. И. Панин считал, что именно он, Павел, как прямой потомок Петра I, является единственно законным претендентом на российский престол, Екатерине же отводил при этом роль регентши. Той же точки зрения придерживались и другие сподвижники Н. И. Панина, в том числе и активная участница заговора княгиня Е. Р. Дашкова.

Но дело было не только персонально в Павле и в его правах. С его восшествием на престол Н. И. Панин рассчитывал многое переменить в государственном устройстве России.

Один из образованнейших и политически опытных людей своего круга, человек твердых и независимых убеждений, воспитанный, как и другие представители русской знати той эпохи, на идеалах европейского Просвещения, Н. И. Панин 12 лет провел русским посланником в Стокгольме и проникся принципами шведской конституционной системы, урезавшей парламентскими учреждениями абсолютную власть короля и давшей известные политические права сословиям, прежде всего дворянской аристократии. Зачатки конституционности по шведскому образцу он и собирался внедрить в России — с тем, чтобы со временем преобразовать самодержавие в «законную», основанную на представительных институтах монархию. К движению по этому пути призван был подтолкнуть и представленный Н. И. Паниным уже после воцарения Екатерины II проект «Императорского совета», ограничивавший с олигархических позиций некоторые прерогативы ее власти, но ею же в конце 1762 г. отвергнутый.

В итоге дворцового переворота 1762 г. был отвергнут и «павловский» проект Н. И. Панина в целом — в борьбе двух указанных выше группировок верх одержала «партия» Орловых, благодаря решительной поддержке которых Екатерина и была провозглашена императрицей. Н. И. Панину пришлось тогда смириться; поговаривали, однако, что Екатерина будто бы дала заверение в том, что после совершеннолетия Павла возьмет его в соправители.

Но куда как важнее, что в манифесте о восшествии на престол (т. е. еще при жизни Петра Федоровича) Екатерина объявила Павла «природным наследником престола Российского». И не в том дело, было ли это своего рода компромиссом, уступкой давлению Н. И. Панина и его сторонников или Екатерина и без того понимала, что уже по одной логике противоборства с мужем не могла поступить иначе, особенно в тех условиях, когда значительная часть русского общества хотела видеть в Павле естественного в будущем обладателя трона.

Парадокс, однако, заключался в том, что эта акция, как будто бы узаконивавшая наконец династические интересы Павла, сама по себе была нелигитимна, ибо возведение Екатерины в императорский сан являлось не чем иным, как узурпацией его коренных прав на престол. И для Павла эта коллизия ничего хорошего в дальнейшем не сулила.

Воспитание

После переворота Н. И. Панин оставался при Екатерине II одним из главных советников, в 1767 г. был возведен в графское достоинство, в 1763 г. поставлен во главе Коллегии иностранных дел, до 1781 г. направлял дипломатическую деятельность двора. Пользуясь расположением императрицы и будучи ее единомышленником во многих государственных делах, Н. И. Панин тем не менее в том, что касалось Павла, придерживался своих собственных взглядов.

Стремясь прежде всего дать великому князю достойное его сана и соответствующее европейским стандартам образование, Н. И. Панин привлек лучших учителей, обучавших его достаточно разнообразному по тем временам набору дисциплин — арифметике, геометрии, физике, географии, истории, словесности, воинскому искусству, государствоведению, иностранным языкам, рисованию, танцам и др. В круг чтения Павла входили книги французских энциклопедистов — Вольтера, Монтескье, Дидро, Гельвеция, Деламбера, и вообще его начитанность в зарубежной и русской литературе, античной классике была весьма обширна. Религиозное воспитание великого князя было возложено на ученого иеромонаха, впоследствии знаменитого проповедника митрополита Платона.

Среди привлеченных Н. И. Паниным учителей, пожалуй, наиболее яркой и привлекательной фигурой был преподаватель математики С. А. Порошин — молодой офицер и литератор, человек обширной учености и высоких душевных достоинств, поклонник просветительской философии и передовых педагогических воззрений эпохи. Порошин души не чаял в своем воспитаннике, не разлучался с ним целыми днями и стремился привить ему гуманные, нравственные принципы и расширить умственный кругозор, не ограничиваясь только математическими науками.

С сентября 1764-го, весь 1765-й и отчасти в 1766 г. Порошин вел дневник, где со множеством колоритных подробностей изо дня в день фиксировал все, что происходило с великим князем, — его быт, поступки, времяпрепровождение, учебные занятия, свои беседы с ним, его характерные словечки и т. д. В дневнике вместе с тем содержались ценнейшие сведения о «домашней» жизни окружения Екатерины II, записи разговоров виднейших сановников на животрепещущие политические и «дворцовые» темы, которые они, не стесняясь, вели за столом юного великого князя. Записывал он в дневнике и их занимательные рассказы о мало кому тогда еще известных перипетиях истории прежних царствований — от Петра I до Екатерины II. Словом, дневник Порошина — уникальный для своего времени по содержанию и литературным достоинствам мемуарный памятник, «как в зеркале» отобразивший, по характеристике П. И. Бартенева, «историческую картину нашего двора и петербургского общества» 60-х гг. XVIII в. да и более раннего времени. Но благодаря своим достоверным и непосредственным записям он дает и драгоценную возможность постичь внутренний мир и личность Павла в детские годы.

Со страниц дневника Павел предстает живым, не по летам развитым, вдумчивым, находчивым, метким на слово, по-своему обаятельным ребенком, подверженным, правда, быстрой смене настроения, повышенной впечатлительности, но отходчивым, добрым и доверчивым. Конечно, ему не было чуждо ощущение своей исключительности, обусловленное всем строем жизни и воспитания великого князя, из чего проистекали черты капризности, нетерпеливости, своенравия и т. д. Но при этом никаких отклонений от нормы, никакой психической неполноценности (на чем так настаивали позднейшие хулители Павла I, искавшие уже в его детстве признаки безумия) не наблюдалось. Глубоко прав был в этом отношении Е. С. Шумигорский, предостерегавший в начале XX в. биографов Павла от такого пристрастного использования дневника Порошина: «В словах и действиях 10-летнего мальчика нельзя искать объяснения всей жизни императора и ставить ему в строку каждое лыко в известном направлении».

Это здоровое, нормальное, естественное начало детской натуры Павла хорошо почувствовал Л. Н. Толстой, обратившись в первые годы XX в. в своих занятиях павловской эпохой к чтению дневника Порошина. Из поденных записей Д. П. Маковицкого мы узнаем, как «Л. Н. восхищался Порошиным: „Какие подробности! Художественно описано!“ Л. Н. говорил, что ему, готовящемуся писать о том времени, чтение доставляет большое удовольствие и полезно». 16 февраля 1906 г. Маковицкий записывает свежие впечатления Толстого от знакомства с дневником: «Очень умный, образованный был „…“. Просто милый „…“ веселый мальчик „…“ чрезвычайно любознательный „…“. 20 февраля: „Какой живой передо мной этот мальчик Павел“. 4 марта: „Чудо какой милый мальчик“. 6 марта: „Л. Н. „…“ за обедом рассказывал с восторгом и умилением о Павле Петровиче“.

Тень Петра III

Считая права Павла на престол непререкаемыми не просто в некоем отдаленном будущем, когда, скажем, не станет Екатерины II, а именно теперь, при ее жизни, Н. И. Панин не исключал возможности его соучастия наравне с ней в управлении государством. В соответствии с этим он и готовил своего воспитанника к высокому поприщу.

После воцарения Екатерины II Н. И. Панин исподволь, постепенно, по мере того как Павел рос и мужал, все более последовательно внушал ему представление о его династических правах. Мысль о том, что великому князю предстоит рано или поздно занять российский трон, была темой постоянных разговоров с ним и С. А. Порошина. Так, в октябре 1764 г. он записывал в дневнике: «Его императорское высочество приуготовляется к наследию престола величайшей в свете империи российской». 29 октября и 2 ноября того же года Порошин убеждает своего воспитанника: «Для чего ему не быть в чине великих государей, что способы все к тому имеет», ведь он «рожден в том же народе», что и прадед его Петр Великий, и «того же народа Божиими судьбами будет в свое время обладателем». Чем глубже, однако, укоренялась в сознании Павла мысль о его «природном» праве на престол, тем он яснее должен был понимать, что мать его, Екатерина II, этих прав никогда не имела и оказалась у власти лишь благодаря особому стечению обстоятельств, а отсюда с неизбежностью вставал вопрос о судьбе его отца — законного обладателя престола, его же, Екатериной, с него низложенного.

Эти детские и юношеские прозрения тяжко отзывались на еще не окрепшей душе Павла, находя опору и в холодной отчужденности матери, еще сызмальства отторгнутой от воспитания сына. Нетрудно представить себе, с каким ужасом подрастающий Павел вспоминал мятежный, волнующийся, полный войск Петербург в день 28 июня 1762 г., когда его, полуодетого, сонного, испуганного, под охраной гвардии второпях перевезли из Летнего дворца в Зимний, а затем Н. И. Панин доставил его в Казанский собор присягать воцарившейся вдруг матери (ходил даже слух, что его жизни угрожала в тот день опасность). Не менее мучительными были воспоминания и о том, как несколько дней спустя объявили о загадочной смерти от какой-то непонятной болезни уже отстраненного от трона отца. Болезненно отразилось на ранимой психике Павла последовавшее убийство в Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича, спровоцированное неудавшейся попыткой его освобождения В. Мировичем, и публичная казнь последнего в Петербурге. Тем самым, кстати, была практически устранена почва для притязаний на престол потомков царя Ивана Алексеевича. Екатерина II была в этом настолько заинтересована, что хотя и не находилась в то время в столице, в России и за рубежом пошли толки о ее тайной причастности к этому убийству и намерении точно так же поступить и с сыном — куда более серьезным династическим соперником, нежели заточенный в крепость царевич. О том, что в самом деле произошло 6 июля 1762 г. в Ропше с Петром III и как вела себя в те дни во всей этой военно-придворной неразберихе Екатерина, Павлу, разумеется, не говорили, как, впрочем, о том не говорили открыто и официально при дворе в течение многих последующих десятилетий. О роли в происшедшем матери, о действительных причинах смерти отца, подробности о кратковременном царствовании Петра III — обо всем этом Павел узнает (а кое о чем будет лишь догадываться) значительно позже, когда взойдет на престол. Но тогда, еще в юности, в бытность наследником, темные слухи и отдельные крупицы реальных сведений, возможно, все же до него доходили. Маловероятно, чтобы Павел верил в официальные рассказы о причинах смерти отца, он подозревал за ними нечто иное — загадочное и зловещее. Как верно заметил один из биографов Павла, «ропшинская драма сделалась мрачным фоном его жизни». Во всяком случае, сам катастрофический в его биографии характер событий 1762 г. не мог не будоражить воображение подрастающего великого князя и служить предметом самых тяжких его размышлений и долгие годы спустя. На этой почве у Павла сами собой пробуждались симпатии и интерес к отцу, которого в детстве он, в сущности, толком не знал, но облик которого был овеян ореолом непонятого современниками, но желавшего России добра императора, и ему хотелось ныне во всем ему подражать. Именно такой мифический образ Петра III культивировал в сознании Павла Н. И. Панин, вселяя в него обиду за отца, скорбь по нему, ставшему жертвой «дурных импрессий» властолюбивой матери. Естественно, что в этом комплексе мучительных переживаний Павла доминирующую роль играло чувство острого недоброжелательства к Екатерине, похитившей у него законный, принадлежащий ему по праву рождения престол, — чувство, переросшее с годами в почти открытую вражду, в неприятие всего склада ее личности, ее бытового поведения, государственных установок и проводимой ею политики.

Уже в нашем столетии историки упрекали Н. И. Панина, ответственного за воспитание наследника, в том, что он не раскрыл перед ним отрицательных свойств Петра III и вместе с тем оказался слишком пристрастен к Екатерине II, чтобы объяснить Павлу историческое значение ее воцарения. При этом недоумевали, как мог допустить это тот самый Н. И. Панин, который лучше других знал цену Петру III и являлся одним из вдохновителей заговора 1762 г. Между тем Н. И. Панин, сея разлад между матерью и сыном, меньше всего сводил с кем-либо личные счеты, а действовал как политик, движимый неумолимой логикой придворной борьбы и сложных взаимоотношений с императрицей, логикой своих династических расчетов относительно Павла и, главное, глубокой убежденностью в законности его прав на престол.

При всем том вряд ли было бы правильно преувеличивать неприязнь Екатерины II к сыну, полагая, что свое отношение к Петру III она перенесла на Павла. Ее родственные привязанности и антипатии вообще трудно укладываются в какую-либо норму. Так, при пылкой любви к Григорию Орлову она была достаточно равнодушна к своему побочному от него сыну Алексею Бобринскому, а тяжелые отношения с Павлом не помешали ей быть любвеобильной, обожающей его детей бабушкой. К Павлу она действительно не проявляла нежных материнских чувств — рассудок превалировал в ней над эмоциями, а расчетливый эгоизм — над порывами души. Тем не менее она старалась (особенно в детские годы Павла) быть заботливой, вполне сознавала свои родительские обязанности и права, и если видела в сыне нечто себе чуждое, то лишь в той мере, в какой он выступал как потенциальный претендент на престол, как олицетворение определенных политических тенденций. Ибо как только выявилось противостояние Павла и Екатерины, он невольно стал знаменем всех фрондирующих, оппозиционных к ее складывающемуся режиму общественных сил, всех не приемлющих вакханалию фаворитизма, произвол временщиков, развращенные нравы Двора, цинизм, государственное расточительство и т. д. В первую очередь тут следует назвать группировавшихся вокруг Н. И. Панина представителей просвещенной части дворянства и старинной аристократии, составлявших как бы «партию» наследника (в нее входили, например, его брат граф П. И. Панин, крупный военачальник, известный своими успехами в войне с Турцией и в подавлении Пугачевского восстания, крайне критически настроенный к императрице — она сама называла его своим «персональным оскорбителем», их внучатый племянник, любимец Павла с детских лет, действительный камергер и обер-прокурор Сената А. Б. Куракин, другой близкий родственник Паниных, генерал и дипломат князь Н. В. Репнин, секретарь, друг и единомышленник Н. И. Панина знаменитый сатирик и драматург Д. И. Фонвизин).

Екатерина II знала, конечно, о том, в сколь неприязненном к ней духе воспитывается под эгидой Н. И. Панина ее сын, и хотела бы это пресечь, как она пресекала любые намеки на временный или нелигитимный характер своей власти. Но в первые годы царствования, когда ее положение на престоле не было еще достаточно прочным, Екатерина II на такой резкий шаг не решалась. При этом она не могла не считаться с еще очень сильным в те годы влиянием «панинской» группировки, тем более что имя Павла — соперника матери во власти — было, как увидим далее, популярным в общественном мнении и низовых слоях населения. В то же время Екатерина II была озабочена и сохранением известного баланса противоборствующих интересов при дворе, учитывая особую агрессивность «орловского» клана по отношению к Павлу, что было сопряжено даже с опасениями за его жизнь. Впоследствии в разговоре со своим секретарем А. В. Храповицким об условиях воспитания Павла она прямо признала, что «по политическим причинам не брала его от Панина: все думала, что ежели не у Панина, так он пропал!». По этому поводу В. Ходасевич очень верно заметил, что задача Н. И. Панина, наставника Павла, заключалась, помимо всего прочего, еще и в том, чтобы с ним «не случилось чего-нибудь вроде „геморроидальной колики“, от которой погиб Петр III »: «Охранять жизнь Великого князя — вот в чем совершенно справедливо полагал он свою первейшую обязанность».

Как бы то ни было, противостояние между Екатериной и Павлом по поводу его притязаний на престол, нарастая и углубляясь с каждым годом, красной нитью проходит через все их взаимоотношения, вплоть до смерти императрицы. Первый кризис наступил в 1772-1773 гг.

Совершеннолетие

Уже давно сторонники Павла лелеяли надежду, что по его совершеннолетии Екатерина II то ли уступит ему престол и провозгласит императором, то ли привлечет каким-нибудь иным образом к управлению империей. Надежды эти питались, очевидно, еще слухами 1762 г. о будто бы данном ею тогда заверении по достижении Павлом этого сакраментального возраста взять его к себе в соправители. Разговоры об этом велись с конца 1760-х гг. среди иностранных дипломатов в Петербурге и доходили до европейских столиц. Рассчитывал на такую перспективу и Н. И. Панин. П. А. Вяземский, много знавший о закулисной жизни двора 1770-1780-х годов в связи со своими разысканиями в области политической биографии Д. И. Фонвизина, рассказывал П. И. Бартеневу, «что графом Н. И. Паниным составлена была и подана Екатерине особая о том записка», видимо призывавшая Екатерину II привлечь Павла к управлению государством, если вообще не уступить ему престол. В 1830 г. Д. Н. Блудов, разбиравший по поручению Николая I после 1825 г. секретные государственные архивы, обнаружил в кабинете Павла I собственноручные рукописи Панина с обоснованием незаконности наследования по женской линии и его незыблемых прав на престол — предназначались они явно для великого князя в связи с его совершеннолетием. Но Екатерина II, как уже отмечалось, не собиралась поступиться и малой толикой власти, и день 20 сентября 1772 г., когда Павлу исполнилось 18 лет, прошел вполне буднично, не был отмечен какими-либо знаками внимания, не состоялось подобающих такого рода датам назначений, наград и т. д. Императрица уговорила Н. И. Панина отложить празднества на год, чтобы к тому времени женить Павла, совместив, таким образом, два торжества (с женитьбой сына Екатерина связывала тайные свои надежды отвлечь его от династических поползновений). Одновременно она тесно сближается с Павлом, сама начинает вводить его в курс государственных дел, стремясь, с одной стороны, завоевать его доверие, чему способствовала и временная опала Г. Г. Орлова, посланного на переговоры с турками в Фокшаны, а с другой — изолировать сына от Н. И. Панина, оттеснить от него прежних друзей, недовольных ее политикой. В обход Н. И. Панина, дабы ослабить его влияние, она спешно ищет для сына невесту и возвращает в Петербург Орлова, жалуя ему княжеский титул. 29 сентября 1773 г. Павел сочетается браком с принцессой Гессен-Дармштадтской Вильгельминой, нареченной в православии великой княгиней Натальей Алексеевной. Торжества были действительно объявлены, но лишь по случаю свадьбы сына, совершеннолетие же наследника — живой укор матери, узурпировавшей его права на престол — оказалось отодвинутым на задний план, затемненным свадебной шумихой, и в результате политический акт был подменен семейным. Екатерина II явно переиграла Н. И. Панина, что не замедлило сказаться на его положении при дворе.

Незадолго до того Д. И. Фонвизин, словно предвидя такой поворот событий, с тревогой сообщал сестре: «Теперь скажу тебе о наших чудесах. Мы очень в плачевном состоянии. Все интриги и все струны настроены, чтобы графа отдалить от великого князя… Князь Орлов с Чернышевым злодействуют ужасно графу Н. И., который мне открыл свое намерение, то есть буде его отлучат от великого князя, то он в ту же минуту пойдет в отставку… последняя драка будет в сентябре, то есть брак его высочества, где мы судьбу свою узнаем».

В окружении Павла находились люди, всячески раздувавшие в великом князе чувства досады и неудовлетворенности. На этой основе сложилось даже нечто подобное заговору в пользу Павла.

Выходец из Голштинии, когда-то близкий к Петру III, дипломат на русской службе, авантюрист по натуре, Каспар Сальдерн за спиной Н. И. Панина, с которым, кстати, он тесно сотрудничал по Коллегии иностранных дел, с конца 1772 г. затеял при дворе сложную и опасную интригу. Стараясь возбудить в Екатерине II страх перед возможной в будущем независимостью Павла, он вместе с тем, пользуясь политической неопытностью великого князя, склонил его к подписанию документа, уполномочивающего Сальдерна добиваться перед Екатериной II по случаю совершеннолетия своих прав на участие в государственном управлении. Сальдерн почему-то решил, что без особого труда вынудит к тому императрицу, надеясь незримо воздействовать на власть. В эти переговоры с великим князем был посвящен его близкий друг, камер-юнкер и морской офицер граф Андрей Разумовский. Когда Павел, раздираемый сомнениями, поведал об этом Н. И. Панину, тот пришел в ужас и решительно воспротивился проискам Сальдерна, ибо как видавший виды сановник слишком хорошо знал, чем могут кончиться такие не подкрепленные реальной силой демарши. Однако с Екатериной II Н. И. Панин не обмолвился об этом ни словом.

Эпизод с Сальдерном не прошел мимо внимания А. С. Пушкина — еще одно свидетельство его пристального интереса к биографии Павла. В материалах поэта к «Истории Пугачева» сохранились выписки из исторических сочинений о той эпохе, донесшие отголоски некоторых реальных событий: «Сальдерн пишет проект переворота в пользу великого князя — Панин его прочел, разорвал, бросил в огонь и продолжал пользоваться услугами Сальдерна».

О «внушениях» Сальдерна, заподозрив в них интриганскую подоплеку, рассказал матери в минуту откровения сам Павел. Екатерина II была взбешена и сгоряча даже потребовала доставить к ней Сальдерна в кандалах, затем последовала его полная отставка и изгнание из России. Но гнев императрицы не обошел и Н. И. Панина. Екатерина II была возмущена тем, что наставник великого князя не донес ей о враждебных происках голштинца.

Воспользовавшись совершеннолетием и женитьбой сына, а стало быть, и окончанием его воспитания, Екатерина II в сентябре 1773 г. — спустя одиннадцать лет после воцарения — освободила наконец Н. И. Панина от должности обер-гофмейстера Павла. «Дом мой очищен», — с удовлетворением заявила она по сему случаю, что не помешало ей сопроводить эту явную немилость, по существу начавшуюся опалу Н. И. Панина, весьма благодарственным рескриптом и фантастически щедрыми пожалованиями и наградами.

Пугачевщина

Борьба «партии» при дворе вокруг династических прав Павла была в крайней степени осложнена потрясшей всю империю крестьянской войной. Буквально через несколько дней после бракосочетания великого князя в Петербург пришла весть о вспыхнувшем на Яике казацком мятеже под предводительством Е. И. Пугачева, который, объявив себя царем — «народным заступником» Петром III, сплачивает под этим лозунгом огромные массы своих сторонников.

Пугачев был не единственным самозванцем, принявшим имя Петра III. Выступления под этим именем с антиправительственными и антифеодальными требованиями радикально настроенных мятежников из угнетенных «низов» составили одну из самых мощных волн самозванческого движения в России. В настоящее время известно около сорока самозванцев второй половины XVIII в., выдававших себя за Петра III, причем только за время последворцового переворота 1762 г. и до начала пугачевщины отмечено по меньшей мере семь таких лже-Петров III. Однако их действия не получили сколько-нибудь широкой известности, сведения о них, тогда строго засекреченные, сосредоточивались главным образом в карательных учреждениях империи и вряд ли доходили до столичной общественности. Тем меньше оснований думать, что об этих относительно частных и локальных проявлениях самозванчества мог что-либо знать юный и отстраненный от государственных дел Павел.

В силу громадного территориального размаха крестьянской войны 1773-1774 гг. только пугачевская версия самозванческой легенды о Петре III, к тому же социально и психологически более тщательно разработанная, обрела подлинно всероссийский характер и была воспринята придворно-правительственными верхами как угроза государственным устоям. Напомним, что призывы Пугачева были пронизаны не только антикрепостническим и антидворянским пафосом, но и резко выраженной антиекатерининской ориентацией, и уже самой апелляцией к имени Петра III до корней обнажали сомнительность прав на престол царствующей императрицы.

В контексте династических притязаний наследника, почти открыто поддержанных в те же годы «панинской партией», это было чревато для Екатерины II самыми дурными предзнаменованиями. Появление на всероссийской арене предводителя все более разраставшегося крестьянско-казацкого бунта в обличье словно бы воскресшего из небытия Петра III не могло не оживить при дворе, среди всех так или иначе замешанных в его низложении, малоприятные воспоминания.

Но особенно сложную гамму впечатлений появление самозванца, выступавшего от имени Петра III, должно было вызвать у Павла. Смешно было бы, конечно, думать, что у него могла явиться хоть какая-то тень подозрения насчет своего родства с Пугачевым — самозванческая природа всех действий последнего была Павлу совершенно ясна. И вообще, всесокрушающая стихия крестьянского бунта вселяла в великого князя такой же страх и ненависть, как и в Екатерину II, придворную аристократию и русское дворянство в целом. Н. А. Саблуков в своих воспоминаниях свидетельствовал, что образ Пугачева на коне с обнаженной саблей в руке всю жизнь преследовал Павла. Но в то же время в тайниках души, в глубине подсознания Павлу не могла быть безразлична громогласно прозвучавшая в манифестах и именных указах Пугачева сама идея о Петре III — легитимном монархе, что, естественно, будоражило мысль о собственных правах на престол.

Тем более что едва ли не основным аргументом в пользу правдоподобия выдвинутой Пугачевым легенды, едва ли не главным способом его самоутверждения в качестве Петра III явились постоянные ссылки самозванца на Павла как живого, реально существующего цесаревича, который исполнен преданности к своему несправедливо поверженному отцу и в любую минуту готов прийти ему на помощь. «Павловские реалии» присутствовали не только в агитационных актах ставки Пугачева, но и в его бытовом, в значительной мере театрализованном, рассчитанном на броский внешний эффект поведении среди повстанцев. Известно, например, что Пугачев плакал, разглядывая добытый ему где-то портрет Павла, и по-отечески сокрушался, что оставил его «маленькова», а «ныне вырос какой большой, уж без двух лет двадцати», при этом часто приговаривал: «Жаль мне Павла Петровича, как бы окаянные злодеи его не извели». На своих пиршествах Пугачев поднимал тосты за Павла и великую княгиню Наталью Алексеевну, им же по его приказу была принесена присяга на повстанческой территории. В своем лагере Пугачев распускал слухи, что с Павлом все время ведется какая-то переписка, что «к нам скоро будет и молодой государь» и так далее. Пугачев даже заявлял, что сам он царствовать не желает, а поднял народ против властей лишь потому, что хочет восстановить на царствование государя цесаревича. Для Павла это было своего рода кульминацией в развитии антиправительственных лозунгов повстанцев, и, какой бы дерзостью она ему ни показалась, провозглашенный в данном случае пугачевский призыв, при всей парадоксальности и даже абсурдности ситуации, совпадал с его собственными потаенными намерениями. Но тем самым Павел был поставлен и в предельно напряженные отношения с Екатериной (далее мы еще коснемся расходившихся в простонародье во второй половине XVIII в. смутных слухов о возведении Павла на престол). Как верно заметил по этому поводу Е. С. Шумигорский, «…самая форма бунта, появление самозванцев „…“ должны были повести к частым и весьма щекотливым объяснениям между матерью и сыном или к столь же частым и не менее щекотливым умолчаниям».

Недаром и в народном сознании, и в общественном мнении бытовали в свое время толки об особом интересе, даже некоторой симпатии Павла к закамуфлированной в образ Петра III фигуре самозванца Пугачева. Отразились они, в частности, и в позднейших мемуарах Л. Л. Беннигсена, причастного к дворцовому заговору 1801 г. против Павла. Из записанных им, легендарных в значительной мере, рассказов современников следовало, что, когда Павел жил в Гатчине и опасался какого-либо «неожиданного предприятия» со стороны Екатерины II (дело было уже во второй половине 1780-х гг.), он заранее определил маршрут отхода своих войск, который «вел в земли уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев», уверивший всех, «что он был Петр III». При этом, как свидетельствует Беннигсен, Павел «очень рассчитывал на добрый прием и преданность этих казаков». По-другому, уже совершенно апокрифическому варианту беннигсеновских воспоминаний, собираясь в случае угрозы со стороны Екатерины II бежать на Урал, Павел будто бы «намеревался выдать себя за Петра III, a себя объявить умершим», — так причудливо отображалась в общественном сознании логика «нижнего» самозванства в его переплетении с верхушечными притязаниями на престол. Но существуют вполне достоверные сведения о том, что, став императором, Павел посылал сенатора П. С. Рунича, участвовавшего под началом П. И. Панина в подавлении восстания Пугачева, а затем и в следствии над бунтовщиками на Урал, где оставалось еще немало живых «пугачевцев», с тем, чтобы объявить им царское благоволение.

Щекотливость ситуации, в которой оказался Павел, усугублялась также и тем, что в ходе Пугачевского восстания впервые после исчезновения Петра III был публично возбужден вопрос о его судьбе в результате дворцового переворота 1762 г. Ведь в доходивших до Петербурга известиях из повстанческого лагеря, вопреки официальным манифестам 1762 г., а иногда — и в прямой полемике с ними, всячески варьировалась тема чудесного спасения Петра III после его отречения. Молва разносила рассказы Пугачева о том, как его, то есть Петра III, «заарестовав в Ранбове (Ораниенбауме. — А. Т.) и оттудова заслали и сам не знаю куда», но в конце концов Петр Федорович был выпущен караульным офицером и с тех пор «странствовал тринадцатый год». По другой версии, Петр III не умер, «а вместо его замучили другова». Третья версия гласила, «что государь жив и сослан в ссылку, а вместо ево погребен гвардейский офицер». Поговаривали, опять же со слов Пугачева-Петра III, что «враги воспылали обмануть народ, что я умер, и так, подделав похожую на меня из воску чучелу, похоронили под именем моим».

Каково же было Павлу, воспитанному в духе почитания Петра III, слышать все эти россказни, которые, при всей их фантастичности, все же должны были всколыхнуть в нем давние волнения и тревогу за участь отца. Накладываясь на мучительные детские размышления великого князя о том, что действительно стало с Петром III, на противоречивые и путаные слухи о его смерти, они не могли не зародить смутной надежды на то, что Петр III, может быть, еще и жив.

До самого своего воцарения Павел так и не знал толком, что же произошло с его отцом. Ценное свидетельство об этом содержится в одном из пушкинских «Замечаний о бунте». Затронув тему о самозванце Пугачеве, принявшем на себя имя императора Петра III, Пушкин заметил: «Не только в простом народе, но и высшем сословии существовало мнение, что будто государь жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал верить этому слуху. По восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец?».

Конфиденциальная записка «Замечания о бунте» имела своей целью заинтересовать Николая I перспективой изучения нового, «императорского периода русской истории», и нельзя допустить, что Пушкин мог сообщить царю сведения, в которых он был бы не уверен. В его окружении было немало осведомленных, переживших павловскую эпоху лиц, способных точно информировать поэта. У Пушкина был, в частности, такой надежный источник, как его родственница и постоянная рассказчица о примечательных эпизодах «секретной» истории России XVIII в. Н. К. Загряжская. Ее родная сестра была замужем за тем самым А. И. Гудовичем, ближайшим сподвижником Петра III, подвергнувшимся при Екатерине II суровой опале, которого только что воцарившийся Павел I призвал к себе для выяснения участи отца. Обратим внимание, как тонко передает при этом Пушкин внутреннее состояние Павла — он «долго верил или желал верить» слуху о том, что Петр III остался жить после 1762 г. (курсив мой. — А. Т.).

Русский Гамлет

Таким образом, Пугачев, принявший имя Петра III, становился для Павла как бы призраком отца, и его незримо витавший над великим князем образ заставлял с новой силой ощутить трагизм и одиночество своего положения при дворе матери, подозреваемой в гибели отца и окружившей себя его убийцами. Как справедливо подметил французский историк П. Моран, тень Петра III вставала над Павлом «подобно тому, как тень отца являлась Гамлету на галерее Эльсинора». Мы можем, таким образом, полагать, что уже в начале 1770-х гг. в полной мере сложился «гамлетовский» узел биографии Павла. На это сходство не раз обращали внимание историки екатерининского и павловского времени, отмечавшие поразительные порой совпадения обстоятельств жизни Павла с подробностями судьбы героя шекспировской трагедии (например, попытки Екатерины II выйти замуж за Григория Орлова — брата главного виновника смерти Петра III Алексея Орлова; отсюда ассоциации Петра III с убитым королем, Екатерины II — с Гертрудой, братьев Орловых — с Клавдием и так далее. Так, ощущением этого сходства пронизаны многие страницы фундаментального исследования Н. К. Шильдера о Павле I, не раз называвшем его здесь «новым Гамлетом», «русским Гамлетом».

Но, что еще важнее, сходство между образом «принца Датского» и судьбой цесаревича Павла бросалось в глаза еще его современникам.

В конце 1781 г. в связи с ожидавшимся приездом в Вену великого князя Павла в придворном театре готовилась постановка «Гамлета». Однако в последний момент актер, игравший заглавную роль, отказался участвовать в премьере спектакля, поскольку, как он заявил, «в таком случае в зале очутятся два Гамлета». И надо сказать, что император Иосиф II отнесся к этому с пониманием и вынужден был согласиться с предосторожностями актера. Но отсюда с непреложностью следует, что репутация Павла как «русского Гамлета» со всеми нюансами его реального положения при российском дворе и его взаимоотношений с Екатериной II не составляла тайны в европейских столицах.

Но куда более прочно репутация «русского Гамлета» закрепилась за Павлом в самой России. Историки русского театра уже давно обратили внимание на то странное, на первый взгляд, обстоятельство, что «Гамлет», с успехом шедший в Петербурге еще в 1750-х гг. при Елизавете Петровне (в переводе А. П. Сумарокова), с воцарением Екатерины II полностью исчезает из театрального репертуара. По воспоминаниям известного русского драматурга и театрального деятеля конца XVIII — начала XIX в. А. А. Шаховского, «с 1762 г. „Гамлет“ совершенно скрылся с русской сцены», и так продолжалось до самого конца столетия. Причем дело было даже не в официальных препонах (хотя, когда надо было, накладывала свои запреты и цензура), а в том, что осознание близости судеб российского цесаревича и датского принца было, что называется, разлито в воздухе екатерининской эпохи, и мало кто вообще бы рискнул возбуждать ходатайство о допуске на сцену шекспировской пьесы. Причины же эти, как отмечает историк театра, «заключались в том, что в России на глазах всего общества в течение тридцати четырех лет происходила настоящая, а не театральная трагедия принца Гамлета», и, если бы пьеса хоть раз была бы поставлена, это был бы «протест против Екатерины и Орлова и апофеоз Павлу».

Деспотизм Екатерины II

События 1772-1773 гг. настолько, видимо, напугали императрицу, что она стала оттеснять Павла от управления страной. Казалось бы, достигнув совершеннолетия, великий князь-наследник, не претендуя ни на что большее, был бы вправе рассчитывать на приобщение хотя бы к текущим политическим и административным делам. Однако Екатерина II упорно не допускала его к повседневной деятельности высших государственных учреждений и, невзирая на его просьбы, не привлекла его даже к участию в образованном в 1769 г. Совете — совещательного органа при ее особе. Иногда, правда, Павлу разрешалось присутствовать при чтении императорской почты. Как правило, она избегала делиться с ним и своими многочисленными проектами в области внутреннего устройства государства и внешнеполитического курса, опасаясь к тому же натолкнуться на противодействие великого князя как сторонника совсем иной системы взглядов на внутренние и внешние дела. Лишь однажды, в 1783 г., уже после смерти Н. И. Панина, в надежде на перемену в образе мыслей Павла Екатерина II завела с ним откровенный разговор о занятии Крыма и отношениях с Польшей. Но Павел настолько не привык к такому обращению, что сам был крайне поражен и, записав разговор с матерью, заметил: «Доверенность мне многоценна, первая и удивительная».

Единственно, что Павлу было доступно, это сфера его частной жизни. Но и тут Екатерина часто пренебрегала его личными интересами, вела себя с сыном достаточно бесцеремонно и без должного такта. Малопочтительным, мягко говоря, было и отношение к нему придворной челяди, приближенных к императрице вельмож и фаворитов-временщиков, от которых он терпел и наглые выходки, и бесчисленные мелкие уколы своему самолюбию. Сначала это были, например, ненавидевшие Павла Григорий Орлов и его братья, затем, что для него было особенно обидно, всесильный Г. А. Потемкин, ставший фактически соправителем Екатерины II, чего так безуспешно добивался сам Павел, а в конце ее жизни — заносчивый и недалекий П. А. Зубов, позволявший себе безнаказанно третировать наследника.

Нечего и говорить, что Павел с его тонкой нервной организацией и легкой возбудимостью, с верой в свое особое предназначение, крайне болезненно переживал и вынужденную бездеятельность, и ущемление своих великокняжеских и просто человеческих прав.

В апреле 1776 г. от мучительных родов умирает великая княгиня Наталья Алексеевна. Павел убит горем. Екатерина же, не щадя состояния сына, не находит ничего более уместного, как чуть ли не у смертного одра рассказать ему о найденных в бумагах покойной великой княгини письмах, проливающих свет на тайную связь ее с Андреем Разумовским. Для Павла это была травма, от которой он не скоро оправился: впервые в жизни перед ним раскрывалось предательство самых близких и самых верных людей.

В сентябре того же года Павел под давлением матери женится вторично, но предварительно совершает поездку в Берлин для знакомства с невестой — внучатой племянницей прусского короля Фридриха II принцессой Вюртембергской Софией-Доротеей, ставшей в России великой княгиней Марией Федоровной. В декабре 1777 г. у них рождается сын Александр — великое, долгожданное событие при дворе. Связывая теперь с новорожденным будущее Дома Романовых, Екатерина II не скрывает от сына и невестки, что считает их неспособными вырастить наследника, и с поразительной для матери черствостью отлучает Павла и великую княгиню от внука и берет на себя все заботы по его воспитанию (точно также полтора года спустя она отстранит великокняжескую чету от их второго, только что родившегося сына — Константина). Екатерина, словно бы не задумываясь, воспроизводит ситуацию двадцатитрехлетней давности, когда Елизавета отлучила ее саму от воспитания Павла. Павел воспринял вторжение Екатерины в жизнь его семьи, по точному выражению Н. К. Шильдера, «как новое нарушение его законных прав. Чаша терпения Павла Петровича переполнилась, сердце прониклось желчью, а душа гневом». Разумеется, он не мог удержать своих чувств, и «добрые отношения матери к сыну испортились вконец и на этот раз безвозвратно».

Заграничное путешествие

В 1781 г. Екатерине II удалось заинтересовать великокняжескую чету через близких к ней лиц в путешествии в Австрийскую империю с ее итальянскими владениями. Предполагалось, что оно послужит сближению с этой страной, которая могла бы оказать содействие России в борьбе с Турцией за Северное Причерноморье. Павел и Мария Федоровна с охотой откликнулись, но просили согласия императрицы на посещение в ходе путешествия и Пруссии. В дальнейшем его маршрут был расширен за счет других европейских стран, но Пруссия была из них решительно исключена. И не потому только, что к тому времени стали сильно портиться отношения России с Пруссией. Екатерина II хотела при этом досадить Н. И. Панину — давнему и убежденному приверженцу российско-прусского союза и так называемой «Северной системы». Но вместе с тем она не желала поддерживать в Павле уже ярко проявившейся тогда симпатии к Фридриху II и вообще к прусским военным и общественным порядкам.

Однако внешнеполитические соображения играли здесь далеко не единственную роль. Рассчитывая на длительное отсутствие сына и невестки в Петербурге (их путешествие под именем графов Северных продолжалось более года — с сентября 1781 по ноябрь 1782), Екатерина стремилась хотя бы на время отдалить их от подрастающих сыновей, своим монопольным влиянием на которых она дорожила превыше всего. Великокняжеская чета почувствовала тут что-то недоброе, тревога и подозрения омрачили отъезд, придав ему окраску чуть ли не ссылки, Павел полагал, по словам Н. К. Шильдера, «что императрица преднамеренно желает удалить его за границу для достижения каких-либо сокровенных целей».

Во время пребывания за рубежом раздосадованный и оскорбленный Павел в разговорах с царственными особами резко осуждал режим Екатерины II и ее политику, допуская даже личные выпады против матери, не скупился он и на обличения ближайших сановников императрицы — своих исконных недоброжелателей, называя поименно Г. А. Потемкина, братьев А. Р. и С. Р. Воронцовых, А. В. Безбородко.

Из конфиденциальных источников Екатерине II стало известно о несдержанности Павла, и нетрудно было догадаться, какая реакция последует с ее стороны. К тому же доверие к великому князю было сильно подорвано еще одним сокровенным обстоятельством, непредвиденно всплывшим на поверхность как раз в бытность его за границей.

Среди приближенных к Павлу числился флигель-адъютант императрицы полковник П. А. Бибиков — сын генерал-аншефа А. И. Бибикова, маршала знаменитой Уложенной комиссии 1767-1768 гг., руководившего подавлением Пугачевского восстания и тогда же, в 1774 г., умершего. Он был теснейшим образом связан с братьями П. И. и Н. И. Паниными. Н. И. Панин еще в юношеские годы Павла ввел А. И. Бибикова в его круг. Сохранились письма великого князя к А. И. Бибикову, исполненные дружеских и теплых чувств, А. И. Бибиков был на стороне наследника и его окружения в их противоборстве с Екатериной II. А. С. Пушкин писал в «Замечаниях о бунте», что «Бибикова подозревали благоприятствующим той партии, которая будто бы желала возвести на престол государя великого князя», и что «он не раз бывал посредником» между императрицей и великим князем. Пушкин же свидетельствовал, что «свобода его мыслей и всегдашняя оппозиция были известны». Бибиков-сын, несомненно унаследовавший политические пристрастия отца, также входил в «партию» наследника, состоя, в частности, в особо близких отношениях с другом детства и единомышленником Павла князем Александром Борисовичем Куракиным. Куракин сопровождал Павла в заграничном путешествии, и в начале апреля 1782 г. П. А. Бибиков отправил ему со специально посланным курьером крайне доверительное письмо, полное скрытых инвектив в адрес екатерининского правления: «Кругом нас совершаются дурные дела», и надо быть абсолютно «бесчувственным, чтобы смотреть хладнокровно, как отечество страдает», отчего «разрывается сердце». Не скрывал автор письма и личной неприязни к Г. А. Потемкину зашифровав его имя общепринятым, видимо, в панинском кругу прозвищем: «Кривой, по превосходству над другими, делает мне каверзы и неприятности». Как ни мрачно «грустное положение всех, сколько нас ни есть, добромыслящих, имеющих еще некоторую энергию», только этими «добро-мыслящими», их желанием и способностью действовать и поддерживается «надежда на будущее и мысль, что все примет свой естественный порядок». В сочетании же с заявленной автором в конце письма готовностью «найти случай», чтобы «доказать их императорским высочествам» свою привязанность и преданность «не словами, а делом», способы осуществления этих «надежд» обретали более чем многозначительный смысл.

Властям удалось задержать курьера в Риге и тайно снять с письма копию, отправленную тотчас же Екатерине. Как только курьер продолжил свой путь, в Петербурге был арестован П. А. Бибиков, и над ним учинено следствие, направляемое самой императрицей, но никаких новых сведений, порочащих его и близких к нему людей, оно не дало. Уже в конце апреля 1782 г. П. А. Бибиков был сослан в Астрахань, а его адресата, А. Б. Куракина, Екатерина распорядилась выслать в родовое саратовское имение.

Еще до окончания следствия она известила Павла за границей об аресте П. А. Бибикова «по причине предерзостных его поступков, кои суть пример необузданности, развращающей все обстоятельства», ибо письмо его к А. Б. Куракину наполнено «столь черными выражениями» и «самой одной злобой против вашей матери», что служило и укором, и выговором, и суровым предостережением Павлу.

Письмо П. А. Бибикова не просто приоткрыло завесу над атмосферой, питавшей оппозиционные настроения сына. Оно позволило Екатерине воочию убедиться в опасности зреющих в его окружении политических устремлений. Ведь под «добромыслящими» императрица без труда могла угадать сторонников великого князя, под «надеждой» — перспективу его возведения на престол, а под «естественным порядком» — устранение пороков ее царствования благодаря преобразованиям, которые провел бы, будучи на троне, Павел. Так или иначе, Екатерина II почувствовала в бибиковском письме симптом возможного переворота в пользу сына. Разумеется, императрица опасалась не автора письма — одного из своих флигель-адъютантов, а тех важных государственных персон, которые стояли за великим князем. Прежде всего это сам лидер «добромыслящих», многоопытный граф Н. И. Панин, в мае 1781 г. отрешенный от руководства Коллегией иностранных дел, но не утративший еще своего государственного престижа и продолжавший пользоваться громадным влиянием на Павла, его брат, виднейший военачальник П. И. Панин, боевой генерал Н. В. Репнин, слывший приверженцем великого князя, наконец явно сочувствовавший ему знаменитый полководец фельдмаршал П. А. Румянцев.

Екатерина, однако, ошибалась — в письме П. А. Бибикова выразились лишь враждебные ей умонастроения, нетерпеливые ожидания сторонников Павла, и не более того. В период заграничного путешествия в его окружении вообще оживились подобные ожидания. Н. В. Репнин, с которым Павел обсуждал предстоящее путешествие, писал ему в 1781 г.: «Сделать счастливой страну, управлять которой Вам придется в будущем, — бесспорно, первая из обязанностей Вашего Императорского высочества, а это путешествие само по себе облегчает Вам возможность приобрести познания средств для достижения этой цели» (курсив мой. — А. Т.).

Никаких, однако, признаков организации дворцового переворота за этим не скрывалось. Да и Н. И. Панин по своим политическим убеждениям и характеру на насильственный заговор против Екатерины II никогда бы не решился. При всем своем недружелюбии к матери не способен был пойти на тайный политический заговор и Павел с его ставкой на законность и твердыми нравственными постулатами. Сама мысль об участии в каких-либо дворцовых раздорах, опирающихся на военную силу, по одной только ассоциации с 1762 г. была для него неприемлемой.

Но и реального содержания письма П. А. Бибикова оказалось достаточным, чтобы вызвать недовольство императрицы Н. И. Паниным и его «партией».

Неудивительно после всего сказанного, что при возвращении Павла ждал более чем холодный прием и на некоторое время он был даже вынужден прекратить отношения с Н. И. Паниным и его окружением.

Это резко контрастировало с тем, как встречали Павла за границей, где он был в центре всеобщего внимания и где ему как наследнику российского престола оказывались в европейских столицах всяческие почести.

В гатчинском отчуждении

Не прошло и года после его возвращения из заграничного путешествия, как Екатерина II предпринимает еще один шаг, призванный отвлечь Павла от его царственных замыслов и как бы уже территориально отдалить его. 6 августа 1783 г. она дарует сыну мызу Гатчина с окрестными деревнями, выкупленную у наследников недавно скончавшегося Григория Орлова. С этого времени начинается новый, продолжавшийся тринадцать лет период жизни великого князя, когда он всецело предается в качестве гатчинского помещика хозяйственным заботам и благотворительной деятельности, перестройке дворца и парковых сооружений, устройству своих художественных коллекций, наконец, формированию на прусский манер собственных войск и военным экзерцициям. В наибольшей мере удаленный теперь от государственных дел, погруженный в мрачные размышления о выпавшей на его долю участи, отчужденный со своим «малым двором» от большого и блестящего двора императрицы, испытывавший нарастающий с годами страх за свою жизнь, Павел окончательно замыкается в своем частном существовании. Но и это не избавило его от деспотической опеки матери.

В сентябре 1787 г. разразилась новая война с Турцией, и Павел, остро переживавший свою невостребованность, в порыве патриотических чувств решил испытать себя на воинском поприще и обратился к Екатерине II с просьбой о дозволении отправиться на театр боевых действий. У Екатерины II были на сей счет, однако, свои соображения. Она уже тогда имела твердые взгляды на будущее сына и была вовсе не заинтересована содействовать его военной популярности, в то же время Екатерина хотела избавить командовавшего русскими войсками на юге России Потемкина от конфликтов с неладившим с ним великим князем. Под разными предлогами Екатерина откладывала свой ответ, а затем и вовсе отказала сыну в его просьбе. Между тем приближалось лето 1788 г., Павел продолжал настаивать, внезапно король Швеция Густав III объявил России войну, и тут императрица смилостивилась. Правда, на вопрос великого князя: «Что скажет обо мне Европа?» — она ответила: «Европа скажет, что ты послушный сын». Она разрешила ему отправиться, но уже не на Юг, к Потемкину, а на Север, в Финляндскую армию. Через некоторое время, однако, Екатерина узнала, что шведский принц Карл ищет случая сблизиться с Павлом, и, хотя тот отвергнул эти попытки, незамедлительно отозвала его в Петербург. При этом Екатерина не только не пожаловала Павлу никакой награды (а царственные особы, находясь в действующей армии, обычно ее удостаивались), но приняла все меры к тому, чтобы само пребывание Павла в войсках не получило огласки. В газетах не появилось никаких сообщений об отъезде его в армию и возвращении в столицу, как то было принято в отношении даже рядовых офицеров, в официальных же реляциях в ходе военных операций имя Павла упоминалось всего один раз. Когда при возобновлении войны в Финляндии весной 1789 г. Павел стал снова добиваться разрешения отправиться в армию, Екатерина с явной насмешкой, почти в издевательском тоне посоветовала ему разделить радость от предстоящих успехов русских войск в кругу «своего дорогого и любезного семейства», дабы избавить близких от беспокойства за его жизнь. Более того, Екатерина постаралась и в глазах общества придать военным устремлениям Павла трагикомический характер. В 1789 г. в Эрмитажном театре была поставлена (и в том же году напечатана) ее комическая опера «Горе-богатырь Косометович». В ней иронически изображалась коллизия между взрослым недорослем и его матерью: он просит ее отпустить его на войну, мать то отказывает, то соглашается, то возвращает сына, попутно зло высмеивались неудачливые похождения на войне этого горе-богатыря. Многие современники, в том числе такие авторитетные литераторы, как И. И. Дмитриев и М. Н. Муравьев, увидели в комедии прозрачную сатиру на великого князя.

Можно догадаться, какое унижение и какую пропасть между собой и матерью должен был почувствовать преданный публичному осмеянию Павел — далеко уже не юноша, зрелый муж 35 лет от роду, отец многочисленного семейства.

«Кумир своего народа»

Соперничество Екатерины II и Павла в правах на престол получило заметный отзвук и за пределами Зимнего дворца, Павловска или Гатчины. Выше мы уже касались этого сюжета, когда речь шла о влиянии на Павла самозванческих лозунгов Пугачева. Теперь остановимся и на других проявлениях реакции социальных «низов» на династическую борьбу в верхах.

Популярности Павла в этих слоях населения, несомненно, способствовало распространение в народной среде второй половины XVIII в. легенды о царе Петре III — «избавителе». И Павел закономерно воспринимался массовым сознанием как его «заместитель», носитель его качеств и продолжатель его миссии. В очень большой степени эта популярность подогревалась и жертвенным ореолом самого Павла — его беспрецедентно долгим пребыванием в положении отрешенного от государственных дел, не любимого и всячески притесняемого матерью и ее фаворитами законного наследника престола. Свидетельством устойчивости народных симпатий к Павлу может служить тот факт, что еще при своей жизни, в бытность цесаревичем, он уже стал героем самозванческой легенды — случай достаточно редкий в истории самозванческого движения в России. Так, в 1782 г. великим князем Павлом Петровичем публично объявил себя на Дону беглый солдат Н. Шляпников, а два года спустя этим же именем и титулом принародно называл себя сын пономаря из казаков Г. Зайцев.

Особо зримо расположение к Павлу на фоне недовольства Екатериной II проявлялось в Москве — древней, но опальной и строптивой столице империи, где фрондирующее дворянство не скрывало своего почитания Петра III с его манифестом о «вольности дворянской». Когда в 1775 г., после подавления Пугачевского восстания, сюда приехали Екатерина и Павел, то восторженная толпа устроила ему овацию, она же была встречена с подчеркнутой холодностью. «Павел — кумир своего народа», — доносил своему правительству в том же году австрийский посланник в России. В 1787 г. сам Павел в доверительном разговоре с прусским посланником Келлером рассказывал, что «каждый раз, когда выходит во время своего пребывания в древней столице, он видит себя окруженным народом». По этому поводу Келлер заметил, что если «голос народа провозгласил бы его своим избранником, то он не воспротивился бы желаниям народа». Андрей Разумовский, бывший свидетелем радушной встречи Павла жителями Москвы, в 1775 г. сказал ему: «Вы видите, как вы любимы, ваше высочество. Ах, если бы вы дерзнули…» Павел, однако, не «дерзнул», ибо занятие престола на гребне стихийной народной поддержки неизбежно сопрягалось с насильственным устранением Екатерины II. Да и в народной любви он вовсе не был так уж уверен. В том же разговоре с Келлером Павел признался: «Ну, я не знаю еще, насколько народ желает меня; я в этом отношении не делаю себе никаких иллюзий. Многие ловят рыбу в мутной воде и пользуются беспорядками в нынешней администрации, принципы которой, как многим, без сомнения, известно, совершенно расходятся с моими». Из этого следует, кроме всего прочего, что истоки своей популярности в народе Павел усматривал в глубоких расхождениях с матерью, в осуждении им «принципов» ее политики и беспорядков в управлении страной.

Народ тем не менее и в самом деле «желал» видеть его на престоле, и брожение в пользу этого в низовых слоях населения не прекращалось во все царствование Екатерины II, во все тридцать четыре года пребывания Павла наследником.

Важно при этом иметь в виду, что закулисные перипетии дворцового переворота 1762 г. и последующей борьбы вокруг трона, противостояние различных группировок, их намерения, расклад политических сил — все это, хотя и в искаженном глухими слухами виде, доходило до «низовых» слоев.

Так, уже в конце 1760-х гг. капитан одного из гвардейских полков Панов, хваля великого князя, говорил, что Орловы «батюшку его уходили, дай-ка ему покровителя, так отольются волку коровьи слезы. Мщения и ныне ожидать должно, потому что Панина партия превеликая». Примерно тогда же гвардейский корнет Батюшков распространялся среди сослуживцев: «Вот-де, когда цесаревич вырастет, то верно спросит, куда батюшку-то его девали, а там-де Бог Орловым за это заплатит». В гвардейских полках шли разговоры и о том, что «государыня венчана с графом Орловым» (или что она «хочет выйдти за муж» за него), а «Орловы хотят убить Павла», Екатерина же «на это согласна», что «у него очень много недоброхотов». «Великого князя хотят извести» — так говорили между собой и солдаты.

Неудивительно, что на почве таких настроений то и дело вспыхивали стихийные порывы к замене на престоле Екатерины Павлом.

Еще в 1763 г., в дни ее коронации, когда из-за болезни девятилетний Павел не мог участвовать в торжествах в Москве и некоторое время не появлялся в Петербурге на людях, возникли стихийные волнения, и возмущенные солдаты кричали перед дворцом: «Да здравствует император Павел Петрович!» Нечто подобное произошло и летом 1771 г. Из-за простудной лихорадки Павел в течение пяти недель не выходил из своих покоев — и тут же поползли регулярно возобновлявшиеся в России в подобных ситуациях слухи об отравлении наследника. Возгласы с требованием возмездия дошли до дворца, возбуждение толпы перекинулось в казармы, солдаты схватились даже за оружие, не зная, правда, против кого именно его следовало направить.

В разгар войны с Турцией упомянутый выше корнет Батюшков уговаривал нижних офицерских чинов подписывать присяжной лист в верности «государю всероссийскому императору Павлу Петровичу, а нынешнему правлению быть противну». По свидетельству берейтора конного полка Штейгерса, тот же Батюшков говорил сослуживцам о Павле, что «он уже в лета приходит, так лучше бы ему государствовать, нежели женщине». В 1772 г. разговоры в пользу Павла велись офицерами среди нижних чинов гвардии. Раздавались предложения «возвести на престол великого князя Павла Петровича, к чему склонить солдат», а «два капрала» и подпоручик Семхов «согласились содействовать. Стали подготавливать других, рассуждать, как вывезти великого князя из Царского Села». Сходные намерения высказывались и гренадерами: «Мы его высочество поскорее императором сделаем». Солдаты решили даже через камергера Барятинского «разведать мысли его высочества», а «затем увезти Павла в полк». Сквозь эти смутные, казалось бы, слухи проступают и реально исторические черты эпохи — речь, несомненно, идет здесь об И. С. Барятинском, одном из приближенных к Павлу до первой женитьбы придворных, постоянном его собеседнике и советчике.

Как видим, наибольшая активность в движении за устранение Екатерины II и возведение на престол Павла в данном случае проявилась в столичной среде, в кругу гвардейских офицеров, увлекавших за собой и солдат. И дело было, конечно, не в каком-то исключительном почитании Павла-наследника именно в этой среде. В данном феномене, бесспорно, просматривается влияние весьма удачливой и всем еще памятной практики дворцовых переворотов предшествующих десятилетий, когда при опоре на гвардию сравнительно легко и безболезненно происходило низложение одного монарха и возведение другого, когда к власти приходили совершившие такой переворот лица и стоявшие за ними политические группировки. Кстати, упомянутый выше И. С. Барятинский — при Петре III его флигель-адъютант — был замешан в дворцовом перевороте 1762 г., а родной брат его, Ф. С. Барятинский, был, как уже отмечалось, свидетелем, если не соучастником, умерщвления Петра III.

Не менее симптоматично и явное оживление «пропавловских» настроений в начале 1770-х гг. — как раз в то время, когда великий князь достиг совершеннолетия и в придворно-правительственных верхах обострилось противоборство по поводу его прав на престол.

Однако подобного рода настроения (притом что об участи Екатерины II высказывались по-разному: то вообще ее «зарезать», то постричь в монахини, то оставить в покое) обнаруживали себя и в последующие годы, а географически охватывали не одну только столицу. Молва о явлении Павла-«избавителя» имела широкое хождение на Урале и в Сибири. Даже на далекой Камчатке отголоски этой легенды прозвучали достаточно явственно. Когда здесь в начале 1770-х гг. вспыхнул известный бунт русских и польских ссыльных, то возглавивший его М. Бениовский действовал именем Павла Петровича, говорил о возможной амнистии в случае его вступления на престол, местному населению проповедовал, что оно страдает за привязанность к великому князю, а весной 1771 г. восставшие привели жителей к присяге императору Павлу.

Но, быть может, особенно знаменательно, что толки и чаяния о возведении Павла на престол продолжали расходиться и в самом 1796 г. — буквально накануне его действительного воцарения.

Летом этого года во многих местах Украины, в Елисаветграде, в Новороссийской и Вознесенской губерниях вдруг разнесся слух о восшествии на трон Павла Петровича. Несколько подозреваемых было схвачено и отдано под суд, но виновников первоначального распространения крамолы так и не нашли. В официальных бумагах по этому поводу было весьма многозначительно замечено: «…от кого именно начало возымел сей слух, не доискано, а видно глас народа — глас Божий».

Серединой 1790-х гг. датируется еще один очень важный в этом отношении документ.

Речь идет о социальной утопии «Благовесть», принадлежавшей перу публициста и мыслителя демократического толика А. Еленского. Выходец из Белоруссии — из обедневшей шляхетской семьи, прошедший суровую жизненную школу, Еленский по роду своих занятий и условиям быта был близок к нарождавшемуся в России «третьему сословию», а по духовным исканиям, религиозному миросозерцанию, по житейским связям примыкал к староверческой оппозиции. В 1790 г., после долгих скитаний, он поселился в Петербурге и в мае 1794 г. был арестован за сочинение и распространение некоего «ложного манифеста».

В «Благовести», написанной им незадолго до ареста, содержалась обличительная критика феодально-абсолютистских порядков и рисовалась идеальная картина будущего общественного устройства, исключающего социальные антагонизмы и присвоение в какой-либо форме чужого труда, с монархией, ограниченной народным представительством. По плану Еленского, полагавшего переход к новому строю по преимуществу безнасильственным, депутатам от различных слоев населения надлежало собраться в Петербурге 1 сентября 1796 г. для вручения Павлу и подписания им «Благовести», после чего должно было состояться его венчание как всенародно избранного царя. Одновременно с «Благовестью» было составлено дополняющее ее «Письмо к царице» с требованием к Екатерине II отречься от престола в пользу сына. Предполагалось, что «Письмо» будет вручено императрице в тот же день — 1 сентября 1796 г. — с тем, чтобы, застав ее врасплох, поставить уже перед совершившимся фактом подписания Павлом «Благовести».

Любопытно, что с первых же строк «Письма» Еленский характеризует пребывание Екатерины II на престоле как «временное управление, в котором… и лишние годы изволили царствовать», и далее обвиняет ее в том, что она позволила себе «царство двадцать лет незаконно держать, ибо изволила присягать только на 14 лет, а то без царя 20 лет государство состоит» (курсив мой. — А. Т.). Совершенно очевидно, что в этих хронологических выкладках рубежом между двумя принципиально различными с точки зрения «легитимности» периодами царствования Екатерины II служит, по Еленскому, совершеннолетие Павла (с поправкой на извинительную для него ошибку в исчислении дат: не 14 лет — 1776 г., а 10 лет — 1772 г.).

Этот пассаж наглядно демонстрирует, как своеобразно преломлялись в массовом сознании циркулировавшие в верхушечных слоях русского общества политические мнения. То, что было в свое время чрезвычайно актуально для двора и столичной аристократии, продолжало жить в народных представлениях и треть века спустя. Все как бы возвращалось «на круги своя». В самом деле, ведь за рассуждениями Еленского о «временном правлении» Екатерины II, на которое только она и присягала, и о «лишних годах», когда она занимала трон «незаконно», стоит не что иное, как укоренившееся среди оппозиционных императрице общественных сил еще со времени дворцового переворота,1762 г. убеждение в отсутствии у нее династических прав, о нелигитимности ее притязаний на престол. Мы видим здесь также отражение расходившихся с тех пор при дворе и за его пределами слухов о регентстве Екатерины II при Павле, об ее обещании передать престол сыну по его совершеннолетии и т. д.

Но самое, пожалуй, замечательное во всей истории «Благовести», это то, что сам Павел еще задолго до того срока, когда ему предстояло подписать ее, уже был ознакомлен с содержанием утопического проекта Еленского. Прямой намек на чтение Павлом «Благовести» находится в самом ее тексте. Скорее всего это произошло в 1794 г. — еще до ареста Еленского, ибо на следствии ему удалось утаить «Благовесть» и официально она стала известна властям лишь летом 1797 г., в Соловецком монастыре, где автор ее отбывал заключение. Когда же вслед за тем «Благовесть» была отослана Павлу местным архимандритом, заклеймившим ее как «клонящееся к возмущению и вольности народной» сочинение, то недавно воцарившийся император странным образом проявил полную невозмутимость, не выказал ни малейшего неудовольствия и передал «Благовесть» с другими бумагами Еленского начальнику Тайной экспедиции А. Б. Куракину с предписанием «из того не делать дальнейшие употребления».

Итак, о возвещенных «Благовестью» планах возведения его на престол Павел, без сомнения, хорошо знал. Но был ли он осведомлен о других подобного рода толках, расходившихся в народной среде — тогда и в предшествующий период, в частности, о многочисленных разговорах в пользу его династических прав в военно-«низовых» слоях 1760— 1770-х гг. — на сей счет сколь-нибудь точными сведениями мы пока не располагаем.

Зато достаточно осведомлена об этих толках и разговорах была Екатерина II. Они становились ей известными благодаря тому, что попадали в поле зрения администрации, сурово каравшей «разглашателей», над ними учреждалось следствие, документация которого скапливалась в Тайной экспедиции и, как правило, доводилась до сведения императрицы. Она пристально следила за ходом таких дел, направляла их, просматривала протоколы допросов и т. д.

Теперь можно лучше понять глубинные мотивы настороженности Екатерины II к Павлу-наследнику. Если пугачевский взрыв начала 1770-х гг. был, бесспорно, самым грозным, но ушедшим в прошлое эпизодом, то вспыхивавшие время от времени в течение нескольких десятилетий стихийные порывы «низов» к возведению Павла на престол, непрекращающееся, употребляя выражение Е. С. Шумигорского, «народное противопоставление интересов великого князя интересам императрицы» придавали этой коллизии привкус особой социальной остроты. Смыкание, взаимовлияние массовых «пропавловских» устремлений и попыток придворной оппозиции оспорить в пользу наследника ее право на трон держали Екатерину II (как бы она это внешне ни скрывала и каким бы блестящим ни выглядело ее царствование) в состоянии глубоко затаенного страха, не позволяя ей выпускать сына из поля своего бдительного внимания.

Цесаревич и масоны

Особую подозрительность Екатерины в последние годы жизни вызывала в этом смысле связь Павла с масонами.

В первые пятнадцать — двадцать лет своего царствования она относилась к масонским ложам, возникшим в России еще в 30-40-х годах XVIII в., если не благожелательно, то достаточно терпимо. Правда, Екатерина с ее «вольтерьянством» и ясным практическим умом не могла всерьез воспринимать туманный мистицизм, средневековую обрядность и всякого рода таинства «вольных каменщиков». По словам Н. М. Карамзина, императрица «сперва только шутила над заблуждением умов и писала комедии, чтобы осмеивать оное».

Однако под этим благодушно-презрительным покровом масонство получило на русской почве значительное распространение, прежде всего в столицах, но отчасти и в провинции. К концу 1770-х годов масонскими ложами различных систем были охвачены широкие слои дворянства. По наблюдению известного историка, знатока русского масонства Г. В. Вернадского, к этому времени «оставалось, вероятно, не много дворянских фамилий, у которых не было бы в масонской ложе близких родственников». Масонское братство включало в себя немало выходцев из родовитой и титулованной аристократии, близких ко двору сановников, крупных чиновников, военных, дипломатов, ученых, артистов, литераторов и т. д., но уже тогда в масонской среде были заметны и фигуры разночинцев, купцов и даже священников. При всей идейной, структурной и социокультурной разнородности масонские ложи этой эпохи сходились на неприятии, с одной стороны, рационализма и атеизма французской материалистической философии, а с другой — ортодоксального православия с его зависимой от государства церковной организацией. Масонство было в этом отношении выражением внецерковной религиозности, являясь не богоцентричным, а человекоцентричным вероучением. Его адепты стремились к преодолению сословно-кастовых и национальных перегородок между людьми, к созиданию свободного от пороков общественного устройства человека посредством нравственного совершенствования, самоочищения, самопознания и широчайшего просвещения на пути обретения идеалов истинного христианства. По меткому определению П. Н. Милюкова, масонство второй половины XVIII в. — это «толстовство своего времени».

Неудивительно, что масонские ложи стали прибежищем для лучшей части тогдашней интеллигенции, для всех духовностраждущих, критически настроенных к официальной идеологии и злоупотреблениям политики Екатерины II и ее администрации, к аморализму ее бытового и государственного поведения.

С начала 1780-х гг. масонское движение в России перемещается в Москву и сосредотачивается вокруг замечательного русского просветителя — писателя, журналиста, переводчика, книгоиздателя Н. И. Новикова и его единомышленников (И. Г. Шварца, И. В. Лопухина, С. И. Гамалея, И. П. Тургенева и др.). Они составляли руководящее ядро учрежденного как раз в это время в Москве «Ордена розенкрейцеров» — одной из высших степеней в европейском масонстве. Кружок московских мартинистов (это название закрепилось за ними благодаря их приверженности учению французского философа-мистика Л. К. Сен-Мартена, автора нашумевшей книги «О заблуждениях и истине») развернул небывалую до того в России по размаху общественно-просветительскую и филантропическую деятельность через учрежденные ими Дружеское ученое общество, Типографическую компанию, частные масонские типографии и т. д. Московские розенкрейцеры на собственные средства основывали бесплатные больницы, аптеки, школы, общественные библиотеки, издавали газеты, журналы, сотни книг немалыми для того времени тиражами по самым разным отраслям знаний, в том числе и масонскую литературу религиозно-нравоучительного и мистического содержания. Новиковым и его сотрудниками была налажена разветвленная книготорговая сеть, причем не только в Москве и Петербурге, но и во многих провинциальных городах. Ориентируясь на домашнее и школьное образование, впервые в таких масштабах приобщая грамотную русскую публику к систематическому и серьезному чтению, Новиков со своими соратниками на несколько десятилетий вперед двинул дело русского просвещения. Кульминацией общественной активности новиковского кружка явилась помощь сотням голодающих крестьян в неурожайный 1787 г.

К московским мартинистам, к новиковскому «изводу» в масонстве более всего применима характеристика Н. А. Бердяева: «Масонство было у нас в XVIII в. единственным духовно-общественным движением, и в этом отношении значение его было огромно»: оно стало «первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью». Именно это значение независимой от правительства, открыто действующей и весьма влиятельной общественной силы, своими благотворительными и просветительскими предприятиями бросившей, в сущности, вызов властям, оказалось для Екатерины II совершенно неприемлемым и побудило ее перейти от чисто литературных форм борьбы с мартинистами к более жестким. Тем более что Екатерине хорошо было известно о «несочувствии» московских розенкрейцеров к ней лично и ее правлению, равно как и о тесных их связях с масонскими кругами при шведском и прусском дворах, отношения которых с Россией становились в 1780-х гг. все более напряженными, а порою и просто враждебными.

В литературе иногда преследование императрицей новиковского кружка связывается с началом 1790-х гг. и рассматривается как одно из проявлений реакции екатерининского правительства на события французской революции. Но гонения на московских мартинистов начались задолго до того.

Так, изданный еще в 1782 г. Устав Благочиния запрещал любое не утвержденное законом «общество, товарищество, братство» — мера, явно метившая в масонские ложи. Указами 1784 г. Екатерина пыталась урезать права Новикова на издание ряда книг неугодной ей тематики. В 1785 г. последовал указ императрицы о составлении росписи всех новиковских изданий и ревизии их — с тем, чтобы впредь не появлялись книги, в которых так или иначе затрагивались социально-политические идеи масонов — их «колобродство, нелепые умствования и раскол». Одновременно архиепископу Платону предписывается испытать Новикова в православной вере — это было первым серьезным предостережением ему лично. В 1786 г. императрица повела наступление и на благотворительную деятельность московских мартинистов, повелев взять под административный надзор частные школы и больницы и вообще установить наблюдение за всеми учреждениями новиковского кружка. 27 июля 1787 г. было запрещено в светских типографиях печатать, а в конце года продавать в частных книжных лавках сочинения, так или иначе касавшиеся Церкви и Священного писания. В 1788 г. последовал запрет Екатерины на аренду Новиковым типографии Московского университета, которая с 1779 г. служила базой всех его издательских предприятий, — это уже поставило новиковский кружок на грань разорения. Окончательному же разгрому он был подвергнут, как известно, весной и летом 1792 г., когда Новиков был арестован. Поводом послужило подозрение в издании запретных книг и содержание тайной типографии в его имении Авдотьино. Вместе с ним к следствию были привлечены и другие видные московские мартинисты.

Не следует, однако, думать, что Екатерина II при всем этом руководствовалась одним лишь стремлением задушить кружок московских мартинистов как самостоятельную идейно-общественную силу, не вписывающуюся ни в абсолютистскую систему, ни в официальную церковную идеологию. Дело было также и в том, что императрица не без оснований почувствовала в их умонастроениях и практических действиях нечто для себя, еще более опасное — их притязания на непосредственные сношения с наследником престола, что уже прямо затрагивало «святая святых» ее царствования — ее собственные династические права.

Будучи наследником, великий князь Павел Петрович был весьма популярен среди масонов. Их привлекали и его нравственные качества, еще не деформированные, сложными обстоятельствами его последующей жизни, и некий ореол мученичества, проистекавший из его двусмысленного положения при дворе узурпировавшей престол матери, и его благотворительные усилия по облегчению участи гатчинских крестьян и солдат. «Исправление нравов общества» как один из важнейших пунктов масонской программы естественным образом связывалось с личностью просвещенного государя, который уже одним своим нравственным примером мог, как никто другой, способствовать достижению этой цели. Павел и представлялся московским мартинистам именно такой идеальной фигурой на троне. Свои надежды они поэтому всецело возлагали на то, что цесаревич рано или поздно займет российский престол. Пока же они всячески стремились заручиться его покровительством. Свои ожидания московские мартинисты выражали едва ли не публично. В рукописных сборниках масонов и в их печатных изданиях расходилось немало стихотворных панегириков, обращенных к Павлу. Так, в 1784 г. в одном из журналов новиковского кружка появилась масонская песня (ее авторство приписывалось И. В. Лопухину), недвусмысленно признававшая Павла будущим российским монархом:

С тобой да воцарится

Блаженство, правда, мир,

Без страха да явятся

Пред троном нищ и сир,

И далее следовал припев, как рефрен повторявшийся в других строфах:

Украшенный венцом,

Ты будешь нам отцом.

Вообще— то в этом или в подобных случаях не было, казалось бы, ничего предосудительного, поскольку Павел являлся официальным наследником престола. Однако при живой, активно действующей и еще весьма далекой от преклонного возраста императрице, овеянной к тому же культом всеобщего почитания, это звучало не просто вызовом, но вопиющей политической бестактностью, болезненно задевавшей ее царственные чувства.

Вместе с тем участники новиковского кружка хотели видеть цесаревича среди своих «братьев»-масонов с тем, чтобы в будущем масонская организация составляла бы священную охрану своего государя, а до того защищала бы цесаревича от угрожавших ему придворных интриг и иных напастей. Ведь перед их взором были уже апробировавшие себя прецеденты «коронованных масонов» — в Стокгольме царствовал приверженец шведского масонства Густав III, а в Пруссии короля-«вольтерянца» Фридриха II сменил на престоле в 1786 г. склонный к мистицизму, ревностный масон-розенкрейцер Фридрих-Вильгельм.

Намерения на этот счет московских масонов были достаточно серьезны. Летом 1782 г. в Вильгельмсбаде состоялся общемасонский конвент, на котором Россия была объявлена VIII (из общего числа IX) провинцией европейского масонства. Когда вскоре в том же 1782 г. руководитель русских розенкрейцеров И. Г. Шварц приступил к организации ее высших органов, то первая по своему значению должность Великого провинциального мастера была оставлена вакантной — для замещения ее цесаревичем Павлом, которого, таким образом, московские розенкрейцеры хотели видеть главой русского масонства. Этот замысел не был реализован, но вопрос о занятии цесаревичем поста Великого мастера обсуждался ими и в последующие годы, по этому поводу они вели переписку со своими прежними наставниками по ордену розенкрейцеров и даже посылали с этой целью в Берлин своих эмиссаров.

Возможно, в какой-то мере с этим связаны контакты новиковского кружка с Павлом через посредство известного архитектора (и розенкрейцера с 1784 г.) В. И. Баженова — давнего и близкого друга цесаревича, участвовавшего позднее в строительстве Михайловского замка, но контакты эти могли иметь под собой и более глубокую политическую подоплеку.

Первая поездка Баженова к Павлу в Петербург была предпринята в конце 1784 — начале 1785 г. для установления более тесных отношений с наследником и, очевидно, для введения его в курс намерений розенкрейцеров. Тем более что Павлу они были уже хорошо известны, в частности, сам Новиков, который свой знаменитый «Опыт словаря русских писателей», выпущенный еще в 1772 г., посвятил цесаревичу — знаменательно, что в год его совершеннолетия, да и позднее подносил ему свои издания. Павел мог многое знать о Новикове и по его давним отношениям с ближайшими к себе людьми. Еще в середине 1770-х гг. Новиков познакомился в Союзной ложе Елагина-Рейхеля с соучеником и любимцем Павла А. Б. Куракиным, завязал тогда же знакомство с Н. И. Паниным и Н. В. Репниным, который впоследствии более тесно сблизился с новиковским кружком.

Павлу был послан тогда с Баженовым ряд важных масонских сочинений религиозно-мистического толка, трактовавших вместе с тем и вопросы государственного характера. По возвращении Баженов, принятый цесаревичем, по его словам, «весьма милостиво», представил Новикову бумагу с подробным изложением бесед с Павлом. Остротой своего содержания она не на шутку напугала Новикова — «не верили всему, что написано», сперва он готов был даже «от страха» ее сжечь и знакомил с ней позднее своих друзей-масонов по сильно отредактированному и сокращенному тексту. Бумага эта давала весьма отчетливое представление об «образе мыслей» наследника и, по всей видимости, содержала в себе его критические высказывания в адрес правления Екатерины II с жалобами на свое опальное при ней положение. Вероятно, она сопровождалась и сочувственными — в духе воззрений новиковского кружка — комментариями самого Баженова. Скорее всего именно об этом эпизоде вспоминал позднее весьма осведомленный по своей близости к масонам Д. П. Рунич (его отец, П. С. Рунич, был знаком с Новиковым и переписывался с ним): «Баженов описывал стеснение, в котором наследник находится».

Вторая его поездка относится к 1787 г., когда он повез Павлу уже лично переданные для него Новиковым масонские книги, которые и на сей раз были «приняты благожелательно», наследник только, видимо обеспокоенный начавшимися гонениями на московских мартинистов, упорно расспрашивал Баженова, нет ли среди них «ничего худого».

Но уже в третью поездку в Петербург, на исходе 1791 -го — начале 1792 г., Павел встретил Баженова с «великим гневом», выразил крайнее недовольство мартинистами, предостерег от общения с ними, запретил даже упоминать о них в своем присутствии.

В связи со сказанным выше возникает естественный вопрос: а был ли сам Павел масоном? В исторической литературе он не раз вызывал споры и до сих пор остается не вполне разъясненным.

Еще первый биограф Павла Д. Ф. Кобеко отвечал на этот вопрос отрицательно, полагая, что хотя наследник и знал о новиковском кружке и других масонских объединениях, но «не был членом ни одной масонской ложи и не посещал масонских собраний». Эта точка зрения получила поддержку и в современной исторической литературе.

С ней, однако, трудно согласиться.

Заметим сперва, что по всему складу своей натуры, моральным устоям и характеру умственных интересов Павел с его глубокой религиозностью, романтическим пристрастием к средневековому рыцарству, душевной экзальтированностью не мог не принимать близко к сердцу духовно-нравственных исканий масонства и мистических настроений его идеологов. Павла могли склонять к тому и рассказы о масонских симпатиях Петра III, во всем подражавшего прусскому королю Фридриху II, двор которого был средоточием масонов. Нельзя сбрасывать со счетов и собственные прусские симпатии Павла, его тесные связи с берлинским двором, где после воцарения Фридриха-Вильгельма масоны-розенкрейцеры занимали исключительное положение, проникали на государственные посты, воздействовали на внешнеполитический курс. Эти связи поддерживались и императрицей Марией Федоровной, имевшей в германских землях влиятельных покровителей, кроме того, ее дядя, герцог Фердинанд Брауншвейгский, стоял во главе прусского масонства, а ее родные братья, генералы на русской службе Фридрих и Людвиг Вюртембергские, тоже были деятельными масонами. Впервые лично познакомиться с прусскими масонами Павел получил возможность еще летом 1776 г., когда, как мы помним, совершил поездку в Берлин в связи с предстоящей женитьбой.

Но особое значение имело в этом смысле непосредственное окружение Павла — почти все его наставники, друзья, политические единомышленники, составлявшие «партию» наследника в ее противоборстве с Екатериной II, были одновременно и виднейшими деятелями масонского движения. В первую очередь здесь должно назвать самого Н. И. Панина — главу этой «партии». В русском масонстве «доновиковского» периода он занимал одно из наиболее заметных мест. Когда в 1776 г. петербургские ложи объединились в одну Великую провинциальную ложу, он получил должность Наместного мастера и вместе с одним из ведущих деятелей раннего русского масонства И. П. Елагиным стал ее руководителем. Близок к масонам был и его брат П. И. Панин. Преданность масонским вероучениям отличала Н. В. Репнина, члена нескольких лож, имевшего контакты и с южнофранцузскими масонами. В 1772 г. всего 21 года от роду был принят при участии Н. И. Панина в масонский орден тамплиеров А. Б. Куракин. Осенью 1776 г. тот же Панин, видимо не без умысла, посоветовал Екатерине II именно А. Б. Куракина отправить в Стокгольм для официального извещения шведского короля о только что состоявшейся женитьбе великого князя. Воспользовавшись этим, руководители петербургских лож поручили ему войти в тайные сношения с главной Стокгольмской ложей и заручиться ее поддержкой для реорганизации по ее образцу, но на самостоятельных началах, русского масонства. Результатом поездки А. Б. Куракина явилось, таким образом, учреждение в России масонских лож шведской системы. Высшие степени в русском масонстве разных систем занимало еще одно, близкое ко двору наследника и пользовавшееся его доверием лицо — обер-прокурор VI Департамента Сената князь Г. П. Гагарин. Сильное духовное влияние на Павла оказывал состоявший при нем с 1777 г. капитан флота масон С. И. Плещеев. В 1788 г. он был командирован в Южную Францию и установил там отношения с самим Сен-Мартеном, став как бы связующим звеном между ним и окружением наследника. В переписке с Сен-Мартеном состоял и Н. В. Репнин. Добавим, наконец, что Репнин и близкий друг Павла еще с юношеских лет А. К. Разумовский были членами Ордена розенкрейцеров.

Впечатляет уже сама плотность в окружении Павла столь крупных и идейно убежденных фигур масонства, несомненно приобщавших наследника к его ценностям. Нельзя не прислушаться к мнению на сей счет такого авторитета в области биографии Павла, как Е. С. Шумигорский: «Граф Никита Панин, бывший членом многих масонских лож, ввел и своего воспитанника, посредством кн. Куракина, в масонский круг, и мало-помалу чтение масонских, мистических книг сделалось любимым чтением Павла Петровича».

Все это делает более чем вероятным предположение ряда историков и о его формальной принадлежности к масонским ложам.

В свое время издатель русского архива, великий знаток потаенной истории России XVIII в. П. И. Бартенев задавался вопросом: «Любопытно было бы узнать, с какого именно времени Павел Петрович поступил в орден фран-масонов», — сам факт формальной его принадлежности к масонству представлялся историку несомненным. Такого же взгляда придерживался и Е. С. Шумигорский, ставивший перед собой тот же вопрос: «Когда именно вступил Павел Петрович в общество масонов, с точностью сказать нельзя, но, во всяком случае, не позднее 1782 года». К 1781 — 1782 гг. относил принятие Павла в масоны и Я. Л. Барсков, отметивший, что об этом было известно «еще в XVIII веке, по слухам, но без доказательств». Ходячая молва того времени была действительно полна слухами по сему поводу, расхождения касались только времени и места посвящения великого князя в масоны.

Так, по одной из версий, Павел был принят в масоны во время своего первого заграничного путешествия — в Пруссии в 1776 году.

По другой, Павел был посвящен в масоны принцем Генрихом Прусским в том же 1776 г. в Петербурге.

По третьей версии, Павла принял в масоны шведский король Густав III во время своего торжественного пребывания в Петербурге летом 1777 г.

По четвертой версии, согласно документам Особенной канцелярии Министерства полиции, «цесаревич Павел Петрович был келейно принят в масоны сенатором И. П. Елагиным в собственном доме, в присутствии графа Панина» (речь шла здесь, скорее всего о Великой провинциальной ложе в Петербурге). «Граф Панин, — вспоминал в данной связи Н. А. Саблуков, — состоял членом нескольких масонских лож, и великий князь был также введен в них». Участие Н. И. Панина в посвящении Павла в масоны было отмечено в поэтическом творчестве масонов. В одном из их рукописных сборников было записано стихотворение со следующей строфой:

О, старец, братьям всем почтенный,

Коль славно, Панин, ты умел:

Своим премудрым ты советом

В Храм дружбы сердце Царско ввел.

Носилась молва о посредничестве в обращении Павла I в масоны вместе с Н. И. Паниным и князя А. Б. Куракина. Е. С. Шумигорский, полагавший эту версию наиболее правдоподобной, относил посвящение Елагиным Павла в масоны к промежутку времени между серединой 1777-го и 1799 г.

Наконец, по пятой версии, вступление Павла в масоны состоялось в ходе путешествия великокняжеской четы за границу в 1781 -1782 гг. По преданию, в Вене он посещал заседание одной из лож и, видимо, уже в южногерманских землях произошло его посвящение. Незадолго до этого главный агент берлинских масонов в Петербурге барон Г. Я. Шредер записал в своем дневнике мнение своего руководства «о великом князе»: «мы можем принять его (в розенкрейцеры) без опасений за будущее». О причастности Павла к Ордену тогда же, в 1782 г., велась переписка между И. Г. Шварцем и берлинскими розенкрейцерами. Любопытно, что и по этой версии свою роль во вступлении Павла в масоны сыграл все тот же А. Б. Куракин. В документах следствия по делу Новикова сохранилась записка, где со ссылкой на переписку московских и берлинских масонов указано, что «он, Куракин, употреблен был инструментом по приведению вел. кн. в братство».

Напомним, что путешествие Павла за границу обострило и без того натянутые его отношения с матерью, когда негодование императрицы вызвала критика Павлом при европейских дворах ее правления и всплывшее на поверхность дело П. А. Бибикова, вследствие которого сопровождавший Павла А. Б. Куракин был отправлен в бессрочную ссылку в свои саратовские имения (его вернуло оттуда только воцарение Павла). В свете масонской окраски заграничного путешествия становится гораздо яснее, почему Екатерина II обрекла его на столь суровую опалу, равно как и то, почему она так упорно отказывалась, вопреки настояниям Н. И. Панина, включить в маршрут путешествия посещение великокняжеской четой Берлина — и не только по внешнеполитическим соображениям, но и потому, как теперь проясняется, что этот рассадник розенкрейцерства представлялся ей очагом тайных масонских влияний на Павла.

Через призму скрытой, но Екатерине II, безусловно, известной масонской подоплеки заграничного путешествия мы можем лучше понять, почему после возвращения Павла из-за границы она все более отстраняла его от себя и постаралась в 1782-1783 гг. ослабить позиции панинской партии. Уволенного незадолго до того в отставку Н. И. Панина разбил удар, после которого он уже не оправился и через полгода умер. Помимо А. Б. Куракина был отдален от Павла и Н. В. Репнин, отосланный губернатором во Псков. Удален из столицы был и С. И. Плещеев, вместе с А. Б. Куракиным сопровождавший наследника в заграничном путешествии.

Примечательна сама множественность рассмотренных нами версий. Взятые в целом, они, однако, не имеют взаимоисключающего характера, а могут отражать некоторые реальные черты масонской биографии Павла. Дело в том, что по масонскому канону того времени допускалось членство одного лица в разные периоды его жизни в различных ложах, то есть последовательный переход из одной ложи в другую, и таких случаев в практике русского масонства второй половины XVIII — начала XIX в. было достаточно много. Не поощрялось только пребывание какого-то одного лица одновременно в ложах разных систем, но к Павлу, судя по вышеприведенным версиям, такого упрека предъявить было нельзя.

Подтверждением того, что Павел действительно был масоном, может служить и тот уже отмеченный выше факт, что при формировании в 1782— 1783 гг. высших органов Провинциальной российской ложи И. Г. Шварц намеревался должность Великого Мастера оставить вакантной для великого князя Павла Петровича. Но не будь он к тому времени уже посвящен в масонство, такое намерение вообще не могло бы иметь места, ибо по всем установлениям «вольных каменщиков» любая должность в масонской иерархии занималась, естественно, лишь членами масонского ордена, без каких бы то ни было исключений, в том числе и для царствующих особ. Любопытно, что присутствующие при этом видные масонские мартинисты считали формальную принадлежность Павла к масонству само собою разумеющейся. Отвечая на вопрос следствия по делу мартинистов в 1792 г., каким образом они «заботились изловить» в свои «сети» «известную особу» (так на следствии камуфлировалось нежелательное для разглашения в таком контексте имя цесаревича), Н. Н. Трубецкой заметил, что согласился на предложение Шварца только потому, что предполагал, что «сия особа принята в чужих краях в масоны».)

Недаром на некоторых из сохранившихся портретов Павла он представлен в орденском одеянии и с масонской атрибутикой. На одном из них, в частности, Павел держит в правой руке золотой треугольник с изображением богини правосудия и справедливости Астреи, особо почитаемой масонами, — в ее честь в Петербурге в 1775 г. была основана одноименная ложа, слившаяся затем с Великой провинциальной ложей, в которую, по преданию, был принят и Павел.

Столь далеко зашедшие масонские отношения Павла, в основе которых лежали, как мы видим, надежды новиковского кружка розенкрейцеров на занятие им российского престола, тесно переплелись, таким образом, с попытками придворной оппозиции, панинской «партии» оспорить права Екатерины II на трон, притом что сама эта оппозиция оказывалась насквозь масонской по своему духовному облику и своим потаенным общественным связям. Иными словами, оба течения слились в один тугой антиекатерининский узел. К тому же надежды на скорое воцарение Павла исходили и из масонско-розенкрейцерских кругов при прусском дворе, имевших свою агентуру в России. С этими кругами сам Павел втайне от Екатерины II вел переписку. В дипломатических сферах было, в частности, известно, что еще в 1788 г. в Берлине рассчитывали на смерть Екатерины II и воцарение Павла. На основе конфиденциальных сообщений одного из крупных агентов в Петербурге в 1792 г. в окружении Фридриха-Вильгельма снова распускались слухи о перемене царствующей особы на российском престоле.

Не забудем, что все эти ущемлявшие царственные прерогативы Екатерины и шедшие с разных сторон, но бившие в одну точку устремления развивались в течение почти всего ее правления на фоне стихийного бунтарского брожения «низов» в поддержку династических прав Павла, а с конца 1780-х гг. — и на фоне кровавых катаклизмов Французской революции.

Нетрудно поэтому понять, что именно связи московских мартинистов с Павлом более, чем что-либо другое, должны были навлечь на них гнев императрицы. «Преследование, которому в начале 1792 г. подвергались Новиков и московские розенкрейцеры, — писал по этому поводу Е. С. Шумигорский, — в значительной степени объясняется мнением императрицы, что они желали воспользоваться для своих „…“ целей именем великого князя».

Уже сам факт спорадических сношений московских мартинистов через посредство Баженова с Павлом и его благосклонное отношение к ним представлялись Екатерине II крайне тревожными и требовавшими от нее решительных действий. Мы располагаем на этот счет драгоценными мемуарными свидетельствами лиц, причастных в свое время к новиковскому кружку и посвященных в закулисную подоплеку событий.

Н. М. Карамзин писал в 1818 г.: «Один из мартинистов или теософитских масонов, славный архитектор Баженов писал из С.-Петербурга к своим московским друзьям, что он, говоря о масонах с тогдашним великим князем Павлом Петровичем, удостоверился в его добром о них мнении. Государыне вручили это письмецо. Она могла думать, что масоны, или мартинисты желают преклонить к себе великого князя».

Д. П. Рунич, вспомнив о тех же контактах Баженова с Павлом и о его сообщениях «братьям» масонам о своих разговорах с ним, заметил, что для Екатерины «и сего достаточно было, чтоб заключить, что Новиков и общество злоумышляют заговор».

В самом деле, по вполне убедительному предположению историка русской литературы XVIII в. В. А. Западова, наиболее сильные удары, нанесенные Екатериной II московскому кружку мартинистов — в 1785, 1787 и 1792 гг. — всякий раз провоцировались поездками Баженова по их поручению к великому князю: «Каждый из них наносится в ответ на очередную попытку Новикова связаться с наследником престола Павлом Петровичем».

О «павловской» доминанте в деле московских мартинистов можно судить и по направленности учрежденного над ним в 1792 г. следствия, несомненно руководимого самой императрицей.

Вынося уже свой обвинительный вердикт по итогам процесса над ними, Екатерина II в указе московскому генерал-губернатору А. А. Прозоровскому от 1 августа 1792 г. особо выделила сношения мартинистов с Павлом: «Они употребляли разные способы, хотя вообще к уловлению в свою секту известной по их бумагам особы; в сем уловлении „…“ Новиков сам признал себя преступником». И действительно, развернутый, с подробными фактическими пояснениями ответ на вопрос о связях с Павлом Новиков вынужден был предварить покаянным признанием предъявленных ему на этот счет обвинений, — в ответах на другие вопросы следствия подобных признаний мы не находим.

Хотя видимым поводом для гонений на мартинистов, и в частности, ареста в апреле 1792 г. Новикова, послужило, как уже отмечалось, издание ими запретной религиозно-мистической литературы, на следствии эта тема вообще не возникала, на первый же план была выдвинута политическая сторона дела — тайные сношения московских мартинистов с берлинскими розенкрейцерами, среди которых были лица и из королевской семьи, но главное, попытки мартинистов «уловить известную особу». Да собственно, и зарубежные связи мартинистов, их постоянная переписка с лидерами прусского масонства интересовали Екатерину преимущественно через призму отношений тех и других с Павлом. С не допускающей никаких сомнений ясностью об этом рассказал в своих записках И. В. Лопухин, отвечавший на следствии на предъявленные ему А. А. Прозоровским вопросы: «Вопросы сочинены были очень тщательно. Сама государыня изволила поправлять их и свои вмещать слова. Все метилось на подозрение связей с тою ближайшею к престолу особою „…“, прочие же были, так сказать, подобраны для расширения завесы». «Во всех вопросах, — уточнял далее свой рассказ И. В. Лопухин, — важнейшим было „…“ о связях с оною ближайшею к престолу особою, и еще поважнее два пункта. 1) Для чего общество наше было в связи с герцогом Брауншвейгским? 2) Для чего имели мы сношения с берлинскими членами подобного общества в то время, когда мы знали, что между российским и прусским дворами была холодность». «Прочие вопросы, — добавлял чуть далее И. В. Лопухин, — были, как я уже сказал, для расширения той завесы, которая закрывала главный предмет подозрения».

Сам А. А. Прозоровский, обобщая свои впечатления от следствия над мартинистами, писал Екатерине И: «Все их положения имеют касательства до персоны государевой; они были против правительства „…“, а если бы успели они персону (т. е. великого князя Павла, по следственной терминологии. — А. Т.), как и старались на сей конец, чтоб провести конец своему злому намерению, то б хуже сделали фр. кра.». Смысл этой не очень грамотной инвективы в адрес московских мартинистов в том, что планы возведения на престол Павла они собирались будто бы произвести путем насильственного устранения Екатерины, наподобие участи французского короля Людовика XVI, — крайнее преувеличение, ибо такого рода «злые намерения» решительно исключались всем складом их миросозерцания и духовно-нравственных постулатов.

Современники были в недоумении от суровости кары, постигшей Новикова. Но оно рассеется, если мы примем во внимание, что степень наказания московских розенкрейцеров во многом зависела, по точному определению В. А. Западова, от меры их участия в «уловлении известной особы». Так, те из них, кто подозревался лишь в религиозно-мистических исканиях (например, М. М. Херасков), вообще не пострадали. И. В. Лопухин, отрицавший свою причастность к сношениям с Павлом, был оставлен в Москве под присмотром полиции. Считавшиеся более замешанными в связях с цесаревичем Н. Н. Трубецкой и И. П. Тургенев были сосланы в свои имения. Теснее всего связанный из павловского придворного окружения с мартинистами Репнин был лишь оставлен под подозрением, но, конечно, навсегда потерял расположение императрицы. Баженов вовсе не был наказан — видимо, казалось выгодным представить «главного архитектора» только исполнителем поручений мартинистов. Но сам Новиков, в котором Екатерина II видела ведущую среди них по своему общественному весу и политическим устремлениям фигуру, наиболее ответственную за сношения с Павлом, по одному лишь указу императрицы, вне судебного разбирательства, был заключен на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость — жестокость, в целом не характерная для прежних лет ее царствования. Арест и заключение Новикова в крепость были окружены атмосферой чрезвычайной секретности. В частности, коменданту Шлиссельбургской крепости лично Екатериной II было повелено принять некоего арестанта от А. А. Прозоровского, но имя Новикова при этом не называли, и в дальнейшем содержании его в крепости власти стремились этого имени не упоминать.

«Тогда говорили, — вспоминал Д. П. Рунич, — что не столько французская революция была причиною засады Новикова в крепость, сколько внушение Екатерине мысли, что он и общество масонов желают возвести на престол России наследника, ее сына». Новый и, казалось бы, неожиданный поворот этому событию придает указание известного в прошлом веке историка русской литературы Н. С. Тихонравова, основанное, вероятно, на каких-то утраченных материалах: «Новиков в 1792 г. посажен был в Шлиссельбургскую крепость. Причиной тому был конституционный акт, представленный князю Павлу Петровичу Паниным, одним из друзей и покровителей московских масонов». Вполне согласуется с этим и замечание Е. С. Шумигорского, весьма осведомленного в архивах павловской эпохи и о многом знавшего по устным преданиям: «Масоны того времени были правы, считая главною причиною подозрительного отношения к себе императрицы связи свои с Павлом Петровичем и членами панинской партии» (курсив мой. — А. Т.)

Что могло за всем этим стоять?

Напомним, что Н. И. Панин умер в конце марта 1783 г., значит, дело касалось весьма отдаленного по времени представления им наследнику некоего «конституционного акта». Такой конституционный проект действительно существовал, и Екатерина II о нем что-то знала (речь об этом у нас еще впереди). Стало быть, если приведенные выше свидетельства признать достоверными, подозрение Екатериной Н. И. Панина в давних конституционных замыслах, каким-то образом увязанных со стремлением возвести на престол Павла, также должно быть учтено как фактор, усугубивший меру наказания Новикова. Более того, это подозрение бросало тень на весь кружок московских мартинистов — раз Н. И. Панин имел стойкую репутацию их «покровителя». Хотя, точности ради, надо сказать, что он так и не дожил до расцвета его деятельности, а сами мартинисты были весьма далеки от выработки каких-либо конституционных планов. Тем не менее их отношения с Н. И. Паниным и его «партией» были в глазах Екатерины ничуть не меньшим криминалом, чем даже их тайные связи с Павлом.

Выведя дело московских мартинистов из-под судебного разбирательства, сделав все возможное, чтобы утаить сведения об участи Новикова, имя которого пользовалось широкой известностью в русском образованном обществе, Екатерина II старалась избегать публичных толков, столь нежелательных в условиях скрытого брожения внутри страны и сложной внешнеполитической ситуации, не говоря уже о том, что это могло бы подорвать ее престиж «просвещенной государыни». Но, конечно, первейшую роль играли здесь крайне щекотливые обстоятельства ее взаимоотношений с сыном — наследником престола, которые таило в себе дело московских мартинистов. Не случайно И. В. Лопухин дважды в своих записках упомянул установку екатерининского следствия 1792 г. на «расширение той завесы, которая закрывала главный предмет подозрения». Будь обстоятельства такого рода преданы огласке в результате судебного рассмотрения — и монархическим интересам Екатерины II, и правящей династии в целом был бы нанесен непоправимый ущерб.

Что же до самого Павла, то и он не остался в стороне от следствия. Екатерина потребовала от него разъяснений по поводу показаний мартинистов о его связях с новиковским кружком. Павел категорически отверг павшие на него подозрения, продиктованные, как он заявил, «злым умыслом». Екатерина сделала вид, что поверила, хотя продолжала считать объяснения сына ложными, а его вину — доказанной. Так или иначе, но Павел в глубине души, видимо, понимал, что более всего Новиков и его сподвижники могут пострадать из-за сношений с ним. Возможно, этим была вызвана и его раздраженная реакция на последний визит Баженова. Не исключено, что сильно встревоженный Павел не просто дал при этом волю своему темпераменту, но и хотел дать понять московским мартинистам о надвигающейся на них опасности, а тогда, в начале 1792 г., он уже мог почувствовать ее приближение.

Несомненным признаком глубокой личной заинтересованности Павла в участи московских мартинистов может служить то обстоятельство, что после смерти Екатерины II он затребовал и держал в своем кабинете до конца жизни их секретнейшие следственные дела и особенно все, что касалось Новикова, его масонские бумаги, допросы и т. д. Еще более красноречиво свидетельствует об этом и то, как Павел распорядился сразу же по своем воцарении судьбой подвергшихся при Екатерине II гонениям участников новиковского кружка. Буквально на следующий же день был освобожден из крепости Новиков, которого считали то ли сошедшим с ума, то ли давно умершим. Н. Н. Трубецкому и И. П. Тургеневу разрешалось вернуться из ссылки и пользоваться полной свободой, причем Тургенев был назначен вскоре директором Московского университета. Всячески обласкан был И. В. Лопухин, определенный к Павлу статс-секретарем, в 1797 г. он был пожалован и сенатором. Возвратился из опалы Н. В. Репнин, произведенный в фельдмаршалы. Покровительство Павла масонам продолжалось в последующем. Вскоре после коронации он даже предложил им как бы заново открыть масонские ложи и, по преданию, собрав на этот предмет видных масонов, держался с ними весьма любезно, говоря: «Пишите ко мне просто, по-братски и без всяких комплиментов» (курсив мой. — А. Т.). И только с принятием Павлом гроссмейстерства в Мальтийском ордене в 1798 г. это покровительство было прервано. Мы, наверное, не ошибемся, если скажем, что и став императором, Павел ощущал не только человеческую, духовную близость с этими людьми, но и свою ответственность перед ними.

Павел или Александр?

Официально провозгласив при воцарении Павла своим наследником, Екатерина II, как мы уже не раз отмечали, меньше всего думала о том, что он когда-либо займет российский престол. Систематически не допуская Павла по достижении им совершеннолетия к управлению страной, она обнаруживала свои истинные намерения на его счет, ибо в условиях абсолютистской системы правления не готовить исподволь наследника к государственным делам означало не что иное, как не воспринимать его всерьез будущим самодержцем. Удаление Павла после 1783 г. от большого императорского двора в Гатчину лишь подтверждало нежелание Екатерины II видеть его в этой роли. Но даже наступившее затем многолетнее отчуждение еще не лишало Павла надежды на изменение со временем, при благоприятном стечении обстоятельств, его положения в государстве.

Однако надежда эта в один прекрасный день могла безвозвратно рухнуть, коль скоро возникла бы угроза самим его правам на престол. А лишить его этих прав Екатерина замышляла уже давно, едва ли не с первых же месяцев царствования.

Об этом, в частности, свидетельствует история с ее бракосочетанием, разыгравшаяся в 1763 г., вскоре после коронации. Тесно связанный с ней в прежние годы бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин предложил (видимо, по ее подсказке или угадывая ее желание) возбудить вопрос о вступлении императрицы в брак, имея в виду ее молодые еще годы и интересы престолонаследия. Претендентом на руку императрицы подразумевался при этом ее возлюбленный Г. Г. Орлов, которому она в значительной мере и была обязана успешным исходом дворцового заговора 1762 г. Еще до свержения Петра III у нее родился от Орлова сын Алексей (получивший в 1765 г. фамилию Бобринский).

Предложение Бестужева-Рюмина получило поддержку части духовенства и некоторых сенаторов. Екатерина II представила его на рассмотрение Совета при своей особе, мотивируя необходимость брака с Орловым ссылками на слабое здоровье Павла. Если бы этот брак состоялся, то Екатерина II, опираясь на петровский Устав 1722 г. могла бы — в ущерб династическим интересам Павла — объявить законным наследником престола А. Г. Бобринского. При рождении же от этого брака детей она получила бы еще одну возможность отстранить Павла, узаконив права на престол кого-либо из них.

Его сторонники сразу же оценили нависшую над ним опасность и решительно воспротивились матримониальным поползновениям Екатерины II. Н. И. Панин сумел доказать при дворе, что великий князь здоров и физически достаточно вынослив, на Совете же заявил: «Императрица может делать, что хочет, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей России». (Напомним, что сведения о предполагаемом замужестве императрицы просочились в гвардейскую массу, настроенную в пользу Павла и интерпретировавшую их в сугубо враждебном Екатерине и Орлову духе). На том дело тогда и окончилось, ко вопрос о Бобринском в этом династическом контексте снова возник летом 1771 г., когда Павел тяжело заболел, при дворе были сильно встревожены, и пошли разговоры, инспирированные, видимо, самим Орловым, который находился тогда в зените своего могущества, о том, что в случае неудачного исхода болезни наследником престола будет объявлен Бобринский. Однако на сей раз Екатерина II не поддержала своего фаворита, Павел благополучно выздоровел, и вопрос о Бобринском отпал навсегда.

Тем не менее Екатерина II продолжала вынашивать свой замысел. Считая, очевидно, для себя неудобным и невыгодным снова поднимать вопрос о престолонаследии, когда Павел был еще в юношеском и отроческом возрасте, Екатерина отодвигала реализацию своего замысла в некое будущее и, можно предполагать, связывала ее с появлением у цесаревича мужского потомства. Отчасти и поэтому вскоре по достижении им совершеннолетия она предпринимает усилия по поиску для сына невесты, завершившиеся в сентябре 1773 г. его бракосочетанием с великой княгиней Натальей Алексеевной, а буквально на следующий день после ее неожиданной кончины в апреле 1776 г., пренебрегая всеми приличиями, начинает спешно готовить почву для нового брачного союза сына, на этот раз с принцессой Вюртембергской Софией-Доротеей, будущей великой княгиней Марией Федоровной.

Рождение в следующем году у великокняжеской четы первенца — Александра — коренным образом изменило ситуацию. У Екатерины II появилась наконец реальная перспектива претворить свой замысел в жизнь.

Как глава императорского дома, она считает теперь своим правом и долгом взять на себя заботу о новорожденном внуке — будущем наследнике престола, воспитав его по своему образу и подобию, и, как мы уже видели, бесцеремонно отлучает его от родителей. Вместе с тем до поры до времени она не могла еще позволить себе каким-либо образом афишировать свой замысел и тем более высказываться о нем официально — он держался втуне, доверялся лишь избранным. Так, в марте 1779 г. в письме к барону Ф. М. Гримму Екатерина II называет Александра «носителем короны в будущем».

Но Павел с его обостренной чувствительностью справедливо заподозрил в деспотическом отстранении его с женой от воспитания Александра (а два года спустя — и Константина) тревожный симптом для своих династических прав. Его беспокойство возрастало в связи с заграничным путешествием 1781 — 1782 гг., найдя почву в толках, которые как раз с этого времени начинают расходиться при дворе, о намерении Екатерины лишить его прав на престол в пользу Александра.

Это намерение Екатерины II, конечно, крепло по мере того, как Александр подрастал, а ее отношения с Павлом ухудшались. Однако его тем труднее было осуществить, чем большее время цесаревич значился официальным наследником престола. Совершаемая сверху абсолютистской властью перемена в порядке престолонаследия вообще, а при живом наследнике особенно была чрезвычайно ответственным актом, болезненно затрагивавшим династические традиции, придворные взаимоотношения, общественное правосознание и равнозначным, по сути дела, государственному перевороту. Это требовало тщательной юридической, политической, психологической подготовки.

Екатерина II вполне это понимала и в поисках исторического обоснования своего права распоряжаться судьбами престола с 1787 г. обращается к прецедентам из истории предшествующих царствований. Она внимательно изучает «Правду воли монаршей» Ф. Прокоповича, петровское законодательство о престолонаследии, манифест о вступлении на престол Екатерины I и другие подобные акты эпохи «дворцовых переворотов». 25 августа 1787 г. статс-секретарь императрицы А. В. Храповицкий записал в своем дневнике: «Спрошены Указы о наследниках, к престолу назначенных, со времен Екатерины 1-й». Но в центре ее интересов — Петровская эпоха, судьба царевича Алексея. 20 августа 1787 г. Храповицкий отметил в дневнике: «Читали мне известный пассаж из „Правды воли Монаршей“. Тут, или в Манифесте Екатерины 1-й сказано, что причина несчастия царевича Алексея Петровича было ложное мнение, будто старшему сыну принадлежит престол». В одной из своих записок того времени, очевидно подводившей итог ее размышлениям на эту тему, Екатерина II пишет: «Итак, я почитаю, что прещедрый Государь Петр I, несомненно, величайшие имел причины отрешить своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобой, ехидной завистью „…“ и т.д. Стало быть, оспаривая как „ложное“ укоренившееся в сознании русского общества представление о предпочтительности мужского первородства при занятии престола, Екатерина II вместе с тем пытается найти в примере Петра оправдание своим собственным намерениям в отношении Павла, а его самого, возможно, устрашить участью царевича Алексея.

В своих набросках «Греческого проекта», по которому, как известно, во главе создававшегося на развалинах Оттоманской империи Греческого царства она собиралась поставить великого князя Константина Павловича, Екатерина II примерно тогда же заметила, что он возьмет на себя обязательства «не учинить ни в каком случае наследственное или иное притязание на всероссийское наследие, равномерно и брат его на греческое» (курсив мой. — А. Т.). Таким образом, Екатерина II тогда уже ясно видела Александра на российском троне не только в национальных границах, но и в широкой геополитической перспективе.

В исторической литературе принято обычно этот отмеченный 1787 г. сдвиг на пути оформления Екатериной II своего замысла по устранению от престола Павла объяснять усилением его прусских симпатий и негласных сношений с берлинским двором, который занял тогда враждебную позицию к России, вынужденной вести войну на юге с Турцией и на севере (с 1788 г.) со Швецией. Нежелание Павла считаться с ее внешнеполитическим курсом Екатерина II готова была расценить (или хотя бы представить в таком виде окружающим) противоречащим национальным интересам государства. Думается, однако, что ее могли подтолкнуть к тому и обстоятельства внутреннего порядка, в частности, вновь выявившиеся, как мы помним, именно в 1787 г. в связи с очередной поездкой Баженова в Петербург сношения Павла с кружком московских мартинистов, что вызвало со стороны Екатерины II и новую вспышку гонений на них. В этом смысле представляется далеко не случайной определенная хронологическая последовательность событий. 27 июля 1787 г. был издан один из самых репрессивных в отношении Новикова указов Екатерины II, а уже в двадцатых числах августа в дневнике Храповицкого фиксируются ее первые попытки найти историческое оправдание замыслам по лишению Павла права на престол.

Есть основания полагать, что и в последующем все более раскрывавшиеся связи Павла с московскими масонами вносили свою лепту в процессе созревания у Екатерины II этого замысла. 14 августа 1792 г. она писала доверительно барону Гримму: «Сперва мой Александр женится, а там со временем и будет коронован со всевозможными церемониями, торжественными и народными празднествами». Н. Шильдер верно заметил, что в этих словах императрицы «намерения ее относительно будущности Александра» были выражены уже «как окончательно решенное дело». Но тут нелишне напомнить, что всего за две недели до того завершилось длившееся еще с апреля следствие по делу московских мартинистов, в ходе которого подтвердились тревожные подозрения Екатерины II о тайных сношениях Павла с новиковским кружком, лелеявшим надежды на его воцарение.

Это как бы развязывало императрице руки, разница в ее чувствах к сыну и внуку бросалась теперь в глаза каждому непредвзятому наблюдателю, и она уже могла не скрывать своих планов. Не случайно как раз в это время, с начала 1790-х гг., слухи о предстоящих переменах на престоле выходят из верхушечных придворных кругов и довольно широко расходятся в столичном обществе. За пределами Зимнего дворца «проникали тайну Екатерины II, желавшей отдалить от престола своего сына», — вспоминал служивший тогда в Петербурге кавалерийский офицер А. С. Пишчевич. «Мысль ее была, — продолжал он, — описав все качества настоящего наследника, отрешить его, а внуку своему Александру вручить кормило царства». Эти слухи проникали и в иностранную дипломатическую среду, откуда становились известны и в европейских столицах. В 1793 г. саксонский посланник в Петербурге доносил своему двору: «Известно, что уже несколько лет тому назад было намерение исключить „цесаревича“ от престолонаследия». О желании Екатерины II «устранить» своего сына в пользу Александра сообщал в Лондон в следующем году и английский посланник Ч. Витворт, полагавший, что в русских условиях такой шаг был бы далеко не безболезненным.

Екатерина II, как мы уже видели из ее письма к Гримму, свое нетерпеливое желание видеть наследником престола вместо Павла Александра непосредственно увязывала с его скорейшей женитьбой — так же, как и за двадцать лет до того она стремилась в тех же целях ускорить бракосочетание самого Павла. Уже давно между Петербургом и двором наследного принца Баденского шли переговоры о возможности выдачи его старшей дочери Луизы-Августы за внука императрицы, в ноябре 1792 г. принцесса Баденская совершила путешествие в Россию для знакомства с женихом, в мае 1793 г. они были обручены, а в конце сентября в торжественно-праздничной обстановке состоялось их бракосочетание. Заметим, что новоиспеченному мужу не исполнилось и 16 лет, а его молодой жене (получившей в православии имя Елизаветы Алексеевны) сравнялось только 14, — брак явно форсировался Екатериной II.

Павлу, однако, он не принес никакой радости. В тех условиях, когда слухи о ее желании произвести столь решительную перемену в порядке престолонаследия получили уже хождение в публике, Павел не мог не быть в курсе намерений на свой счет матери. Мысль об этом уже и до того разъедала его душу. Страх быть отрешенным от законных прав на престол с весьма неясными, мягко говоря, перспективами на будущее свое существование, гнетущее чувство несправедливости, ощущение безнадежности, тоскливое бессилие от невозможности что-либо изменить в свою пользу — все это не давало ему покоя. Вполне объяснимо поэтому, что в браке, придавшем сыну большую самостоятельность и значение при дворе, Павел увидел признак того, что разговоры о сокровенных династических намерениях Екатерины II перемещаются теперь в практическую плоскость, что момент объявления Александра наследником престола приближается. И хотя отношения Павла с сыном были достаточно сложными, неровными, а порой и напряженными (выйдя из-под монопольного влияния Екатерины II, бывая то при ее дворе, то в Гатчине и Павловске, Александр вынужден был постоянно лавировать между бабкой и родителями), наверное, тяжелее всего цесаревичу было видеть в сыне не просто политического соперника, а враждебную силу в собственной семье, орудие личного своего унижения.

Екатерина II между тем стремится придать своему династическому плану официальный характер и в 1794 г. выносит его на обсуждение Совета при своей особе (в Совет тогда входили такие знатные вельможи, как престарелый граф К. Г. Разумовский, графы П. А. Румянцев-Задунайский, Н. Г. Чернышев, Н. И. Салтыков, А. Р. Воронцов и другие). Она доводит до его сведения, что собирается «устранить сына своего от престола», ссылаясь на его «нрав и неспособность» и объявить наследником внука Александра. Какие-либо документальные данные об этом секретном заседании до нас не дошли, да скорее всего их и не было — слишком уж предмет щепетилен. О том, что там происходило, мы знаем из позднейших мемуарных показаний осведомленных современников. Так, по рассказу Д. П. Рунича, опиравшегося на свидетельство правителя дел канцелярии Совета И. А. Вейдемейера, большинство его членов были готовы поддержать Екатерину, но тут раздался голос графа В. П. Мусина-Пушкина, сказавшего, что «нрав и инстинкты наследника, когда он сделается императором, могут перемениться» — и этого оказалось достаточно, чтобы намерение Екатерины II было остановлено. Из воспоминаний А. С. Пишчевича, имевшего знакомства среди гатчинских офицеров, следует, что с возражениями выступил долгие годы приближенный к Екатерине II граф А. А. Безбородко — человек, несомненно, государственного ума, но и искуснейший царедворец. Он выдвинул гораздо более существенный в плане традиций общественного правосознания в России довод, представив, вопреки ее намерениям, «все худшие следствия такового предприятия для отечества, привыкшего почитать наследником с столь давних лет ее сына».

Несмотря на неудачу попыток Екатерины II официализировать свой династический план, она вовсе не отказалась от него и стала искать обходных путей уже в недрах царской семьи — с тем, чтобы добиться от самого Павла как бы добровольного отречения от престола. (О том, что Екатерина II старалась заставить Павла «добровольно» отказаться от трона, писал в своих мемуарах и М. А. Фонвизин со ссылкой на рассказы генерала Н. А. Татищева, близкого к императрице командира Преображенского полка.) Но Мария Федоровна наотрез от этого отказалась и тут же покинула Царское Село. Преданная мужу, не допускавшая и мысли о его соперничестве с сыном на династической почве, сама не лишенная надежды на свою прикосновенность в будущем к престолу, она сделала все возможное для их примирения и, видимо, договорилась с Александром о дальнейших действиях по отражению настойчивых домогательств императрицы.

Для Екатерины II заручиться согласием Александра на свой династический план было делом первостепенной важности — иначе вообще все ее хлопоты на этот счет теряли бы всякий смысл. Вскоре после женитьбы внука, в октябре 1793 г., императрица пыталась добиться содействия в столь щекотливом деле Ф. Лагарпа, памятуя о духовном влиянии, которое он имел на Александра, к тому же и отношение Павла к наставнику сына было достаточно напряженным. Лагарп, однако, вовсе не собирался разыгрывать отведенную ему роль и впутываться в скандальные отношения членов царской семьи. Во время беседы с Екатериной он держался крайне осмотрительно и не только не выполнил ее просьбы, но напротив, постарался, со своей стороны, помирить отца с сыном. Раздраженная Екатерина II в отместку отстранила Лагарпа от занятий с внуками, а затем летом 1795 г. способствовала отъезду его из России.

Теперь, в 1796 г., незадолго до смерти, она сама заводит с внуком разговор о своих намерениях на его счет. Разговор этот, в котором Екатерина II, понятно, всячески убеждает Александра дать согласие на объявление его престолонаследником, состоялся 16 сентября 1796 г. 24 сентября Александр пересылает бабке письмо — живой и непосредственный отклик на их беседу. В самых почтительных тонах благодарит он ее за «то доверие», каким она его удостоила, заверяет бабку, что чувствует «все значение оказанной милости», что ее «соображения», высказанные по главному предмету разговора, «как нельзя более справедливы» и т. д. Казалось бы, Александр выказал здесь полное согласие с предложением Екатерины. Было бы, однако, опрометчивым видеть в этом письме выражение его истинных мнений.

Всем своим воспитанием и уже сложившимся мировоззрением и политическими взглядами 19-летний великий князь был весьма далек от предназначенной ему Екатериной II участи и готовил себя к совсем другому поприщу. Пройдя «школу» Лагарпа, усвоив просветительские идеалы и освободительный пафос Французской революции, настроенный почти по-республикански, Александр в эти молодые годы критически оценивал русские общественные порядки, испытывая острую неудовлетворенность своим положением при дворе и нежелание когда-либо царствовать. Сокровенными своими размышлениями он делился в 1796-1797 гг. с немногими самыми доверенными людьми. Так, в письмах к Лагарпу (февраль) и В. П. Кочубею (май 1796 г.) он подвергает уничтожающей критике управление Екатериной II государством, злоупотребления и пороки администрации, придворные нравы, фаворитизм и признается в намерении отречься в будущем от престола и «жить спокойно частным человеком».

При таком складе мыслей и чувств Александра ни о каком согласии его с династическими планами Екатерины II не могло быть, конечно, и речи. Привыкнув с детских лет балансировать между интересами Екатерины II и Павла, избегать ссор и раздоров, скрывать свои подлинные намерения, Александр и в данном случае проявил столь свойственные ему уклончивость и лицемерие. Дело не только в том, что сам он мечтал лишь об уединенной жизни «частного человека», но и в том, что, независимо от того, он ни в коей мере не собирался выступать в роли узурпатора отцовских прав на престол. В доверительном разговоре с фрейлиной своей жены Р. С. Эделинг, Александр произнес тогда примечательные слова: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку, будем там свободны и счастливы, и про нас больше не услышат».

Поначалу от Екатерины II укрылось, видимо, что примерно в одно время со словесными заверениями Александра о согласии с ее династическими планами началось его сближение с отцом. Посредником в их примирении был, в частности, бывший воспитатель Александра А. Я. Протасов, который столь много в этом преуспел, что Павел и Мария Федоровна благодарили его за то, что «возвратил им сына». Знаменательно, что именно в то время, дабы отклонить Павла от подозрений в свой адрес, Александр несколько раз именует его в официальных обращениях «императорским величеством». Такой же титул он применяет к Павлу и в письмах А. А. Аракчееву, в том числе и в письме от 23 сентября 1796 г., то есть накануне того дня, которым датировано «согласительное» письмо Александра к Екатерине II. Тем самым он давал понять, что признает отца императором еще при жизни бабки.

Без сомнения, Александр знал об ее династических планах еще задолго до того, как она вступила с ним в переговоры, знал он, разумеется, и о давлении императрицы на мать с целью добиться отречения Павла и, скорее всего, обговорил с ней и то, как будет себя вести в контактах с бабкой. Очевидно, и его письмо к ней от 24 сентября 1796 г. было написано с ведома матери. Не лишено оснований и предположение о том, что о своих разговорах с Екатериной II Александр оповестил и самого Павла, который мог втайне привести сына к присяге себе как императору.

Мы проследили, таким образом, ход продвижения Екатериной II своего замысла вплоть до конца сентября 1796 г. — на этом сколь-нибудь достоверные данные на сей счет обрываются.

Правда, как можно судить по некоторым мемуарным показаниям современников, в последние месяцы и даже недели жизни императрицы по Петербургу стали вдруг расходиться слухи о ее манифесте — своего рода завещании, которым и предусматривалось лишение прав на престол цесаревича Павла и объявление наследником внука Александра, причем, по этим слухам, манифест, чуть ли уже не подписанный, будет обнародован 24 ноября — в день тезоименитства Екатерины II или — самое позднее — 1 января 1797 г.

Вопрос об этом манифесте не раз привлекал к себе внимание в исторической литературе, о нем велись горячие споры, высказывались различные точки зрения. Совсем недавно историк А. Б. Каменский, автор ряда трудов о екатерининской эпохе, заметил: «Никаких доказательств того, что это завещание Екатерины действительно существовало, до сих пор не найдено. Скорее всего его никогда и не было». Но если бы вообще изначально отсутствовали какие-либо документы, воплощавшие волю Екатерины II к перемене наследника на престоле, то надо было бы поставить под сомнение и многочисленные данные об ее усилиях такого рода, красной нитью проходящих через последнее двадцатилетие ее царствования, или же сами эти усилия объявить чистым блефом.

Между тем документально зафиксированные следы этого манифеста мы находим в том самом письме Александра к Екатерине II от 24 сентября 1796 г., которое явилось откликом на их беседу о престолонаследии 16 сентября. Александр благодарит здесь бабку не просто за оказанное доверие, а также и за врученные ему ее «собственноручные пояснения и остальные бумаги». А «эти бумаги», продолжает Александр, «подтверждают все соображения, которые Вашему Величеству благоугодно было недавно сообщить мне» и которые он признает как нельзя более справедливыми. Не боясь впасть в преувеличение, мы можем с достаточной долей вероятия утверждать, что «остальные бумаги» — это и есть, судя по контексту, некий черновой, первоначальный текст манифеста (и, возможно, сопровождающих его актов), который императрица сочла нужным дополнить своими письменными комментариями («собственноручные пояснения»), вручив их внуку в ходе беседы.

Указания на то, что «было завещание» Екатерины II, «чтобы после нее царствовать внуку ее, Александру», содержатся в мемуарных свидетельствах Г. Р. Державина, занимавшего тогда крупные государственные посты и вхожего к императрице, причем он полагал, что это завещание существовало еще в 1793 г.

Как бы то ни было, завещание Екатерины II, хранившееся в свое время в глубокой тайне, несмотря на неоднократные поиски историков разных поколений, до сих пор не найдено.

Но до нас дошли рассказы очевидцев придворной жизни 1790-х гг., записанные в разных вариантах, о том, как это завещание всплыло вдруг на поверхность в момент смерти Екатерины II и воцарения Павла I — и тут же снова исчезло.

Если отвлечься от лишних и малодостоверных частностей, которыми обросло это мемуарное предание, оно может быть сведено к двум основным версиям.

По одной версии, известной главным образом из припоминаний князя С. М. Голицына, завещание было найдено великим князем Александром, Ростопчиным и А. Куракиным в кабинете Екатерины II при разборе, по поручению нового императора, ее бумаг сразу по ее смерти, среди других совершенно конфиденциальных рукописей, предназначавшихся покойной императрицей для Павла. По ознакомлении с ним Александр взял с Ростопчина и Куракина клятвенное обещание в неразглашении каких-либо сведений о завещании и тут же предал его огню, не сказав обо всем этом ни слова самому Павлу.

По другой версии, завещание, составленное А. А. Безбородко для обнародования, было отдано ему же Екатериной II на хранение. По смерти императрицы Безбородко вручил пакет с завещанием Павлу, который немедля бросил его в камин, даже не читая («Многие, бывшие тогда при дворе, меня в том уверяли», — свидетельствовал описавший этот эпизод в своих воспоминаниях Л. Н. Энгельгардт. На «живые, устные предания» ссылался в подтверждение данной версии и А. М. Тургенев). Добавляли при том, что именно за эту услугу Безбородко и удостоился от Павла чрезвычайных даров и наград, когда в день коронации был осыпан поразившими всех своей щедростью милостями (титулом светлейшего князя, званием канцлера, обер-гофмейстерским чином, орденом Св. Иоанна Иерусалимского и в придачу тридцатью тысячами десятин земли и несколькими тысячами крепостных).

Тут мы не должны упускать из виду, что более мелкие обстоятельства этого эпизода освещены мемуаристами по-разному, со своими подробностями, иногда малодостоверными, а порой и просто апокрифическими. Таковым является, например, сообщение М. А. Фонвизина о том, что манифест был составлен с согласия приближенных к императрице вельмож, в преданности которых она была уверена. Столь же маловразумителен пущенный самим Безбородко, видимо, не без корысти, слух (в записи П. И. Бартенева) о подписании «бумаг» об изменении порядка престолонаследия рядом видных государственных лиц екатерининской эпохи, в том числе А. В. Суворовым, П. А. Румянцевым, П. А. Зубовым, митрополитом Гавриилом. Непонятно прежде всего, что это были за «бумаги»? Если манифест и сопровождающие его акты, то они могли быть подписаны только императрицей. Если же это был документ частного, непубличного характера, то инициировать от своего имени перед ней вопрос о замене одного наследника престола другим указанные выше лица (или вообще кто бы то ни был из их среды), по всем нормам социального этикета той эпохи, никогда бы не осмелились. Опытнейший придворный, граф Ф. Г. Головкин недоумевал по этому поводу: «Где государыня отыскала четырех таких дураков для скрепы династического документа, который навел бы их прямо на лобное место?»

Но при всем том на факт передачи завещания Павлу не кем иным, как Безбородко, все мемуаристы указывают единодушно.

О чем же, о каком именно тексте шла речь во всех этих рассказах? Вероятнее всего, дело касалось неких первоначальных вариантов, черновых набросков текста манифеста, примерно на том уровне его подготовки, на каком Екатерина II за полтора месяца до смерти показывала его Александру. Но это не был полностью завершенный текст манифеста — как нам представляется, довести работу над ним до конца Екатерина II так и не успела или, скорее всего, не смогла.

Она вовсе не ожидала столь скорой смерти: болезнь, поразившая императрицу в одночасье, настигла ее внезапно, а ее кончина застала окружающих врасплох. Ясно, что она могла не спешить, откладывая день ото дня оформление столь ответственных бумаг. Следует поэтому отвести мнение некоторых мемуаристов, подхваченное затем историками, что лишению Павла прав на престол помешала только скоротечная смерть Екатерины, — не случись 5 ноября апоплексического удара, проживи она еще несколько дней, и судьба Павла — а значит, и России — смогла бы сложиться совсем по-другому. Но дело не только в этом. Перед императрицей возникали затруднения гораздо более существенные и куда менее случайного порядка.

Мы видим, с какими неожиданными и ею, очевидно, ранее непредвиденными препятствиями столкнулась Екатерина II, как только приступила к практической реализации своего династического замысла.

Она испытала прежде всего глухое сопротивление подвластного ей, казалось бы, Совета при своей особе, когда достаточно было возражения одного из его участников (то ли Мусина-Пушкина, то ли Безбородко, — в данном случае не так уж важно), чтобы повернуть вспять весь ход дела. Она натолкнулась на тихое, но очень твердое нежелание сотрудничать с ней Лагарпа. Она встретила решительное сопротивление в собственной семье, когда великая княгиня Мария Федоровна, несмотря на все уговоры, наотрез отказалась содействовать ей в устранении Павла от престола. Наконец, она оказалась обманутой самим Александром, который лицемерно вводил ее в заблуждение, обволакивал флером своего согласия, а за спиной вступил, в сущности, в сговор против ее династических намерений с матерью и, очевидно, с отцом. Трудно допустить, чтобы в те оставшиеся после разговора с внуком и до смертельной болезни полтора с лишним месяца Екатерина с ее проницательностью не распознала (или хотя бы не заподозрила) истинный характер его двуличной позиции. А одно это пресекло бы замыслы Екатерины II об объявлении Александра наследником престола. Были наверняка и другие, не выступавшие на поверхность проявления нежелания потворствовать этим замыслам Екатерины. Мы оставляем сейчас в стороне и почти не проясненный в литературе вопрос о сопротивлении ей со стороны «пропавловской» оппозиции, сторонников и друзей покойного Н. И. Панина. Но и сказанного достаточно.

Надо при этом помнить, что реализация такого замысла, с точки зрения юридических установлений и общественного правосознания того времени, могла считаться доведенной до конца в том случае, если бы соответствующий акт был бы обнародован при жизни Екатерины II ею самой, — лишь тогда он имел бы силу закона. Ведь в сходной ситуации междуцарствия 1825 г. давно уже оформленный акт об изменении порядка престолонаследия только потому не мог быть приведен в действие, что не был в свое время обнародован Александром I. Довести же до обнародования столь высокой государственной значимости акт, как манифест об устранении одного наследника престола и замене его другим, даже Екатерине II, при всей неограниченности ее власти и ее влияния в обществе, вряд ли было уже по силам. И чем дальше шло время, тем такая затея оказывалась все более безнадежной.

Едва ли не важнейшая причина этого коренилась, как мы уже отмечали, в беспрецедентно долгом пребывании Павла в положении официального наследника престола, причем в стране с преобладающим крестьянским населением и со свойственным ему патриархально-консервативным менталитетом. Суть такого понимания вещей отчетливо выразил Безбородко, который, если верить мемуарам А. С. Пишчевича, при обсуждении на Совете 1794 г. намерения Екатерины II лишить Павла права на престол обратил внимание на «худые следствия такового предприятия для отечества, привыкшего почитать наследником с столь давних лет ее сына». В одном из рукописных литературно-исторических произведений начала XIX в., трактовавшем тему завещания Екатерины II, в уста того же Безбородко вложен аналогичный довод. Дело происходит в загробном мире, где на расспросы императрицы, почему он не обнародовал после ее смерти манифест-завещание, Безбородко отвечает, что «народ „…“, узнав о кончине твоей, кричал по улицам провозглашения Павла императором; войска твердили то же „…“. Народ в жизнь вашу о сем завещании известен не был. В один час переменить миллионы умов ведь дело, свойственное только одним богам». Ощущение опасности внутренних волнений в стране, если бы план Екатерины II по устранению Павла от престола был бы все-таки приведен в жизнь, пронизывает и поденные записи конца 1796 г. такого вдумчивого наблюдателя политических происшествий, как А. Т. Болотов: это «произвело бы в государстве печальные и бедственные какие-нибудь последствия, или какие несогласия и беспокойства неприятные всем Россиянам „…“. И все содрогались от одного помысления о том».

Если мы соотнесем эти тревожные строки со стойкой приверженностью простонародья к имени Павла, с непрекращавшимися все царствование Екатерины II стихийными порывами «низов» к возведению его на престол, то возможность возникновения, при попытке публично ущемить его династические права, социального брожения, некоей «смуты» представится нам не столь уж невероятной.

Понимание этого было не чуждо и некоторым близким ко двору русским и иностранцам — они вообще отказывались верить разговорам о такого рода замыслах Екатерины II. «Никогда я не была уверена, чтобы императрица действительно имела эту мысль», — вспоминала ее фрейлина В. Н. Головкина. Ф. Г. Головкин — видная фигура при дворе Екатерины II и Павла I — считал «баснями» рассказы о существовании ее завещания-манифеста: «…императрица слишком хорошо знала дела, чтобы поверить, что несколько слов, начертанных ее рукой, оказались бы достаточными изменить судьбу государства». Не принимал всерьез слухи о намерении Екатерины II отстранить Павла от престола и английский посланник в России Ч. Витворт, еще в 1784 г. сомневавшийся, что она «зайдет так далеко», ибо «хорошо знает Россию и поймет, что столь произвольные действия в такое время сопряжены с некоторой опасностью».

Во всей этой истории с попытками Екатерины II изменить порядок престолонаследия в России не может не броситься в глаза ее поразительное сходство с династической ситуацией конца 1750-х — самого начала 1760-х гг., когда, как мы помним, Елизавета, разуверившись в Петре Федоровиче, возжелала лишить его права на престол в пользу его сына и своего двоюродного внука Павла Петровича. Теперь точно так же поступает Екатерина II, собираясь лишить права на престол сына Павла в пользу внука Александра. Кардинально меняется только положение Павла в этих династических замыслах. На протяжении своей жизни он, таким образом, дважды оказывался втянутым, помимо своей воли, в дворцовую династическую игру. Но если при Елизавете Павел выступал одновременно ее орудием и целью, то при Екатерине II — всего лишь жертвой.

Свое намерение отстранить Павла от престола в разные периоды его жизни Екатерина II мотивировала по-разному. В ранние его годы она все больше упирала на слабое здоровье сына и на вытекающее отсюда беспокойство за судьбу престола. В зрелом же его возрасте Екатерина II ссылалась обычно на «дурной нрав» и неспособность цесаревича к государственным делам.

Что касается «нрава», то здесь, казалось бы, у нее были весьма веские резоны: десятилетия опалы и унижения не прошли для Павла бесследно.

Непережитая драма отца, страшные детские впечатления от переворота 1762 г. и убийства Иоанна Антоновича, деспотические посягательства матери на его права, бесконечные уколы самолюбию ее фаворитов, гонения на ближайших друзей и сподвижников, полное, казалось бы, крушение упований на свое царственное призвание перед угрозой кары за связь с масонами и лишения законных прав на престол, преследовавший с детских лет страх быть умерщвленным в обстановке дворцовых интриг — весь этот эмоциональный пресс непосильным бременем давил на психику Павла и, усугубив врожденные недостатки и противоречивые черты его характера, деформировал его личность.

К середине 1790-х гг. это был уже не тот живой, щедрый, веселый, нервный, вспыльчивый, своенравный, но расположенный к людям, исполненный высоких нравственных и духовных помыслов, по-своему цельный и простодушный человек, каким он воспринимался в молодые годы и каким запечатлелся во многих мемуарах. Разумеется, все эти свойства не исчезли вовсе. Но теперь Павел все чаще представал перед окружающими натурой мрачной, разочарованной, сосредоточенной на себе, то и дело шокирующей их непредсказуемостью своих поступков и нетерпимостью, вспышками ничем не мотивированного гнева, а иногда и неукротимого бешенства, не знавшей меры раздражительностью, доходящей до мании мнительности. Н. В. Репнин еще в 1781 г. предостерегал Павла от чрезмерной подозрительности. Теперь Павел производил впечатление человека вечно мятущегося и страдающего от собственных пороков. По тонкому наблюдению конца 1780-х гг. французского дипломата графа Л.-Ф. Сегюра, «он мучил всех тех, которые были к нему близки, потому что он беспрестанно мучил самого себя». В 1793 г. преданный Павлу Ф. В. Ростопчин в письмах к С. Р. Воронцову в отчаянии жалуется на Павла: «Каждый день мы слышим о насилиях, о проявлениях такой мелочности, каких должен был бы стыдиться честный человек», «здесь следят за образом действий великого князя не без чувства горечи и отвращения „…“. При малейшем противоречии он выходит из себя», «великий князь делает невероятные вещи; он сам готовит себе погибель и становится все более ненавистным».

И тем не менее апелляция к дурным свойствам натуры Павла так и не помогла Екатерине II в ее поползновениях к лишению его прав на престол.

Замечательно, что еще современники отдавали себе ясный отчет в том, что в основе тяжелых перемен в характере цесаревича лежал нараставший с годами антагонизм с матерью и что уже само ее присутствие стимулировало их проявление. М. А. Фонвизин, помнивший о Павле и по личным впечатлениям, и по семейным преданиям, и по рассказам людей из его окружения, отмечал: «В. к. Павел Петрович рожден был с прекрасными душевными качествами, добрым сердцем, острым умом, живым воображением и при некрасивой наружности восхищал всех знавших его своею любезностью. Но превратное воспитание, многолетний стесненный образ жизни при ненавидевшей его матери исказили эти добрые свойства. Екатерина постоянно держала его далеко от себя, не допускала к участию в делах государственных „…“. Временщики и царедворцы в угодность императрицы показывали явное пренебрежение к ее сыну, и он, беспрестанно оскорбляемый и уничижаемый, сделался болезненно раздражительным до исступления и бешенства; таким и увидела его Россия на троне». «Думать надобно, — писал по этому поводу много знавший о придворной жизни конца XVIII в. Л. Н. Энгельгардт, — что ежели бы он не претерпел столько неудовольствий в продолжительное царствование Екатерины II, характер его не был бы так раздражен, и царствование его было бы счастливо для России, ибо он помышлял о благе оной». Еще более определенно, резко и даже обличительно формулировал то же мнение, совершенно независимо от Энгельгардта, и другой авторитетный мемуарист эпохи — Д. П. Рунич: «Если бы 34-летние раздражения, самые чувствительные оскорбления и ожидания непрестанные, что ненавидящая его мать, завладевшая его скипетром, отлучит его от престола, чтобы посадить на него его сына, не сделали нрав Павла 1 -го подозрительным, недоверчивым и нерешительным, он был бы одним из величайших монархов света „…“.

Вполне вероятно, что в многолетнем ущемлении Екатериной II прав и личных интересов Павла видели источник роковых сдвигов в его характере и участники Совета при особе императрицы, когда в 1794 г. не приняли во внимание ее жалобы на «нрав» цесаревича. Быть может, именно этот, далеко не благоприятный для Екатерины, смысл заключала в себе не лишенная сарказма, многозначительная реплика В. П. Мусина-Пушкина насчет того, что «нрав и инстинкты наследника, когда он сделается императором, могут перемениться».

Что же до ссылок Екатерины II на неспособность Павла к государственной деятельности, то, во-первых, уже практика его четырехлетнего царствования не подтверждает, как увидим далее, этот тезис, и, во-вторых, дело касалось отнюдь не государственной недееспособности цесаревича, разговорами о которой его недоброжелатели стремились прикрыть свое нежелание видеть Павла на престоле, дело касалось совсем другого. Еще в начале 1780-х гг. после одной из бесед с ним на политические темы Екатерина II заметила: «Мне больно было бы, если бы моя смерть подобно смерти императрицы Елизаветы, послужила знаком изменения всей системы русской политики». Вот о чем, оказывается, шла речь — о различном понимании матерью и сыном коренных задач русской политики вовне и внутри страны, о ее страхе перед тем, что с воцарением Павла будет проводиться совсем другая политическая «система», иными словами, речь шла о наличии у Павла своей собственной программы государственной деятельности.

В надежде царствовать

Убеждение в законности своих прав на российский трон, в своем историческом призвании стать императором великой страны было в высшей степени свойственно Павлу. Внушенное ему еще с детских лет Н. И. Паниным и его сторонниками, поддерживаемое в течение всего царствования матери и с годами все более усиливавшееся, это убеждение составляло как бы внутренний стержень того сопротивления, которое Екатерина II неизменно испытывала в своей политике ущемления интересов и прав сына. Даже в последний год-полтора ее жизни, когда затравленный со всех сторон Павел имел основания считать свое положение отчаянным, почти безнадежным, желание царствовать его не покидало. Незадолго до кончины Екатерины II Ростопчин сообщал С. Р. Воронцову, что наследник «изнемогает от досады и ждет не дождется, когда ему вступить на престол».

Мы уже отмечали выше, что Н. И. Панин, вынашивавший планы конституционных преобразований в России, именно в этом духе готовил Павла к занятию престола. Но прежде всего готовил себя к такой роли сам Павел. По этому поводу известный критик и историк литературы С. Б. Рассадин, автор книги о Д. И. Фонвизине, посвятивший в ней немало ярких страниц его взаимоотношениям с Н. И. Паниным и Павлом, верно заметил, что он «мечтал о государственной деятельности, рвался к ней, грубо останавливаемый матерью, жаждал перемен в правлении, и молодые мнения его не только разумны, но и благородны».

Нет ничего более ошибочного, чем высказывавшееся в старой исторической литературе мнение о «годах вынужденного безделья и томительного ожидания власти» Павлом в бытность его наследником. На самом деле «ожидание» им престола было на редкость деятельным, упорным, целеустремленным — обстоятельство, подмеченное некоторыми осведомленными современниками. Так, Д. П. Рунич вспоминал, что Павел «подготовлял в продолжение двадцати лет в Гатчине и Павловском план своего царствования». Точную и проницательную оценку этой стороны биографии Павла-наследника дал Д. А. Милютин: «Удаляясь от роскоши двора „…“, окруженный немногими только преданными ему лицами, он „…“ глядел, однако же, гораздо дальше, чем тогда полагали, и в тишине своего уединения готовил себя к будущему высокому призванию: он следил внимательно за общим ходом дел, размышлял о важнейших вопросах государственных, обдумывал улучшения и перемены, которых требовало тогдашнее положение России», и «задолго до воцарения своего уже составил себе, так сказать, программу для будущей своей царственной деятельности».

Нам остается только кратко пояснить, что же это была за программа.

В 1769 г., когда Павлу — всего 15 лет, завязывается обмен мнениями между ним и Н. И. Паниным (иногда в письмах — тот часто бывал тогда в отъезде) о государственных преобразованиях в России. В том же году Н. И. Панин вводит в круг великого князя своего близкого сотрудника по Коллегии иностранных дел, подающего надежды литератора, в будущем знаменитого сатирика-драматурга Д. И. Фонвизина. Он читает наследнику только что написанную комедию «Бригадир», Павел оказывается благодарным слушателем и хвалит комедию. Фонвизин сближается с Павлом, ведет с ним доверительные разговоры на самые острые политические темы, в частности о неустройстве в стране и важности крупных реформ. Так же, как и Н. И. Панин, Д. И. Фонвизин уповает на Павла как на идеального государя. Когда в 1771 г. Павел оправился после тяжелой болезни, Фонвизин — в пику Екатерине II — выпускает отдельной брошюрой торжественное «Слово» на его выздоровление — панегирик, прославляющий одновременно и Павла как будущего просвещенного монарха («Отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойствия») и Н. И. Панина, вкоренившего «в душу Павла те добродетели, которые составляют счастие народа и должность Государя» (год спустя, по случаю совершеннолетия Павла, фонвизинское «Слово» перепечатает Н. И. Новиков в своем «Живописце», обозначив тем самым, на чьей он стороне в противоборстве «пропавловской» оппозиции и Екатерины II). Знающие люди говорили о Д. И. Фонвизине и Н. И. Панине, что, невзирая на разницу в их возрасте, жизненном опыте, общественном положении «граф Панин был другом Фонвизина в прямом смысле слова. Последний усвоил себе политические взгляды и правила первого, а про них можно было сказать, что они были одно сердце и одна душа». Действительно, в основе этой близости лежало политическое единомыслие, приверженность одному общему, захватившему все их помыслы делу — подготовке задуманного Н. И. Паниным не позднее самого начала 1760-х гг. конституционного акта, призванного ограничить самодержавие в России. Первые попытки его реализации были связаны с переменами на престоле 1762 г. — с аристократическим ограничением абсолютизма по шведскому образцу посредством верхушечно-представительных институтов и с учреждением при Екатерине II Императорского совета со столь же олигархическим сдерживанием неограниченной власти монарха.

Однако последующая история конституционных замыслов Н. И. Панина не прояснена и документальные следы работы над ним не прослеживаются до конца 1760-х гг. включительно. Но в начале 1770-х гг., в изменившейся политической ситуации, когда после десятилетнего царствования Екатерины II ее режим и ее положение на троне упрочились и все надежды на то, что Павел станет ее соправителем, рухнули, разработка конституционного проекта непременно должна была возобновиться и обрести новую, более радикальную направленность. Чрезвычайно актуальный смысл придавало этому, конечно, совершеннолетие Павла и его последующая женитьба. Думается вместе с тем, что к тому времени Н. И. Панин отошел от прежних мыслей о введении в России олигархических установлений по шведскому образцу и строил свои преобразовательские планы на основе более полного освоения европейского государственного опыта, углубленного постижения просветительского наследия и учета специфики государственного устройства и общественных отношений в России. На этом этапе, в начале 1770-х гг., Д. И. Фонвизин становится, видимо, уже полноправным участником разработки панинских конституционных замыслов. В той или иной форме привлекались к этой работе П. И. Панин и Н. В. Репнин. Свидетельством участия в ней Д. И. Фонвизина может служить его письмо к П. И. Панину 1778 г., с которым он переслал ему, как сказано здесь, «одну часть моих мнений, которые мною самим сделаны еще в 1774 г.».

При некотором внешнем сходстве преобразовательных планов Н. И. Панина и идеологических постулатов Екатерины II, нельзя упускать из виду, что по своему существу и целям эти планы приходили в противоречие с проводимой императрицей политикой «просвещенного абсолютизма», — даже с самыми прогрессивными реформами, осуществляемыми в ее рамках. Ибо, какие бы меры в духе этой политики ни проводились, субъективно они были ориентированы в конечном счете на укрепление и обновление абсолютизма. Панинские же замыслы предполагали не частные улучшения, не устранение отдельных крайностей абсолютистского режима, а конституционное, то есть опирающееся на право и «фундаментальные законы» ограничение самодержавия и всех возможных его деспотических проявлений. Речь шла об установлении в России строя конституционной монархии. Осенью 1774 г., после только что пережитых страной потрясений, Павел пишет трактат с широковещательным названием «Рассуждения о государстве вообще относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обороны». Вопреки, однако, своей кажущейся узковоенной тематики, он явился, по словам Н. К. Шильдера, «не чем иным, как жестокой критикой царствования, начавшегося в 1762 г.». Исходная мысль трактата — России следует отказаться от поглощающих все ее силы войн и сосредоточиться на запущенных внутренних делах. Павел выступает здесь как принципиальный противник внешнеполитической экспансии Екатерины II и ее фаворитов. «Государство наше в таком положении, — продолжает он, — что необходимо надобен ему покой. Война (с Турцией. — А. Т.), продолжавшаяся пять лет, одиннадцатилетнее польское беспокойство да к тому же и оренбургские замешательства, кои начало имеют от неспокойствия Яицких казаков, уже несколько лет перед сим начавшегося, довольные суть причины к помышлению о мире, ибо все сие изнуряет государство людьми, а через то и уменьшает хлебопашество, опустошая земли». Обрисовав бедственное состояние страны, налоговый гнет, злоупотребления администрации, бесчеловечное обращение с нижними чинами, тяжесть рекрутчины, непомерно долгий срок солдатской службы, Павел предлагает приспособить военную систему исключительно к оборонительным целям и устроить армию наименее обременительным для страны образом. Для этого следовало выдвинуть 4 корпуса на границы для защиты государства, а остальные войска расположить по губерниям, поселив их на хозяйственно обрабатываемых землях, — с тем чтобы со временем они бы сами обеспечивали себя и войска комплектовались бы за счет солдатских детей, а рекрутчина была бы навсегда отменена. (Идея соединения армии с сельскохозяйственным трудом — Павлу, бесспорно, принадлежит приоритет в ее выдвижении — сама по себе, при исторически сложившихся тогда способах комплектования войск, ничего дурного не заключала и, будь осуществлена при определенных условиях, могла бы принести пользу и армии и государству в целом. Однако несколько десятилетий спустя, уже при Александре I и А. А. Аракчееве, она была начисто скомпрометирована, когда в извращенном виде легла в основу организации военных поселений).

Во всех этих размышлениях Павел отправлялся от простой и мудрой максимы: «Человек — первое сокровище государства и труд — его богатство; его нет, труд пропал и земля пуста, а когда земля не в деле, то и богатства нет. Сбережение государства — сбережение людей» и т. д. Свои «Рассуждения» Павел подытожил примечательными словами: «А сему я был сам очевидцем и узнал сам собою вещи и, как верный сын отечества, молчать не мог».

Осознание Павлом моральной ответственности за дела в государстве, своего высокого призвания и личной независимости в противоборстве различных групповых интересов при дворе выразилось два года спустя в письме к одному из друзей — своего рода социально-нравственном кредо будущего обладателя российского престола: «Если бы мне надобно было образовать себе политическую партию, я мог бы молчать о беспорядках, чтобы пощадить известных лиц, но, будучи тем, что я есмь, — для меня не существует партий, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

В 1770— х гг. Павел ведет активную переписку с братьями Паниными, Н. В. Репниным, А. Б. Куракиным, обсуждая планы реформ в армии в тесной связи с упорядочением прав и обязанностей дворянства, полагая необходимым повысить престиж государственной службы, поднять промышленность, торговлю, создать ответственную перед твердыми законами администрацию, которая осуществляла бы власть «для всех одинаково добрую» монарха, а не господствующего сословия. Он шлет свои «мнения» о реформах в армии Петру Панину, главному авторитету в военных делах, Никите Панину — о политических преобразованиях.

В духе передовых воззрений эпохи Павел формулирует свой взгляд на соотношение таких значимых для просветительской мысли понятий, как свобода, воспитание, законность: «Как первое сокровище человека», свобода «не иным приобретается, как воспитанием, оное не может быть иным управляемо (чтоб служило к добру), как фундаментальными законами, но как сего последнего нет, следовательно, и воспитания порядочного быть не может». Ту же мысль, но в несколько ином плане Павел развивает в следующей сентенции из письма к П. И. Панину: «Спокойствие внутреннее зависит от спокойствия каждого человека, составляющего общество, чтобы каждый был спокоен, то должно, чтобы его собственные, так и других, подобных ему, страсти были обузданы; чем их обуздать иным, как не законами? Они общая узда, и так должно о сем фундаменте спокойствия общего подумать».

В 1778 г. Павел перерабатывает текст «Рассуждений», обогатив его новыми соображениями, почерпнутыми из общения со старшими друзьями. Пересылая П. И. Панину вторую редакцию трактата, он усматривает в нем обоснование и наброски своего будущего законодательства — плод совместного творчества «панинсксго» кружка: «Оное есть собранные от некоторого времени „…“ материалы, служащие основанием всем на тим рассуждениям». Во всяком случае, и Д. И. Фонвизин, и братья Панины имели основания воспринимать «Рассуждения» — первый опыт выступления Павла на политическом поприще — как и выражение собственных взглядов. В этом трактате, по верному определению Н. К. Шильдера, «отражались политическая и военная мудрость обоих Паниных — Никиты и Петра». В данной связи заслуживает пристального внимания мысль историка русской литературы XVIII в. Г. П. Макогоненко о том, что «именно в ряду с „Рассуждениями“ следует рассматривать составление в конце 1770-х гг. братьями Паниными и Фонвизиным проекта фундаментальных законов, которые должен был ввести Павел после прихода к власти».

Речь идет о замечательном памятнике русской политической мысли XVIII в., фигурирующем в литературе под самыми разными названиями, но чаще всего как: «Завещание Н. И. Панина», «Конституция Н. И. Панина — Д. И. Фонвизина». Итог их многолетних деяний, документ этот, составлявшийся, очевидно, с конца 1770-х гг. (после возвращения Фонвизина из-за границы в 1778 г., как полагают его биографы), но завершенный уже после смерти Н. И. Панина 31 марта 1783 г., действительно представлял собой тот самый конституционный проект, который предназначался для вручения Павлу I при вступлении его на престол.

Известные до сих пор сведения о судьбе этого проекта сводятся к следующему.

Пораженный после отставки в 1781 г. апоплексическим ударом, Н. И. Панин не мог не только писать собственноручно, но даже и диктовать сколь-нибудь связный текст. Поэтому весь проект от начала до конца был написан по его словесным наставлениям Д. И. Фонвизиным. Существо проекта, по сжатой характеристике его племянника — декабриста М. А. Фонвизина, заключалось в предоставлении политических свобод «сначала для одного дворянства», которое наделялось широкими избирательными правами и на их основе формировало большую часть Сената и дворянские собрания в губерниях и уездах, обладавшие законодательной инициативой. Сенат облекался законодательной властью, император — исполнительной с правом утверждать и обнародовать принятые Сенатом законы. Предусматривалась постепенная ликвидация крепостничества. Собственно, в изложении М. А. Фонвизина, это был не сам проект, а идеи Н. И. Панина, составившие его, так сказать, теоретический костяк.

Помимо основного текста, имелось еще Введение в проект, хорошо известное в литературе как сочинение Д. И. Фонвизина «Рассуждения о непременных государственных законах». После смерти Н. И. Панина Д. И. Фонвизин передал подлинник конституционного проекта в полном его составе П. И. Панину, который осенью 1784 г. готовил для вручения Павлу на случай его восшествия на престол ряд своих «Прибавлений», дополняющих этот проект соображениями об устройстве армии, правах сословий, финансах и других сторонах жизни реформирующегося государства. Кроме того, здесь была заготовка манифеста, который должен был быть издан от имени Павла-императора в момент его воцарения. В сопроводительных письмах П. И. Панин обращался к нему как к «императорскому величеству» — словом, все было рассчитано на непременное воцарение Павла, причем воцарение не в отдаленном будущем, а в достаточно обозримый срок: сторонники Павла явно торопили время.

Это было крайне рискованно и, получи тогда дело огласку, наверняка могло быть воспринято как дерзкий вызов Екатерине II, как тайный заговор против нее.

Вот с этим комплексом документов и должен был быть представлен Павлу панинско-фонвизинский конституционный проект. Однако основной текст П. И. Панин изъял из предназначаемого цесаревичу пакета бумаг. В сопроводительном письме от 1 октября 1784 г., сообщая Павлу, что собирается отправить ему вместе со своими «Приложениями» «Рассуждения» — Введение в проект, он ложно заверял цесаревича, что самого проекта измученный болезнью Н. И. Панин будто бы вообще не успел составить. Почему так поступил П. И. Панин, сказать трудно, возможно, здесь сыграла решающую роль политическая острота конституционного проекта, покушавшегося на самое абсолютную власть Екатерины II. Впрочем, П. И. Панин не решился передать Павлу и все остальные заготовленные для него бумаги — при жизни Екатерины II они к нему так и не попали. По кончине в 1789 г. П. И. Панина все они, кроме подлинника основного текста проекта, с тех пор исчезнувшего, поступили обратно к Д. И. Фонвизину, который передал их на хранение своим друзьям — в семью петербургского губернского прокурора Пузыревского для вручения «государю-императору Павлу Петровичу». Вдова прокурора выполнила эту просьбу, передав многострадальный пакет со столь конфиденциальными бумагами новому императору. После того они 35 лет глухо пролежали в царских архивах и только в 1831 г. были обнаружены самолично Николаем I «в собственном бюре императора Павла I и в одном секретном ящике».

Вместе с тем у Д. И. Фонвизина оставался свой полный список конституционного проекта, переданный им брату, директору Московского университета П. И. Фонвизину. В разгар гонений в 1792 г. на московских мартинистов, затронувших и всех служащих университета (в глазах властей он был оплотом новиковского кружка), П. И. Фонвизин в ожидании прихода полиции с обыском истребил доверенный ему манускрипт, но, по счастью, бывшему тут же другому его брату, отцу декабриста М. А. Фонвизина, чудом удалось, по свидетельству последнего, спасти Введение.

И если его тексты, многократно, кстати, издававшиеся еще с середины прошлого века, дошли до нас благодаря снятым в свое время М. А. Фонвизиным копиям и сохранившемуся в архивах его подлиннику в составе бумаг П. И. Панина, то сам проект, впервые в истории России конституционно ограничивавший самодержавие выборным дворянским Сенатом, с 1792 г. вообще никто не видел — скорее всего он утрачен, и видимо, безвозвратно. Во всяком случае, поиски его не дали пока никаких результатов и судить о его содержании мы могли лишь по приведенной выше его характеристики из мемуаров М. А. Фонвизина.

Но отсюда со всей несомненностью следует, что и сам Павел I в момент восшествия на престол не смог ознакомиться с предназначенным именно для него конституционным проектом (не говоря, конечно, о Введении, попавшем к нему с бумагами П. И. Панина).

Но знал ли Павел что-нибудь об этом конституционном проекте в бытность великим князем, в период его подготовки (как он, допустим, был в курсе разработки в 1770-х гг. Н. И. Паниным и его сторонниками планов государственных реформ и даже внес в это свою лепту)? В литературе считалось само собой разумеющимся, что если и знал, то лишь в общей форме, как бы со стороны. Вопрос же о более непосредственной причастности Павла к подготовке панинско-фонвизинской конституции в литературе вообще не ставился.

Так было до начала 70-х гг. нынешнего века, когда петербургский историк М. М. Сафонов обнаружил в секретных делах Государственного архива уникальные документы, позволившие наконец со всей определенностью ответить на этот вопрос.

После возвращения из заграничного путешествия поздней осенью 1782 г. Павел, лишь раз побывав у прикованного к постели и, по выражению одного историка, «политически зачумленного» тогда Н. И. Панина, вынужден был, опасаясь преследований Екатерины II, прекратить с ним всякие сношения. Только в последних числах марта 1783 г., словно предчувствуя близость рокового исхода болезни, он решился навестить своего наставника. Ф. Н. Голицын вспоминал: «За несколько дней перед кончиной графа пожаловал к нему под вечер великий князь. Тут было объяснение о всем предыдущем, — многозначительно отмечает Голицын, — но граф через несколько дней после скончался». 5 апреля 1783 г. сам Павел сообщал Н. И. Салтыкову о посещении Н. И. Панина: «В тот вечер он весел и свеж был так, как я уже года три не видывал».

Так вот, найденные Сафоновым документы есть не что иное, как две собственноручные записки Павла, запечатлевшие последнюю его встречу с Н. И. Паниным.

Одна из записок, озаглавленная автором «Рассуждения вечера 28 марта 1783» и составленная по горячим следам в тот же самый вечер, фиксирует высказанные Н. И. Паниным в ходе беседы мысли по коренным проблемам государственных преобразований, — его своего рода политическое завещание. Причем Павел выступает здесь как лицо не только полностью с ним солидарное, но и углубляющее и конкретизирующее государственные соображения своего наставника. Очертив общий состав предстоящих реформ, их соотнесение с положением дел в других землях, Павел особо подчеркивает необходимость «согласовать „…“ монархическую екзекутивную власть по обширности государства с преимуществами той вольности, которая нужна каждому состоянию для предохранения себя от деспотизма или самого государя или частного чего-либо». Далее формулируется едва ли не важнейший момент размышлений Н. И. Панина (в интерпретации Павла): «Должно различать власть законодательную и власть законы хранящую и их исполняющую. Законодательная может быть в руках государя, но с согласия государства, а иначе без чего обратится в деспотизм. Законы хранящая должна быть в руках всей нации, а исполняющая в руках под государем, предопределенным управлять государством». Затем обосновывалась мысль об учреждении выборного дворянского Сената как законы хранящей власти, уточнялись его компетенции, порядок его взаимодействия с государем, структура, территориальное деление, полномочия должностных лиц и т. д. Другая записка, никак не озаглавленная, была составлена вскоре после «Рассуждений вечера 28 марта». В ней предусматривается переход к министерской системе государственного управления в России, раскрываются судебные и законодательные функции Сената и т. д.

Любопытно, что, излагая аргументацию в пользу того или иного положения, Павел последовательно употребляет множественное число, как бы обозначая тем совместную с Н. И. Паниным позицию, но как только переходит к конкретизации этих положений и их преломлению в реальной политической жизни, начинает говорить от первого лица, от своего собственного имени («Таковое есть Сенат, оный я делю…», «Я надеюсь…», «Я оставляю прокуроров…» и т. д.). Этого не могло бы быть, если бы обсуждавшиеся с Н. И. Паниным конституционные установления он не усвоил бы как практические рекомендации в будущей своей императорской деятельности.

Не входя далее в подробности, выделим главное.

Документально устанавливается, таким образом, что Павел не только был посвящен в подготовку приуроченного к его воцарению конституционного проекта, но весной 1783 г., в последние дни жизни и первые дни после смерти Н. И. Панина, самым активным образом включился в его составление. Павел не просто усвоил коренные пункты панинской конституционной программы, но и существенно дополнил и развил ее по ряду важнейших сюжетов. При этом нельзя упускать из виду, что записи Павла, отразившие размышления Н. И. Панина и его собственные конституционные разработки, хронологически предшествовали окончанию Д. И. Фонвизиным основного текста конституционного проекта (по убедительной датировке Сафонова, это время между смертью Н. И. Панина 31 марта 1763 г. и моментом передачи Д. И. Фонвизиным конституционного акта П. И. Панину). Вполне очевидно поэтому, что конституционные разработки Павла должны были быть непременно учтены Д. И. Фонвизиным при написании им по поручению Н. И. Панина конституционного проекта — как бы влиться в общий состав его текста. Тем более, что, по предположению некоторых историков, Д. И. Фонвизин присутствовал при предсмертной беседе с Павлом. Мы говорим об этом с такой уверенностью еще и потому, что главные идеи, положения указанных выше записок Павла почти полностью совпадают с сжатой характеристикой М. А. Фонвизиным не дошедшей до нас основной части конституционного проекта. Значит, обнаруженные Сафоновым записки Павла предоставляют чрезвычайно ценный материал для реконструкции его содержания.

В свете открытия Сафонова мы можем внести коррективы в вопрос об авторстве этого проекта. Теперь есть все основания считать его творением не только Н. И. Панина и Д. И. Фонвизина, но и великого князя Павла Петровича.

Данный вывод представляется очень важным еще по одной причине. Как мы могли убедиться, Павел, несомненно, под влиянием Н. И. Панина, в своих размышлениях о способах ограничения самодержавия и роли в этом выборного Дворянского представительства пришел к признанию принципа разделения властей как основополагающего начала будущего государственного устройства России. Значение этого трудно переоценить. Ибо принцип разделения властей, выдвинутый передовой политико-правовой мыслью эпохи Просвещения, составляет и в наши дни родовой признак, фундамент любого последовательного конституционализма. Павел же, как теперь выясняется, явился первым в династии Романовых претендентом на российский престол, кто не просто признал этот факт, но и готов был, хотя бы в течение недолгого времени, в 80-е гг. XVIII в., претворить его на практике. Обычно в нашей литературе принято конституционалистские проекты такого рода относить лишь к началу XIX в. и связывать их с именем Александра I. В этом смысле можно сказать, что, предвосхитив политику Александра I, Павел заметно опередил свое время.

По убеждениям Павла и его сторонников, «фундаментальные законы», отличающие истинную идеальную монархию от самодержавного деспотизма, обязательно должны были включать в себя такое узаконение о престолонаследии, которое бы гарантировало стабильность правящей династии и «правильное», «твердое» управление государством.

На превратностях собственной судьбы Павел должен был вернее многих других почувствовать всю разрушительность для монархической государственности в России предусмотренного петровским Уставом 1722 г. (и подтвержденного, кстати, манифестом о восшествии на престол Петра III) права царствующего монарха назначать и менять по своему усмотрению наследника престола. Право это представлялось источником политических смут, многократно потрясавших верхи русского общества, именно оно на целые десятилетия ввергало Россию в стихию непредсказуемости. Но оно, это же право, в высшей мере устраивало Екатерину II во всех ее антипавловских поползновениях.

Строго говоря, вся послепетровская история российского самодержавия взывала к пересмотру порядка престолонаследия. Не только панинская группировка, но и стоявшие за ней влиятельные и старинные дворянско-аристократические роды, оппозиционные по отношению к новой екатерининской знати придворной челяди, «выскочкам» и фаворитам, не могли не поддерживать пересмотра на этот счет законодательства.

Текст конституционного акта, завершенного после смерти Н. И. Панина, видимо, не включал в себя законодательных положений на эту тему. Можно полагать, что он и не должен был специально ее касаться, так как посвящался определению объема и механизмов собственно конституционной части государственного устройства России, его же монархическую часть был призван регулировать «фундаментальный закон» о престолонаследии. Тем не менее его значение было оговорено в первом же абзаце первой записи беседы Павла с Н. И. Паниным 28 марта 1783 г. — как слова, скорее всего им (т. е. Паниным) сказанные. После тезиса о согласовании монархического принципа с вольностью сословий как гаранта от деспотизма следовало: «Сие все полагается уже вследствие установления и учреждения порядка наследства, без которого ничего быть не может; которой и есть закон фундаментальной». Новый закон о престолонаследии трактовался, как видим, наиважнейшим, исходным для всего остального законодательства. Об «утверждении Престолу российскому единого права наследственного „…“ с предпочтением мужской персоны и колена пред женской» говорилось и в «Прибавлениях» П. И. Панина, где пункты 8 — 14 были специально посвящены этому вопросу, престолонаследие по мужской линии провозглашалось и в рекомендованном П. И. Паниным Павлу проекте манифеста по случаю его воцарения.

Сам Павел еще в конце 1770-х гг. в переписке со старшими друзьями, имея в виду действовавший порядок престолонаследия, сетовал на то, что отсутствие в этом «фундаментальных законов» низводило Россию на степень азиатской державы. Сохранилось свидетельство о беседе Павла в феврале 1787 г. с прусским посланником Келлером, которому цесаревич говорил, что именно ему, имеющему наследников, предстоит «восстановить порядок, существовавший до Петра».

Толчком к этому послужил предстоящий отъезд Павла на театр войны с Турцией осенью 1787 г. Как раз в это же время как мы помним, движимая подозрениями в масонских связях Павла, Екатерина II предпринимает серьезные усилия по лишению прав Павла на престол в пользу внука. Совпадение чрезвычайно знаменательное и, надо думать, совсем не случайное. Придворная атмосфера была, видимо, настолько насыщена слухами об этих усилиях императрицы, а Павел уже тогда столь остро ощущал опасность для себя при таком повороте событий, что счел неотложным принять меры самозащиты по той же династической линии. Далее мы еще увидим, как в то самое время, когда Екатерина II стремилась, лишив сына прав на престол, устранить его политически, а возможно, и физически (ведь ходили же тогда слухи, что он будет заточен в отдаленный замок Лоде), Павел уповал — ни больше ни меньше — на смерть матери.

Так, на случай непредвиденных обстоятельств в связи с пребыванием в действующей армии, Павел, побудив предварительно Марию Федоровну отказаться от мысли когда-либо царствовать самостоятельно, подписал вместе с ней 4 января 1788 г. акт о новом порядке престолонаследия, «дабы государство не было без наследника; дабы наследник был назначен всегда законом самим; дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать и дабы сохранить право родов в наследии, не нарушая права естественного и избежать затруднений при переходе из рода в род». Этот всеобъемлющий принцип был тут же реализован в указании на право первородства по мужской линии царствующего дома и соответственно — в объявлении наследником престола их старшего сына великого князя Александра, после же него — всего его мужского поколения и т. д.

Этим, однако, Павел не ограничился. Предвидя любые неожиданности при своем отсутствии в столице, он намечает еще ряд мер, призванных предотвратить какие-либо беспокойства в стране и в царской семье. Тем же 4 января 1788 г. датированы письмо его к сыновьям, завещание о распоряжении своим имуществом и личными вещами, письма к жене, в которых касается совсем уж, казалось бы, предельных ситуаций. Наконец, Павел пишет «Наказ» из 33-х пунктов об управлении без него государством. В нем, в частности, немало сказано о законодательной деятельности органов власти, предусмотрены меры по кодификации, определены функции Государственного совета и номенклатура высших должностей министерского типа, роль дворянства в поддержании в государстве законности, права и обязанности духовенства, «среднего состояния», помещичьих, государственных крестьян, выдвинута умеренная внешнеполитическая программа и т. д. Вместе с тем в «Наказе» отчетливо видны централизаторские устремления Павла, свойственные другим, в том числе более ранним его политическим мнениям. В организации монархической власти Павел уже тогда придавал слишком большое значение ее вертикальному срезу, проведенному сверху донизу принципу единоначалия и т. д., что, безусловно, отличало его позицию от взглядов на построение государства Н. И. Панина и Д. И. Фонвизина.

В одном из писем к жене Павел предписывает образ ее действий на случай внезапной смерти Екатерины II (притом, что его самого не будет еще в Петербурге). Марии Федоровне следовало немедленно привести к присяге Павлу как единственно законному императору все правительственные учреждения и до его приезда объявить себя правительницей империи. Вместе с тем Павел обязует Марию Федоровну срочно опечатать кабинет Екатерины II и вообще все ее бумаги, где бы они ни находились, представив к ним надежную охрану. Можно догадываться, что Павел при этом более всего опасался, что Екатериной II уже заготовлены какие-то секретные документы, подвергающие сомнению его династические права, и если бы они вышли на поверхность, это сильно бы осложнило перспективу его утверждения на престоле.

В другом письме Павел наставляет Марию Федоровну, как ей вести себя в том случае, если смерть настигнет и Екатерину II и его самого. Ей предстояло тогда, в соответствии с подписанным ими актом о престолонаследии, немедля провозгласить императором великого князя Александра и привести к присяге ему столичных должностных лиц. Но — любопытная оговорка — «если сын мой большой останется малолетен», в таком случае Марии Федоровне следовало объявить себя правительницей до достижения им совершеннолетия. Значит, Павел предполагал и такую возможность, что смерть Екатерины II и его собственная наступят в тот момент, когда Александр будет уже не «малолетен», а достигнет 16 лет — порога совершеннолетия, как то устанавливалось в этом же письме Марии Федоровне.

Отсюда уже нетрудно заключить, что, подписывая в тот момент, в январе 1788 г., свои распоряжения, Павел имел в виду и более длительное их применение. Иными словами, он рассматривал свои завещательные документы во всем их комплексе не как сиюминутное волеизъявление, а как постоянно действующие наследственные акты.

Как мы видели, в основе всех его исходных посылок, так же как и в основе самого конституционного проекта, завершенного после смерти Н. И. Панина Д. И. Фонвизиным, лежал расчет на смерть Екатерины II. Отвлекаясь от придворных нравов эпохи (а в этом трудно было бы не увидеть трагическую коллизию шекспировской силы), зададимся вопросом: насколько легитимны были действия Павла, как расценить их с точки зрения монархического правосознания (если в данном случае такой термин вообще уместен). Вдумаемся на мгновение в эту далеко не ординарную ситуацию, оставаясь в пределах чисто формальной стороны дела: ведь великий князь, всего лишь наследник трона при живой, царствующей матери-императрице, на верность которой присягали в свое время, он сам и все российские подданные, считает себя вправе, игнорируя ее волю, определять будущее династии, тогда как, по принятому законоположению, только ей одной принадлежало право нераздельно распоряжаться судьбами российского престола. Ответ на этот вопрос в контексте многолетнего противостояния матери и сына вряд ли будет однозначен. Ибо при всем том нельзя не отдать должное серьезности намерений Павла, озабоченного не только и даже не столько тем, что произойдет с ним лично, а участью и благополучием государства. Что же до стремления Павла обеспечить свои династические интересы, проистекавшие из глубокого убеждения в законности своего права на престол, то они в его сознании неразрывно сливались с интересом государственным.

Если указанный выше конституционный проект был составлен благодаря совместным усилиям Н. И. Панина, Д. И. Фонвизина и его самого, то «фундаментальный закон» о престолонаследии и сопутствующие ему распоряжения были плодом собственного творчества Павла, и здесь он мог в большей мере выказать свою самостоятельность. И надо признать, что Павел всесторонне учел изъяны предшествовавшей практики престолонаследия, до деталей продумал все могущие возникнуть неожиданности и осложнения и в итоге оказался прав в главном своем расчете, поскольку его вступление на престол в ноябре 1796 г. совершилось по той же, примерно, схеме, которая была им намечена еще в январе 1788 г.

Свои плодотворные следствия имели и выработанные Павлом и его сторонниками в 1770-1780-х гг. основания его будущей политики. Многое из того, что было тогда намечено в области военного дела, административного устройства, сословной политики и т. д., воплотилось потом в ряде законов и практических мер Павла I. Достаточно сказать, что знаменитый закон Павла I о престолонаследии от 5 апреля 1797 г., определивший с юридической точки зрения устойчивость династии Романовых вплоть до 1917 г., почти дословно воспроизводил акт о порядке престолонаследия от 4 января 1788 г. «Император Павел, — писал по этому поводу М. В. Клочков, — за редким исключением, в своей правительственной деятельности отчетливо и ясно проводил взгляды окончательно сложившиеся у него еще до воцарения и нашедшие себе достаточное выражение в его наказе 1788 года».

Однако многое, очень многое и важное из того, что было задумано Павлом и его сторонниками в 1770-1780-х гг., не получило никакого воплощения. Касается это прежде всего собственно конституционалистской части их реформаторских планов, а уже к исходу 1780-х гг. искания Павла в этой области были исчерпаны.

Более того, с точки зрения основ государственного устройства, Павел I по своем воцарении стал поступать совершенно противоположным образом тем принципам, которые разделял прежде. Парадокс заключается в том, что, вынашивая в бытность наследником идеи конституционного ограничения посредством «фундаментальных законов» самодержавного деспотизма, Павел I на деле оказался одним из самых деспотических самодержцев в России.

Произошло это в силу ряда обстоятельств.

Укажем лишь на главнейшие.

На первое место среди них надо, конечно, поставить многолетнюю эволюцию характера Павла, приведшую в середине 1790-х гг. к деформации самой его личности, повседневными проявлениями которой стали деспотические замашки, произвол, сумасбродные выходки, уничижительное высокомерие в обращении с окружающими и т. д. — обо всем этом уже было сказано выше. Наивно было бы думать, что глубокие сдвиги в психологическом складе врожденно нормального человека не затронули бы его политического миросозерцания, ибо человек един и неделим и по природе вещей не способен раздваиваться до такой степени, чтобы свойства его личности столь круто менялись, а взгляды по коренным вопросам социального бытия оставались бы прежними.

Но этого общего объяснения было бы, разумеется, недостаточно, если бы мы не знали, как сильно и необратимо повлияла на духовный мир Павла Французская революция.

Падение веками казавшегося незыблемым монархического строя, угрожающий вызов революции европейским монархическим государством, буйства черни, преследовавшей знатные аристократические роды, кровавый террор, страшная участь на эшафоте Людовика XVI и Марии-Антуанетты — все это привело Павла в состояние ужаса и ожесточения. Недаром современники считали 1793 г. временем решительного перелома в его характере. Павлу всюду мерещились отпрыски революции, в любом офицере он готов был видеть якобинца и все более склонялся к необходимости самых жестоких деспотических мер пресечения этого наваждения, необходимость править в России «железной лозой».

Естественно, что на таком фоне провозглашенные в ходе революции конституция и объявление Франции республикой, как ничто другое, навсегда вытравило из его сознания былые конституционные идеалы. «Если молодой Павел „…“ связывал свое будущее с конституционными гарантиями (проект Панина — Фонвизина), то 1789-1794 годы окончательно „отбили охоту“ у него к поискам таких форм» (Н. Эйдельман).

Вот при таких политических воззрениях Павел и вступил на престол.

На троне: вместо эпилога

Царствование Павла I было многократно описано в литературе — от учебных пособий до исторических романов почти что детективного толка. Мало-мальски любознательный читатель без труда найдет здесь сведения о политическом курсе Павла I внутри страны и о его деятельности на дипломатической арене, о войнах, которые тогда довелось вести России, и конечно же о знаменитых походах А. В. Суворова в Италию и Швейцарию. Найдет он здесь немало интересного и занимательного и о важнейших событиях павловского четырехлетия, включая и трагические обстоятельства дворцового переворота 11 марта 1801 г. и т. д. Особенно ярко, достоверно, впечатляюще обрисован облик Павла I — императора в упомянутой выше книге Н. Эйдельмана «Грань веков», выдержавшей уже четыре издания.

Отсылая читателя к этой обширной литературе, мы — как бы в завершение всего сказанного — остановимся лишь на некоторых существенных чертах «государственной философии» Павла I и ее преломлении в реалиях его царствования.

Но сперва — несколько слов об одном государственном акте Павла I в первые же дни пребывания на престоле, потрясшем воображение соотечественников: ничего подобного Россия до того не видывала. Он вознамерился публично перезахоронить бренные останки Петра III, воздав ему все подобающие при сем случае царские почести, но не просто перезахоронить, а совместить это с похоронами матери. Стоит здесь напомнить, что Петр III, умерший не царствующим, а отрекшимся от престола монархом, был похоронен не в Петропавловском соборе — традиционной, начиная с Петра I, усыпальнице российских императоров, а в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Здесь его прах благополучно покоился в течение 34 с лишним лет, и вот теперь ему предстояло заново быть похороненным вместе с прахом только что скончавшейся Екатерины II в Петропавловском соборе. Записи камер-фурьерских журналов — официальной придворной хроники — странным образом умалчивают об этом важном эпизоде, в иных случаях они попросту утрачены, но, по справедливому предположению Н. К. Шильдера, скорее всего уже 8 ноября 1796 г. Павел I распорядился вынуть гроб с останками Петра III из могилы и поставить его там же, в Благовещенской церкви. 9 ноября он повелел отслужить панихиду по Петру III в церкви Зимнего дворца, затем последовало «Объявление»: «каким порядком по их императорским величествам блаженной и вечной славы достойной памяти великом государе Петре Федоровиче и великой государыне императрице Екатерине Алексеевне траур во весь год на четыре квартала быть имеет, начиная от 25-го ноября».

Из этого можно было заключить, что Петр III скончался одновременно с Екатериной II, а до того 34 с лишним года они в трогательном согласии и в одном и том же императорском сане правили страной, из чего, между прочим, следовало, что царствование Екатерины II во всем своем самостоятельном значении словно бы исчезало с исторической арены.

Еще 19 ноября по повелении Павла I прах Петра III в Благовещенской церкви был переложен в новый, отделанный знаками царского достоинства гроб, и в тот же день сюда прибыл новый император с императрицей и детьми, при этом гроб был открыт — царская семья как бы прощалась с покойным. То же произошло 20 ноября, а 25-го — в присутствии великих князей и придворного штата Павел I совершил там нечто такое, что привело в содрогание окружающих: взойдя в царские ворота и возложив на себя заранее приготовленную императорскую корону, он тут же, при возглашении вечной памяти, положил ее на гроб Петра III, то есть короновал на царствование мертвого императора. (Петр III, правивший всего полгода, не успел провести требовавшей основательной подготовки своей коронации). 2 декабря состоялось торжественное перенесение гроба с останками Петра III в сопровождении войск и следовавшей за ним в трауре императорской семьи и придворных в Зимний дворец, где он был установлен на катафалке рядом с гробом Екатерины II. В печальной процессии выделялся своим громадным ростом граф А. Г. Орлов, которого многие считали тогда убийцей Петра III, — именно ему Павел приказал нести императорскую корону. 5 декабря оба гроба были перевезены в Петропавловскою крепость, где на две недели выставлены для всеобщего поклонения, и, наконец, 18 декабря останки Петра III и Екатерины II были преданы земле.

Мы потому так подробно коснулись церемонии перезахоронения Петра III, что в ней как в зеркале отразились характерные черты личности и умонастроений Павла I в этот переломный в его жизни момент восшествия на престол, его переживания прошлых лет и наметки стиля будущего правления. Павел придавал этому акту слишком большое значение, чтобы не продумать до мельчайших деталей весь ритуал театрализованно-траурного, полного острых исторических ассоциаций, растянувшегося на сорок дней действа.

Ф. Г. Головкин считал, что этим он хотел «опозорить память своей матери». Несомненно, тут есть известный резон. Растворив похороны столь много сделавшей для России за свое блистательное в целом царствование Екатерины II, еще при жизни нареченной великой, заслужившей самые высокие знаки посмертного внимания современников, в трагикомическом фарсе перезахоронения ее незадачливого мужа, Павел I конечно же мстил матери. Но из-за одного этого он вряд ли бы затеял столь длительный и многотрудный маскарад. Его нельзя объяснить и только тем, что Павел I старался просто восстановить историческую справедливость в отношении незаслуженно отвергнутого современниками Петра III, воздать ему, так сказать, задним числом то, что он так и «недополучил» при жизни и сразу же после смерти, — мы ведь не знаем, да, наверное, никогда и не узнаем, что действительно таилось в недрах его души насчет Петра III.

Дело в том, что для Павла I было принципиально важным посредством всей этой загробной церемонии публично признать отцом того, кто сам не желал признавать его ни своим сыном, ни наследником престола. Н. А. Саблуков, один из наиболее проницательных и осведомленных мемуаристов-современников Павла I, верно заметил, что он стремился всем этим «положить предел слухам, которые ходили на его счет», а слухи эти, поясняет Саблуков, напоминали о старинном плане Петра III незадолго до свержения объявить Екатерину виновной в прелюбодеянии, а Павла — незаконнорожденным, заключив их в Шлиссельбургскую крепость и т. д. «Все эти события, — продолжал Саблуков, — засвидетельствованы в архивах и были хорошо известны многим лицам, в то время (в середине 1790-х гг. — А. Т.) еще живым, которые были их очевидцами». Именно в этом, как нам думается, и состоял глубинный смысл всех усилий Павла I по перезахоронению останков Петра III: возродив представление о нем как законно правившем Россией императоре, официально и всенародно провозгласив его своим отцом, Павел I выбивал, таким образом, почву из-под могущих снова всплыть толков о темных обстоятельствах своего происхождения, о сомнительности потому прав на престол и т. д. Тем самым он еще раз подтверждал легитимность своей императорской власти.

Павел I и здесь повел себя достаточно последовательно. В конце января 1797 г. он издал Указ Сенату, в котором предписывал сохранившиеся в государственном делопроизводстве печатные листы известного манифеста Екатерины II от 6 июля 1762 г. о кончине Петра III «выдрать» и доставить генерал-прокурору (речь, видимо, шла вообще о всех публикациях манифеста). По исполнении этого указа Павел I распорядился все листы с манифестом сжечь в Тайной экспедиции, оставив только два экземпляра для справок. Он знал, что делал: полный поношений Петра Федоровича, осуждавший всю политику его кратковременного царствования, включавший в себя унизительный для его памяти акт отречения, екатерининский манифест 1762 г. резко диссонировал с только что оказанными ему посмертными почестями.

Можно вместе с тем сказать, что всей этой историей с перезахоронением Павел I сводил счеты и со своим прошлым, окончательно разрывал с тяготевшим над ним столько лет призраком Петра III, и в данном отношении его поступки, несмотря на всю их экстравагантность и даже известную кощунственность с точки зрения христианских правил, имели свою непреложную логику и свое психологическое оправдание.

Передавая впоследствии свои впечатления о первых шагах Павла I на престоле, современники чаще всего писали о внезапных переменах, часто внешнего свойства, о «крутых мерах» в повседневном быту, когда, по выражению мемуаристов, все вдруг «перевернулось вверх дном». Вспоминали о полицейской опеке над частной жизнью, о вакханалии стремительных и взаимоисключающих распоряжений Павла I, о запретах на определенные фасоны одежды, причесок, о мгновенном изменении в наружном виде столиц, в облике военных и гражданских чинов и т. д. Но мало кто видел тогда за всем этим знак «крутых перемен» в самих основах государственного существования, которые несло с собой новое царствование.

Как уже отмечалось, из горнила драматических переживаний первых революционных лет Павел вышел непреклонным сторонником укрепления абсолютизма. Только это могло поставить надежную преграду разрушительному французскому наваждению и спасти тем самым «старый порядок» не только в России, но и в Европе в целом. Надо полагать, что еще до воцарения Павел пришел к убеждению, что наилучшей — а в принципе и предельной — формой такой власти является единоличное монархическое правление, опирающееся на централизованную, бюрократически организованную сверху донизу администрацию.

К тому побуждали и условия самой России, где престиж, самодержавия заметно пошатнулся — не оттого лишь, что оно пало в конце века во Франции, но и в ходе исторических событий послепетровского времени, причем не только от отсутствия положительного закона о престолонаследии. Сама идея незыблемости самодержавной власти была основательно поколеблена и дворцовыми переворотами, и широким распространением в стране просветительских идей. Ими, в частности (теории «естественного права», «общественного договора»), был основательно запутан, с точки зрения традиционного религиозно-монархического сознания, вопрос об источниках и природе монархической власти. Теперь, в свете уроков Французской революции, это становилось все более очевидным.

Не подлежало сомнению, однако, что столь возвысившееся над эмпирической реальностью самодержавие не могло в тех условиях иметь духовной опоры в толще населения, не будь основательно освящено божественной санкцией, и Павел глубоко, почти мистически уверовал в божественное происхождение своей власти.

Но для убедительного обоснования этого постулата православная церковь, к исходу XVIII в. изрядно скомпрометированная своей зависимостью от верховной светской власти и теми же просветительскими влияниями и вместе с тем вообще не столь авторитетная, как католичество в Западной Европе, была непригодна. Павел, сообразно со своими индивидуальными культурно-историческими пристрастиями и нравственными понятиями, обратился к средневековому рыцарству с его репутацией благородства, бескорыстия, беспорочной службы чести и т. д. (Интерес к рыцарству еще в детские годы захватил воображение Павла, средневековая рыцарская обрядность была не чужда и масонству, с которым Павел так тесно был связан в конце 1770-1780-х гг.) Принципами жизнеустройства и миросозерцания этого давно сошедшего с исторической арены феодального сословия Павел и стремился усилить сакральное значение своей власти.

«Рыцарство против якобинства», облагороженное неравенство против «злого равенства» и мнимой «свободы» санкюлотов — таков был политический смысл павловской апелляции к средневековью, острие которой было в то же время направлено и против цинизма и лжи екатерининского царствования.

В своем обращении к средним векам Павел был далеко не одинок — идеализация социальных и духовных ценностей средневековья как форма феодально-клерикальной реакции на Французскую революцию и Просвещение XVIII в. была в высокой степени характерна для различных направлений западноевропейской и русской охранительной мысли. В этом смысле выдвинутая Павлом модель средневекового рыцарско-теократического государства может быть расценена как выражение консервативно-утопического сознания той переходной эпохи.

Близко наблюдавшие Павла I люди не раз отмечали черты рыцарственности в его характере (высоко развитые понятия о чести и достоинстве, великодушии, выражавшиеся, в частности, в готовности принести публичные извинения незаслуженно обиженным и т. д.). Именно эти черты он возвел в принцип своего бытового и общественного поведения. Насколько глубоко они проникли в душевный склад Павла I, видно из следующего примечательного эпизода. Когда в декабре 1800 г. между державами антинаполеоновской коалиции никак не удавалось добиться согласия, Павел I всерьез намеревался вызвать на дуэль их государей и первых министров, чтобы таким старинным рыцарским способом решить международные противоречия, — вызов на дуэль (картель), собственноручно написанный Павлом I, был тогда же напечатан в иностранных и российских газетах.

Из рыцарской доминанты естественно проистекала повышенная знаковость павловского общественного устройства, насаждение которой столь остро воспринималось современниками. Это и неукоснительное внимание к четкой регламентации публичных и частных отношений. Это и особая роль (строже всего соблюдаемая при дворе и армии) этикета, иерархии почестей, эмблемы, цвета, жеста т. д. Это, как мы уже видели на примере описания перезахоронения Петра III, и культ парада, ритуала, театральности и вообще эстетического начала в повседневном обиходе (сам Павел был наделен безукоризненно изысканным художественным вкусом, особенно в области прикладных искусств, и знатоки вот уже почти 200 лет толкуют о павловском стиле в мебели, фарфоре и т. д.).

Ярким проявлением приверженности Павла I к рыцарской идее явились его отношения с Орденом иоаннитов на Мальте. Чудом доживший до нового времени осколок объединения рыцарей-крестоносцев, католиков-иезуитов, Мальтийский Орден во второй половине 1790-х гг. оказался из-за грозных событий Французской революции в крайне тяжелом положении и вынужден был искать защиты у глав европейских монархий. Иезуиты еще в конце царствования Екатерины II обосновались в России, а с воцарением ее сына стали добиваться его участия в мальтийских делах. Павел I (уже в детских играх он представлял себя «кавалером Мальтийским») в декабре 1797 г. принял Орден под свое покровительство. С тех пор Мальта стала оказывать все большее влияние на идеологию павловского царствования, на внутриполитические дела, а отчасти даже играть роль и регулятора внешнеполитических отношений. Захват Наполеоном летом 1798 г. Мальты подтолкнул Павла I, который после воцарения, соответственно своей изоляционистской дипломатической программе 1770-1780-х гг., проводил линию на невмешательство в европейские дела, к решительному выступлению против Франции. Позже, вследствие захвата Мальты адмиралом Нельсоном в августе 1800 г., Павел I также резко разорвал отношения и с Англией.

В сентябре 1798 г. он принял Мальтийский Орден под свое верховное руководство, а в ноябре возложил на себя достоинство великого магистра Ордена. И уже в этой ипостаси Павел I издал манифест, устанавливавший «заведение Ордена „…“ в пользу благородного дворянства империи Всероссийской». Указание на достоинство «Великого магистра Ордена св. Иоанна Иерусалимского» вошло в состав общей титулатуры Павла I, изображение мальтийского креста было внесено в государственный герб, а сам крест включен в систему высших российских орденов.

Как магистр католического Ордена, покровитель иезуитов в России, Павел I неизбежно стал сближаться с папой Пием VII. Между ними установилась переписка, император пригласил папу переселиться в Россию, если враждебная политика Наполеона сделает невозможным его пребывание в Италии. Пий VII, со своей стороны, выражал удовлетворение тем, что Павел I стал великим магистром Мальтийского Ордена, и буквально за несколько недель до рокового дня 11 марта 1801 г. официально передал через дипломатического представителя России, что готов приехать в Петербург для переговоров о соединении церквей, — разговоры о такого рода намерениях Павла I почти открыто велись тогда в европейских столицах и в Петербурге. Но если они и имели под собой хоть какую-то почву, то речь шла, конечно (при всей веротерпимости Павла I) не об отказе России от православия и переходе в католичество, а о некоем союзе единодержавного российского монарха с вселенской Церковью (напомним, что близкую к этому идею вынашивал в те же годы и Наполеон, заключая конкардат с папой).

Как бы то ни было, нельзя не признать, что к концу царствования Павел I сильно преуспел на пути утверждения теократического принципа своей государственности. Начало же этому было положено им еще при своей коронации 5 апреля 1797 г., когда первым же ее актом Павел I объявил себя главой Церкви и, прежде чем облечься в порфиру, приказал возложить на себя далматин — одну из регалий византийских императоров, совмещавших, как известно, с внешней светской властью главенство над православной церковью.

Павел I искренне хотел привнести этические нормы и духовный опыт средневекового рыцарства в русский общественный уклад, в жизнь дворянского сословия. Нетрудно, однако, понять, что именно в этом чрезвычайно важном для «государственной философии» Павла I пункте она оказывалась особенно утопичной, приходя в непримиримое противоречие с реальностями эпохи. Ибо и Россия в целом при всей своей отсталости находилась не в глубоком средневековье, а в совершенно иной системе культурно-исторических ценностей, в сущности, на пороге новой цивилизации. И российское дворянство, уже достаточно неоднородное, не могло воспринять — по разным причинам, конечно, — «рыцарской» прививки: и косневшая в крепостнических предрассудках основная масса дворян-помещиков, и развращенная Екатериной II и Потемкиным верхушка столично-гвардейского дворянства, и его просвещенные слои, в наибольшей степени сумевшие воспользоваться дарованными самодержавием еще в 1760-1780-х гг. «вольностями».

Но рыцарская утопия Павла I была противоречива и внутри самой себя. Ведь рыцарство уже по определению непременно предполагает наличие определенного минимума сословных свобод личности (даже еще в рамках средневекового мировидения), ее нравственную независимость от вышестоящих по иерархии институтов, в том числе и от самого монарха. Но в той государственной системе, которую готовил для России Павел I, такое положение вещей решительно исключалось. Любое свободное волеизъявление могло натолкнуться на всевластие возвышающегося над всем самодержца — только он один обладал безграничной свободой, все остальные в одинаковой мере были ее лишены, не важно, касалось ли это бесправного мужика или знатного, титулованного дворянина. «Знатен только тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю» — в этих словах императора, сказанных французскому посланнику, вся суть павловского режима. «Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря», — писал крупный полицейский чин той эпохи Я. И. де Санглен, — Павел I «научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно».

Павел I принципиально не терпел каких-либо «врожденных» привилегий или преимуществ одного сословия сравнительно с другим и все свое царствование их целеустремленно искоренял, не признавая социально-правовой самостоятельности сословий вообще.

Это не значит, что Павел был противником сословного разделения российского общества или не видел особого места дворянства в государственной организации. Нет, оставаясь по своему типу и историческим корням феодальным монархом, он полагал, что дворянство — «подпора государя» — естественный носитель рыцарских достоинств, и был озабочен, вопреки петровской Табели о рангах, проникновением в его состав выходцев из других «состояний». Единственно, что он требовал от дворян, так это их обязательной, подобно остальным сословиям, службы на благо и в пользу государства (тем самым социальная структура русского общества как бы возвращалась почти на столетие назад — к порядкам и нравам Петра I). Павел I так высоко стоял над ними, что все подданные, независимо от сословной принадлежности, по отношению к нему выступали как одна общая масса и в этом плане были между собой равны. Здесь отчетливо видно, кстати, как тесно смыкались по своим конечным политическим результатам внедряемое сверху деспотическое равенство подданных и лозунги «всеобщего равенства» революционных «низов». Недаром Н. М. Карамзин сравнивал Павла I с якобинцами.

Проявления этого равенства принимали иногда внешне весьма демократические и в России до того почти неизвестные формы. Так, первый же изданный Павлом I манифест о вступлении на престол объявлял о приведении к присяге наравне с привилегированными сословиями и крепостных крестьян — с воцарения Елизаветы Петровны, то есть более пятидесяти лет, оно к ней не допускалось, и это было заметным новшеством в государственной практике самодержавия, которое не могло пройти бесследно для крестьянского самосознания. По свидетельствам многих мемуаристов, вскоре по вступлении на престол Павел I распорядился установить на первом этаже Зимнего дворца желтый с прорезью ящик, куда любой подданный империи мог опускать свои жалобы и прошения, Павел же каждый вечер вынимал их из ящика, внимательно их прочитывал, накладывал свои резолюции об исполнении тех или иных просьб и т. д.

Желтый ящик являл собой, таким образом, некий символ стоящей в равной мере над всеми абсолютной власти императора.

Он вообще не питал пристрастий к какому-либо одному сословию или классу, ощущая себя по преимуществу государем всех сословий, всего народа — именно в этом общенациональном значении термина (из чего не следовало бы делать опрометчивый и глубоко неверный вывод о Павле I как царе-демократе).

Отсюда становятся понятны основы социальной политики Павла I, смысл которой состоял в поддержании равновесия между сословиями, известного уравнения их в правах и обязанностях. Правда, уравнивание это далеко не всегда происходило путем подтягивания нижестоящих сословий до уровня вышестоящих, иногда дело сводилось к понижению последних до уровня нижестоящих. И это было, по меткому выражению В. О. Ключевского, не «превращение привилегий некоторых классов в общие права для всех», а превращение «равенства прав в общее бесправие». Например, Павел I не наделил крепостных крестьян правом местного самоуправления с тем, чтобы хоть как-то приблизить их к привилегиям дворянства с его выборной корпоративной организацией в губерниях и уездах, а фактически ликвидировал корпоративные дворянские права на губернском уровне. Или, скажем, оставив почти в неприкосновенности институт телесных наказаний для крестьян, он вместе с тем издал указ, разрешающий применение телесных наказаний к дворянам при условии предварительного лишения их дворянского звания.

Можно теперь, как нам кажется, внести некоторую ясность в многолетние споры в исторической литературе о социальной ориентированности политики Павла I. Так, широкое распространение получил взгляд на Павла I как на типично дворянского монарха, сознательно проводившего линию на укрепление имущественного положения помещиков за счет усиления крепостнической эксплуатации. В одной из недавних работ Павел I так и назван «открытым проводником интересов крепостников-помещиков». По мнению других историков, социальная политика Павла I однозначно строилась на защите интересов крепостного крестьянства и имела отчетливо выраженный антидворянский характер.

В свете сказанного, однако, сама эта жестко альтернативная постановка вопроса представляется с той и другой стороны исторически некорректной и бесперспективной, ибо, как мы уже видели, действия Павла I в данной области регулировались не специфическими пристрастиями или антипатиями к отдельным сословиям, а общими уравнительными принципами его сословной политики.

Поскольку же исторически сложилось так, что дворянство — господствующее сословие России — обладало громадными привилегиями сравнительно с остальным населением и особенно с полностью бесправным в этом плане крепостным крестьянством, то вполне понятно, что уравнительные акции Павла I прежде и более всего ущемляли интересы дворянства, как гражданского, так и военного, в первую очередь служившего в гвардии. Тем более что, по мнению Павла I, оно было вконец развращено в последний период царствования Екатерины II. Наиболее сильно и болезненно, как известно, репрессии Павла I затронули верхушку дворянства, столичную аристократию и гвардейское офицерство, что в значительной мере и предопределило возникновение против него в 1800-м — начале 1801 г. дворцового заговора.

Более сложен вопрос о крестьянской (в широком смысле слова) политике Павла I. Здесь мы сталкиваемся с такими явлениями, которые тоже никак не могут быть объяснены расхожими в советской историографии догмами о Павле I — заурядном крепостнике. Вообще надо полагать, что в глубине души Павел, воспитанный в гуманном духе европейского просветительства, также, как, впрочем, Екатерина II и Александр I, никогда не сочувствовал крепостническим порядкам, понимая всю их пагубность для России в нравственном, социальном, экономическом отношениях, а следы такого образа мыслей, несомненно, отразились еще на его трактатах и проектах 1770-1780-х гг.

Сторонники указанного выше мнения о Павле I — проводнике сугубо крепостнической политики ссылаются чаще всего на тот факт, что за время своего царствования Павел раздал в частное владение громадный массив земель с населяющими их почти 600 тысячами казенных крестьян. Но при этом не принимается во внимание одно немаловажное обстоятельство. По многим авторитетным свидетельствам современников, Павел I был глубоко убежден в том, что помещичьи крестьяне, которых должны отечески опекать их владельцы, живут в России гораздо лучше казенных, терпящих злоупотребление и произвол местных чиновников, а центральная власть призвана следить за исправным исполнением помещиками своих обязанностей перед крестьянами, — по такой патримониальной схеме мыслилось Павлом I положение дел в крепостной деревне (дворяне-помещики были в его глазах вообще как бы даровыми полицмейстерами). Такой взгляд Павлу I мог подсказать и его собственный опыт гатчинского помещика по благоустройству жизни своих крестьян или более высокий сравнительно с казенными уровень жизни крестьян во вновь образованном им удельном ведомстве. Но насколько адекватно при этом оценивал Павел I состояние различных категорий крестьян, — это уже другой вопрос, нас же сейчас интересует его личность, субъективные мотивы его политического поведения.

В этом отношении не может не привлечь нашего внимания целая серия правительственных актов, уже прямо удовлетворявших крестьянские интересы, причем они были изданы Павлом I в первые недели царствования с такой быстротой и последовательностью, что можно предположить, что их подготовка велась по заранее продуманному плану. Так, уже 10 ноября 1796 г. был отменен объявленный еще при Екатерине II и чрезвычайно обременительный рекрутский набор, 10 декабря отменена разорительная для них хлебная подать, 16 декабря с крестьян (и мещан) снята недоимка в подушном сборе, 27 ноября крестьянам предоставлено право апелляции на решения по их делам судов, а затем — и право подавать жалобы на помещиков, в том числе и на имя самого государя — то и другое было строго воспрещено екатерининским законодательством. 10 февраля 1797 г. издан указ о запрещении продавать дворовых и крепостных без земли, а 16 октября 1798 г. — о запрете продавать без земли малороссийских крестьян. Оба эти указа ясно давали понять, что, на взгляд Павла I, крестьяне могут быть прикреплены к земле, но не составляют личной собственности помещиков. Если же мы учтем особую заботу Павла I о солдатах, о реальном улучшении условий их службы и материального существования, о недопущении, при всей суровости и формализме воинской дисциплины, жестокого обращения с ними, то очертания позиции Павла I в крестьянском вопросе (а солдаты — это те же крестьяне, одетые в шинели) станут еще более отчетливыми.

Но она окончательно прояснится, когда мы вспомним о едва ли не главном деянии Павла I в отношении крепостного крестьянства — о так называемом законе о трехдневной барщине. Собственно, это не закон о трехдневной барщине, а помеченный 5 апреля 1797 г. манифест, возвещавший милости Павла I народу, и на первое место поставлено в нем запрещение принуждать крестьян к работам в воскресные и праздничные (по церковному календарю) дни — эта часть манифеста действительно имела силу закона. Далее же было указано на деление оставшихся шести дней недели поровну между работами крестьянина на себя и на владельца, то есть официально признавалось достаточным не более чем трехдневное использование помещиком крепостного труда, и хотя эта часть манифеста имела характер сентенции, она также была воспринята как обязательная норма. Впервые в России законодатель-самодержец встал между помещиком и крестьянином, жестко регламентировав крепостническую эксплуатацию.

Историки, стремившиеся преуменьшить значение этого манифеста, ссылались обычно на его практически малую применимость в хозяйственной жизни. (Строго говоря, эта сторона дела в сколь-нибудь значительном хронологическом и территориальном масштабе специально не исследовалась, равным образом до сих пор остается не изученным не менее важный вопрос о влиянии манифеста 5 апреля 1797 г. на крестьянское сознание). И тут мы сталкиваемся с подменой одной темы другой, ибо дело касается субъективных побуждений Павла I, направлявших его политику в крестьянском вопросе. А в этом плане нельзя не отметить еще одного упущения историков, обращавшихся к данному манифесту, — чаще всего он рассматривался лишь как один из очередных правительственных актов, в полном отрыве от тех обстоятельств, которыми он непосредственно был вызван к жизни.

Манифест датирован 5 апреля 1797 г., днем коронации в Москве Павла I — и этим все сказано. Вне коронационных торжеств он не может быть правильно понят. Начались они, как мы помним, с того, что Павел I объявил себя главой Православной Церкви, затем состоялось само коронование его и императрицы Марии Федоровны, после чего, исполняя свое давнее желание, Павел I самолично огласил Акт о престолонаследии, составленный еще в 1788 г., потом были прочтены «Учреждение об императорской фамилии» и «Установление о российских орденах» и, наконец, объявлен Манифест о милостях народу, но ни о каких других милостях сословиям объявлено в нем не было, равно как 5 апреля 1797 г. вообще не было обнародовано никаких иных узаконений Павла I.

Поставив этот манифест в один ряд с основополагающими коронационными актами своего царствования, Павел I уже одним тем доказал, какое исключительное государственное значение он ему придавал, несомненно видя в нем документ программного характера для решения крестьянского вопроса в России. В самом деле, манифест от 5 апреля 1797 г., взятый в сочетании с другими крестьянскими узаконениями Павла I, во многом предвосхитил эволюцию антикрепостнического законодательства в царствование Александра I и Николая I (вплоть до подготовки самой крестьянской реформы). Не случайно члены Секретного комитета 1826 г. расценивали этот манифест как «коронный» закон по крестьянскому делу. М. М. Сперанский считал его «замечательным для своего времени», полагая, что «в его смысле скрыта целая система постепенного улучшения быта крестьян». Современная историческая мысль признает, что именно от этого павловского манифеста берет свое начало процесс правительственного раскрепощения крестьян в России.

Крестьянский вопрос явился, однако, не единственным, где деятельность Павла I отразилась столь явственным образом. Были и другие важные тенденции в государственном устройстве, внутренней и внешней политике России конца XVIII в., последующему развитию которых павловское правление дало свои плодотворные импульсы, — их значение в полной мере не раскрыто в исторической науке еще и поныне.

И. М. Муравьев-Апостол — старый дипломат павловской эпохи, просвещеннейший и умнейший вельможа, причастный к главнейшим политическим событиям того времени, уже при Александре I говорил своим сыновьям — будущим декабристам «о громадности переворота, совершенного у нас со вступлением Павла 1-го на престол, переворота столь резкого, что его не поймут потомки». Этими пророческими словами мы и завершим наш очерк.

А. Н. САХАРОВ

АЛЕКСАНДР I

1. Возникновение легенды

Девятнадцатого ноября 1825 г. в 10 часов 50 минут утра во время своего путешествия на юг, вдалеке от столицы, в заштатном маленьком городке Таганроге скончался император Александр I.

Эта смерть была полной неожиданностью не только для российских верхов, но и для простого люда, который бывает весьма досконально и порой безошибочно осведомлен о событиях, происходящих в самых верхних эшелонах власти, буквально потрясла страну.

Государь умер на сорок восьмом году жизни, полный сил; до этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался отменным здоровьем. Смятение умов вызывалось и тем, что в последние годы Александр I поражал воображение окружавших его людей некими странностями: он все более и более уединялся, держался особняком, хотя сделать это в его положении и при его обязанностях было чрезвычайно сложно, близкие к нему люди все чаще слышали от него мрачные высказывания, пессимистические оценки. Он увлекся мистицизмом, практически перестал с прежней педантичностью вникать в дела управления государством, передоверив во многом эту важную часть своих дел всесильному временщику А. А. Аракчееву.

Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стремительным, к тому же происходил в таинственной и неординарной обстановке, а болезнь, постигшая его в Крыму, была скоротечной.

К моменту смерти выяснилось, что вопрос о престолонаследии Российской империи находится в неясном и противоречивом состоянии в связи с последними распоряжениями Александра, и это породило неразбериху во дворце и сумятицу в структурах власти.

Последующее воцарение императора Николая Павловича, бывшего третьим по старшинству из четырех сыновей Павла I и вставшего на престол в обход своего старшего брата Константина, восстание 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге, арест заговорщиков по всей России, среди которых были и представители самых титулованных русских дворянских фамилий, столь же неожиданная для многих и быстрая кончина жены Александра, умершей через полгода после смерти супруга в Белеве по дороге из Таганрога в Петербург, дополнили тревожную череду событий, открывшихся смертью Александра I.

Гроб с телом императора находился еще в Таганроге, а слухи один тревожнее и удивительнее другого ползли от города к городу, от селения к селению. Как справедливо заметил историк Г. Василия, «молва бежала впереди гроба Александра».

Этому способствовало и то, что тело императора не было показано народу. Гроб для прощания с покойным был открыт лишь глухой ночью. Такова была воля великого князя Николая Павловича, взявшего после смерти брата все нити управления страной в свои руки.

При продвижении траурной процессии к Туле появился слух, что фабричные рабочие намереваются вскрыть гроб. В Москве полиция приняла строгие меры для предупреждения беспорядков. К Кремлю, где в Архангельском соборе среди гробниц русских царей стоял гроб с телом Александра, были стянуты войска: пехотные части расположились в самом Кремле, а кавалерийская бригада была дислоцирована поблизости; вечером ворота Кремля запирались, у входов стояли заряженные орудия.

Сохранилась записка о слухах в связи со смертью Александра I. В ней, с одной стороны, говорится, что «император был убит своими верноподданными „извергами“ и „господами“, близкими к нему людьми, с другой — что он чудесным образом избежал уготованной ему гибели, а вместо него был убит другой человек, который и был положен в гроб. Говорилось, что государь уехал в „шлюпке в море“, что Александр жив, находится в России и будет сам встречать „свое тело“ на тридцатой версте от Москвы. Называли и людей, которые сознательно, спасая своего императора, пошли на подмену: некий его адъютант, солдат Семеновского полка. Среди тех, кто был похоронен вместо императора, упоминался и фельдъегерь Масков, доставивший императору в Таганрог депеши из Петербурга и погибший буквально у него на глазах 3 ноября, за шестнадцать дней до смерти самого Александра, когда коляска, в которой ехал фельдъегерь вслед за экипажем царя, налетела на какое-то препятствие и вылетевший из нее Масков получил перелом позвоночника.

Затем слухи поутихли, но уже с 30-40-х гг. XIX в. вновь стали циркулировать в России. На этот раз они шли из Сибири, где в 1836 г. появился некий таинственный бродяга Федор Кузьмич, которого молва стала связывать с личностью покойного императора Александра I.

В 1837 г. с партией ссыльнопоселенцев он был доставлен в Томскую губернию, где и обосновался близ г. Ачинска, поражая современников своим величавым видом, прекрасным образованием, обширными знаниями, большой святостью. По описанию это был человек примерно одного возраста с Александром I, выше среднего роста, с ласковыми голубыми глазами, с необыкновенно чистым и белым лицом, с длинной седой бородой, с чрезвычайно значительными чертами лица.

В 50— е -начале 60-х гг. молва стала все чаще отождествлять его с покойным императором; рассказывали, что находились люди, близко знавшие Александра I, которые прямо признавали его в облике старца Федора Кузьмича. Говорили о его переписке с Петербургом и Киевом. Были отмечены и попытки отдельных лиц вступить в контакт с царской семьей, с императором Александром II, а затем с Александром III, с тем чтобы довести до сведения царской семьи факты, связанные с жизнью старца Федора Кузьмича.

В истории сохранились смутные данные о том, что эти сведения доходили до царского дворца и там затухали самым таинственным образом.

20 января 1864 г. в возрасте около 87 лет старец Федор Кузьмич скончался в своей келье на лесной заимке в нескольких верстах от Томска и был похоронен на кладбище Томского Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

На этом, однако, история со старцем не кончилась. Его могила стала средоточием большого общественного притяжения и паломничества, бывали здесь и представители династии Романовых. В свое время, являясь наследником престола, ее посетил и Николай II во время своей поездки по Сибири.

Одновременно в семье потомков фельдъегеря Маскова существовало прочное предание о том, что в соборе Петропавловской крепости в Петербурге — усыпальнице русских императоров с XVIII в. — вместо Александра I похоронен именно Масков.

Шли годы, но интерес к «загадке Александра I» не убывал. И в многотомных сочинениях, посвященных истории его царствования, и в отдельных книгах и статьях вопрос о таинственной смерти Александра I в Таганроге неизменно становился предметом дискуссии. Со временем, однако, акцент этой дискуссии заметно менял свое направление. С появлением легенды о Федоре Кузьмиче и тождестве его с Александром I дискуссия приняла ярко выраженную идеологическую окраску: речь шла о династической тайне, о человеке, который, возможно, резко выбивался из ряда царствовавших Романовых, что приобретало особый смысл в условиях начала XX века, когда судьба династии стала острейшей общественной проблемой и едва ли не программной частью почти всех крупных политических течений страны.

Не случайно, видимо, представитель именно этой династии — великий князь Николай Михайлович Романов, видный историк и крупный биограф Александра I, выступил в 1907 г. в «Историческом вестнике» со специальной статьей «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича», в которой защищал официальную версию ухода из жизни своего пращура. При чтении этой статьи трудно отказаться от впечатления, что титулованный автор выполнял официальный заказ правящего дома, устраняя возможные нежелательные аллюзии в связи с возможным уходом от власти одного из наиболее ярких представителей правящей династии.

Следом за появлением этой статьи едва ли проходил год, чтобы историки, психологи, журналисты не обращались к этой теме.

Не угас интерес к этому сюжету и после революции. Правда, он как бы разделился на два потока: советский и эмигрантский.

В 20-е годы в Советском Союзе периодически выходили в свет публикации, посвященные личности Александра I, истории его царствования. Я имею в виду книги А. Е. Преснякова «Александр I», К. В. Кудряшова «Александр Первый и тайна Федора Кузьмича», статью Н. Н. Фирсова «Александр Первый» и ряд других материалов.

Все они носили в основном разоблачительный, «негативный» по отношению к Александру I характер. Именно с этих позиций авторы тех лет полностью отрицали какую-либо связь между личностью Александра и таинственным сибирским отшельником; они просто не могли допустить мысли о таком необычном и высоком движении души человека на троне, как принятие решения об уходе от власти. Такая заданность, конечно, во многом ограничивала анализ личности Александра I, даже независимо от его причастности к существующей легенде.

Эта линия была продолжена в советской историографии и в дальнейшем: в тех случаях, когда советские авторы обращались к истории царствования Александра I, вопросы, связанные с болезнью и смертью императора, проговаривались скороговоркой и сопровождались, как правило, отсылками к тем работам, в которых, по общему мнению, была доказана легендарность всех иных точек зрения по сравнению с официальной правительственной, выраженной еще в том же 1825 году. Так советские историки в этом вопросе сомкнулись с династической историографией Романовых, хотя мотивы как одного, так и другого подходов были диаметрально противоположными.

Эмигрантские историки, напротив, всячески стремились вдохнуть в легенду о добровольном уходе Александра от власти новую жизнь. В эмигрантских журналах 20-60-х гг. неоднократно появлялись публикации на эту тему — как «про», так и «контра». «Интерес к этой легенде в известных кругах русской эмиграции, — писал эмигрантский автор Н. Кноринг в статье „По поводу александровской легенды“, — принял какое-то страстное направление, становится очень заманчивым иметь среди представителей павшей династии образ, „осененный лучами святости“, явившейся в результате „потрясающего эпилога“ драмы, „основным мотивом которой служило бы искупление“. Сказано довольно откровенно, и это еще раз подтверждает, что сама проблема давно уже оторвалась от личности как Александра I, так и Федора Кузьмича и приняла самостоятельное идеологическое звучание.

Но за всеми этими народными легендами, идеологическими борениями, политическими расчетами все равно неизменно проступает подлинная личность Александра, личность, отодвинутая в тень, как бы стушеванная народным примитивным сознанием, дифирамбами и слезливой идеализацией его дореволюционной историографии, реабилитирующей причуды императора, династическим подходом, уничтожающей классовой критикой советской исторической школы.

И все же не только этими весьма односторонними, весьма заданными экскурсами в историю жизни Александра I характерны посвященные ему строки. Их, этих строк, немало, диапазон их намного шире, и написаны они самыми разными людьми — и историками, и его личными друзьями — позднейшими мемуаристами, и близким к нему «служебным» окружением; его облик воссоздается и по эпистолярному наследию, дневниковым записям.

Читатель вправе, конечно, задать вопрос: а зачем, собственно, понадобился еще один исторический экскурс, который вновь возвращает нас к старым, давно описанным сюжетам, зачем нам сегодня заниматься этой коронованной личностью, которой история, кажется, уже вынесла свой окончательный приговор, многократно прозвучавший в отечественных учебниках истории, в многочисленных монографиях и статьях. И зачем ворошить какую-то древнюю легенду о том, что русский царь ушел в отшельники и умер в далекой Сибири под именем Федора Кузьмича, и начинать историческую биографию царя именно с этой легенды?

Ответим на этот вопрос сразу.

Слухи и легенды, возникшие вокруг жизни и смерти Александра I, представляют непреходящий интерес потому, что за ними стоит живая историческая личность, притом личность не рядовая, а один из крупнейших государственных деятелей Европы первой четверти XIX в. — эпохи наполеоновских войн, европейских реставраций, революций, эпохи назревания в России масштабного антиправительственного заговора, вылившегося в конце концов в восстание 14 декабря 1825 г., эпохи нарастания кризиса крепостного хозяйства и консолидации дворянства, со страхом и ненавистью воспринимавшего всякие разговоры о реформировании государственного устройства России, ограничении самодержавной власти, ликвидации крепостного права в стране.

Для нас важно вовсе не то, действительно ли ушел от власти Александр I и действительно ли он обретался до конца своих дней под именем старца Федора Кузьмича. Если такой факт и состоялся, если и в самом деле в Таганроге произошла подмена царя и выздоровевший государь исчез, с тем чтобы более не возвращаться в свой старый мир, то опровергнуть этот факт, несмотря на кажущуюся простоту, весьма трудно; если он действительно стал династической тайной, то все аргументы «против», все эти свидетельства, сопоставления, протоколы, признания и прочее не стоят и ломаного гроша. Романовы умели хранить свои тайны. Но повторяю, этот вопрос нас занимает лишь во вторую очередь. Важно другое: как могло случиться, что в России — стране с одним из самых устоявшихся абсолютистских режимов, одним из самых мощных репрессивных аппаратов, едва ли не последнем мощном оплоте европейской реакции, могли возникнуть подобные слухи и подобная легенда? И в отношении кого? Могучего властелина, государя, сломавшего хребет наполеоновской военной машине, императора, находившегося на пике своей власти, в ореоле громкой всероссийской и европейской славы.

Особенно удивительно, что с Александром были связаны народные слухи о преследовании его «верноподданными извергами», а это непременно предполагает, что в народной среде циркулировали какие-то сведения о нем как о защитнике «униженных и оскорбленных». На пустом месте подобного рода легенды, как бы фантастичны они ни были, не возникают. И закономерно, что в каком-то, пусть и очень преломленном, виде в них отражаются элементы, осколки вполне реальных исторических ситуаций.

И вправду, так ли уж часто в русской истории имя царя народная молва связывала с некими деяниями в пользу народа? При всем напряжении памяти на ум могут прийти едва ли два-три таких случая, и все они связаны не только с определенными, порой коренными поворотами в истории именно народных масс, но и с весьма характерными личностными параметрами государей, ставших в центре народных легенд.

Прежде всего здесь следует сказать, видимо, о времени конца XVI — начала XVII в., когда крепостническое законодательство времен Ивана Грозного — Федора Ивановича пробудило в народной среде столь яростное сопротивление, что достаточно было возникнуть самой, казалось бы, странной фантазии о спасении царевича Дмитрия, избежавшего гибели от рук тех же «верноподданных извергов», и низы пришли в грозное движение. И любопытно, что свои надежды они связывали не с неплохим и в общем-то незлобивым человеком — царем Федором Ивановичем, не с Борисом Годуновым, который, остерегаясь народного взрыва, пошел в начале XVII века на некоторые послабления в отношении суровых закрепостительных актов. Нет, все свои надежды народ связал с мальчиком, потом с юношей, который не имел никакого отношения ни к правительству Грозного, ни к правительству Федора — Годунова.

Как известно, Иван Грозный умер при весьма загадочных обстоятельствах, вслед за ним тихо угас царь Федор, и совсем уж откровенным убийством веет от кончины Бориса Годунова, ушедшего из жизни в тот момент, когда мятеж Лжедмитрия I набрал полную силу и его войско двигалось на Москву.

Но народная молва осталась безразличной к каждому из этих правителей, как промолчала она и по поводу весьма просвещенного царственного юноши, сына Бориса Годунова — Федора, убитого сторонниками Лжедмитрия вскоре после смерти отца. И дело здесь объясняется весьма просто — ей нечего было сказать; ни один из них ни в малейшей степени не дал повода для каких бы то ни было народных надежд, народных фантазий, как не дали для этого повода и десятки других российских правителей в течение долгой и многострадальной российской истории.

Молва выбрала мальчика, на чью жизнь покушались как раз те, кто принес народу величайшие бедствия, голод и разруху, а его чудесное спасение, казалось, само по себе уже было достаточной гарантией для того, чтобы опрокинуть существующий порядок вещей.

Ради этого казаки, крестьяне, холопы, беглые люди, ярыжки шли под знамена Лжедмитрия, а потом его «воеводы» — Ивана Болотникова; начиналась великая русская «смута», в которой грозный голос народа звучал с огромной силой.

Другая аналогичная ситуация сложилась во второй половине XVIII в., когда облик убитого высокопоставленными заговорщиками Петра III принял на себя беглый казак, каторжник Емельян Пугачев. Снова самозванщина, снова народный бунт, в основе которого лежал народный протест против крепостнических законов второй половины века, решительного наступления дворянства на права и личность крестьянина, работного человека.

И снова народная молва в свои герои выбрала не свергнутого и заточенного чуть не с колыбели в Шлиссельбургскую крепость, а позднее убитого Ивана Антоновича, не разного рода случайных отпрысков высоких династий, а, кажется, наименее подходящего человека — Петра III, у которого по сравнению со всеми другими «конкурентами» в народной представлении было лишь два преимущества, но таких, которые имели в этом смысле решающий перевес. В личном плане, как бы его ни чернила екатерининская пропаганда, это был незлобивый человек, государственный деятель, вовсе не обладавший теми качествами, которые делают человека власти человеком власти: жестокостью, необузданным властолюбием, беспринципностью, лживостью, почти животной приспособляемостью к быстро меняющимся обстоятельствам, сильной волей, умением переступить через вчерашних союзников и друзей ради достижения своих собственных целей. Петр III не обладал ни одним из этих качеств. Зато ими сполна обладала его соперница — жена Екатерина II.

За два года своего правления не запомнился он и каким-либо антинародным законодательством; весь страшный гнет крепостнического ярма второй половины века прошел как-то мимо его имени; зато этот гнет в народном сознании был тесно увязан с деятельностью устранившей его от власти Екатерины, которую уже тогда называли дворянской царицей. Поэтому не сразу, постепенно, в нужный момент молва подсказала народному негодованию и жертву и палача: Петр III стал жертвой, пострадавшей за народные интересы, за желание освободить крестьян, а узурпаторша Екатерина получила благодаря этой же молве величайшие народные проклятия. Эту свою неожиданную славу народного заступника Петр III заслужил кровью. Таковы парадоксы истории.

Последующая Пугачевщина, ужаснувшая дворянскую Россию, показала удивительную правильность и своевременность народного выбора, его необычайное чутье на личности, несмотря, кажется, на глубокую тайну, окутывающую правящий Олимп с его жуткими антинародными, античеловеческими делами.

Поэтому, говоря о личности и деятельности Александр I, мы никак не можем абстрагироваться от тех черт его характера, привычек, от тех сторон его миросозерцания, которые хоть в какой-то мере отвечают этой народной молве. Следует еще и еще раз внимательно вглядеться в некоторые стороны его внутренней политики и задать вопрос: а нет ли прямой связи между этой упорной народной молвой и теми или иными действиями императора, не подал ли он невзначай повод для определенных слухов, которые позднее всерьез встревожили правящие круги России?

В свое время Н. Кноринг прозорливо писал: «В этих слухах сквозит определенная социальная тенденция, тоже хорошо нам знакомая: это дело дворян, боящихся государя как защитника крестьянства от угнетателей-господ». Как раз вот эту самую связь между данной социальной тенденцией и личностью императора и игнорировала отечественная историография по самым различным мотивам, уже отмеченным выше. Ее невыгодно было вскрывать официальным историкам — биографам Александра I, вроде Шильдера или Богдановича, неприемлема она была и для титулованного автора великого князя Николая Михайловича, с негодованием отвергала ее либеральная историография начала XX века, и, конечно, никак уж не смогли принять ее советские историки, для которых личность Александра I ассоциировалась прежде всего с деятельностью реакционного, на их взгляд, Священного союза, аракчеевщиной с ее военными поселениями, шпицрутенами, робкими либеральными потугами в начале царствования и махровой реакцией в конце, со зловещими фигурами Магницкого, Рунича, Фотия, Голицына (об этом ниже), что позволяло говорить о повороте в политике Александра I в сторону реакции и мракобесия.

И все же кажется, что ни одна из этих оценок, применимая к личности Александра, не представляется безупречной именно потому, что они не связаны с ответом на вопрос, поставленный выше: как случилось, что именно этот монарх в народном сознании, причем на долгий период времени, предстал в ореоле мученика и народолюбца?

Можно, конечно, уйти от этого вопроса и сделать вид, что его в истории вовсе не существует и не следует заниматься какими-то пустяками по сравнению, скажем, с реставрацией Бурбонов или жестоким подавлением восстаний военнопоселенцев. Но вопрос этот есть, причем вопрос тонкий и щепетильный, затрагивающий, возможно, какую-то не прочувствованную и недостаточно изученную сторону личности этого человека на троне. И на него надо отвечать, как и на многие Другие, касающиеся биографии Александра I.

2. Счастливый «господин Александр»

12 декабря 1777 г. 201 пушечный выстрел с фортов Петропавловской крепости и Адмиралтейства возвестил России и всему миру о рождении первенца в семье цесаревича Павла Петровича, первого внука императрицы Екатерины II, а значит, и будущего наследника российского престола. В те дни в Санкт-Петербурге произошло гибельное наводнение. Сильный ветер преградил путь течению реки. Напор воды взламывал лед, черная, ледяная, она устремилась на город, повергая в ужас и смятение его обитателей, но в Зимнем дворце не обратили внимания на капризы природы. Там шло шумное празднество. В честь великого события в августейшей семье был отслужен благодарственный молебен в придворной церкви.

Затем последовало крещение. По настоянию императрицы новорожденному было дано имя Александр — в честь воина и святого, великого сберегателя Руси и страстотерпца за Русскую землю Александра Невского. При этом Екатерина писала своему постоянному корреспонденту, видному французскому писателю и просветителю барону Гримму, что она убеждена в правильности мнения тех, кто считает, что имя влияет на судьбу человека; «что до нашего имени, то уж оно-то прославлено, его носил даже кто-то из матадоров». Так уже в этих первых движениях души великой императрицы в связи с рождением младенца проглядывают ее невероятные претензии и страстная надежда на то, что внук достигнет в жизни и царствовании огромных высот. Несомненно, здесь проявился и ущемленный комплекс материнства Екатерины, ее несчастливая доля матери в связи с рождением и воспитанием собственного сына Павла, рождение которого оставило в истории смутный след, обросло всевозможными слухами, но достоверно сопровождалось тем странным обстоятельством, что Елизавета, по существу, отняла сына у Екатерины и взяла его воспитание в собственные руки. Ненависть Екатерины к сыну зародилась уже в это время и поддерживалась небрежением и унижением, в которых находилась Екатерина при дворе Елизаветы, а позднее при своем ненавистном супруге, отце Павла Петре III. Павел активно пестовал это противоестественное чувство, выказывая к матери всю свою нелюбовь и полное неприятие тех ценностей, которым поклонялась Екатерина. Именно ему принадлежат слова, сказанные о России во время его европейского путешествия: «Законы в России? В стране, где та, которая царствует, остается на троне лишь потому, что попирает их все?»

В конце жизни Екатерины ее ненависть к сыну обострилась: стареющая царица, просидевшая на русском троне ни много ни мало тридцать четыре года, чувствовала, что Павел — ее законный и единственный наследник — тем ближе к этому трону, чем старее и немощней становилась сама Екатерина. Для правительницы видеть неодолимость наступления ее соперника сына было, вероятно, совершенно невыносимым чувством, перед которым могли померкнуть интересы государства, интересы династии. Особенно невыносимо было это видеть и понимать, когда на ее глазах подрастал любимый внук, голубоглазый херувим Александр.

По существу, история с Александром повторила, но лишь в более жестоком и циничном варианте, взаимоотношения Екатерины и Елизаветы. Екатерина, восполняя свои несостоявшиеся материнские чувства, отняла у молодой семьи как первенца, так и второго сына Константина, который появился на свет двумя годами позже, поселила их подле себя в Царском Селе, вдалеке от родителей, которые обретались в своих дворцах в Павловске и Гатчине и редко появлялись при «большом дворе».

В 1777г. цесаревичу было двадцать три года, его супруге Софье-Доротее-Августе, дочери герцога Вюртембергского и племяннице прусского короля Фридриха II, исполнилось восемнадцать лет. В России она приняла православие и имя Марии Федоровны. Юная принцесса стала второй женой Павла Петровича. Первую он потерял год назад во время ее родов. Павел был нервен, импульсивен, вспыльчив, порой непоследователен в своих словах и действиях, хотя временами являл примеры прямодушия и великодушия, чем-то напоминая своего незадачливого отца, который явно не справился с бременем власти, но, по мнению историков последних лет, вовсе не был тем монстром, каким позднее изобразила его сама Екатерина и последующая официальная историография и близкая к Екатерине мемуаристика. Мария Федоровна являла собой образец совсем иного свойства. Это была высокая, статная, грациозная женщина с большими спокойными светлыми глазами и замечательным цветом и изящным овалом лица. Казалось, она распространяла вокруг себя атмосферу доброты, нежности, радости, оптимизма. Всегда спокойная, уравновешенная, Мария Федоровна буквально привела в восторг петербургский двор. Но за этим безмятежным взором, хрупкостью нимфы таился железный характер, несгибаемая воля, зрелый и здоровый ум, и будущее это неустанно подтверждало. Судьбе было угодно, чтобы ее первенец как раз отразил все основные черты матери — ее внешность, характер, волю и ее недюжинный ум. И еще — сбалансированность ее натуры, неторопливый, но основательный ее ритм.

Многое, видимо, Александр взял и у своей бабки, которая показала себя женщиной, с одной стороны, страстной и увлекающейся как в личном, так и в политическом плане, а с другой — взвешенной, рассудочной, холодной, невероятно хитрой и изворотливой, но прежде всего — обладающей также большим умом и неженской твердостью и жестокостью. Наследование Александра, как показала вся его жизнь, шло, кажется, по женской линии. Зато Константин во многом напоминал резкого, экстравагантного, неуравновешенного и прямолинейного отца.

Возможно, Екатерина сразу же почувствовала в младенце родственную душу, те черты, которые импонировали ей больше всего и от которых она, сравнивая внука и сына, была в полном восторге. «Я без ума от этого малютки, — пишет она вновь Гримму. — Как он весел и доброжелателен! Уже с этих пор старается о том, чтобы понравиться», «в голове у этого малыша зреют мысли исключительной глубины», «это чудо-ребенок… Александр мог бы послужить художнику моделью Купидона…». Александр по нескольку часов в день проводит в покоях императрицы. Она на него буквально не надышится. С первых дней Екатерина стала величать внука «господин Александр», и этот «господин» доставлял ей только радость. Когда Александр был в возрасте семи с небольшим лет, Екатерина писала о нем: «Я убеждена, что Александром будут всегда и в полной мере довольны, так как он соединяет большую уравновешенность характера с удивительной для его возраста любезностью. У него открытое, смеющееся, приветливое лицо; его устремления всегда благожелательны; он хочет преуспеть и во всем добивается большего, чем можно ожидать в его возрасте. Он учится ездить на коне, он читает, он пишет на трех языках, он рисует и его ни к чему не принуждают; то, что он пишет — это или история, или география, или что-либо веселое. У него прекрасное сердце. Благородством, силой, умом, любезностью, знаниями г-н Александр значительно превосходит свой возраст; он станет, по моему мнению, наипревосходнейшим человеком, лишь бы второстепенности не задержали его успехов…»

Екатерина сама учила его писать и считать, поощряла в царственном отпрыске самые лучшие наклонности. Она с гордостью отмечала, что мальчик любит сельские работы, различные домашние дела, что он выучился рубить дрова, красить, оклеивать обоями стены, знает работу конюха, кучера, умеет пахать, косить, боронить, копать землю, учится столярному делу — и все это легко, красиво, с удовольствием, смехом.

С 1785 г. под присмотром все той же Екатерины Александр, как и Константин, попадают в мужские руки. Генерал-адъютант Николай Иванович Салтыков был назначен воспитателем. Довольно заурядный человек, он отличался большой исполнительностью и преданностью императрице. Другими педагогами великих князей становятся: видный ученый-географ Паллас, законоучитель протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, человек исключительно образованный, истинный христианин, основным принципом воспитания которого было правило: «Находить во всяком человеческом состоянии своего ближнего».

Но одновременно и сама Екатерина, и те, кто имел отношение к воспитанию Александра, отмечали, наряду с уже упомянутыми его достоинствами, и такие качества, как излишнее самолюбие, упрямство, хитрость, что уже в детстве могло быть следствием не только его генетических свойств, учитывая характер и склонности и бабки, и матери, и отца, но и совершенно неестественного его состояния между двумя дворами — «большим» и «малым», гатчинским. При внешнем благополучии, всеобщем обожании, Александр с младенческих лет рос в среде, наполненной ненавистью, подозрением, в основе которых лежали отношения Екатерины и Павла. При этом, уже став взрослым, он стал понимать, что борьба идет не просто между отцом и бабкой, а между правящей императрицей и наследником престола, в которой ему уготована какая-то своя, особая роль. По существу, Александр рос вне семьи, вне материнской ласки; бабкины восторги и ее деспотическое вмешательство в его воспитание не могли заменить ему настоящего семейного гнезда, а это, в свою очередь, не могло не отразиться на формировании характера будущего императора. Любопытно, что Екатерина была в полной уверенности, что внук боготворит ее. Александр же ни единым словом, ни единым примером не разуверял ее в этом; напротив, всем своим поведением он как бы подкреплял эту уверенность. Но в уме ребенка, потом отрока, потом юноши зрело твердое отрицание всей той системы жизненных ценностей, государственных ценностей, которые олицетворялись с деятельностью и личностью Екатерины. Показательно, что, разрабатывая для Александра и Константина принципы воспитания, императрица сама готовила их к этому результату.

То было время, когда идеи Просвещения властно прокладывали себе дорогу на Европейском континенте. Вслед за рационалистическими идеями английских экономистов и прагматическими идеалами английской революции в Европе зазвучала могучая проповедь французских просветителей. Многие передовые люди Европы, недюжинные умы того времени откликнулись на идеи Вольтера и Дидро, Руссо и Монтескье. Екатерина II была одной из тех умнейших и просвещеннейших людей своего времени, которая верно оценила неодолимость и историческую обоснованность просветительской идеологии. Но будучи монархом одной из самых отсталых в социально-экономическом, политическом, культурном смысле империй, где мощь консервативного дворянства, бюрократии и слабость третьего сословия в совокупности с застоем крепостного права определяли лицо огромной многонациональной страны, она прекрасно понимала всю утопичность передовых идей Запада для российской действительности. Ее робкие попытки изменить законополагающую основу страны, созыв с этой целью Уложенной комиссии, ее «Наказ» этой Комиссии, выдержанный в духе просветителей, натолкнулись на мощное сопротивление сильного реакционного дворянства. Восстание Пугачева как бы подчеркнуло несвоевременность для России конституционных идей Запада и заставило императрицу свернуть обозначившиеся в духе времени реформы. Именно ей принадлежат слова: «Великая Империя, подобно России, разрушится, если будет учреждено иное, кроме самодержавного, правление, ибо оно единственное может служить потребной быстроте для нужд отдаленных областей, а всякая другая сторона — гибельна по медлительности действий». При этом Екатерина была, конечно, осведомлена и о таких формах государственного устройства, как демократия, республика, прекрасно знала она труды Монтескье и Руссо с их гуманистическим, свободолюбивым началом и была даже их последовательницей, о чем говорит ее эпистолярное наследие и «Записки», но не применительно к России. Империя, уровень ее социально-экономической и политической жизни диктовали свои законы.

Однако царский двор — это была не империя, и здесь Екатерина могла свободно и без опасений исповедовать столь милые ее сердцу просветительские взгляды. Это полностью отразилось в системе воспитания великих князей.

В архиве Екатерины были найдены заметки, в которых она выразила тот нравственный идеал, который был ей близок и который она, как это показывает весь опыт воспитания Александра, пыталась воплотить в жизнь:

«Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хотя бы оно было на краю света, по большей части, оно скромно и прячется в отдалении: добродетель не выказывается из толпы, она не отличается ни жадностью, ни желанием выказаться, о ней забывают. Никогда не окружайте себя льстецами; дайте почувствовать, что вам противны восхваления и самоуничижения. Оказывайте доверенность лишь тем людям, у которых хватит храбрости в случае надобности вам возражать и которые отдают предпочтение вашему доброму имени пред вашею милостью. Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и либеральны; ваше величие да препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положение так, чтобы эта доброта не умаляла ни вашей власти, ни их почтения; выслушайте все, что хотя сколько-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать; поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все вас уважали. Храните в себе те великие душевные качества, которые составляют отличительную принадлежность человека честного, человека великого и героя; страшитесь всякого коварства; прикосновение с светом да не помрачит в вас античного вкуса к чести и добродетели. Недостойные принципы и злое лукавство не должны иметь доступа к вашему сердцу».

Трудно возразить против того, что эти принципы были сформулированы проницательным, широким и свободным умом. Все это нашло полное отражение и в так называемой «Азбуке», которую Екатерина составила собственноручно и дала в качестве руководства по воспитанию великих князей генерал-адъютанту Салтыкову.

Познакомьтесь с основными положениями «Бабушкиной Азбуки», и вы почувствуете, что с раннего детства Александр рос, в отличие от своих предшественников, в обстановке вольной, не ограничивающей личность жизни, в обстановке, которая была свойственна скорее просвещенным европейским семьям, нежели домостроевским законам России, которые не обходили стороной и титулованных отпрысков XVIII века.

В «Наставлении о сохранении здоровья царственных питомцев» императрица предписывала, чтобы их платье было как можно проще и легче, чтобы пища была простая, и, «буде кушать захотят между обедом и ужином, давать им кусок хлеба». Далее сказано: «чтоб не кушали, когда сыты, и не пили, не имея жажды, и чтоб когда сыты, их не потчевали пищей или питьем; чтобы не пили холодного, вспотевши или когда разгорячены, а вспотевши, не пили, иначе как скушав наперед кусок хлеба».

Императрица желала, чтобы юные князья и летом и зимой оставались как можно чаще на свежем воздухе, на солнце и на ветру, а зимой по возможности реже возле огня и чтобы зимой в их комнатах было не более 13 или 14 градусов по Реомюрову термометру. Далее в «Наставлении» сказано: «на загар лица и рук не смотреть… Вспотевши, не ложиться на мокрой траве».

Императрица желала, чтобы великие князья зимой и летом ходили в баню, через три или четыре недели, а летом купались, сколько сами захотят, лишь бы перед тем не вспотели. Весьма полезным она считала, чтобы дети учились плавать. Приказано было им спать «не мягко», а на тюфяках, под легкими одеялами, летом — ситцевыми, подшитыми простынею, а зимой — стегаными, ложиться и вставать рано. Предписано веселым играм детей не мешать и «малых неисправностей при игре не унимать». Государыня полагала, что, «дав детям в игре совершенную свободу, можно узнать нрав и склонности их». Далее сказано: «не оставлять их никогда праздными».

По мнению императрицы, следовало избегать употребления лекарств и обращаться к помощи врача только в случае действительной болезни. «Когда дети больны, приучать их к преодолению страданий терпением, сном и воздержанием. Каждый человек подвержен голоду, жажде, усталости, боли от недугов и ран и потому должен переносить их терпеливо. Помощь в таких случаях необходима, но надлежит подавать ее хладнокровно, без торопливости».

В особой главе «Касательно умонаклонения к добру» императрица предлагает действовать на мораль детей, давая им чувствовать при всяком удобном случае, что прилежание и хорошее поведение награждаются любовью, добрым именем и славой, а нерадение и дурные поступки влекут за собой стыд и презрение. «Стараться при всех случаях вселять в детях человеколюбие и даже сострадание ко всякой твари…» Обман и неправда и в игре не должны быть терпимы, как бесчестное и постыдное дело. «Буде окажут несправедливость или обман, тогда следует лишить их им принадлежащего, чтобы они почувствовали, какова несправедливость».

По мнению императрицы, «дети обыкновенно плачут от упрямства либо от болезни, но должно запрещать всякие слезы. В болезни — следует употребить необходимые средства для ее облегчения, не обращая внимания на слезы и стараясь внушить детям, что плач их не уменьшает, а усиливает болезнь и что лучше преодолевать ее бодростью духа и терпением. Мысли же их стараться отвлечь на что иное или обратить слезы в шутки… Если в чем-либо приставники отказали детям, то чтобы криком и плачем не могли выпросить».

Далее Екатерина пишет «Об истинном познании Бога», присовокупляя, что, «когда идет речь о Законе (о христианской вере), тогда неинако отзываться при детях, как с достодолжным почтением».

По словам императрицы, «телесная сила обнаруживается в преодолении труда, а душевная твердость — в подчинении своих желаний здравому рассудку, и потому с самого детства необходима привычка следовать указаниям рассудка и справедливости». Должно приучать воспитанников к беспрекословному повиновению. «Да будет то, что пишет императрица, что бабушка приказала, непрекословно исполнено; что запретила, того отнюдь не делать, и чтобы казалось детям столько же трудно то нарушить, сколько переменить погоду по их хотению… Кто с младенчества не поважен повиноваться приказанию и совету родителей и приставников, тот, созрев, не в состоянии будет слушать советов здравого рассудка и справедливости. Чего дети повелительным голосом требовать будут, того не давать…»

«Кто не слушается, — продолжает Екатерина, — тот болен, и должно поступать с ним как с больным, лишив развлечений и забав, свойственных здравому, пока болезнь его кончится с возвращением здравого рассудка, т. е. с послушанием и покорностью».

Императрица требовала, чтобы царственные дети не только не мучили и не убивали животных, как, например, птиц, бабочек, мух, но чтобы имели попечение о принадлежавших им собаках, птицах, белке и даже о цветах в горшках, поливая их. Все же, оставляемое ими без призрения, приказывала отбирать от них.

Ложь и обман запрещались как детям, так и «приставникам», даже в шутку. Приказано было: «если кто из воспитанников солжет, то в первый раз выказать удивление тому, как поступку странному, неожиданному и неприличному; если опять солжет, то сделать виновному выговор и обходиться с ним холодно и с презрением, а буде, паче чаяния, не уймется, то наказать, как за упрямство и непослушание».

Императрица предписывала: «отдалять от глаз и ушей их высочеств все худые примеры и чтобы никто при детях не говорил грубых, непристойных и бранных слов и не сердился».

«Главное достоинство наставления детей, — продолжает Екатерина, — состоять должно в любви к ближнему (не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сделано было), в общем благоволении к роду человеческому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом и снисходительном обращении со всеми, в добронравии, чистосердечии, в удалении гневной горячности, боязливости и пустого подозрения…»

По словам императрицы, «истинная смелость состоит в том, чтобы пребывать в том, что долг человеку предписывает».

По ее мнению, надлежало отдалять от детей все то, что могло бы испугать их, но если они чего боятся, то приучить к таким предметам исподволь, сперва издали, а потом подходя ближе, стараясь рассеять их опасения доказательствами, доступными детскому понятию, но «основанными на истине», либо обратить их страх в шутку. С такой же целью было приказано «приставникам» не выказывать опасений при громе, буре и в других случаях и приучить детей не бояться пауков, мышей, собачьего воя, качки кареты или лодки, а также чтобы они видели, как лягают и топают ногами лошади, и подходили к ним. Приказано также приучать детей ходить по таким местам, где они могут споткнуться без опасных последствий; если кто из них упадет, не спешить без нужды на помощь и дать время встать самому; в случаях же, когда нужна помощь — подать ее не торопясь.

Насчет учтивости императрица полагала, что «она основана на том, чтобы не иметь худого мнения ни о себе самом, ни о ближнем… Человеколюбие, уважение ближнего, внимание к каждому да послужат основаниями учтивости».

«Противны учтивости: во-первых, природная грубость и невнимание к тому, что другим нравится или не нравится; во-вторых, пренебрежение к людям, выказываемое взглядами, словами, поступками и движениями; в-третьих, насмешки, умышленные споры и противоречие и, в-четвертых, привязчивость и пересуды. Но и лишняя учтивость несносна в обществе… Приучать детей, чтобы не перебивали никому речи, не спешили сказывать свое мнение, не говорили слишком громко или утвердительно, а просто, не возвышая голоса».

Насчет «поведения». Императрица полагала, что оно во многом зависит от общества, в котором будут дети, и потому следует быть весьма осторожными в выборе окружающих их людей. По мере приближения воспитанников к юношескому возрасту необходимо показать им мало-помалу свет, каков он есть, и стараться внушить в них осторожность от пороков и порочных людей… «Способ не быть обманутым в свете, — говорит Екатерина, — знать свет… Необходимо уменье различать свойства людей и в каких случаях прилично не обращать на то внимания… В ком кет ни добродетели, ни учтивости, ни доброго поведения, ни знания людей и вещей, тот никогда не будет достоин почтения».

По мнению императрицы, главное дело «приставников» состояло в том, чтобы дать питомцам здравое понятие о вещах и внушить им правила добродетели, послушание к императрице, почтение к родителям своим, любовь к истине, благоволение к человечеству, снисхождение к ближнему, показывать им все, как оно есть и как быть должно… Учение же должно было служить единственно к отвращению праздности, к развитию природных способностей и для привычки к труду. Приказано было учить детей в те часы, когда они сами изъявят к тому охоту, не более получаса сряду[25] и оканчивать прежде, нежели станут скучать. За учение не бранить, но если учатся хорошо — похвалить… По мнению императрицы, «страхом научить нельзя, ибо в душу, объятую страхом, не более вложить можно учения, как на дрожащей бумаге написать».

Насчет предметов, которым должны были учиться великие князья, находим в «Наставлении» следующие правила: «Языкам учить детей не иначе как в разговорах, но чтобы при том не забывали своего языка русского… К изучению иностранных языков присоединить полезные познания, как, например, учить минералогию на латинском, ботанику на немецком, зоологию на французском языке, но не все предметы вдруг, а последовательно один за другим. Чтение Евангелия на разных языках и сличение их с русским дает достаточное знание некоторых, в разговоре необычных (мертвых?), языков, как, например, греческого, владея коим, воспитанники могут приобрести многие полезные сведения». «Сперва учить: чтению, письму, рисованию, арифметике; не худо учиться и письму под титлами (abreviation). Затем последуют: география, хронология, астрономия и математика, но запрещается принуждать детей твердить много наизусть». Весьма знаменательно, что для первоначального образования императрицей избраны большей частью предметы, которые требуют от обучающихся памяти, именно: языки, хронология, география. Далее следуют «история, законы российские, не узнав коих, невозможно знать и порядки, коими правится Россия…» «Русское письмо и язык надлежит стараться, чтобы знали как возможно лучше». «Желательно, — писала императрица, — чтобы они прошли военную, сухопутную и морскую службу, от первоначальных оснований до высшей части их, и получили о них основательное понятие».

Сверх того предполагалось обучать царственных детей верховой езде, фехтованию, вольтижированию, плаванию, ружейным приемам «и всему тому, что телу придает силу и поворотливость…» «Доброй походке и наружности ничем лучше выучиться нельзя, как танцеванием…» Если дети изъявят охоту «точить» или заниматься каким-либо другим ремеслом, то не отвращать их от сих занятий.

Великих князей, в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, надлежало упражнять сведениями, относящимися к изучению России, и в этом должны состоять главные предметы их занятий. К достижению этой цели, по мнению императрицы, могли служить карты России и каждой из российских губерний, с описанием почвы, растений, животных и основных направлений «народной промышленности», а также виды примечательных мест, городов и строений; сведения о течении судоходных рек, о состоянии крепостей и дорог, описание народов, живущих в каждой губернии, их одежды, нравов и обычаев. Кроме того, в числе предметов обучения были указаны и судопроизводство страны, финансы, образование и содержание войск, попечение о больных, дряхлых и неимущих.

Мы не случайно остановились на тех принципах, которые были заложены в воспитании Александра. Это были прекрасные, умные принципы, и они вполне соответствовали хорошо сбалансированной, здоровой натуре великого князя. Но зловещая дворцовая интрига властно вторгалась в его жизнь, заставляя закрываться, лукавить, притворяться, хитрить. К тому же Екатерина, если уж благодетельствовала, то претендовала на ответные чувства, что уже являлось одной из форм насилия. Не случайно Александр, возмужав, еще при жизни императрицы с горечью и неприязнью высказывался о Екатерине, которая так и умерла в неведении относительно действительного отношения к ней любимого внука.

И все же, безотносительно к императрице, основы воспитания Александра были замечательные для того времени.

Не случайно друг его молодости князь Адам Чарторыйский вспоминал много лет спустя: «Великий князь восторгался красотами природы; нередко цветок, зелень растения либо ландшафт какой-либо местности восхищали его. Александр любил смотреть на сельские работы, на грубую красоту крестьянок, полевые труды; простая спокойная жизнь в уединении — таковы были мечты его юности». И если мечты Александра об уединенной жизни могли быть фразой, то его любование природой, которое он пронес через всю жизнь, сомнений не вызывало. Кстати, ни его брат Константин, бывший на два года моложе его и воспитывавшийся по тем же канонам, что и Александр, ни тем более третий брат, Николай, будущий Николай I, подобными качествами не отличались. Поэтому здесь приходится говорить не только о принципах воспитания, но и о натуре, которая всегда бывает уникальна.

Эти качества, заложенные с детства, остались с ним навсегда, несмотря на все превратности судьбы и жестокие коррективы, внесенные в его воспитание и в его характер системой.

Огромное влияние оказал на Александра его воспитатель — тридцатитрехлетний швейцарский адвокат Фредерик Сезар Лагарп, республиканец, гуманист, человек высоких нравственных качеств. Удивителен был выбор Екатерины, который подсказал все тот же Гримм. Лагарп составил программу обучения и воспитания восьмилетнего Александра и шестилетнего Константина, цель которой заключалась в том, чтобы сделать из великих князей просвещенных граждан. Екатерина программу утвердила. И даже тогда, когда противники Лагарпа при дворе с фактами в руках доказывали императрице республиканскую приверженность швейцарца, Екатерина не тронула его, и Лагарп продолжал свои занятия с титулованными учениками.

По существу, через Лагарпа Александр воспринял идеи французского Просвещения, перелитые позднее в свободолюбивые лозунги Великой французской революции.

Известны иронические высказывания на этот счет советского историка 20-х годов Н. Н. Фирсова, позднейших советских историков. «Лагарп, — писал Н. Н. Фирсов, — сумел увлечь своего воспитанника хорошими словами настолько, что тот выучился их повторять „с чувством, с толком и расстановкой“. Автор приводит, опять же с иронией, воспоминания о юном Александре уже 90-х годов Адама Чарторыйского, который пишет, что мнения Александра-юноши, когда он с ним впервые познакомился, „были мнениями школьника 1789 года, который желал бы видеть повсюду республику и считал эту форму правления единственно сообразную с желаниями и правами человечества“. „Но в действительности, — комментирует Н. Н. Фирсов, — эти мнения являлись наносными, лишь кажущимися убеждениями, прочно не сросшимися с душой, убеждениями, эмоциональная форма которых обыкновенно не переживает школьного возраста…“

И все же кажется, что и здесь, и во всех иных подобных оценках мы имеем дело с идеологическим материалом.

Во— первых, трудно отрицать огромное влияние взглядов, сложившихся в юности, на всю последующую жизнь человека; во-вторых, поразительно, что семена, брошенные Лагарпом в души своих воспитанников, взошли в душе Александра, но оставили глухим Константина Павловича, для которого республика, как и для Николая, была синонимом ругательного слова. В-третьих, имеются и другие многочисленные свидетельства всей серьезности и глубины свободолюбивых и республиканских переживаний Александра.

Кстати, Н. Н. Фирсов неточно цитирует А. Чарторыйского, который пишет, что Александр «по своим воззрениям являлся выучеником 1789 года», а это нечто совсем другое, нежели «мнение школьника». К тому же автор обрывает цитату, а ведь князь Чарторыйский далее отмечал: «Хотя я и сам находился тогда во власти экзальтации, хотя и был рожден и воспитан в республике, где принципы французской революции были встречены и восприняты с энтузиазмом, тем не менее в наших беседах я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние мнения великого князя. Он утверждал, между прочим, что наследственность престола была несправедливым и бессмысленным установлением, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя».

Все те годы, что Лагарп был рядом с Александром, — а это без малого одиннадцать лет, с 1784-го по 1795 г., — воспитатель боготворил своего ученика, а ученик боготворил воспитателя. «С самого младенчества, — писал Лагарп, — замечал я в нем ясность и справедливость в понятиях». Сам же Александр неоднократно писал Лагарпу и говорил окружающим: «Я вам обязан тем немногим, что я знаю», «Я всем ему обязан». Связь Лагарпа с великим князем, цесаревичем, а позднее императором с перерывами продолжалась долгие годы. Лагарпа упрекали в том, что он пытался сделать из Александра будущего Марка Аврелия[26], но воспитатель, пользуясь благорасположением императрицы, упорно выполнял свою программу воспитания. Кстати, его позиции по части подготовки великого князя к будущему управлению государством были не столь уж вегетарианскими. Лагарп был разумный и трезвый человек и преподал Александру ряд полезных политических уроков. Так, в своей основополагающей к воспитанию «Записке», одобренной Екатериной, Лагарп писал: «Будущий правитель не должен быть ни физиком, ни натуралистом, ни математиком, ни географом, ни филологом, ни юристом, и т. д. Но он должен быть честным человеком и просвещенным гражданином и знать преподаваемые ему предметы настолько, чтобы понимать их настоящую цену и иметь ясное сознание обязанностей, лежащих на монархе, в руках которого счастье и несчастье многих миллионов. А какая же наука может развить гражданское чувство более, нежели история? Всякий гражданин, желающий приносить пользу своей стране своим участием в делах общественных, обязан изучить историю. Тем более обязанность эта лежит на будущем правителе. Но надобно направить ее изучение таким образом, чтобы он не мог почерпнуть в нем вредные начала. Не следует никогда забывать, что Александр Македонский, одаренный прекрасным гением и блестящими качествами, опустошил Азию и совершил столько ужасов единственно из желания подражать героям Гомера, подобно тому, как Юлий Цезарь из подражания этому самому Александру Македонскому совершил преступление, сокрушив свободу своего отечества».

Лагарп постоянно убеждал своего воспитанника в том, что государь не может иметь истинных друзей. Эти уроки, кажется, пошли впрок умному и дальновидному Александру.

Все, кто писал о становлении личности Александра, обращали внимание на то, что он находился как бы меж двух огней, которые неистово жгли друг друга, — между Екатериной и отцом, Павлом Петровичем. Отец и бабка почти не общались. В Павловске и в Гатчине шла своя, обособленная от Царского Села и от Петербурга, жизнь. Здесь были свой уклад, свой ритуал, свои фавориты, возвышения и падения, своя армия, состоявшая под началом цесаревича, слепо копировавшего в ней прусские военные порядки с их бездумной муштрой, жестокой регламентацией всей армейской жизни, увлечением внешней стороной службы — парадами, построениями, разводами.

Отец требовал активного участия старших сыновей, когда они пришли в возраст, в этой одуряющей ум службе, и оба они включились в военный гатчинский бег: командовали пусть небольшими, но армейскими подразделениями, участвовали в маневрах и парадах. А. Чарторыйский позднее тонко заметил, что Александр и Константин всерьез увлеклись этой полуигрой-полужизнью, поскольку она отвечала натуре взрослеющих молодых людей, позволяла им активно проявить себя в «мужском деле», представляла собой известную и естественную антитезу созерцательной жизни в Царском Селе, с его лагарповскими проповедями, нравоучительными беседами, размеренным, спокойным укладом жизни, устроенной под себя стареющей женщиной.

В Гатчине судьба впервые свела Александра I с А. А. Аракчеевым, его будущим всесильным фаворитом, который, являясь крупным специалистом в области артиллерии, преподавал ему баллистику, знакомил с основами артиллерийского дела.

«Императрица, — писал Чарторыйский, — не сумела овладеть воображением своих внуков, ни занять их какой-нибудь работой, ни разнообразить их время. Отцу их это удалось, что было большим злом, имевшим печальные последствия. Молодые великие князья считали себя в глубине души, и вполне согласно с действительностью, в гораздо большей степени членами так называемой гатчинской, нежели русской, армии».

В Гатчине Александр впитывал дух военщины, муштры, парадомании, порядка, педантичности, что так не гармонировало с либеральными идеями царскосельского воспитания, приводило его к душевному разладу, к необходимости уже в раннем возрасте примирять в душе непримиримые вещи.

В Царском Селе он берегся Екатерины — умной, хитрой, деспотичной, без памяти любящей его, Екатерины, которая внимательно следила за его душевным состоянием, за тем, насколько он предан ей, предан Царскому Селу. В Павловске и Гатчине он остерегался отца — искреннего, взбалмошного, эксцентричного, жестокого. Страх перед отцом омрачал военно-мальчишеские его забавы. Отец мог похвалить за военные экзерсисы, но мог разнести в пух и прах, высмеять, наказать. Так нередко во время учений Павел посылал своего адъютанта Котлубинского выразить недовольство в связи с тем или иным промахом великого князя в таких словах: «дурак», «скотина». В отношениях Александра с отцом создавалась так часто встречающаяся семейная ситуация: он был для него мужским авторитетом, олицетворением многого из того, к чему стремился молодой человек, но он же, обладая также деспотическим характером, несдержанностью, был одновременно источником страха, источником все растущей с годами ненависти, которая по мере взросления Александра могла когда-то выплеснуться наружу.

Ради гатчинских забав Александр сносил насмешки «большого двора», язвительные уколы бабки. Все это заставляло его лавировать и в Гатчине, и в Царском Селе, лавировать между Павлом и Екатериной. Как образно сказал В. О. Ключевский, это вынуждало его «жить на два ума, держать две парадные физиономии».

Постоянная раздвоенность, тяжелые комплексы избалованного ребенка, который не мог тем не менее быть действительно свободным, удручающе воздействовали на характер Александра, тяжким прессом давили на его в общем-то здоровую и хорошо сбалансированную натуру. Одновременно они закаляли его, защищали в атмосфере дворцовых интриг и опасностей, формировали его политический иммунитет в наступавших событиях. Однако одновременно это давление вызывало у него внутренний протест. А свободолюбивая проповедь Лагарпа дополняла дело.

К концу царствования Екатерины (1794-1796) это был уже вполне сложившийся характер. И те либеральные воззрения, свободолюбивые экскурсы, которые поразили вначале Чарторыйского, вошли уже в плоть и кровь будущего императора. Свидетельств этому имеется предостаточно. Они проявлялись в его беседах с близкими людьми, в переписке с ними, в беседах с женой. Можно с полным основанием сказать, что к середине 90-х годов эти взгляды стали мировоззрением Александра.

К 1796 г. относится поразительная запись, сделанная Чарторыйским в одной из бесед с великим князем в Царскосельском парке: «Он сказал мне затем, что он нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что он порицает ее основные начала; что все его желания были на стороне Польши и имели предметом успеха ее славной борьбы; что он оплакивал ее падение; что Костюшко в его глазах был человеком великим по своим добродетелям и потому, что он защищал дело человечества и справедливости. Он сознался мне, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди; что он с живым участием следил за французской революцией; что, осуждая ее ужасные крайности, он желает республике успехов и радуется им. Он с благоговением говорил мне о своем наставнике г. Лагарпе, как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Ему он был обязан всем, что в нем есть хорошего, всем, что он знает; в особенности он обязан ему теми началами правды и справедливости, которые он имеет счастье носить в своем сердце, куда внедрил их г. Лагарп». «Великий князь сказал мне, что его супруга — поверенная всех его мыслей, что она одна знает и разделяет его чувства, но что, за исключением ее, я первое и единственное лицо, с которым после отъезда его наставника он решился говорить о них; что он не может поверить их решительно никому, ибо в России еще не способен никто разделять их или даже понять; что поэтому я должен чувствовать, как для него будет отрадно отныне иметь человека, с которым он может говорить откровенно и с полным доверием».

Эти строки Адам Чарторыйский написал много лет спустя, когда Александра уже не было в живых; между их юношескими мечтами и этими мемуарами пролегла целая эпоха, в которой уложились и попытка реализовать на практике эти идеалы, и полный крах этих попыток, и глубокое разочарование Чарторыйского в своем венценосном друге, а также войны, конгрессы, революции, но Чарторыйский тем не менее отметил взгляды Александра, которые поразили его больше всего в их первые встречи в 1796 г.

Его поразило и то, что Александр сам первым потянулся к нему и к его брату, двум польским молодым мятежным душам, двум высокопоставленным шляхтичам из бунтующего рода, которые в Петербурге были фактически на положении заложников.

Конечно, это сближение Александра с Чарторыйским можно трактовать как очередное его желание понравиться, «подыграть» партнеру, как об этом пишут суровые «классовые» критики Александра, но зачем, с какой целью? Тем более что позднее эта привязанность еще более укрепилась, а мечты и идеалы юности переросли в попытку в рамках Негласного комитета более четко сформулировать те реформаторские планы, которые, по мнению молодых друзей Александра, более всего нужны были России. Чарторыйский писал в своих мемуарах: «Я часто доказывал его хулителям, что убеждения его были искренними, а не напускными. Впечатление от первых лет наших отношений не могло изгладиться из моих мыслей. Конечно, если Александр в девятнадцать лет говорил мне в страшнейшей тайне, с откровенностью, облегчавшей его, о своих мнениях и чувствах, которые он скрывал от всех, то, значит, он их испытывал на самом деле и чувствовал потребность кому-нибудь их доверить. Какой иной мотив мог он иметь тогда? Кого хотел обмануть? Без сомнения, он следовал лишь наклонностям своего сердца и высказывал свои истинные мысли».

Видимо, в системе мироощущений Александра было что-то такое, что постоянно стимулировало его склонность к либеральным свободолюбивым настроениям, что подвигало его откликнуться на рассуждения Лагарпа, а позднее на пылкие речи молодого польского аристократа.

Повторим, что одним из источников этого вольнолюбия, возможно, стал его внутренний протест против постоянной, так сказать, «официальной» зависимости от Екатерины, взявшей его с малолетства под свою опеку.

Уже позднее, в 1818 г., в одной из задушевных бесед он скажет: «Екатерина была умная, великая женщина, но что касается воспитания сердца в духе истинного благочестия, при петербургском дворе было… как почти везде. Я чувствовал в себе пустоту, и мою душу томило какое-то неясное предчувствие».

В одном из писем к В. П. Кочубею (также будущему своему соратнику по Негласному комитету), относящемся к тому же 1796 г., он откровенно продемонстрировал оппозиционность екатерининскому двору, дал уничтожающие оценки людям того времени.

Внешне Александр благоговел перед Екатериной; декларировал он свою преданность ее времени и при своем вступлении на престол. Однако позднее начинается его быстрый отход от ее принципов, планов, людей. В совокупности с тем, о чем рассказывал А. Чарторыйский, это рисует совсем иную картину отношений внука и бабки, чем та, которую усердно рисовали оба они в 80 — 90-е годы XVIII в. Если Александра хоть в малейшей мере волновали те мысли, о которых писал Чарторыйский и которые он сам поведал Кочубею, то это означает лишь одно: он должен был тщательно скрывать от Екатерины и свои мечты, и свои привязанности, должен был терпеть и ненавидеть пресс глубоко эгоистичной, жестокой, властолюбивой женской натуры, отшлифованный десятилетиями неограниченной власти. И вместе с тем это постоянное давление, эта властная рука как бы втягивали Александра в лоно высшей власти, исподволь приучали его к ничем не ограниченной свободе собственного волеизъявления, формировали, лепили облик будущего абсолютного монарха. И это относилось не только к Екатерине, но и ко всему ее окружению, ко двору с его иерархией, завистью, интригами и интрижками, фаворитизмом, нравственной распущенностью, над которыми высилась великая воля великой государыни.

Прав, наверное, был тот же Н. Н. Фирсов, заметивший, что «незаметному, но едкому влиянию Екатерины, как ржавчина, подтачивавшему героическое содержание бесед Лагарпа, Александр был обязан тем, что из него вышел не государственный и социальный реформатор, а просто „сладенький человечек“, с доброжелательными и высокими словами на устах и с камнем на всякий случай за пазухой, умевший очень мягко стлать, но все-таки так, что спать, кому он стлал, было очень жестко».

Конечно, Екатерина оказывала на внука сильное влияние в плане его, так сказать, «государственного строительства», но это и вызывало в нем ту сердечную пустоту, о которой он говорил позднее, потому что вся его натура, весь стиль воспитания, определенный Лагарпом, тянули в иную сторону. И не случайно именно в это время Александр в письме к Лагарпу впервые высказал желание отказаться от будущего престола. До самого этого факта, как он полагал, было еще очень далеко: была жива Екатерина, полон сил был и цесаревич Павел Петрович, но мысль об уходе от власти, побужденная прикосновением к русской государственной деятельности, уже мелькает в его сознании. Это письмо любимому воспитателю, датированное 27 сентября 1797 г., год спустя после смерти Екатерины II и вступления на престол Павла I, является апофеозом его настроений того времени: «Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице; они лишь увеличивались по мере того, как ее здоровье и силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец в минувшем ноябре она покончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиной, и которые, к несчастью, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более.

Военные почти все свое время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем решительно нет никакого строго определенного плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтобы сказать одним словом, — благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами; существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершались здесь; прибавьте к этому строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; заслуги здесь ни при чем. Одним словом, мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать мое сердце. Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам уже давно известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, а затем и несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законною властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль».

По существу, в этом письме была начертана программа либеральных преобразований Александра. Но от идей до их реализации в России того времени пролегала дистанция огромного размера. Позднее Александр стал это понимать все более и более определенно. Пока же он упивался этим новым для него волнующим мироощущением. Это было его собственное открытие, пробужденное Лагарпом, трудами просветителей, реальностями двора, Гатчины, России…

Большим потрясением для Александра стала, несомненно, попытка Екатерины передать ему престол мимо законного наследника Павла Петровича. Эта идея впервые была высказана Екатериной еще в 1787 г., когда Александру не было и десяти лет. Позднее она приняла четкие очертания династического кризиса, когда в 1793-1794 гг. Екатерина выдвинула в среде своих советников план лишения престола Павла. Однако Императорский совет в 1794 г. воздержался от одобрения этой идеи. Тогда Екатерина решила действовать через Лагарпа. Она просила его подготовить к этому Александра. Между Лагарпом и Екатериной состоялся двухчасовой разговор, который закончился резким отказом Лагарпа участвовать в этом деле. Царица была раздражена. С этого времени начинается охлаждение Екатерины к Лагарпу. Его противники при дворе начинают одерживать верх. В конце 1795 г. Лагарп получил рескрипт императрицы об отставке. Узнав об этом, Александр бросился с рыданиями на шею своему воспитателю, а в день его отъезда передал ему усыпанные бриллиантами портреты свой и жены с проникновенным посланием, в котором были и такие слова: «Поймите, что Вы оставляете здесь человека, который Вам предан, который не в состоянии выразить Вам свою признательность, который обязан Вам всем, кроме рождения». Эта привязанность продолжалась долгие годы, и сомневаться в ее искренности не приходится.

Вскоре тайна перестала быть тайной, отец и сын были осведомлены о планах Екатерины и противопоставлены друг другу. К тому же Екатерина попыталась втянуть в «дело» супругу Павла Марию Федоровну, которой предложила написать мужу письмо с требованием отречься от престола в пользу сына. Однако Мария Федоровна отказала императрице. Все это не могло не поставить Александра перед необходимостью сделать впервые в своей жизни важный, возможно решающий выбор. Он уверил отца в нежелании принять престол, дал в присутствии Аракчеева Павлу клятву на верность и назвал его «императорским величеством».

Именно тогда зарождается в Александре крайне критическое отношение к системе действующей в России власти, ко двору, к светской жизни, которое он не раз впоследствии демонстрировал. Уже в 1796 г. он писал Лагарпу: «Я же, хотя и военный, жажду лишь мира и спокойствия и охотно уступлю свое звание за ферму подле Вашей или, по крайней мере, в окрестности. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил». В том же году следует грустное и в известной степени разоблачающее письмо В. П. Кочубею, бывшему в то время за границей. «Мое положение меня вовсе не удовлетворяет. Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих, в моих глазах, медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями… Я сожалею, что не рожден для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или иным способом…

…В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно и одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно. Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно честным человеком, получая свое счастье в обществе друзей и в изучении природы».

«Спокойную совесть, — продолжал Александр, — ставлю первым для себя законом». Относительно отношений с отцом он проявил определенную твердость и заявлял окружающим: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости».

В таких сложных жизненных, психологических условиях проходили детство и юность Александра.

Заметим, что его взгляды и тревоги разделяла с ним юная супруга Елизавета Алексеевна. Луиза, принцесса Баденская, прибыла в Петербург в октябре 1792 г. и понравилась юному великому князю. Через год она стала его женой. В то время ей было 14 лет, а Александру — 16. Столь ранний брак, конечно, не мог не повлиять на отношения супругов.

Вначале это не ощущалось. Скромная, обаятельная, умная Елизавета увлеклась либеральными взглядами Александра, поддерживала его умонастроения, как это видно и из его писем.

Уже позднее личная близость супругов была нарушена, и Александр поплыл по волнам амурных удовольствий. Однако их душевная близость сохранялась, что подтверждалось неоднократно, особенно в критические для Александра дни. Была Елизавета Алексеевна рядом с мужем и в последние дни его жизни в Таганроге, в ноябре 1825 года.

Некоторые считают, что мотивы ухода от власти и даже будущего отречения были связаны со страхом перед отцом. Возможно, в 1793-1794 гг. так это и было. Но этим же объясняют знакомый лейтмотив в позднейших письмах Александра Лагарпу, Кочубею, считая, что переписка Александра перлюстрировалась для Павла. Но ведь Екатерина умерла осенью 1796 г., а письма эти относятся к началу года (позднейшее письмо Лагарпу было тайно переслано за границу), когда ее партия еще была у власти. Ни о какой перлюстрации писем внука в пользу ненавистного сына не могло быть и речи. Значит, причину этих первых колебаний Александра в отношении престола, а попросту в отношении того, чтобы взвалить на себя всю полноту власти в прогнившей империи (а именно так он оценивал положение дел в стране), надо искать в другом, а именно в его общих настроениях, в миросозерцании. Надо учитывать и тот факт, что сразу же после смерти Екатерины и восшествия на престол Павла I Александр попросил Чарторыйского составить проект манифеста о собственном вступлении на престол, в котором бы говорилось о даровании стране гражданских свобод и об отречении от трона.

Как видим, уже в это время мечта осчастливить страну, а затем покинуть престол зародилась в голове Александра.

В этом калейдоскопе отмеченных выше и замеченных историками влияний, отношений, противоречий, дружбы, любви, ненависти и формировался характер Александра.

Любознательный читатель может отыскать весьма многочисленные пространные и весьма противоречивые оценки этого характера. Уже сам этот факт показывает, что натура «загадочного сфинкса», как называли Александра, являла собой нечто удивительное и неповторимое. Я не буду перечислять все эти оценки, отмечу лишь их некоторую односторонность, продиктованную опять же скорее идеологическими, нежели научными мотивами.

Все, кто писал об Александре, о свойствах его натуры, наклонностях, чертах, выработанных жизнью, отмечали его хорошие человеческие задатки, мягкость, скромность, любознательность, большую впечатлительность и восприимчивость, изящество мысли, достаточный ум, большое личное обаяние; слова «un vrai charmant» («сущий прельститель». — фр.), сказанные о нем М. М. Сперанским, как нельзя лучше передают его способность привлекать сердца людей, особенно представительниц слабого пола. Отмечалось его христианское терпение, набожность и даже мистицизм в конце жизни. М. И. Богданович, отзывавшийся о нем восторженно, как и должно быть свойственно официальному историографу александровского времени, писал, что император соединял в себе «христианское смирение и величавость, беспечность и кипучую деятельность, доброту и упорство мнений насчет людей, подвергавшихся его неудовольствию».

Н. Н. Фирсов, напротив, разобрав наследственные влияния на Александра, взял из них лишь негативные черты (впечатлительность и противоречивость деда и отца, хитрость и приспособляемость Екатерины, холодный эгоизм и рассудочность матери), но отметил тем не менее, что душевный облик Александра находился в состоянии равновесия, хотя и весьма неустойчивого. А. Е. Пресняков подчеркивал вслед за Пирлингом его эклектизм, прекрасное самочувствие в условиях смешения принципов и способности не следовать ни одному из них до конца.

Другие его биографы отмечали свойственные Александру робость и пассивность, праздность и леность мысли, его нелюбовь к систематическим занятиям, работе, его недеятельную мечтательность, способность быстро загораться и быстро остывать.

Общепринятым суждением о нем стало то, что Александр отличался неприятием каких-либо волевых актов, но проявлял стойкость и упорство в отстаивании своих эгоистических, личных интересов. Отмечались его честолюбие и тщеславие, двуличие, недоверчивость, скрытность, упрямство. А. Чарторыйский тонко заметил, что «для совершения удачных и крупных преобразований в социальном строе надо было иметь больше подъема, силы, огня, веры в самого себя».

Специальный анализ характера Александра сделал врач-психиатр профессор Сикорский в начале XX в. в книге «Вопросы нервно-психической медицины». Лейтмотив его оценок — слабая воля и средний ум Александра при тонком художественном развитии («слабость воли и преобладание чувства»). Разрыв между этими свойствами характера и вынес на поверхность жизни такие его качества, как робость, тщеславие, скрытность, двоедушие, хитрость, обидчивость, мечтательность. Чужое напряжение воли подавляло его; таким было влияние на него Фотия, Аракчеева, других сильных личностей.

В одной из последних характеристик Александра I, принадлежащих перу В. А. Федорова, внимание акцентировано также на негативных чертах его характера. Процитированы те авторы, которые отмечали у Александра «дух неограниченного самовластия», мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства и обмана, способности строить свои успехи на чужой доверчивости, беспринципность, умение пользоваться чужими слабостями. Приведено, кстати, любопытное высказывание о нем Наполеона: «Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен: это истинный византиец… тонкий, притворный, хитрый». Наполеону вторил и шведский посол в России Лагербильке: «В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская». М. М. Сперанский же отозвался о нем так: «Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть управляемым».

Возможно, все эти оценки, даже лишь негативные, и справедливы, если учитывать конкретные исторические ситуации, в которых оказывался Александр, конкретные решения, которые он принимал. И конечно, логически, наверное, безупречны оценки профессора Сикорского, который основывался, как и историки, на формировании личности Александра в условиях царскосельско-гатчинского противостояния.

Но сколько бы эпитетов мы ни подбирали для всеобъемлющей характеристики крупного исторического деятеля, они никогда не дадут нам исчерпывающей картины до тех пор, пока мы не зададимся основным вопросом: какие государственные цели преследовал Александр в те или иные периоды своей жизни, в какой среде эти цели он пытался осуществить и какие средства в соответствии с этими целями и этой средой он использовал? Лишь в этом случае все эти характеристики типа «хитрость», «скрытность», «двуличие» или, напротив, «сердечное обаяние», «доброта», «смирение» и прочее приобретают реальный смысл и могут иметь адекватные ситуации оценки.

Для пояснения этой мысли можно было бы привести несколько примеров.

Я уже отмечал, что в пору своей юности, развиваясь, с одной стороны, вполне естественно на основе принципов гуманизма, человеческого достоинства, добропорядочности, благородства, приобщения к природе, Александр в реальной жизни сталкивался совсем с иными явлениями. Для того чтобы выразить себя, «облегчить душу», как писал Чарторыйский, он вынужден был тщательно скрывать свои мысли и чувства, таиться, притворяться. Известно его признание о том времени: «Меня обвиняют в недоверчивости, но известно, что с того времени, когда я начал мыслить, я видел вокруг себя только несчастье, и все, что я предпринял, обернулось против меня несчастьем». Так недоверчивость, скрытность в такой ситуации — хорошее это качество или плохое? Как оно характеризует человека — позитивно или негативно? А возьмем характеристики, данные ему Наполеоном или Лагербильке; для русского государственного деятеля, каким здесь выступает Александр, подобные раздражительные опусы — это несомненный комплимент, и что было бы, если бы Александр был искренним с Наполеоном или с тем же шведским посланником, если бы не притворялся и не хитрил?

Подобные же вопросы можно поставить и в десятках иных случаев отношения Александра к тому или иному конкретному человеку, государственному деятелю.

Отмечают особенность Александра принимать с разными людьми разные обличья. Но ведь в его положении — это совершенно естественная вещь, говорящая о проницательности, уме, такте, а главное — и о государственном, и о личном интересе, который нередко руководил им в этих превращениях. Он не мог быть одним и тем же со М. М. Сперанским и А. А. Аракчеевым, с А. Чарторыйским, В. П. Кочубеем и Фотием, с М. И. Кутузовым и со своим начальником Главного штаба, близким другом, князем П. М. Волконским. А ведь все они составляли причудливую ткань российской государственности, российского общества, с которыми пришлось иметь дело Александру I. Не он выдумал эту систему, выраженную в действиях сонма людей, в которой ему предстояло жить и царствовать, но для того, чтобы жить и царствовать, а тем более утвердить себя, он должен был к ней приспособиться, понять ее, а для того, чтобы проявить свою сущность, — использовать ее в той мере, какую позволяли обстоятельства.

И вот тут мы подходим к событию в жизни Александра, которое как бы жирной чертой подчеркнуло весь смысл этой системы, смысл его жизни, трезво и неумолимо определило его горизонты и его возможности. 11 марта 1801 г. в ходе дворцового переворота был убит его отец Павел I.

3. Суд совести

С момента восшествия Павла на престол многое переменилось в судьбе Александра — из баловня бабки, который волен был вести достаточно свободную, не обремененную обязанностями жизнь, он стал наследником престола со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Теперь уже не к детским играм в эфемерной армии привлекает его отец, а к настоящей изнурительной службе, обремененной мелочными, типично павловскими обязанностями.

Деспотизм и самодурство Павла увеличивались день ото дня, и Александр помимо воли становился участником той мрачной трагедии, которая разыгрывалась на глазах всей России.

Курс внутренней и внешней политики Павла вызывал острое недовольство в дворянских кругах, среди лиц, близких к власти. Постепенно складывалась оппозиция, зрел очередной дворцовый заговор. Мнительный Павел, чувствуя недовольство окружающих, начинал подозревать всех и вся. Вспомнилось, что Александр уже был его потенциальным противником в середине 90-х годов, и неизвестно, куда могла фантазия завести монарха-самодура в отношении к своему старшему сыну.

Противники Павла уже неоднократно предлагали Александру заставить отца силой отречься от престола и передать власть в его руки. Но Александр, внимательно выслушивая их, отказывался.

Однако содержание этих бесед с лидерами зреющего заговора — Паниным и Паленом — Александр отцу не передавал.

Н. Я. Эйдельман совершенно справедливо, на мой взгляд, предположил, что мартовский заговор 1801 г. зрел уже давно и что в центре этого заговора находился наследник престола. Это видится и в его письмах Кочубею и Лагарпу, и в упомянутых выше беседах с Чарторыйским, и в появлении вокруг Александра круга «молодых друзей», с которыми он уже в царствование Павла I вел, по существу, конспиративные разговоры о мерзостях павловской системы управления. Это видится и в проекте манифеста, который составил ему Чарторыйский и который получил полное подтверждение в цитированном выше письме Лагарпу от 27 сентября 1797 г.

С апреля 1797 г. тайные совещания цесаревича с «молодыми друзьями», графом Н. Н. Новосильцевым, графом П. А. Строгановым, князем А. Чарторыйским, стали систематическими, благо в то время двор перебрался на коронационные торжества в Москву и здесь, в суматохе празднеств, эти встречи были более безопасны. Кто были эти люди? А. Чарторыйский — мятежный польский аристократ, участвовал в восстании Костюшко и был интернирован в Россию. Виктор Кочубей являлся племянником канцлера А. А. Безбородко. Богач, аристократ. В 1792 г. он вернулся из революционной Франции с твердым выводом о закономерности происшедших во Франции перемен. До этого же Кочубей побывал в Швейцарии, Англии, изучал английское государственное устройство. Петр Строганов, сын знатного екатерининского вельможи, также проявил живейший интерес к французской революции. Она застала его в Париже вместе с гувернером-французом. Строганов часто посещал заседания Национального собрания, стал секретарем патриотического общества «Друзья закона», а в августе 1790 г. оказался даже членом клуба якобинцев. По настоянию Екатерины он был вызван в Петербург, а ездил за ним по настоянию напуганного отца родственник и друг семьи Николай Новосильцев, самый старший из «молодых друзей». В 1795 г. ему было 35 лет. И вот этим-то людям, размышлявшим о происходивших в Европе событиях, думающих о судьбах России, и открылся Александр в своих беседах и письмах.

Анализ бесед, обсуждавшихся программ в те годы приводит к мысли, что взгляды «молодых друзей» и самого Александра были весьма близки к взглядам умеренных декабристов, да и сами члены кружка по своему образованию, положению, месту в свете, наконец, по своей тяге к узкой конспирации, интеллигентской тайне напоминали титулованную часть декабристской фаланги. И все же, как это ни странно, наследник престола был левее своих осторожных друзей. Да, они выступали за обновление России, но постепенное, осторожное, без нарушения ее старого ритма. Они не разделяли стремлений цесаревича отказаться от трона. Сначала реформы, сначала встать во главе нации и совершить преобразования, а уже потом размышления о будущем. В одной из бесед Александр заявил: «Я действительно чувствую, что надо в первое время взять на себя бремя власти, но только для того, чтобы произвести преобразования».

Настроение кружка «молодых друзей» прекрасно выразила юная супруга Александра в письме к матери в августе 1797 г.: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеялись получить возможность, собравшись, что-либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О мама, в самом деле он (Павел. — А. С.) тиран».

Итак, налицо был, по существу, законспирированный кружок, сформировалась программа, Александр уже в это время становится центром притяжения антипавловских сил. Одновременно вокруг братьев Зубовых сплачивается часть офицеров, недовольных тем, что Павел ввел в армии суровые службистские порядки, насаждал в ней гатчинский дух, прусскую дисциплину. Особенно это чувствовалось в окружении А. В. Суворова, чья дочь была замужем за одним из братьев. Недовольство в армейских кругах ощущалось довольно широко. Чувствуя или зная об этой офицерской оппозиции, Павел начинает преследования П. А. Зубова, бывшего фаворита матери, к которому одно время относился благосклонно, отставляет от службы и отсылает фельдмаршала Суворова в Кончанское, устанавливает за ним надзор. Рано или поздно эти два направления должны были найти друг друга.

К концу 90-х гг. Павел, однако, сумел подавить оппозицию. Фактически он разгромил кружок Александра. Кочубей был уволен со службы, его дядя Безбородко попал в опалу, Чарторыйский отсылается послом в Сардинское королевство. Павел «предал анафеме» Лагарпа, который возглавил республиканское правительство в Швейцарии, и приказал русскому командующему войсками в Италии генералу Римскому-Корсакову во что бы то ни стало схватить и доставить бывшего воспитателя своего сына в Россию.

По существу, Александр и Павел I вступили в борьбу друг с другом. Для Александра эта борьба носила пока еще пассивные формы, но с каждым месяцем она принимала все более и более ясные и активные очертания.

В начале 1801 г. Павел приказал арестовать более двух десятков видных вельмож, которых подозревал в оппозиционных и заговорщицких настроениях, затем он стал откровенно высказывать угрозы в адрес своей жены Марии Федоровны и старшего сына Александра. Он вызвал в столицу попавших ранее в опалу своих любимцев — бывшего военного губернатора Петербурга Линднера и Аракчеева. Им, видимо, отводилась ведущая роль в захвате и заточении царской фамилии.

Павел говорил своему обер-шталмейстеру графу Кутайсову о том, что императрицу он намерен отправить в Холмогоры, Александра заточить в Шлиссельбургскую крепость, а Константина засадить в Петропавловскую крепость.

Графу Палену, нынешнему военному губернатору Петербурга, одному из лидеров заговора, как и другим видным заговорщикам, был уготован эшафот.

Над двадцатитрехлетним Александром нависла реальная угроза провести остаток дней в темнице. В этих условиях ему пришлось делать второй важный выбор в жизни.

Впоследствии один из современников событий, граф А. Ф. Ланжерон, писал в своем дневнике: «Несколько месяцев после, жестокость правления более возрастала. Г. Пален снова заговорил об этом с в. князем, он нашел его уже менее прежнего удаленным от тех намерений, которые он внушал ему, но все еще удерживаемого почтением к отцу своему, которое имело всю личину болезни к власти этого монарха… Граф Пален повторял снова свои представления с большими просьбами. В. князь, вынужденный этими обстоятельствами, наконец, согласился с ним, но с сожалением и прежде получив обещание не покушаться на жизнь императора, но удовольствоваться его арестом, потребовать от него акт отречения и перевести под крепким караулом в Петропавловскую крепость».

Если первую угрозу, связанную с возможным кризисом престолонаследия, он отвел в 1796 г., то теперь сделать это, видимо, оказалось гораздо сложнее. Подозрительный и мстительный, Павел не без основания считал сына замешанным в заговоре, и спастись Александр мог, лишь пойдя в своем выступлении против отца до конца.

Итак, Александр дал согласие на лишение отца верховной власти, на заточение его в Петропавловскую крепость. Предположим, что это было действительно так, что «робкий», «пассивный», «плывший по течению», «уступавший чужой воле» Александр действительно силой обстоятельств был вынужден пойти на это страшное дело. Но ведь надо вместе с тем признать, что для подобного предприятия, особенно при Павле I, в России, в условиях деспотического правления, разгула политических репрессий и полицейского сыска требовалось немалое мужество, незаурядная решимость и недюжинная сила воли. Заметим, что Александр сам настоял на том, чтобы исполнение заговора было перенесено с 10 на 11 марта. Дело в том, что 10-го числа в карауле Инженерного замка, где обитала вся царская семья, стоял батальон гвардейского Семеновского полка, который был предан Павлу. 11-го же марта на дежурство должен был заступить эскадрон Конного полка, которым командовал Константин. Великий князь назначил вне очереди начальником караула преданного себе человека, полковника Н. А. Саблукова, об этом не мог не знать Александр.

Мемуаристы высказывают мысль, что Александр получил от заговорщиков лишь формальное словесное согласие не покушаться на жизнь отца, что он не мог не сознавать, чем могло закончиться все дело, чем оно вообще кончалось в России, тем более что его дед Петр III был убит заговорщиками, сторонниками Екатерины, спустя всего лишь восемь дней после свержения с престола.

Активное участие в заговоре приняли иностранные дипломаты, в частности английский посол. Стремительное сближение Павла I с Наполеоном, посылка русского корпуса в Индию посеяли панику в Лондоне, озаботили другие державы, стоящие на принципах легитимизма. Не случайно одной из ключевых фигур заговора стал генерал Л. Л. Беннигсен, который был, благодаря своему ганноверскому происхождению, подданным английского короля.

В момент захвата Павла Александр и Константин со своими супругами находились здесь же, во дворце. Их апартаменты были расположены как раз под покоями Павла, и они за полночь, одетые и бодрствующие, ждали исхода дела, сознавая, что там, над ними, буквально в двух шагах, вооруженные и хмельные заговорщики расправляются с их отцом. Любопытно, что еще днем Павел, будто чувствуя угрозу, заставил сыновей принести ему в дворцовой церкви присягу.

Весь вечер августейшая семья провела вместе за ужином. Александр и Константин вместе с женами и девятнадцатью гостями мирно беседовали с отцом, в то время как две группы заговорщиков, одна во глазе с Паленом, другая во главе с Беннигсеном и П. Зубовым, готовились к полночи подойти к дворцу.

В назначенный час, около полуночи, заговорщики приблизились к Михайловскому замку и через сад проникли в караульное помещение, ведущее в апартаменты царя. Часовой остановил группу военных, предводительствуемых последним фаворитом Екатерины II князем Платоном Зубовым, генералом Беннигсеном и адъютантом Павла Аргамаковым. На вопрос, куда и зачем направляются в столь поздний час эти высокопоставленные особы, Беннигсен ответил ему: «Замолчи, несчастный, ты видишь, куда мы идем». Напуганный часовой пропустил заговорщиков. Теперь надо было миновать комнату камердинера. Оттуда из-за двери также последовал вопрос о столь позднем визите, и был получен ответ, что они идут с докладом государю по делу большой государственной важности. Увидев вооруженных военных, камердинер исчез, и лишь один из караульных гусар попытался сопротивляться, закричал: «Измена!» — и тут же получил сабельный удар по голове. Но его крик предупредил императора, и когда заговорщики ворвались в спальню, то не нашли там Павла. И лишь в результате тщательного обыска они обнаружили трепещущего императора за панелью одной из ширм. Он был настолько растерян, что не сумел воспользоваться потайным ходом, не сумел вызвать караул.

Граф Николай Зубов, брат Платона, объявил Павлу, что он арестован по приказу императора Александра. Так что уже в первые минуты заговора имя Александра Павловича стало надежным знаменем заговорщиков, о чем впоследствии не мог не знать сам Александр.

Павлу зачитали акт отречения, и когда он начал обличать заговорщиков в неблагодарности, те бросились на него с кулаками. Николай Зубов переломил императору правую руку. Ему плевали в лицо, таскали за волосы по полу, избивали. Затем Аргамаков снял свой шарф и набросил его на шею Павла. Уже хрипя и теряя сознание, Павел молил о пощаде.

«Тотчас после совершения своего дела заговорщики проявили свою радость в оскорбительной, бесстыдной форме, без всякой меры и приличия, — вспоминал впоследствии князь Адам Чарторыйский. — Это было безумие, общее опьянение, не только моральное, но физическое, так как погреба во дворце были разбиты, вино лилось ручьями за здоровье нового императора и героев переворота. В первые за этим дни пошла мода на причисление себя к участникам заговора; каждый хотел быть отмеченным, каждый выставлял себя, рассказывая о своих подвигах, каждый доказывал, что был в той или другой шайке, шел одним из первых, присутствовал при фатальной катастрофе.

Среди бесстыдства этого непристойного веселья император и императорская фамилия не показывались, запершись во дворце в слезах и ужасе».

Наутро все подробности этого жуткого убийства конечно же стали известны в высших эшелонах власти. Не мог не знать о них и Александр.

В эту ночь Александр, по существу, произвел двойной дворцовый переворот, он отодвинул от власти не только отца, но и мать.

Около часа ночи Пален вошел в комнату Александра. В это время тот, одетый и в сапогах, спал, лежа ничком на кровати. Пален тронул его за плечо, и когда Александр проснулся, то сообщил ему, что Павел скончался от апоплексического удара. Александр разрыдался. Тогда Пален жестко сказал ему: «Хватит ребячества! Благополучие миллионов людей зависит сейчас от Вашей твердости. Идите и покажитесь солдатам!» Александр такую твердость проявил. Он вышел на балкон и произнес краткую речь перед подошедшими полками: «Мой батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при моем царствовании будет делаться по принципам и по сердцу моей любимой бабушки, императрицы Екатерины».

Армии был брошен жирный кусок. И полки ответили ему радостными возгласами. Промолчали лишь преображенцы.

Когда, узнав об убийстве мужа, императрица в ярости потребовала, чтобы вся полнота власти перешла к ней, заговорщики заперли ее в покоях. А Александр промолвил: «Только этого еще не хватало!» Этот факт указывает, что он не просто хотел освободить Россию от власти деспота (такова была официальная цель заговора), не просто спасти себя, мать и брата от гибели, но и сам стремился к власти в обход и Павла, и Марии Федоровны. А. Чарторыйский обратил на это внимание и записал в своих воспоминаниях: «Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать друг другу объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было подумать. С другой стороны, императрица, его мать, была в состоянии исступления от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать».

Но, проявив мужество, волю, решимость в эту страшную для него минуту, Александр не рассчитал своих душевных сил. И это был, наверное, главный итог той мартовской ночи, которая нависла над его чувствами дамокловым мечом в течение всей оставшейся жизни. Заметим, что это был первый опыт на всем протяжении страшной истории русского правящего дома: убивали родных и двоюродных братьев, сажали в темницы и уничтожали сыновей и внуков, свергали с престола и убивали мужей. Но сын покусился на жизнь отца впервые, и это первенство досталось на долю Александра, который, казалось, вовсе не готов был к этой страшной миссии.

Гораздо более подходил для этой роли жестокий и прямолинейный Константин или властолюбивый, холодный Николай, но Александр с его республиканскими замашками, гуманистическими взглядами, ненавистью к насилию — в этом было что-то противоестественное, какой-то знак судьбы. Чувство самосохранения и притягательная сила власти, которая медленно, но неумолимо втягивала его в свое лоно, в конце концов определили выбор Александра, но он, конечно, не мог рассчитать жизненные последствия этого выбора.

В ту же первую ночь своего правления, свидетельствовали мемуаристы, он предался отчаянию. И хотя вера этим свидетельствам не очень велика и вполне возможно, что хор его верных сторонников стремился отстранить от императора страшную тень отцеубийцы, но уже то, что они все же говорили об этом, указывает на некоторые реальные факты самочувствия Александра.

Когда, по сведениям Ланжерона, Александру объявили, какой ценой тот вступил на престол, император предался отчаянию и в величайшей горести говорил: «Скажут, что я убийца; мне обещали не посягать на его жизнь; я самый несчастный человек в мире».

По свидетельству А. Чарторыйского, Александр «предался отчаянию… Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем… Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя». И впоследствии, считает Чарторыйский, после того как миновала военная гроза 1812 года, позади осталось послевоенное устройство Европы, отвлекшее на время все силы и способности Александра, он снова и снова возвращался к все той же «ужасной мысли», «именно благодаря ей он впал с течением времени в такое уныние, дошел до такого отвращения к жизни и поддался, быть может, несколько преувеличенной набожности, которая является единственно возможной и действительной опорой человека среди мучительных страданий».

Власть надвинулась на Александра сразу, без подготовки, в одном из своих самых отвратительных обличий, и для его человеческой личности вопрос состоял в том, сумеет ли он устоять, достойно противостоять ей, как это он мнил в пору своих юношеских мечтаний, или она окончательно втянет его в свой жернов, перемелет и выдаст очередной готовый образец обычного властителя — жестокого, беспринципного, готового ради удержания ее на все. Вопрос этот он решал в течение всей своей жизни, так и не дав на него ни отрицательного, ни положительного ответа. И в этом, видимо, состояла его драма как человека и правителя.

Конечно, никакие высокие цели этой власти, облеченные в пропагандистские клише своего времени и выраженные, в частности, в его манифесте по случаю вступления на престол и последующих многочисленных документах эпохи, не могли оправдать его перед самим собой.

Сделать это могло лишь чувство глубокого соответствия своих внутренних убеждений, всего того, во что он действительно верил, чему в глубине души поклонялся, и своих реальных действий как человека и политика. Только здесь мог он найти хоть малейшее оправдание страшному человеческому греху, который долгие годы тревожил его душу.

Поэтому всю последующую жизнь Александра мы и должны рассматривать, мне кажется, сквозь призму его постоянных усилий достигнуть этого соответствия, что было чрезвычайно трудно и в плане чисто человеческом, но особенно в плане государственном, правительственном.

Что касается его чисто человеческих качеств, то он, несмотря на всю ужасающую жестокость системы, в которой он жил, символом которой волею судеб являлся, всю жизнь боролся за обретение себя, за возврат к себе прежнему; это его стремление к постоянному очищению от скверны власти, и прежде замеченное в нем близкими к нему людьми, теперь во много крат усилилось чувством искупления огромной вины, которая становилась, по мере того как он шел по ступеням жизни, все более и более острой и тревожащей.

Проявить себя в этом личном смысле было намного легче, нежели в сфере государственного правления; здесь он был, как правило, предоставлен самому себе, а его личные поступки если и касались кого-то другого, то лишь либо близких к нему людей, либо людей случайных и не имели широкого общественного резонанса.

Личную, человеческую линию, несмотря на весь диктат власти, ее порядков, традиций, соблазнов, заведомых обманов, пустоты, он вел в течение всей своей жизни, и порой ему это удавалось, хотя и не без отступлений, уступок, слабостей, которые и давали повод говорить о двуличии, ханжестве, неискренности Александра.

Он сохранил в себе юношескую самокритичность, которую демонстрировал в письме к Лагарпу («мне бы хотелось высказываться и блестеть насчет ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства»). Поразителен его почти аскетический образ жизни: ранний подъем, нелегкая работа с бумагами и людьми, очень ограниченное, почти постоянное окружение, одинокие пешие или верховые прогулки, удовольствие от посещения домов приятных ему людей, стремление избегнуть лести, мягкое, ровное обращение со слугами. И все это оставалось доминантой жизни в течение многих лет, хотя положение требовало и иного — участия в свете, частых отъездов; сохранилось и увлечение армией, слабость к парадомании, ставшая страстью едва ли не с детства.

Даже бесконечные путешествия Александра, над которыми так откровенно потешались и современники, и авторы уже XX века, имели какую-то своеобразную окраску. Надо заметить, что среди тех сотен тысяч верст, которые он покрыл в своей жизни, едва ли не большая часть приходится на Россию. Достаточно обозначить его маршруты лишь 1823— 1825 годов. Поездки 1823 г.: Царское Село, Ижорский завод, Колпино, Шлиссельбург, Ладога, Тихвин, Молога, Рыбинск, Ярославль, Ростов, Переяславль, Москва, Серпухов, Тула, Мценск, Орел, Карачев, Брянск, Рославль, Чернигов, Старый Быхов, Бобруйск, Слоним, Кобрин, Брест-Литовск, Ковель, Луцк, Дубно, Острог, Заславль, Проскуров, Каменец-Подольск, Могилев, Хотин, Черновцы, Брацлав, Крапивна, Тульчин, Умань, Замостье, Брест, Сурож, Великие Луки, Царское Село.

Выехал царь из Царского Села 16 августа, а вернулся обратно 3 ноября, находясь в дороге два с половиной месяца. Осенняя поездка 1824 года проходила по такому маршруту: Царское Село, Москва, Тамбов, Чембар, Пенза, Симбирск, Ставрополь, Самара, Оренбург, Илецкая-Защита, Уфа, Златоуст, Миасс, Екатеринбург, Пермь, Вятка, Царское Село. Во время своей последней и роковой поездки Александр проехал по части Малороссии, по всему Крыму и вернулся в Таганрог уже тяжело больным.

В этих поездках он посещал не только балы и обеды, встречался с верхушкой местного дворянства и купечества, устраивал смотр армейским частям, но и интересовался жизнью всех слоев общества. Так, он добрался до «киргизской степи» и побывал в юртах кочевников, посетил златоустовскке заводы, спускался в миасские рудники, побывал в татарских семьях в Крыму, посещал госпитали, не брезговал общаться с арестантами и ссыльнопоселенцами.

Его биографы отмечают, что в дороге ему приходилось сталкиваться с изрядными трудностями: скудно питаться, испытывать различные неудобства, попадать в неприятные дорожные происшествия, долго идти пешком.

Зато он мог составить личное представление о том, как жила Россия. И глубокие разочарования, которые постигли его в конце жизни, вероятно, были вызваны и этой весьма подробной и, увы, весьма тяжелой информацией, развеивающей у него последние остатки иллюзий относительно своих усилий на пользу отечества.

Мы как— то не обращаем сегодня внимания на многочисленные случаи проявленного им сострадания к людям, человеколюбия, помощи, которые носили порой совершенно импровизированный характер, а в целом становились для него системой и достаточно отчетливо говорили о настроении человека. Так, на берегу Немана император увидел зашибленного лопнувшим канатом бурлака. Александр вышел из коляски, помог поднять беднягу, послал за лекарем и продолжал путь, лишь убедившись, что все возможное для него сделано. В другом случае он помог привести в чувство утонувшего крестьянина; по настоянию императора его врач баронет Виллие несколько раз пускал несчастному кровь, прежде чем тот ожил. Своим платком Александр перевязал ему кровоточащую руку.

История сохранила немало подобных примеров из жизни Александра, говорящих о его непоказном интересе к людям, человеколюбии, терпимости и смирении.

Наряду с аффектированной набожностью в конце жизни сохранился и такой факт: после смерти Александра в кармане его сюртука был обнаружен конверт с бумагами, которые он всегда носил с собой и никому не показывал. Оказалось, что это были молитвы, и сам этот факт был сокрыт для окружающих.

Известно также, что информированный генералом И. В. Васильчиковым в 1821 г. о существовании тайного общества «Союз благоденствия» и ознакомившись со списком наиболее активных его членов, Александр не дал ему хода. Он бросил список в пылающий камин и заметил, что не может их карать, так как «в молодости разделял их взгляды».

В то же время известны случаи жестоких распоряжений Александра I относительно восставших солдат Семеновского полка, военнопоселенцев.

Везде, где он выказывал себя как личность, Александр выступал человеком весьма гуманных свойств, там же, где он проявлял себя как представитель и лидер системы, там он выступал порой в духе принципов неограниченного самодержавия. Это кажущееся противоречие в действительности противоречием не было.

Не случайно его супруга Елизавета Алексеевна, хорошо информированная и разделявшая его взгляды, писала в письме, датированном 12 марта, то есть днем, последовавшим за убийством Павла I: «Его чувствительная душа навсегда останется растерзанной, только мысль о возвращении утраченного благополучия Родины может поддержать его. Ничего другое не могло бы придать ему твердости».

Руководствуясь в делах общегосударственных лишь личными эмоциями, он рисковал прийти в действительные противоречия с системой. А это в России, как известно, было чревато даже для самых неограниченных монархов большими неприятностями. Александр прекрасно понимал всю условность своего, как, впрочем, и всякого другого, самодержавия, рассматривал власть не как свою личную принадлежность, а как принадлежность общественную. Возможно, это понимание и спасало его на крутых поворотах истории, которых было немало в его царствование.

И все же глубоко личный мотив в действиях императора, мотив, в известной степени обусловленный принципами, с одной стороны заложенными и развившимися в нем с детства, а с другой — вызванными стремлением к постоянному искуплению своей ужасной вины, звучал в его душе в течение всей жизни.

Слова А. С. Пушкина «я только царство потерял» относятся к Александру в полной степени. Получив после убийства отца царство реальное, он потерял это царство в своей душе. И в этом, кажется, заключался смысл жизненной драмы Александра.

4. Страх

Вместе с чувством огромной вины, доводившим его до исступления и особенно обострившимся после вступления его в пятый десяток, когда вопросы смысла жизни, бытия, как правило, неодолимо встают перед каждой человеческой личностью, Александра всю жизнь преследовало гнетущее чувство страха. Без этого чувства невозможно, на мой взгляд, понять и его чисто человеческие эмоции, и его политические шаги. В его уме не мог не выстроиться короткий, но грозный мартиролог из убитого в заговоре деда Петра III и погибшего также в ходе дворцового переворота отца. И в обоих случаях мощные дворянские группировки, лица, близкие к трону, явились исполнителями этих расправ над самодержцами.

Не случайно и он сам, и его брат Константин всю жизнь носились с мыслью об отречении от престола, в основе которой, кроме всего прочего, лежал самый элементарный страх за свою жизнь.

Константин в начале 20-х годов, расторгнув свой венценосный брак и женившись на польской графине Иоанне Грудзинской, по существу, отказался от прав на престол, а позднее и официально оформил свой отказ письмом на имя Александра. Но было известно, что и ранее в семейном кругу великий князь неоднократно говорил о своем нежелании царствовать (учитывая, что у Александра не было мужского потомства, а обе дочери от Елизаветы Алексеевны, Елизавета и Мария, умерли в раннем детстве в 1796 и 1806 гг.) — «удушат, как отца удушили», — повторял Константин.

Эта же мысль, пусть не в такой грубой форме, постоянно присутствовала и в уме Александра с той ночи 11 марта 1801 года. И эта мысль вовсе не была безосновательной, потому что в высших правительственных сферах время от времени появлялись идеи о насильственном устранении Александра I, что, конечно, не могло рано или поздно не стать ему известно.

Так, вскоре после заключения позорного для России Тильзитского мира популярность Александра резко упала. «Всеобщее неудовольствие против императора более и более возрастает, — писал шведский посол Стединг в Стокгольм. — И на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать». Циркулировали слухи о возможности дворянского переворота и возведения на престол энергичной и умной сестры Александра Екатерины Павловны. В назревании заговора был убежден и французский посол в Петербурге герцог Савори.

Александр внимательно следил за движением общественного мнения. Ответом на эти слухи явилось создание Комитета общественной безопасности, которому вменялось в обязанность, в частности, и перлюстрация частных писем.

В 1817— м -начале 1818 г. в Москве на совещаниях декабристского общества «Союз спасения» впервые была высказана мысль о необходимости цареубийства как неизбежном условии свержения самодержавия и уничтожения крепостного права. Членом этого «Союза», кстати, был П. П. Лопухин, флигель-адъютант Александра и сын первого сановника России — председателя Государственного совета и Комитета министров князя П. В. Лопухина.

Эта идея уже в начале 1818 г. стала известной Александру, о чем есть свидетельства не кого-либо, а самого Николая I: «По некоторым доводам я должен полагать, — писал он, — что государю еще в 1818 году в Москве после Богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина (будущего декабриста. — А. С.) на цареубийство».

И хотя в первом случае опасность заговора исходила справа, а во втором — слева, результатом и того, и другого могло быть отстранение монарха от власти и его возможное убийство, как и в 1801 г. И в том, и в другом случае дворянство, офицерство, гвардия и даже сановная знать были той средой, где зрели нити этих заговоров, то есть для Александра, который сам был в центре такого заговора и являлся непосредственным его участником, сомнений быть не могло: ситуация повторялась и ему грозила самая непосредственная опасность.

В дальнейшем сигналы о существовании тайных обществ стали поступать один за другим. В 1820 г. Александру, находившемуся за границей, пришло известие из России о восстании гвардейского Семеновского полка, одной из частей русской армии, всегда бывшей опорой самодержавия. Это известие поразило Александра, который вопреки своей обычной скрытности и нежеланию «выносить сор из избы» совещался по этому поводу с министром иностранных дел Австрии Меттернихом. Вот что писал по этому поводу сам Меттерних: «Царь полагает, что должна быть какая-нибудь причина для того, чтобы три тысячи русских солдат решились на поступок, так мало согласующийся с народным характером. Он доходит до того, что воображает, что не кто иной, как радикалы, устроили все это, чтобы застращать его и принудить вернуться в Петербург; я не разделяю его мнения. Превосходило бы всякую меру вероятия, если бы в России радикалы уже могли располагать целыми полками, но это доказывает, насколько император изменился».

Уже упоминалось о том, что Александр не захотел арестовать заговорщиков в 1821 г., когда князь И. В. Васильчиков представил ему их списки. В этом можно усмотреть и гуманный акт, и неверие в серьезность их намерений, поскольку народ среди заговорщиков был несановный, молодой. Но возможно и то, что Александр — и в этом могла быть обнаружена его действительная государственная мудрость — просто не захотел привлекать внимание к щепетильной проблеме, оповещать мир о противостоящей ему оппозиции, создавать прецедент.

Оставив заговорщиков на свободе, Александр тем не менее принял меры наступательного характера. В августе 1822 г. он дал рескрипт па имя управляющего Министерством внутренних дел В. П. Кочубея о запрещении в стране тайных обществ и масонских лож и о взятии от военных и гражданских членов подписки, что они не связаны с этими обществами; в гвардии и армии вводится сеть тайной полиции, усиливается система сыска и слежки, расцветает шпиономания. Однако эти меры, по существу, не срабатывают.

К августу 1825 г. в руках Александра уже находилась обширная информация о заговоре, который охватил многие армейские части. Начальник Южных военных поселений генерал Витт направил в Петербург донесение, а потом лично докладывал государю в октябре этого же 1825 г. в Таганроге, что тайное общество «значительно увеличилось», «что 18-я пехотная дивизия в особенности заражена сим духом и что в оной играет главную роль командир Вятского пехотного полка Пестель».

Будучи уже тяжело больным, Александр постоянно возвращается к этим сведениям. Они тревожат его, буквально преследуют. Некоторые историки справедливо полагали, что общее ухудшение состояния здоровья Александра после 8 ноября как раз и было вызвано последними сообщениями о действиях тайных обществ, главной целью которых было его физическое устранение. Император стал чрезвычайно подозрителен, опасался отравления. Когда его личный врач Виллие предлагал ему лекарства, то Александр отказывался их принимать, ссылаясь, что главная причина его недомогания — «расстройство нервов». «В настоящее время есть много причин тому и более, нежели когда-либо», — сказал он врачу. А сам Виллие записал в своем дневнике: «Уже с 8 ноября я замечаю, что его занимает и смущает его ум что-то другое, чем мысль о выздоровлении». И будучи уже в бреду, Александр твердил: «Чудовища! Неблагодарные!» Все, чем он жил, чему поклонялся, все его старания на пользу людей, на пользу Отечества, как он понимал их, все его стремления по великому искуплению своей вины, которыми он руководствовался всю свою жизнь, были теперь зачеркнуты, опрокинуты, опровергнуты этим упорным противостоянием, которое его не только пугало чисто физически, но и уничтожало духовно.

После смерти Александра в его кабинете была найдена писанная им записка, в которой, в частности, среди заговорщиков и его противников названы видные сановники страны и военные — Ермолов, Раевский, М. Орлов, граф Гурьев, Д. Столыпин «и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров; сверх того — большая часть разных штаб— и обер-офицеров». Александр упоминает, что в заговор вовлечены «обе армии» и «отдельные корпуса»; его родное детище — армия, которой он уделял столько сил, внимания, любви, с которой он прошел всю Европу и вступил в Париж, поднималась против своего государя, что не могло не потрясти его и не обострить течение болезни.

10 ноября Александр наконец отдал приказ произвести аресты среди членов тайной организации. Тем самым он в известной степени признал свое жизненное поражение. Это было его последнее распоряжение.

Таким образом, страх быть убитым заговорщиками преследовал Александра, по существу, всю его жизнь. Этот страх был неразрывно соединен в его сознании с другим сильным чувством — угрызениями совести в связи с убийством отца; ощущение неизбежности расплаты за совершенное злодеяние, в котором он отнюдь не был пассивной стороной, а напротив, играл роль едва ли не основную, хотя и оставался в тени, преследовало его на протяжении всей жизни, окрашивало ее в роковые, печальные тона, подвигало его к фатализму и мистицизму.

Поэтому, видимо, ни одно из крупных государственных начинаний Александра I нельзя рассматривать, с одной стороны, вне его желания оправдать свое восшествие на престол стремлением дать благо Отечеству, «принести счастье людям», а с другой — вне этого постоянного чувства страха за свою жизнь, которой он мог поплатиться в случае, если его политика пришла бы в противоречие с могущественным консервативным дворянством, либо вызывала бы возмущение его радикального крыла. В делах государственных найти для себя соответствие права на престол реализации своих гуманистических идеалов, своих последующих действий было неимоверно трудно, если вообще не невозможно. Но Александр упорно пытался это сделать.

5. Самодержавный либерал

Первые государственные шаги молодого императора (в 1801 г. Александру I было 24 года) дали основание А. С. Пушкину определить начало XIX века как «дней Александровых прекрасное начало». Было проведено широкое помилование заключенных (освобождено более тысячи человек), многие из которых отбывали наказание по политическим мотивам в Петропавловской крепости, Шлиссельбурге, в сибирской ссылке, в монастырях. 12 тысяч человек, уволенных со службы, вновь получили доступ к государственным должностям. Русские войска, направленные в Индию, получили приказ вернуться на родину. Депеша остановила их движение уже за Волгой. Александр I уничтожил один из важнейших институтов политического сыска — Тайную экспедицию, которая занималась делами, связанными с оскорблением царского величества и изменой государю и государству. Многие судебные дела оказались пересмотрены, цензура смягчена. Все препоны по общению с европейскими странами были устранены, были сняты и все павловские ограничения по части одежды. Александр подтвердил восстановление екатерининского Городового положения и Жалованную грамоту городам. Жалованная грамота дворянству также была восстановлена в своих правах.

Но наиболее существенным в программе либерального преобразования в России стал приступ к крестьянскому вопросу. Еще за несколько месяцев до переворота 1801 г. Александр записал в своем дневнике: «Ничего не может быть унизительнее и бесчеловечнее, как продажа людей, и для того неотменно нужен указ, который бы оную навсегда запретил. К стыду России, рабство еще в ней существует. Не нужно, я думаю, описывать, сколь желательно, чтобы оное прекратилось. Но, однако же, должно признаться, сие трудно и опасно исполнить, особливо если не исподволь за оное приняться». Как видим, здесь есть и четкое понимание всей мерзости крепостного права в России, и ясное осознание того, что вопрос этот сложен и опасен для реформатора. В свое время это поняла Екатерина, это понимал и Павел I, a после Александра I — Николай I и Александр II. Но Александр это понимание, пожалуй, сформулировал в наиболее обнаженном и откровенном виде. И все же 12 декабря 1801 г. вышел указ о распространении права покупки земель купцами, мещанами, казенными крестьянами, вольноотпущенниками. Монополия дворян на землю оказалась нарушенной. Через два года, 20 февраля 1803 г., появился указ «О вольных хлебопашцах», по которому крепостные крестьяне с согласия своих помещиков могли выкупаться на волю с землей целыми селениями. Через год купцы получили право владеть землей на договорных условиях с крестьянами.

С точки зрения тех процессов, что протекали в тогдашней передовой Европе, это было ничтожно мало. Но это была Россия с мощным консервативным дворянством, могучей бюрократией, дворянской же военщиной. Возможно, для того времени, чтобы не быть убитым в очередном заговоре, это были важные шаги, и сделал их не кто-либо другой, а Александр I, проложив тем самым дорогу к будущим реформам. Как он и писал в своем дневнике, он действовал исподволь.

Позднее он несколько опрометчиво и с горечью говорил госпоже де Сталь: «За главою страны, в которой существует крепостничество, не признают права явиться посредником в деле освобождения невольников; но каждый день я получаю хорошие вести о состоянии моей империи, и с Божией помощью крепостное право будет уничтожено еще в мое царствование».

В области внешней политики, которой с 1801 г. на короткий промежуток времени стал руководить В. П. Кочубей, Александр начал проводить политику «национальной достаточности», делать лишь те шаги, которые выгодны России. Формулируя эту линию, Кочубей говорил: «Россия достаточно велика и могущественна пространством, населением и положением, она безопасна со всех сторон, лишь бы сама оставляла других в покое. Она слишком часто и без малейшего повода вмешивалась в дела, прямо до нее не касавшиеся. Никакое событие не могло произойти в Европе без того, чтобы она не предъявила притязания на участие в нем. Она вела войны бесполезные и дорого ей стоившие. Благодаря счастливому своему положению, император может пребывать в дружбе с целым миром и заняться исключительно внутренними преобразованиями, не опасаясь, чтобы кто-либо дерзнул потревожить его среди этих благородных и спасительных трудов. Внутри самой себя предстоит России совершить громадные завоевания, установив порядок, бережливость, справедливость во всех концах обширной империи, содействуя процветанию земледелия, торговли и промышленности. Какое соотношение может существовать между многочисленным населением России и европейскими делами вместе с войнами, из них проистекающими? Оно не извлекало из них ни малейшей пользы: русские гибли в этих войнах; с отчаянием поставляли они все более рекрутов и платили все больше налогов. Между тем действительное их благосостояние требовало продолжительного мира и постоянной попечительности мудрой и миролюбивой администрации. Что может лучшего придумать государь с его преобразовательными идеями и либеральными совещаниями?»

Одновременно П. Зубов и Пален вынашивали конституционные планы, к которым Александр поначалу относился благожелательно, пока не понял, что заговорщики в разработке конституционных проектов преследовали весьма прозаические цели — подчинить монарха аристократии.

Ярким проявлением либеральных устремлений Александра I стала организация так называемого Негласного комитета.

Сразу же после переворота он вызвал в Россию Чарторыйского. Из Англии вернулся по письму Строганова Новосильцев. Появился при дворе и Кочубей. Кружок «молодых друзей» вновь оказался воссозданным самим Александром. Они и прежде, до восшествия на престол Александра I, собирались в его покоях, вели задушевные беседы, жаркие споры, мечтали о реформах для России, об обновлении всей ее жизни. Причем Александр был душой этих бесед, их инициатором и организатором.

По существу, в этих беседах Александр оттачивал свои мысли, проверял убеждения, корректировал их. Настойчивость, с которой он втайне от всех, в том числе и от Павла, проводил эти встречи, показывает, что дело здесь было не просто в забавах молодости, в пустых шалостях ума; мысль о переустройстве страны постепенно всецело завладевала его сознанием.

После дворцового переворота и восшествия на престол жизнь предоставила Александру возможность реализовать свои планы, а главное — оправдать в собственных глазах необходимость свержения отца и захвата власти.

А. Чарторыйский вспоминал, что «каждый нес туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти. Император вполне откровенно раскрывал перед нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имеющих практических результатов, все же надо сказать правду, что не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведенной в России в царствование Александра, которые не зародились на этих именно тайных совещаниях».

Четыре с лишним года, до сентября 1805 г., проходили эти тайные встречи под председательством Александра I. И с каждым разом становилось все более и более ясным, что ни Негласный комитет, ни сам Александр не были в состоянии реально осуществить хотя бы малую долю тех планов, которые рождались в его стенах.

В своих дневниках П. А. Строганов с огорчением отмечал, что Александр о будущих преобразованиях высказывался довольно туманно, он вежливо, но упорно отвергал все предложения сколько-нибудь определенно сформулировать круг обсуждаемых вопросов. И все же из этих записей становится очевидным, что основой реформ, замышляемых Александром, должно было стать право на свободу и собственность.

Александр предполагал издать законы, «не дающие возможности менять по произволу существующие установления», но полагал, что инициатором реформ должен был выступить он сам.

Здесь обсуждались и проблемы крепостного права; выявилось понимание экономической необходимости его ликвидации. И все же члены комитета ясно понимали огромную дистанцию между своими планами и реальной действительностью; у них не было сомнений в том, что любое покушение на существующую систему ценностей, в первую очередь по крестьянскому вопросу, вызовет острое недовольство помещиков, приведет власть в противостояние с интересами господствующего класса в стране.

Особенно остро это чувствовал сам Александр I, который, по словам Н. Н. Новосильцева, и так уже слыл человеком, «слишком преданным свободе».

В кругах русской аристократии, особенно в салоне вдовствующей императрицы Марии Федоровны, даже эти по сути своей просто либеральные разговоры получили название собраний «якобинской шайки».

Возвращаясь в обыденную жизнь, обращаясь к своим повседневным обязанностям, встречаясь и решая вопросы с министрами, генерал-губернаторами, сенаторами, Александр снова попадал в стихию российской действительности, в стихию крепостнической, консервативной, жесткой и тупой системы, приводимой в движение сотнями и тысячами помещиков, прочно держащих власть и в центре, и на местах.

А. Чарторыйский с горечью писал: «Тем временем настоящее правительство — сенат и министры — продолжало управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете». Правительственная рутина затягивала его в свои сети, и вырваться из них для человека, который самим своим положением олицетворял и возглавлял эту рутину, было практически невозможно.

Два решающих обстоятельства обрекли на бездеятельность и постепенное умирание Негласный комитет: во-первых, неготовность самого Александра I пойти на какие-то решающие шаги; его либеральные воззрения не переплавились в необходимость практического действия, потенциальный реформатор лишь чувствами воспринимал неодолимость грядущих перемен, но умом, как сын времени и представитель своей среды, он понимал, что их наступление будет означать прежде всего перемену в его собственном положении неограниченного монарха. Поэтому с такой подозрительностью и неодобрением он воспринимал и в Негласном комитете, и в позднейших реформаторских инициативах своих подданных хотя бы малейший намек на то, что будет затронуто это его право вершить судьбы страны и тем самым выступать ее благодетелем.

Как известно, история практически не знает случаев, чтобы человек власти отказывался от своих личных прерогатив и преимуществ ради интересов Отечества, народа. Все эти так называемые «революции сверху» были направлены на то, чтобы подновить систему, освободить ее от наиболее одиозных черт и фигур, успокоить общественное мнение и сделать ее более гибкой, живучей и тем самым укрепить общественное и личное положение человека, стоящего во главе этой системы. Александр I не вышел за рамки этого мирового стереотипа, более того, в этих своих начинаниях он проявил такую задумчивость и нерешительность, которая и послужила позднее поводом для того, чтобы изрыгать в его адрес либеральными современниками и позднейшими его судьями многочисленные проклятия.

При этом они забывали, что кроме могучего воздействия системы, на действия и менталитет Александра оказывал влияние и такой немаловажный фактор, как панический страх перед очередным переворотом и возможной гибелью, он вовсе не хотел быть убит, как его дед и отец.

Негласный комитет был лишь пробой пера в реформаторских сочинениях Александра I, но пробой довольно определенной и симптоматичной, которая определила в дальнейшем весь политический настрой императора.

Прежде всего это проявилось в подходе к проблемам реформ в целом, когда Александр уже вышел из стен комитета и понес свои идеи к людям той правительственной рутины, которая представляла истинную власть в стране. Но прежде он попытался освободиться от тех пут, которыми его сковал переворот 1801 г. С каждым месяцем позиции Александра крепли. Он был поддержан основными слоями населения, армией, что ярко проявилось во время коронационных торжеств в Москве в сентябре 1801 г. Но уже до этого Александр начал наступление на лидеров и исполнителей переворота 1801 г. Первые попытки Палена, П. Зубова и других вождей переворота связать Александра I конституционными обручами не удались. Александр сдержанно, вежливо, но уверенно отвел все попытки ограничения его власти. Уже в этих столкновениях определилась основная линия императора: возможно, конституцию он и даст народу, но тот получит ее только из его рук. Это будет акт монаршей воли.

Попытка Зубовых и Палена сплотиться и создать организованную оппозицию царю не удалась, хотя и ходили слухи о готовившемся новом перевороте. К началу июня Пален сосредоточил в своих руках огромную власть: продолжая оставаться военным губернатором Петербурга, он стал членом Иностранной коллегии, членом Государственного совета, управляющим гражданской частью прибалтийских губерний. В июне он получил новое важное назначение — стал управляющим гражданской частью Петербургской губернии. Но через две недели политическая карьера Палена закончилась. Опираясь на мнение петербургской аристократии, на позицию Марии Федоровны и ее окружение, Александр поручил генерал-прокурору А. А. Беклешову передать Палену, чтобы тот отправлялся в свои прибалтийские владения, а 17 июня он был уволен со всех должностей. На место Палена генерал-губернатором Петербурга был назначен М. И. Кутузов. Одновременно был уволен в отставку один из вдохновителей заговора Н. П. Панин, за ним последовали непосредственные участники убийства Павла I — генерал-майор В. М. Яшвиль и полковник И. М. Татаринов. Наконец в начале 1802 г. пал П. А. Зубов. Он получил заграничный паспорт и покинул Россию. Был отослан в Калугу и поэт Г. Р. Державин, отличавшийся непримиримостью в отношении Павла. Теперь руки царя были свободны.

Впервые Александр в полной мере для сохранения своей власти, которую он намеревался использовать для проведения в России «революции сверху», прибег к вполне самодержавным действиям. Опыт удался.

Но своей мечты облагодетельствовать Россию Александр не оставил. И это несомненно говорит о его упорстве и приверженности идеалам молодости. В этой же связи следует рассматривать появление в России Лагарпа, который был приглашен Александром I.

На роль своего первого помощника Александр определил способного и достаточно гибкого М. М. Сперанского, который не разделял радикальных воззрений членов Негласного комитета и не пугал императора своей настойчивостью и нетерпением, как его «молодые друзья».

Впоследствии Сперанский писал, что Александр «начал занимать меня постояннее предметами высшего управления… Отсюда произошел план всеобщего государственного образования». Так явился документ «Введение к уложению государственных законов», представлявший собой план преобразований. И снова Александр сам, по собственной инициативе, опираясь на выбранного им же, а никем иным человека, приступил к очередному туру реформ. Прав был специально занимавшийся этим вопросом российский историк С. В. Мироненко, когда писал: «Очевидно, что самостоятельно, без санкции царя и его одобрения, Сперанский никогда не решился бы на предложение мер, чрезвычайно радикальных в условиях тогдашней России. Осуществление их означало бы, без сомнения, решительный шаг на пути превращения русского крепостнического абсолютизма в буржуазную монархию».

Смыслом намечаемых преобразований являлось введение в государственную жизнь страны гражданских и политических прав, выборное начало, некоторое ограничение самодержавной власти царя. Позднее, уже после своей опалы, Сперанский писал о плане этих преобразований царю: «Они не были предложены мною, я нашел их вполне образовавшимися в вашем уме».

Свои предложения Сперанский в конце концов представил царю, и они были одобрены им в январе 1810 г. Вскоре было объявлено о создании нового высшего органа государственной власти — Государственного совета и состоялось его первое заседание. Однако в манифесте царя об утверждении Государственного совета оказалась выхолощенной основная мысль, разделяемая ранее и Александром, и Сперанским — о разделении властей законодательной, судебной и исполнительной, действие которых координировал бы Государственный совет. Теперь ему вменялись в обязанность лишь законодательные функции при императоре.

Но и это не устроило Александра. На деле царь смело, как и прежде, единолично решал многие важнейшие вопросы. Традиции самодержавия продолжали действовать, и царь оказывался первым, кто их активно поддерживал, проводил в жизнь. В иное время, в более обнаженной форме, в больших масштабах повторилось то, что произошло в свое время с Негласным комитетом: снова сработала система, снова человек системы, несмотря на благие декларации и подталкивание своих сподвижников к реформам, в решающий момент сделал шаг назад. И снова мы должны винить в этом не только время, но и постоянные колебания самого Александра, его страх перед возможным недовольством дворянства. А оно, это недовольство, уже при первых опытах Александра и Сперанского по государственному переустройству России грозно дало о себе знать. Бывший одним из рупоров реакционной части дворянства, попечитель петербургского учебного округа Д. П. Рунич с возмущением писал о том, что «самодержавие царя сочеталось с мнением Государственного совета». «Самый недальновидный человек понимал, что вскоре наступят новые порядки, которые перевернут вверх дном весь существующий строй. Об этом уже говорили открыто, не зная еще, в чем состоит угрожающая опасность. Богатые помещики, имеющие крепостных, теряли голову при мысли, что конституция уничтожит крепостное право и что дворянство должно будет уступить шаг вперед плебеям. Недовольство высшего сословия было всеобщее».

К тому времени, когда Сперанский был озадачен царем планом разработки государственного переустройства России, в недрах Негласного комитета родилась мысль об организации по европейскому типу министерств и Совета министров вместо устаревших коллегий. Были проведены широкие реформы в области образования, открыты новые университеты в Петербурге, Дерпте, Казани, Харькове. В ряде городов появились гимназии и уездные училища. Н. М. Карамзин получил звание историографа и был поощрен в своем стремлении создать историю Отечества.

Все это также будоражило общественное мнение, озлобляло реакционное дворянство. К тому же реформа управления, создание министерств лишь усилили бюрократические основы государства. Неудачи во внешней политике и позорный для России Тильзитский мир еще более накаляли обстановку. По существу, Александр отступил от своей идеи невмешательства в дела Европы и пренебрег именно национальными интересами страны.

Еще не затихло недовольство, связанное с заключением Тильзитского мира, еще свежа была в памяти деятельность «якобинской шайки» — Негласного комитета, а на Александра обрушилось новое недовольство правящих верхов. Оно хорошо перекликалось с тем возмущением, которое было вызвано первыми подступами Александра к реформам и Тильзитскому миру и было выражено тогда в так называемом письме известного деятеля адмирала Мордвинова к Александру I.

«Если Ваше Величество удостоит обратить свой взор с пружин правления на их действия, какая ужасная картина всеобщего расстройства в государстве представится отеческому Вашему сердцу, — говорилось там, — моровая язва, приближающаяся к нашим границам и угрожающая распространиться даже во внутренности государства, возмущение народа в Астрахани, прекращение внешней и внутренней торговли, товары, остановленные в Макарьевской ярмарке, непослушание уральских народов, явное неповиновение работников на железных заводах в Перми; крестьяне немецкие ожидают лишь первого знака к возмущению, жиды, притесненные в гражданском их существовании без всякой основательной причины и побуждаемые внешним влиянием, готовы все предпринять против правительства, которое с ними одними нарушает правило терпимости веры, в коем оно дало пример другим нациям; польские крестьяне и их господа, ободренные прилипчивым примером вольности, дарованной смежным соотечественником, крымские татары, упоенные фанатизмом, готовые соединиться с турками; необыкновенная дороговизна в столицах, голод в пограничных губерниях, недостаток рук и скота, похищенных от земледелия рекрутскими наборами и милицией, и от севера до юга во всех губерниях все классы подданных, дворяне, духовные, купцы и земледельцы, движимые одинаковым чувством отчаяния и возмущения; финансы, истощенные двумя несчастными войнами, патриотические пожертвования, истраченные без всякой пользы, чрезмерное умножение ассигнаций без нужды, соблазнительная роскошь в строении домов в столицах, наругающаяся бедность в губерниях, и источники государственных доходов, истощенные даже и у крестьян не истинными нуждами отечества, нося удовлетворение ненасытной алчности всякого рода грабителей, явно ободряемых систематической терпимостью.

Армия потеряла прежний дух свой, огорченная потерей бесполезно пролитой крови, без опытного начальника, к которому бы могла иметь истинное доверие, презирая тех, кого одна личная благосклонность монарха подтверждает против всеобщего мнения, вновь укомплектованная рекрутами, без повиновения, без правил настоящего устройства и, наконец, имея недостаток попеременно в оружии, в военных припасах и в провианте.

Милиция, обманутая в справедливой доверенности к торжественным обещаниям монарха, призванная единственно на время войны и употребленная на укомплектование армии, как обыкновенные рекруты.

Морская сила еще в жалостнейшем положении, нежели армия! Состоящая в одном Сенявинском флоте и заслуживающая свое наименование одними бесполезными и чрезмерными издержками; Сенявин, заслуживший своим достойным поведением общее одобрение народа, уважаемый как воспитанник Мордвинова и притесняемый, равно как и он.

Департамент иностранных дел обнаружился миром, теперь обнародованным, но имея хотя то одно достоинство, что будучи управляем иностранцем, который оставил по крайней мере отечеству утешение, что не имя русского покрыто будет вечным посрамлением.

Духовенство навлекло на себя презрение народное ненавистью и ругательством, которых правительство от него требовало, чтобы оно произносило против врага отечества, и отринутое самим правительством.

Ежели внутреннее положение России возбуждает справедливое опасение, равно и внешние отношения не представляют ничего утешительного. Она не имеет более союзников, ибо она их всех обольстила тщетным надеянием на свои силы и потом оставила без всякой защиты». В заключение письмо призывало царя: «Положитесь более всего на дворянство, на сию твердую подпору государства, на сие сословие, которое поставляет единым преимуществом проливать кровь за Отечество, признавать государя своим покровителем и гордиться его доверенностью».

Другие предпринятые в течение первых лет правления реформы государственного переустройства в России, будучи нерешительными, половинчатыми, не только не давали никакого эффекта, но, напротив, отягощали страну новыми неурядицами и трудностями. Они подвергались атакам как справа, так и слева.

Вот лишь два мнения, исходящие, казалось бы, из разных общественных полюсов. А на деле оказавшихся просто мнениями честных и прозорливых людей, независимо от их общественной позиции. Декабрист А. А. Бестужев говорил на следствии: «В казне, в судах, в комиссариатах, у губернаторов, у генерал-губернаторов — везде, где замешан интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал». А Н. М. Карамзин в своей знаменитой «Записке о древней и новой России», которая традиционно почему-то считается чуть ли не верхом русского консерватизма, с возмущением произнес свои вещие слова, которые буквально уничтожили результаты половинчатых и недальновидных александровских преобразований: «Везде грабят и кто наказан? Ждут доносов, улики, посылают сенаторов для исследования и ничего не выходит! Доносят плуты — честные терпят и молчат, ибо любят покой. Не так легко уличить искусного вора-судью, особенно с нашим законом, по коему взяткобратель и взяткодатель равно наказываются. Указывают пальцем на грабителей — и дают им чины, ленты в ожидании, чтобы кто-нибудь на них подал просьбу. А сии недостойные чиновники в надежде на своих, подобных им, защитников в Петербурге беззаконствуют, смело презирая стыд и доброе имя, какого они условно лишились. В два или три года наживают по несколько сот тысяч и, не имев прежде ничего, покупают деревни».

Н. М. Карамзин обрушивается на всю систему преобразований первого десятилетия царствования Александра I, не оставляя без внимания практически ни одну из сторон общественной жизни. Особенно он негодует по поводу нового статуса министерств, которые были поставлены в прямую личную зависимость от монарха, а фактически были бесконтрольны и насаждали произвол, монополизм, местничество и коррупцию. И хотя Александр не дал ход этой «Записке», положил ее под сукно, где она пролежала несколько десятилетий (что уже само по себе ставит под сомнение ее безоговорочно консервативный характер), но уже одно то, что он внимательно ознакомился с ней, а фактически — с мнением наиболее мыслящей части русского дворянского общества, показывает большую осведомленность императора в делах страны и в оценках этих дел в различных слоях русского общества.

Эти оценки не могли не вызвать разочарования у Александра, но в делах реформ для него лучше было недовольство людей мыслящих, нежели ярость тупой и себялюбивой помещичьей массы, готовой стереть в порошок любого, кто покушался на ее интересы.

В результате Александр не устоял перед натиском реакционного дворянства, требовавшего убрать «преступника, изменника и предателя» — М. М. Сперанского. Человек, с которым Александр замышлял свои первые реформы, был отправлен в ссылку, но у царя хватило мужества признаться своему другу А. Н. Голицыну: «Если у тебя отсекли руку, ты, наверное, кричал бы и жаловался, что тебе больно: у меня прошлой ночью отняли Сперанского, а он был моей правою рукою».

Аналогичная ситуация сложилась с решением крестьянского вопроса в стране, который в первые годы XIX в. так жарко обсуждался в Негласном комитете. Несомненно, что Александр остался верен принципам молодости и делал попытки сдвинуть крестьянский вопрос с мертвой точки. Так, встав на престол, он прекратил раздачу государственных крестьян в частную собственность. А далее началось топтание на месте.

Исследователь данного вопроса С. В. Мироненко объясняет это следующим: «Убежденный, что крепостное право есть зло, что отношения помещиков и крестьян не могут более существовать в прежнем виде, он так и не смог даже для самого себя определить принципы переустройства крепостной деревни».

Но дело, видимо, не в том, что у Александра не было в этом отношении четкой программы. Дело как раз в другом: он всячески стремился закамуфлировать эту свою программу, хотя ее контуры, ведущие к ней шаги просматриваются довольно четко. В его душе постоянно боролись две тенденции: с одной стороны, он хотел облагодетельствовать страну, миллионы закрепощенных людей, выступить инициатором крупнейшего поворота в жизни Отечества по направлению к современной цивилизации, а с другой, обуянный нерешительностью и животной трусостью, стремился тщательно скрыть эти свои намерения и переложить инициативу в деле освобождения крестьян на плечи самого дворянства, которое, увы, в это время было еще ни духовно, ни материально к этому совершенно не подготовлено.

Появившийся в 1801 г. в Петербурге его бывший наставник Лагарп, который возглавлял ранее Гельветическую республику в Швейцарии и вынужден был столкнуться с той же проблемой — отменой в этой стране крепостного состояния крестьян, предупреждал Александра, что этот вопрос «очень легко решают в кабинетах, но с величайшим трудом в действительной жизни». Он советовал императору проявлять здесь выдержку и постепенность, «а главное — без малейшего посягательства на права собственности».

По существу, именно в либеральном окружении Александра зарождается та основная идея решения крестьянского вопроса — осторожность, постепенность, охранение интересов помещиков, которая так полно в дальнейшем вызрела уже в умах деятелей эпохи отмены крепостного права в России, получила дальнейшее развитие в реформах П. А. Столыпина и досталась по наследству еще Временному правительству.

Основная общественная и политическая сила России вплоть до начала XX века — помещичий класс — вовсе не хотела быть унесенной ветром «аболиционизма», и это прекрасно понимали не только императоры, но и их противники: даже декабристы весьма осторожно и противоречиво подходили к решению этой проблемы.

Александр, видимо, понял это одним из первых государственных деятелей страны, поскольку ему пришлось вплотную столкнуться с этой проблемой.

И тем не менее он осторожно, постепенно, с большой оглядкой, постоянно инициируя дворянство и как бы отстраняясь от личного участия в этом вопросе, продвигал его вперед.

В 1811 г. в России была переведена книга польского сенатора В. Стройковского «Об условиях помещиков с крестьянами», в которой он описал наиболее выгодное устройство сельского хозяйства, учитывающее ликвидацию личной зависимости крестьян от помещиков.

В России книга вызвала дружное негодование крепостников, и один из них, В. В. Попов, обратился с возмущенным письмом к Александру. «Государь! — писал автор. — Благосостояние и сила империи основываются на твердости связей, все части соединяющих. Внушения о расторжении их весьма опасны».

Прочитав письмо, Александр пришел в ярость: «Писание ваше нахожу я совершенно излишним», — отвечал он своему корреспонденту. Но это было личное письмо — не более, хотя и оно показывало общее настроение мыслей Александра.

Аналогичный случай повторился через три года, когда государственному секретарю адмиралу Шишкову было поручено изготовить проект манифеста по случаю победы России над Наполеоном.

Верный своим реакционным воззрениям, Шишков восхвалял в проекте крепостное право, патриархальные отношения крестьян и помещиков («Существующая между ними, на обоюдной пользе основанная, русским нравам и добродетелям свойственная связь… не оставляет в нас ни малого сомнения, что, с одной стороны, помещики отеческою о них, яко о чадах своих, заботою, а с другой — они, яко усердные домочадцы, исполнением сыновних обязанностей и долга приведут себя в то счастливое состояние, в коем процветают добронравные и благополучные семейства».

По словам самого Шишкова, Александр, прочитав проект, вспыхнул, оттолкнул от себя бумаги и сказал: «Я не могу подписывать того, что противно моей совести и с чем я нимало не согласен», затем он вычеркнул слова «на обоюдной пользе основанная». После этого случая Шишков пришел к выводу, что у императора сложилось «несчастное предубеждение против крепостного в России права, против дворянства и против всего прежнего устройства и порядка».

Позитивная оценка Шишкова была снята, но общую его характеристику как существующего в России общественного явления Александр оставил без изменения. В этом он был весь: все понимающий, хранящий в глубинах души свои истинные пристрастия и принципы, осторожный и внимательный политик.

Невольно вспоминаются оценки, данные ему мемуаристами и историками: робкий, двуличный, пассивный и т. д. Да о нем ли все это было сказано? Реальная жизнь показывает нам совсем иное — натуру целеустремленную, властную, исключительно живую, способную на чувства и переживания, ум ясный, прозорливый и осторожный, характер гибкий, способный к самоограничению, к мимикрии, учитывающий, с какого рода людьми в высших эшелонах российской власти приходится иметь дело.

В это трудное, переходное для России время, в период тяжкой борьбы с Наполеоном, послевоенного переустройства Европы, окруженный временами как всеобщим почитанием, так и всеобщим недовольством, находясь под постоянным страхом государственного переворота, он просидел на троне без малого четверть века — одинокий, всегда закрытый и легко и хорошо чувствовавший себя, по мнению мемуаристов, лишь с самыми близкими к нему людьми — сестрой, старыми флигель-адъютантами, слугами — камердинером, парикмахером; здесь он мог быть самим собой…

Шло время, Александр по-прежнему осторожно, но настойчиво подвигал вперед решение крестьянского вопроса. В 1816 г. он поддержал инициативу эстляндского дворянства, проявившего готовность освободить крепостных крестьян.

По новому положению, утвержденному императором, крестьяне получали личную свободу, но лишались права на землю: знакомый для XIX в. мотив впервые достаточно громко прозвучал на всю Россию.

В 1817 г. Александр попытался подтолкнуть к такой же инициативе помещиков Малороссии, поручив через генерал-губернатора князя Н. Г. Репнина предводителю дворянства Полтавской губернии С. М. Кочубею подать на этот счет свои предложения. Через год С. М. Кочубей составил «Правила для свободного состояния помещичьих крестьян» и представил их царю. Все дело совершалось в глубокой тайне. Кочубей ушел от решения вопроса об отмене крепостного права и тем вызвал глубокое разочарование царя. Когда же Репнин, инспирированный Александром, в 1818 г. на собрании дворян Полтавской и Черниговской губерний произнес речь, в которой призывал дворян принести «жертвы» «для пользы общей», это вызвало взрыв негодования крепостников и вновь встревожило Александра. Малороссийское дворянство, в отличие от помещиков Прибалтики, не желало проявлять подобной инициативы.

В этом же году, отправляясь в Варшаву, Александр сказал своему флигель-адъютанту Лопухину, «что он непременно желает освободить и освободит крестьян от зависимости помещиков», а когда Лопухин сказал ему о трудностях в этом деле и возможном сопротивлении, Александр ответил: «Если дворяне будут противиться, я уеду со всей своей фамилией в Варшаву и оттуда пришлю указ». И снова мы видим знакомую линию: упорное желание продвинуть вперед дело и страх перед возможной реакцией российского дворянства.

В 1817 г. в Курляндии и в 1819 г. в Лифляндии по просьбе тамошнего дворянства, так же как и в Эстляндии, было отменено крепостное состояние крестьян; поступила просьба на этот счет и от дворянства Литвы. В 1819 г. Александр заявил по случаю проведения реформы в Лифляндии: «Радуюсь, что лифляндское дворянство оправдало мои ожидания. Ваш пример достоин подражания. Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основою счастья народов».

Наконец, на 1818-1819 гг. приходятся еще две попытки Александра осуществить свои планы решения крестьянского вопроса: он поручает внести предложения на этот счет А. А. Аракчееву и министру финансов Д. А. Гурьеву.

Уже сам выбор очередных кандидатов в реформаторы показывает, насколько серьезно Александр относился к своей идее об освобождении крестьян. Ни перед тем, ни перед другим ему не было необходимости кокетничать, играть в либерализм, оба являлись его доверенными людьми, оба были беспрекословными исполнителями его воли, прекрасно улавливали умонастроение монарха; к тому же им Александр изложил свои принципы решения вопроса, в основе которых лежала мысль о невозможности нанести какой-либо ощутимый урон помещикам.

Вскоре А. А. Аракчеев представил свой проект. Его автор был одним из первых в России, кто заговорил о возможности выкупа крестьян с землей посредством кредитной операции, которая была положена в основу и реформы 1861 г. И хотя проект был одобрен Александром, не было сделано ни малейшей попытки претворить его в жизнь.

Для рассмотрения проекта Д. А. Гурьева был создан специальный комитет, который и одобрил его. В основе проекта лежала мысль о постепенном введении в России «различных родов собственности» на землю. И отношения между крестьянами и помещиками должны были строиться на основе соглашения сторон. Этот проект пытался скопировать в России долгое, многовековое развитие деревни в странах Западной Европы, закончившееся утверждением в земледелии свободного предпринимательства.

И тот, и другой проекты также разрабатывались в глубокой тайне. Такова была плата за страх и учет законодателями, и в первую очередь Александром, реальной действительности. И как результат — никаких практических движений в этом вопросе.

И все же помещичий класс безошибочным чутьем определил приближение новых времен и находился, по словам М. М. Сперанского, в «припадке страха и уныния». «Опасность для помещиков, — писал он в 1818 г., — состоит в том страхе, который теперь везде разливается». Слухи о готовящемся освобождении крестьян получили широкое распространение. И об этом страхе и этом унынии не мог не знать Александр, для которого в самом противостоянии дворянства и освобождения крестьян таилась колоссальная личная опасность.

Но все— таки трудно отрицать, что Александр неуклонно старался продвинуть свои идеи в среду помещиков, осторожно готовил общественное мнение, не отказывался вплоть до начала 20-х годов от своих убеждений.

Параллельно с попытками дать ход крестьянскому вопросу Александр I стремился столь же деликатно и осторожно прозондировать почву относительно разработки в России конституции.

Первые подступы к ней начались еще во время доверительных разговоров Александра со своими «молодыми друзьями» в Негласном комитете. Затем идея представительного правления неоднократно высказывалась Александром в период выработки под руководством М. М. Сперанского государственных реформ.

Наиболее полно конституционные идеи Александра и его окружения были воплощены, увы, не в России, а на сопредельных территориях, недавно вошедших в состав империи, — в Финляндии и Польше.

17 Сентября 1809 г. по Фридрихсгамскому договору после поражения в войне Швеция признала факт перехода Финляндии к России. Сам этот переход Финляндии сопровождался рядом специфических обстоятельств. Финляндия до этого являлась шведской провинцией, и ее представители, согласно действующим на ее территории шведским конституционным актам 1772 и 1789 гг., воплощающим черты сословно-представительной монархии, формально имели те же права, что и шведы. Финские представители на заседаниях риксдага участвовали в решении законодательных и финансовых вопросов. Но финны были здесь в меньшинстве, и интересы провинции нередко нарушались. Шведское правительство зачастую препятствовало экономическому прогрессу края. Финны были стеснены в употреблении родного языка, так как государственным языком был шведский. Это порождало антишведские настроения среди части финского общества, особенно его высших слоев. Не раз финские оппозиционеры пытались найти контакты с правительством России.

Все перечисленные выше моменты значительно облегчили сам процесс вхождения Финляндии в состав России. Однако это порождало и определенные политические трудности. Россия должна была дать Финляндии то, что не давала Швеция.

Необходимо было иметь в виду, что Финляндия входила в состав страны с конституционным устройством, сословным представительством, элементами разделения властей, отсутствием крепостной зависимости сельского населения.

Но парадокс ситуации заключался в том, что в России безоговорочно господствовала абсолютистская монархия, в которой либеральная верхушка, как об этом шла речь выше, лишь весьма робко и непоследовательно продвигалась по пути политических реформ. Само слово «конституция» вызывало яростную дрожь мощных консервативных сил России, что ощущал и сам Александр I, и его либеральный протеже Сперанский.

И все же внешнеполитические аспекты проблемы, а также, возможно, и внутренние побудительные мотивы Александра I взяли верх. Думаю, что именно этот синтез и привел к появлению такого политического феномена начала XIX в. в России, как финское конституционное политическое устройство в рамках абсолютистской империи с мощным консервативным помещичьим классом и почти нетронутым крепостничеством. И здесь на первый план выступила фигура Сперанского с его уже разработанной системой политических преобразований в России, которые должны были перевести страну постепенно на рельсы конституционной монархии. Известен его основополагающий принцип, в соответствии с которым он разрабатывал свои реформы: «Три силы движут и управляют государством: сила законодательная, исполнительная и судная. Начало и источник сих сил в народе: ибо они не что другое суть, как нравственные и физические силы людей в отношении их к общежитию». Но в то же время он подчеркивал: «От державной власти (которую, по его мнению, представлял император. — А. С.) возникает закон и его исполнение». Кроме того, Сперанский полагал, что законы должны вполне соответствовать уровню политического общественного развития страны. Политическое устройство Финляндии и стало для Сперанского, возможно, наиболее полным выражением его реформаторского кредо, которое он разработал к 1809 г. для России, но которое так и осталось прекрасной мечтой умеренного либерала и конституционного монархиста начала XIX в.

Осенью 1808 г. в Петербурге появилась депутация финских представителей всех сословий, вызванная туда по указанию императора. Уже здесь произошло первое столкновение финских традиций с русскими великодержавными замашками. Пригласили в основном представителей дворянства и духовенства, дискриминировав бюргерство и крестьянство. Это вызвало недовольство городского сословия. Крестьянский депутат, будучи не избранным, а назначенным, отказался войти в состав депутации. С недовольством депутации в целом пришлось столкнуться Сперанскому, который, опираясь на свои предшествующие разработки и изучение условий Финляндии, пришел к выводу о необходимости искать пути политического устройства Финляндии на основе автономии и сохранения здесь местных традиций. Его намерения пошли и далее. В одном из документов того времени он писал, «чтобы внутренним устройством Финляндии предоставить народу сему более выгод в соединении его с Россией, нежели сколько он имел, быв под обладанием Швеции».

Практически Сперанский руководил созданной Комиссией финляндских дел. В инструкции этой комиссии, выработанной при активном участии Сперанского, уже проводились идеи, которые позднее легли в основу Конституции Финляндии. Там шла речь об «Особом политическом бытии» страны, о «созыве земских чинов», которые совместно с монархом решали бы общественные дела по части законодательства и хозяйственного управления. Комиссия разработала «План общего управления Финляндии», который был положен в основу политического устройства страны. Он отвергал взгляды как националистические, так и консервативные. 10 марта 1809 г. в Борго открылся сейм, на который в сопровождении Сперанского прибыл Александр I. Сперанский подготовил для императора речь на открытии сейма, а также текст грамоты от 15 марта об утверждении религии и основных законов Финляндии. Оба текста содержали обязательства царя «утвердить и удостоверить религию, коренные законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего княжества в особенности, и все подданные, оное населяющие, от мала до велика, по Конституциям их доселе пользовалось, обещая хранить оные в ненарушимости и непреложной их силе и действии». В этих документах, особенно в грамоте от 15 марта, которая объявляла Финляндию Великим княжеством в составе России, декларировались принципы незыблемости законов, столь милые сердцу Сперанского, соблюдение прав и привилегий всех сословий Финляндии. Характерно, что, по мысли Сперанского, Великое княжество Финляндское связывалось формально не с Россией, а с особой царя, становящимся его верховным правителем наряду с конституционными политическими учреждениями. Александр I занял здесь место шведского короля с титулом «великого князя Финляндии». По существу, это отгораживало новое княжество от распространения на него русского права и вмешательства русских учреждений.

Вторым конституционным учреждением, созданным по мысли Сперанского и нашедшим место в «Плане общего управления Финляндии», стал Правительственный совет — высший исполнительный орган великого княжества, выступающий посредником между финским сеймом и русским императором. Он наделялся и судебными функциями, хотя на местах сохранялись местные судьи средневекового типа — гефгерифты.

Но самое, пожалуй, важное в реформистском подходе Александра I — Сперанского к политическому устройству Финляндии стало осторожное и настойчивое приближение к организации там свободного изъявления общественного мнения — и через сейм, и через Государственный совет, и путем подтверждения традиционных для края прав и свобод, и в первую очередь права частной собственности, о котором в применении к Финляндии Сперанский писал как об одном из «главнейших предметов… политического существования». Эти усилия продолжались и далее. В 1811 г. во время бесед, сопровождавших чтение Н. М. Карамзиным Александру I своей «Истории государства Российского», в Твери, в доме сестры царя великой княгини Екатерины Павловны, император продолжал высказывать свои конституционные планы. «Говорил с ним немало, — писал впоследствии Н. М. Карамзин, — и о чем же — о самодержавии!… Я не имел счастия быть согласен с некоторыми его мыслями, но искренне удивлялся его разуму и скромному красноречию».

Четкие очертания конституционного плана императора проявились и в период послевоенного устройства Европы, и решения судьбы бывшего наполеоновского сателлита герцогства Варшавского, большая часть которого вошла в состав Российской империи под названием Царство Польское. Согласно «Дружественному трактату», подписанному в Вене в апреле 1815 г. между Россией, Австрией и Пруссией, поляки, живущие на территориях, отошедших к этим державам, «будут иметь народных представителей и национальные государственные учреждения, согласные с тем образом политического существования, который каждым из правительств будет признан за полезнейший и приличнейший для них в кругу его владений».

Александр выбрал для Польши хоть и ограниченную, но конституцию.

Произошла неслыханная вещь: Россия, по существу, санкционировала создание в рамках своей государственности еще одно конституционное образование, пусть и оговоренное словами о традициях Российской империи.

В мае этого же года Царству Польскому уже была высочайше дарована конституция, предоставлено самоуправление, право иметь собственную армию; получили поляки и свободу печати. Так вторично в составе России самодержавная власть была ограничена конституционными нормами.

Но Александр на этом не остановился. Как пишет по этому поводу С. В. Мироненко, он рассматривал конституционное устройство Польши «как первый шаг на пути к конституции русской… Конституция Царства Польского была для Александра I своеобразным экспериментом. Польша стала как бы объектом проверки реальности задуманного императором симбиоза конституции с самодержавной властью».

В марте 1818 г. открылся первый польский сейм, на который прибыл Александр I, и уже 15 марта в его стенах он произнес речь, которая поразила современников. Вот что услышали Польша, Россия, Европа: «Образование, существовавшее в вашем краю, дозволило мне ввести немедленно то, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом моих помышлений и которых спасительное влияние надеюсь я с помощью Божией распространить и на все страны, Провидением попечению моему вверенные. Таким образом, вы мне подали средство явить моему отечеству то, что я уже с давних лет ему приуготовляю (курсив мой. — А. С.) и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости».

Этой речью Александр ясно подчеркнул свою давнюю приверженность к конституционным идеям, понимание того, что Польша уже созрела для конституции, а Россия созреет в недалеком будущем, ограниченном, по крайней мере, рамками жизни самого Александра.

Его конституционные намерения очень четко накладывались и на планы в области освобождения крестьянства от крепостного права, которые продвинулись быстрее в экономически более развитых районах России — Эстляндии, Лифляндии, Курляндии, но которые, как это показывает разработка секретных проектов Аракчеева и Гурьева, рано или поздно должны были дойти и до России.

Чуть позднее, как бы развивая мысли, высказанные весной в Варшаве, император заявил в беседе с прусским генералом Мезоном буквально следующее: «Наконец все народы должны освободиться от самовластия. Вы видите, что я делаю в Польше и что я хочу сделать и в других моих владениях». Эти слова стали немедленным достоянием публики.

И хотя эта речь, как и всякие публичные выступления любого властителя, содержала в себе некоторые демагогически-патетические ноты, она тем не менее отразила одну любопытную деталь: Александр признал в ней, что в течение всей своей жизни не расставался с помыслами, появившимися у него еще в юности и много раз обговоренными в беседах с Лагарпом, Чарторыйским, в Негласном комитете.

Его жизненная линия, обозначенная в царскосельской тиши, по существу, не прерывалась, как не прерывалось и осознание своей самодержавной власти, внушенной ему с детства, власти, которая давала право и возможность даровать свободы своим подданным.

В этих противоречивых тенденциях был весь Александр, но надо понимать, что сами эти противоречия были сотканы системой и трудно было бы требовать от человека того, что он не мог совершить. Александр предпринимал шаги, направленные на конституционное переустройство России, но не так уж далеко отдалялся от трона, крепко держался за него обеими руками, и эта роковая связь и возвышала, и тяготила, и мучила его.

Как и в случае с колебаниями Александра в крестьянском вопросе, его проконституционные действия в Польше и заявление о намерении ввести конституционное правление и в России вызвали восторг передовых людей и повергли в шок консервативное дворянство.

Будущие декабристы приветствовали эти шаги царя. Н. М. Карамзин в одном из своих писем к другу отмечал, что речь Александра «сильно отразилась в молодых сердцах: спят и видят конституцию». Зато среди крепостнически настроенных слоев дворянства эти действия и эти заявления царя немедленно были связаны с намерением освободить крестьян. Не случайно живший в это время в Пензе и хорошо чувствовавший психологию провинциального дворянства Сперанский писал в одном из своих писем в столицу, что слухи о скором освобождении крестьян взбудоражили страну — и не только помещиков, существует опасность возникновения «в черном народе мнения, что правительство не только хочет даровать свободу, но что оно уже ее даровало и что одни только помещики не допускают или таят ее провозглашение».

Так уже на исходе второго десятилетия XIX в. российская молва связала с именем Александра весьма радикальные для своего времени, особенно в сравнении с политикой предшествовавших царствований, намерения.

А Александр продолжал давать пищу для новых слухов и нового недовольства российского дворянства. Там же, в Варшаве, он поручил группе своих советников во главе с бывшим членом Негласного комитета, одним из своих «молодых друзей» Н. Н. Новосильцевым разработать проект конституции для России. Вскоре появился ее предварительный набросок — «Краткое изложение основ», а позднее проект и самой конституции под названием «Государственная Уставная грамота Российской империи», основной смысл которой заключался в превращении России в конституционную монархию. Этот первый в истории развернутый конституционный проект России имел в виду введение в стране двухпалатного парламента, местных представительных органов — сеймов, разделение законодательной и исполнительной власти между императором и выборными органами.

Конституция декларировала свободу слова, печати, вероисповеданий, равенство всех граждан империи перед законом, неприкосновенность личности.

По поводу собственности в этом документе говорилось: «Всякая собственность на поверхности ли земли находящаяся или в недрах оной сокровенная, какого бы рода ни была, в чем бы ни состояла и кому бы ни принадлежала, признается священною и неприкосновенною. Никакая власть и ни под каким предлогом посягнуть на нее не может. Посягающий на чужую собственность осуждается и наказывается как нарушитель общественного спокойствия».

И хотя «Уставная грамота» сохраняла суверенитет императорской власти и тем самым лишь несколько подкрашивала облик самодержавия, оставляла в неприкосновенности все дворянские привилегии, она являла собой значительный шаг по пути к буржуазному праву, к буржуазной монархии.

Таким образом, к 1820 г. Александр был весьма близок к тому, чтобы ввести в России конституционное правление.

Однако этого не произошло. И этот проект, как и другие благие секретные (и прогрессивные в условиях российской действительности) начинания Александра I, канул в лету, что и дало повод его позднейшим критикам обвинять императора во всех смертных грехах.

Заметим, что за три недели до смерти, в Севастополе, после обеда с адмиралами Черноморского флота, во время беседы с начальником Главного штаба И. И. Дибичем Александр заметил: «А все-таки, что бы ни говорили обо мне, я жил и умру республиканцем». Барону Дибичу, будущему палачу Польши, император таких слов мог бы и не говорить, они, видимо, вызвали у него лишь удивление.

Говоря об истории царствования Александра I, нельзя не сказать о его соратниках, о тех людях, которых он приближал к себе, на которых опирался. Они, их умонастроение, их идеалы во многом характеризуют и самого императора.

Как известно, уже к середине 1801 г. он освободился от титулованных участников заговора, консервативных аристократов Панина, Палена, братьев Зубовых и их сторонников. Уцелел лишь генерал Беннигсен, но и ему некоторое время было запрещено жить в столице. На политической сцене заблистали его «молодые друзья». А. Чарторыйский возглавил, пусть и ненадолго, иностранное ведомство, В. П. Кочубей сменил его на этом высоком посту. Постоянно рядом, в числе членов Негласного комитета, были Н. Н. Новосильцев и П. А. Строганов. В России появился Лагарп; все они были сторонниками конституционной монархии, их идеалом стало английское государственное устройство, они были очевидными противниками крепостного права, но проводить реформы предлагали осторожно, постепенно, примеряясь к реальной российской действительности. Александр постоянно советовался в делах со своими молодыми генерал-адъютантами, представителями высшего дворянства, но настроенными весьма либерально, — князьями П. М. Волконским и П. П. Долгоруким. Уже с 1803 г. он привлек к себе М. М. Сперанского и сделал официальным историографом Н. М. Карамзина.

Сперанский слыл также сторонником конституционной монархии, принципа разделения властей. Карамзин полагал, что просвещенный монарх, строго соблюдающий закон, — это идеал правителя для России, но именно просвещенный и законопослушный. Позднее его оценка царствования монарха-деспота Ивана Грозного в IX томе «Истории государства Российского» потрясла петербургских ретроградов.

При Александре выдвинулся и граф С. С. Уваров, ставший сначала попечителем Петербургского учебного округа, а позднее президентом Академии наук и министром просвещения (уже в николаевское время). Воспитанник Геттингенского университета, владевший свободно несколькими европейскими языками, почитатель французских и немецких просветителей, он, будучи поклонником идеологической философии, считал, что историей народов, «великой эволюцией человечества», руководит Провидение. Смысл этого руководства заключается в том, чтобы примирить права личности как создания Бога с правами гражданина в государстве. Он был безусловным сторонником распространения гражданских и политических свобод по западному образцу и считал их высшим выражением исторического развития «морального порядка» или «общего прогресса». В своей речи в Петербургском педагогическом институте в 1818 г. он заявил, что политическая свобода — это «последний и наиболее прекрасный подарок Бога». Но движение к этой свободе должно происходить органично, без насилий и революций. Просвещенный монарх же является организатором и гарантом этого движения. Только тогда, когда Россия вступит в период зрелости в смысле социально-экономическом, политическом, культурном, и будет возможен переход к ликвидации ее общественных язв и к наступлению царства гражданских свобод. «Истинная монархия», правовое государство (по Сперанскому), идеи Монтескье, Бенджамена Констана, английских конституционалистов — вот концепционная опора Уварова — создателя теории «Православие, самодержавие, народность», проникнутой этими идеалами. Для Уварова Александр I, выступивший с близкими идеями в польском сейме в 1818 г., и был носителем «естественного прогресса политической свободы», которая будет осуществлена в России. Для Александра Уваров был ярким и убежденным интерпретатором его собственных мечтаний.

В первые годы XIX в. рядом с Александром появился его флигель-адъютант, молодой А. Д. Киселев, будущий реформатор эпохи Николая I, министр государственных имуществ, осуществивший освобождение от крепостной неволи государственных крестьян. Еще в 1816 г. он написал записку «О постепенном уничтожении рабства в России».

И все эти люди шли долгие годы рядом с Александром. До последних дней на высоких государственных постах были Кочубей, Новосильцев, Строганов, Уваров; с Лагарпом Александр поддерживал периодические контакты. Н. М. Карамзин также оставался его постоянным собеседником. И даже М. М. Сперанский был возвращен из ссылки и получил высокий чин генерал-губернатора Сибири.

Но одновременно его близкими соратниками в течение долгих лет оставались А. Н. Голицын, ставший в 1803 г. обер-прокурором Синода, а позднее министром просвещения и духовных дел, а также граф А. А. Аракчеев.

А. Н. Голицын был другом детства Александра и разделял поначалу его либеральные взгляды. Позднее он ударился в мистицизм, стал председателем Библейского общества, его суждения и дела приобрели обскурантистскую окраску, но он продолжал оставаться доверенным лицом императора.

А. А. Аракчеев, бывший сподвижник Павла I, наставник в важных делах юного Александра, стал в 1808 г. военным министром. Позднее он уступил эту должность М. Б. Барклаю-де-Толли, но занял высокий пост председателя военного департамента только что учрежденного Государственного совета. Безусловный монархист, человек, далекий от каких-либо либеральных поползновений, а тем более конституционно-монархических иллюзий, он был абсолютно предан Александру I, и тот высоко ценил это. Кроме того, Аракчеев как бы представлял близ царя консервативный срез общества, что показывало умение императора опираться на определенный баланс сил в обществе, на различные общественно-политические тенденции. К тому же необходимо помнить о том, что Аракчеев был блестящим реформатором русской армии и многое сделал для ее снабжения и вооружения в период 1810-1815 гг., особенно во время Отечественной войны 1812 г. Его прежняя одномерная оценка в нашей историографии едва ли справедлива с учетом того, что он был безусловным противником военных поселений и принял на себя должность их начальника только по просьбе Александра, но далее уже неукоснительно проводит идеи императора в жизнь, которые из благонамеренных и, может быть, недурных по своему замыслу превратились на русской почве и с русскими администраторами в кошмар поселян. Аграрный проект А. А. Аракчеева, который он подал Александру I, являлся одним из самых передовых для своего времени. Всесильный временщик с 1815 г., А. А. Аракчеев содействовал возвращению из ссылки М. М. Сперанского, помог в установлении прерванных контактов Александра I и Карамзина в 1816 г., оказал содействие в издании «Истории государства Российского». Кроме того, и об этом как-то вообще умалчивается в отечественной науке, А. А. Аракчеев являлся при дворе лидером так называемой «Русской партии», в состав которой входили великая княгиня Екатерина Павловна, генерал Багратион, председатель Государственного совета Салтыков, Председатель Комитета министров Вязьмитинов, государственный секретарь Шишков, генерал-адъютант Балашов. Эти государственные деятели были против иностранного засилья в российской политике, демонстрировали патриотические взгляды, стремились уменьшить влияние так называемой «австрийской партии» с ее лидером министром иностранных дел Нессельроде, свести на нет англофильскую политику при дворе, проводником которой были Чарторыйский и Беннигсен, а также нивелировать влияние сторонников профранцузской ориентации. И Александр лавировал в этом политическом водовороте, имея друзей и приверженцев среди всех важных политических течений, опираясь на представителей разных общественных группировок. Это ли не свойство глубокого государственного ума, натуры одаренной и сильной?!

6. Александр I и Наполеон Бонапарт

Наиболее ярко личность и государственная практика Александра I раскрылись в его противоборстве с Наполеоном, противоборстве, которое привело французского императора на остров Святой Елены, а Александра надломило и опустошило настолько, что он, видимо, не мог оправиться от этого до конца своих дней.

Начало века Россия встретила урегулированием своих отношений с европейскими державами. Были восстановлены дружественные отношения с Англией, возобновились дипломатические отношения с Австрийской империей. Александр I заявил, что он отказывается от вмешательства во внутренние дела иностранных государств и признает в них тот политический строй, который поддержан «общим согласием» народов этих стран. С Францией сохранялись прежние дружественные отношения, однако Александр с каждым месяцем проникался все большим недоверием к первому консулу Франции. В основе этого недоверия лежала не только политика, все возрастающая экспансия Франции на Европейском континенте, о чем немало было написано нашими историками, но и отношение Александра к внутриполитическим проблемам Франции, на что не обращалось внимания.

Будучи поклонником идей французской революции, республики, конституционного строя и горячо осудив диктатуру и террор якобинцев, молодой российский монарх внимательно следил за развитием событий во Франции. Уже в 1801 г., размышляя над стремлением Наполеона возвысить свою власть во Франции, над его международными претензиями, которые активно продвигал министр иностранных дел Талейран, Александр заметил: «Какие мошенники!» А в 1802 г., когда Наполеон объявил себя пожизненным консулом, Александр написал Лагарпу: «Я совершенно переменил, так же как и Вы, мой дорогой, мнение о первом консуле. Начиная с момента установления его пожизненного консульства, пелена спала: с этих пор дела идут все хуже и хуже. Он начал с того, что сам лишил себя наибольшей славы, которая может выпасть на долю человеку. Единственно, что ему оставалось, доказать, что действовал он без всякой личной выгоды, только ради счастья и славы своей родины, и оставаться верным Конституции, которой он сам поклялся передать через десять лет свою власть. Вместо этого он предпочел по-обезьяньи скопировать у себя обычаи королевских дворов, нарушая тем самым Конституцию своей страны. Сейчас это один из самых великих тиранов, которых когда-либо производила история». Как видим, забота о конституционном строе Франции заботит Александра. Причем вовсе не обязательно считать это демагогией, так как все последние годы Александр исповедовал именно эти взгляды, да и письмо носило сугубо личный, закрытый характер. К тому же Александр совершенно верно уловил державные претензии «маленького капрала».

С 1803 г. экспансия Франции возрастает. Бонапарт организует Булонский лагерь для подготовки войск к вторжению на Британские острова, занимает Ганновер и Неаполитанское королевство. Русский посол в Париже начинает демонстрировать свое неприятие политики Наполеона, что вызывает ярость первого консула. Расстрел Наполеоном герцога Энгиенского, отпрыска Бурбонов и родственника петербургского двора, вызвал шок в российской столице.

Русское правительство заявило протест. В нем, в частности, говорилось, что Наполеон нарушил нейтралитет другого государства (герцог был схвачен в Бадене) и права человека. После провозглашения Наполеона императором Россия пошла на активное сближение с Пруссией, а затем и с Англией. Дело шло к европейской войне. Так силой обстоятельств, скорее силой своих гуманистических устремлений, неприятием циничного попирания Наполеоном законов собственной страны, а также принципов легитимизма, устоявшейся в Европе системы, Александр вынужден был отказаться от своей позиции невмешательства в европейские дела, хотя противостояние с Францией на этом этапе не было вызвано интересами России. Но уже в это время стремление осчастливить Россию путем начинавшихся реформ все больше начинает соседствовать в душе Александра с желанием «спасти» Европу от французского тирана. И не надо это желание преуменьшать или подменять его понятием «спасение реакционных режимов Европы» и так далее, так как оно лежало в общем русле мироощущения Александра I в то время.

Для России военное противоборство с Францией было объективно нежелательно, поскольку уже в это время намечалось естественное стремление сторон путем политических комбинаций добиться для себя желаемых результатов. Россия стремилась развить успехи русско-турецких войн и претендовала на проливы и Польшу, присоединение Молдавии и Валахии; в сферу интересов России входила и Финляндия. Наполеон стремился обеспечить свободу в борьбе с Англией и хотел распространить свою власть на Южную и Центральную Европу. На этом пути были допустимы компромиссы, но была возможна и война. Последующее развитие событий показало закономерность и того, и другого. И все же следует сказать о двух основных тенденциях, которые диктовали поведение Александра. Первое — это, конечно, политика России как великой европейской державы, способной поделить Европу с Бонапартом, и крепнувшие самодержавные амбиции русского императора. Вторая — его либеральные комплексы, которые перелились с внутренней политики на международную арену. Именно в это время у Александра рождается идея, позднее выраженная в организации Священного союза, о возможности устройства европейского мира на основании гуманизма, сотрудничества, справедливости, уважения прав наций, соблюдения прав человека. Уроки Лагарпа не пропали даром. Так, направляя в 1804 г. Новосильцева в Англию на переговоры, он дал ему инструкцию, в которой начертал идею заключения между народами общего мирного договора и создание лиги народов. Вот что он писал в этом документе: «Конечно, здесь идет речь не об осуществлении мечты о вечном мире, но все же можно было бы приблизиться к благам, которые ожидаются от такого мира, если бы в договоре при определении условий общей войны удалось установить на ясных и точных принципах требования международного права. Почему бы не включить в такой договор положительного определения прав национальностей, не обеспечить преимуществ нейтралитета и не установить обязательства никогда не начинать войны, не исчерпав предварительно всех средств, предоставляемых третейским посредничеством, что дает возможность выяснять взаимные недоразумения и стараться устранять их? На таких именно условиях можно было бы приступить к осуществлению этого всеобщего умиротворения и создать союз, постановления которого образовали бы, так сказать, новый кодекс международного права». Замечательный документ, хотя и весьма преждевременный для той поры. Тем не менее Александр был едва ли не первым государственным деятелем Европы, выдвинувшим идею правового регулирования международных отношений, чем задолго предвосхитил реальные шаги в этом направлении уже во второй половине XX века.

И все же рассуждения того времени остались химерой. Реальность оказалась прозаичней. Англия стремилась к союзу с Россией для сокрушения Наполеона. Появилась новая антифранцузская коалиция в составе Англии, России, Австрии, Пруссии. При этом русские претензии на Турцию и Польшу были удовлетворены. Русские войска двинулись в Европу. Цель великой абсолютистской державы перевесила благие фантазии либерального молодого человека. Но эти фантазии оставались в его уме, и они возникнут вновь, как только для этого появятся подходящие обстоятельства.

2 декабря 1805 г. объединенная русско-австрийская армия вопреки предостережениям М. И. Кутузова встретилась с Наполеоном под Аустерлицем. Разгром союзников был полным. Разбились в прах и иллюзии Александра. Он возглавил войска, определил их диспозицию, был уверен в победе… Когда же войска побежали и катастрофа стала очевидной, он разрыдался. Александр в тот день едва избежал плена, потеряв связь со штабом, с войсками. Он укрылся в избе моравского крестьянина, затем скакал несколько часов среди бегущего войска, был утомлен, грязен, двое суток не менял потного белья, потерял багаж. Казаки достали ему вина, и он немного согрелся, уснул в сарае на соломе. Но сломлен он не был, а лишь понял, что бороться с таким соперником, как Наполеон, необходимо во всеоружии физических и духовных сил и всех сил империи. Отныне для него, крайне самолюбивого, претендующего на роль благодетеля России и Европы, Наполеон стал смертельным врагом, и с 1805 г. он целенаправленно и упорно шел к его уничтожению. Но на пути к этому были еще новые поражения на полях Пруссии, Тильзит, Эрфурт, 1812 год, пожар Москвы, Европейский поход русской армии, новые поражения от Наполеона.

Современники отмечали, что после Аустерлица Александр во многом переменился. Л. Н. Энгельгардт, близко наблюдавший царя в то время, записал: «Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и ее можно назвать эпохою в его правлении. До этого он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду».

С этого времени Аракчеев становится при нем более заметной фигурой, а деятельность Негласного комитета постепенно замирает. И хотя реформаторские усилия царя продолжаются — все так же неторопливо и осторожно, — но время былых увлечений и откровений уже проходит: жизнь, система берет свое. По существу, первое же столкновение с Наполеоном преподало Александру жестокий жизненный урок, который он усвоил весьма основательно.

Это проявилось уже во время переговоров в Тильзите, где императоры беседовали с глазу на глаз в домике на плоту посреди Немана.

Тильзитский мир резко переориентировал русскую внешнюю политику. Россия присоединилась к континентальной блокаде против Англии, вынуждена была отказаться от поддержки Пруссии, которую расчленял Наполеон, но получила свободу рук в отношении Молдавии, Валахии и Финляндии. По существу, монархи совершили один из очередных разделов Европы. Александр демонстрировал Наполеону все свое обаяние и дружелюбие и, кажется, обманул его. Наполеон в беседе со своим адъютантом Коленкуром посчитал царя красивым, умным, добрым человеком, который ставит «все чувства доброго сердца на место, где должен находиться разум…» Это была большая ошибка Бонапарта и, возможно, начало его будущего поражения. Между тем Александр писал своей сестре Екатерине Павловне о том, что у Бонапарта есть одна уязвимая черта — это его тщеславие, и что он готов принести в жертву свое самолюбие ради спасения России. Несколько позднее в беседе с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III и его женой, очаровательной королевой Луизой, Александр говорил: «Потерпите, мы свое воротим. Он сломит себе шею. Несмотря на все мои демонстрации и наружные действия, в душе я — ваш друг и надеюсь доказать вам это на деле… По крайней мере, я выиграю время».

На пути к Эрфурту — второму свиданию с Наполеоном и очередных с ним переговоров — Александр I продолжил эту линию: выдержка, спокойствие, доброжелательность, игра на тщеславии французского императора и стремление получить для России определенные внешнеполитические выгоды. Продолжалась торговля по поводу Польши, проливов, Константинополя, Дунайских княжеств, Финляндии, немецких государств и т. д. Одновременно Александр слал секретные письма в Англию, успокаивая британский кабинет, выражая свое твердое желание борьбы с Бонапартом. Недоверие, скрытность, двуличие — таким представал Александр в своих отношениях с Наполеоном в 1807-1808 гг. В это же время Коленкур передавал в Париж слова Александра о том, что Наполеон покорил его в Тильзите.

Свидание в Эрфурте принесло России несравненный успех: Наполеон согласился на аннексии Россией Финляндии, Молдавии и Валахии, но воспротивился захвату Босфора и Дарданелл. Но одновременно он понудил Россию выступить на его стороне в случае войны Франции с Австрией. Русский император, спасая своего незадачливого союзника — прусского короля, добился от Франции уменьшения контрибуции с Пруссии. Настоял он и на уходе французских войск из Великого герцогства Варшавского.

И здесь Александр продолжал двойную игру. Талейран записал позднее в своих мемуарах: «Милости, подарки и порывы Наполеона были совершенно напрасны. Перед отъездом из Эрфурта Александр собственноручно написал письмо императору Австрии, дабы развеять возникшие у него по поводу свидания опасения».

Переговоры в Эрфурте, несмотря на внешнюю сердечность, были весьма напряженными. В один из моментов Наполеон швырнул на землю свою шляпу, на что Александр возразил: «Вы — вспыльчивы. Я — упрям. Гневом от меня вы ничего не добьетесь. Давайте разговаривать, рассуждать, иначе я уеду».

Истинное отношение русского императора к Наполеону проявилось и в том, что русский двор практически отказал французскому императору в претензиях на руку сестры царя, очаровательной Екатерины Павловны. Ссылка была сделана на позицию самой Екатерины Павловны и вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Через некоторое время попытка Наполеона получить руку другой сестры царя, Анны Павловны, закончилась тем же результатом.

Для русского правящего дома этот брак был бы несомненным мезальянсом, и в Париже это поняли правильно. Наполеон был в бешенстве.

От 1807— 1808 гг., особенно в связи с недовольством в русском обществе результатами Тильзитского мира, доходят некоторые свидетельства действительного отношения Александра к происходящим событиям. Конечно, они могли носить защитительный характер, но, сопоставленные с его общей линией в отношении Наполеона, Пруссии, Англии, а также сопоставленные друг с другом, они дают примечательную картину. В письме к матери незадолго до встречи в Эрфурте Александр писал: «Наши интересы последнего времени заставили нас заключить тесный союз с Францией. Мы сделаем все, чтобы доказать ей искренность и благородство нашего образа действий». А в том же году, уже после эрфуртской встречи, он заметил в письме Екатерине Павловне: «Бонапарт считает, что я только дурак, но смеется лучше тот, кто смеется последний, и я возлагаю все мои надежды на Бога, и не только на Бога, но и на свои способности и на силу воли». Не случайно Коленкур в одном из личных писем Наполеону того времени, видимо прозрев, писал: «Александра принимают не за того, кто он есть. Его считают слабым -и ошибаются. Несомненно он может претерпеть досаду и скрыть свое недовольство… Но эта легкость характера имеет свои пределы — он не выйдет за очерченный для себя круг, а этот круг сделан из железа и не гнется…»

Не случайно и сам Наполеон, уже на острове Святой Елены, вспоминал об Александре той тильзитско-эрфуртской поры: «Царь умен, изящен, образован; он легко может очаровать, но этого надо опасаться; он неискренен; это настоящий византиец времен упадка империи… Вполне возможно, что он меня дурачил, ибо он тонок, лжив, ловок…». Думается, Наполеон прозрел слишком поздно. И это доказывается, кстати, всей последующей историей взаимоотношений двух императоров. Военному гению, силе, натиску Наполеона Александр противопоставил высочайшее дипломатическое искусство, тонкий ум, дальний расчет.

Начиная с 1808 г. царь, готовясь к будущему противоборству с французским императором, начал перестраивать и реформировать русскую армию. Два прекрасных, талантливых помощника помогали ему в этом деле — А. А. Аракчеев и М. Б. Барклай-де-Толли. К началу 1811 г. он уже располагал 225 тысячами солдат, но стремился увеличить армию еще на 100 тысяч человек. Одновременно он устанавливал отношения с английским правительством, с польскими высокопоставленными деятелями.

К весне 1812 г. отношения между Францией и Россией накалились до предела. В этих условиях Александр проявил большую выдержку, твердость духа, подлинный патриотизм. В ответ на слова Наполеона, переданные ему с одним из посланцев: «Мы создадим наши плацдармы не только на Дунае, но и на Немане, Волге, Москве-реке и на двести лет отодвинем угрозу набегов с севера», Александр подвел того к карте и, указывая на берега Берингова пролива, ответил, что императору французов придется идти до этих мест, чтобы получить мир на русской земле. В те же дни Александр говорил своему другу — ректору Дерптского университета Паррату: «Я не надеюсь восторжествовать над гением и силами моего врага. Но ни в коем случае я не заключу постыдного мира и предпочту погрести себя под развалинами империи».

Вторгнувшись в пределы России, великая армия Наполеона стала беспрепятственно продвигаться в глубь страны. По воспоминаниям Коленкура, Наполеон надеялся закончить кампанию быстро, разгромить русских в генеральном сражении и подписать мир. «Я подпишу мир в Москве!… И двух месяцев не пройдет, как русские вельможи заставят Александра его у меня просить!…»

И действительно, в сложившейся ситуации и в дальнейшем, после падения Москвы, за мир с Наполеоном выступали великий князь Константин Павлович, канцлер Румянцев, Аракчеев, ряд видных сановников. Но Александр был неумолим. Когда в июле Наполеон сделал первую попытку мирных переговоров, переданных через генерала Балашова, то Александр попросту не ответил ему. 24 августа из Смоленска французский император написал новое письмо царю, и снова ответа не последовало. Получив от Кутузова известие об оставлении и последующем пожаре Москвы Александр разрыдался, но быстро взял себя в руки и, по словам посланного к нему полковника Мишо, сказал: «Возвратитесь в армию, скажите нашим храбрецам, объявляйте всем моим верноподданным везде, где вы проезжать будете, что, если у меня не останется ни одного солдата, я стану во главе моего дорогого дворянства и моих добрых крестьян и пожертвую всеми средствами империи… Но если Божественным Провидением предопределено, чтобы когда-либо моя династия перестала царствовать на престоле моих предков, тогда, истощив все средства, которые в моей власти, я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего отечества и дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить. Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать; я научился понимать его; он более не обманет меня».

Твердые заверения на этот счет были сделаны и Кутузову. Военный конфликт с Францией принял для Александра I, совершенно очевидно, форму личного и бескомпромиссного конфликта с Наполеоном, и русский император вложил в него всю силу своей ненависти, задетого самолюбия, твердости воли. В этом противоборстве Александр вдруг предстал тем, кем он и был в действительности, вернее, стал после обретения на троне уверенности, — правителем властным, сильным, дальновидным.

Вместе с тем события начала войны и особенно пожар Москвы настолько потрясли его, что он, как утверждают очевидцы, был часто грустен, начал уединяться в своем Каменноостровском дворце, который оставался почти без охраны. Тогда впервые так истово, так страстно он обратился к Богу. «Пожар Москвы осветил мою душу, — признавался он позднее прусскому епископу Эйлерту, — и наполнил мое сердце теплотою веры, какой я не ощущал до сих пор. И тогда я познал Бога».

Все попытки Наполеона из Москвы вступить с русским царем в мирные переговоры также оставались без ответа. Александр продолжал выполнять данный им обет.

В декабре 1812 г. русская армия, вытеснив французов из России, вышла к государственной границе России на Неман. Встал вопрос о дальнейшей судьбе кампании. М. И. Кутузов считал, что война на этом могла бы закончиться, что незачем более губить русских солдат. Престарелый фельдмаршал не без основания полагал, что падение Наполеона лишь усилит Англию и концерн европейских держав вопреки России. Однако Александром владели иные чувства. Он стремился теперь стать спасителем Европы, быть ее арбитром. Что было больше в этих стремлениях — самодержавных претензий хозяина империи, мессианских претензий верующего, оскорбленного Наполеоном, униженного им человека. Думается, что и первое, и второе, и третье. И все же личное противоборство с Наполеоном было одной из доминант поведения русского царя.

Теперь целью Александра стал непременный захват Парижа, низвержение Наполеона. Русский царь мотивировал эту цель благородными чувствами помощи угнетенным народам. В этом плане велось все пропагандистское обеспечение кампании. Вступление союзных войск во Францию оправдывалось необходимостью спасти французский народ от тирании Бонапарта. И все же мы не можем не вспомнить этой решительной фразы Александра: «Наполеон или я, я или он». Кажется, это была его действительная программа не столько государя, сколько человека. Причем, когда союзники проявили колебание, Александр заявил, что он пойдет на французскую столицу с одной русской армией.

Во время заграничного похода русской армии, сражений между союзниками и Наполеоном Александр постоянно находился при армии. Но это уже не был восторженный новичок Аустерлица, но умудренный военным опытом муж, причем муж храбрый. В бою под Дрезденом, на Люценских полях, он участвовал в руководстве войсками и стоял под огнем. Во время сражения при Бауцене Александр располагался так, что видел французского императора, а тот видел его. В битве под Дрезденом Александр едва избежал гибели. Рядом с ним разорвалось ядро, смертельно поразившее генерала Миро. В битве под Лейпцигом Александр в первый день сам командовал войсками, принял ряд ответственных решений, в том числе ввод в действие резервной артиллерии, которая повернула ход битвы в пользу союзников. Во время схватки конвоя лейб-казаков и французских кирасир император находился едва ли не в пятнадцати шагах от сражавшихся. Личную храбрость и хорошую военную распорядительность Александр проявил и во второй день Лейпцигской битвы, а также в сражении за Париж.

После успеха французов под Бауценом Наполеон вновь обратился к русскому царю с мирными предложениями и вновь получил отказ. Твердость проявлял Александр и далее, в течение всего 1814 г., правда, в условиях, когда чаша весов уже склонялась в пользу союзников.

Уже после торжественного вступления в Париж Александр сказал Коленкуру, тщетно пытавшемуся спасти своего императора: «Мы решили продолжать борьбу до конца, чтобы не возобновлять ее при менее выгодных обстоятельствах, и будем сражаться, пока не достигнем прочного мира, которого нельзя ожидать от человека, опустошившего Европу от Москвы до Кадикса». Союзники заявили, что они не будут иметь дело ни с Наполеоном, ни с кем-либо из его фамилии. 6 апреля Наполеон подписал отречение, а еще через несколько дней отбыл на остров Эльба. В эти дни Александр проявил наконец-то к поверженному врагу великодушие и настоял на сравнительно мягких условиях его отстранения от власти (владение островом Эльба, огромная пенсия, 50 солдат гвардии для охраны), вопреки Талейрану, предлагавшему ссылку на Азорские острова и более жесткий режим содержания.

Однако едва весть о бегстве Наполеона с Эльбы и наступление эпохи Ста дней разнеслась по Европе и достигла Вены, где собрались лидеры тогдашней Европы для ее очередного передела, как Александр вновь проявил решительность и боевитость, которая во многом определила сплочение союзников и окончательное сокрушение Наполеона Бонапарта. От своей линии по отношению к Наполеону Александр не отказался и тогда, когда тот прислал русскому императору антирусский договор, подписанный недавними союзниками России — Австрией, Англией и посаженным на родительский престол Людовиком XVIII Бурбоном. Договор был секретным и предусматривал возможность совместных действий, в том числе и военных, против России в связи с серьезными расхождениями между союзниками и Россией по территориальным вопросам. Призвав министра иностранных дел Австрии Меттерниха, Александр познакомил его с документом, затем бросил его в камин и сказал, что дальнейшая борьба с Наполеоном требует укрепления союзных действий.

Затем последовало Ватерлоо и ссылка Наполеона на остров Святой Елены.

7. Крушение

В тот момент, когда казалось, что Александр наконец-то решится на практическое осуществление своих либеральных начинаний, под сукно были положены конституционные идеи для России; проекты освобождения крепостных крестьян, уже одобренные Александром, также растворились в тайниках его канцелярии. На поверхности остались лишь словесные либеральные всплески и погрустневшие глаза самого Александра. На рубеже второго и третьего десятилетий его царствования начался тот поворот в его действиях, в привязанностях и в его душе, который поразил современников, поставил загадки перед будущими его биографами, поворот, который, видимо, и привел его к преждевременной смерти.

Этот поворот начался не вдруг и занял, по мнению его биографов, не один год, но четко обозначился как раз в то время, когда Александр I находился на пике своей славы, после сокрушения Наполеона и разработки планов послевоенного устройства Европы. Это было то время, когда, по словам флигель-адъютанта Александра I Михайловского-Данилевского, царь, отбросив прежнюю нерешительность и робость (впрочем, часто напускные), сделался «самодеятелен, тверд и предприимчив и не допускал никого брать над собою верх», он показал воинскую доблесть, дипломатическое искусство, стал подлинным вождем страны и едва ли не Европы.

В основе этого поворота лежал целый комплекс причин, общественных потрясений, личных драм Александра.

Надо сказать о глубоком разочаровании Александра в своих бывших союзниках, их прямом сговоре против Россия и предательстве. Австрия и Англия медленно, но верно отодвигали Россию от решающего влияния на европейские дела. Все чаще и чаще наиболее принципиальные решения послевоенного устройства Европы принимались в европейских столицах. Практически все нити европейской политики держал в своих руках всесильный австрийский министр иностранных дел Меттерних. И это после тех великих бед, которые пережила Россия, тех жертв, которые она принесла на алтарь Европы, пожара Москвы, после того, как его, Александра, армия взяла верх в тяжелейшей войне, а сам он победителем вступил в Париж.

После вторичного сокрушения Наполеона конгресс по выработке общего мирного договора возобновил свою работу. Противоречия между победителями не были устранены, хотя Россия и добилась признания своих претензий на Польшу, Финляндию.

Тогда же в уме Александра возникла мысль о создании Священного союза европейских держав, который регулировал бы с позиции правовых и религиозно-нравственных отношения между государствами. Эта идея содружества всех христианских народов Европы возникла у царя давно. Она была выражена еще в инструкции Новосильцеву на переговорах в Лондоне. Теперь царь вновь вернулся к этой мысли. Основные положения договора о Священном союзе, написанного собственноручно Александром I, содержали следующие статьи: союзники обязывались поддерживать узы братской дружбы, оказывать друг другу помощь, управлять своими подданными в духе того же братства, правды и мира, считать себя членами единого христианского сообщества, открыть возможность для вступления в Союз всех народов. В международных и внутренних делах государи обязывались руководствоваться заповедями Евангелия. Большинство европейских стран подписали акт Союза, среди них Россия, Австрия, Франция, Пруссия.

Существование Союза получило в истории противоречивые оценки. Его оценивали и как форму лидерства России в международных делах, и как заговор правителей против народов, и как смесь политики и мистицизма. Некоторые оценивали Союз как прообраз конфедерации Европы, основанной на стремлении все дела решать путем сотрудничества, доброй воли. Нельзя недооценивать этой добродетельной и нравственной стороны Союза. Во всяком случае, Александр, создавая его, свято верил в те принципы добра, которые он закладывал в его основу. Закономерно, что на первых конгрессах Союза он ставил вопрос об одновременном сокращении вооруженных сил европейских держав, о взаимных гарантиях неприкосновенности территории, о принятии международного статуса лиц еврейской национальности, о создании межсоюзнического штаба, предвосхитив многие последующие гуманистические международные инициативы. И поэтому особенно обескураживающим для него стал тот факт, что Священный союз был использован, в первую очередь Австрией, как средство подавления народных движений в 20-е гг. В дальнейшем грозная революционная действительность разрушила все евангелические иллюзии Александра. Рухнули надежды на то, что Союз обеспечит внутренний порядок в странах Европы, встанет на пути смут и неурядиц, покончит с революциями и бунтами. Испания, Португалия, Пьемонт, Неаполь обозначили на карте Европы места мощных народных возмущений, подавленных силами союзников. И не случайно во время конгресса Союза в Троппау ( 1820 г.) Меттерних заметил в Александре разительные перемены. Тот в откровенных беседах с ним говорил, что сожалеет о своих либеральных увлечениях.

Все более заходили в тупик и внутренние дела. Конституционные реформы, планы освобождения крестьян хотя и разрабатывались в глубокой тайне, но становились известны в обществе, вызывали яростное сопротивление большинства дворянства. Это порождало в душе знакомый страх. Удар со стороны высокопоставленных заговорщиков можно было ждать в любую минуту.

Под влиянием этого страха ответственность за убийство отца все чаще и чаще бередила мысли Александра, не давала покоя. Искупление благими намерениями и благими для России делами так и не наступило, а это делало жизнь бесперспективной, бессмысленной.

Временами государственная рутина захватывала его, в эти последние годы его жизни больше было неудач, разочарований, нежели светлых минут. Детище его мечты — военные поселения — вместо облегчения положения крестьян превратились силой системы в один из самых мрачных ее символов, а жестокое подавление недовольства военных поселенцев окрашивало в ярко реакционные тона всю послевоенную внутреннюю политику Александра.

Восстал Семеновский полк, появились сведения о действиях тайных обществ в России. Против русского наместника в Варшаве — Константина Павловича — нарастало недовольство в армии и обществе, периодически приходили страшные вести о разгаре европейских революций. Во многих странах Европы народ, молодое офицерство брались за оружие, чтобы силой установить порядки, на которые не осмеливались власти. Все это связывалось в сознании в единую и непрерывную цепь событий. В результате именно на конгрессе Священного союза в Троппау Александр вместе с прусским и австрийским монархами подписал протокол о вооруженном вмешательстве в дела других государств в целях борьбы с революцией.

В начале 20-х годов Александр впервые в масштабах не только России, но и Европы вдруг с абсолютной ясностью понял, какая пропасть лежит между его либеральными мечтами, осторожными конституционными шагами и бурей народной революции или военного мятежа. Доходившие до него слухи о тех надеждах, которые возбуждали в народе, особенно среди крепостных крестьян, вынашиваемые во дворце даже весьма ограниченные проекты общественного переустройства, не могли не ужасать его. Не в этих ли революционных потрясениях Европы и нарастании кризиса власти в России мы должны видеть ещё одну из причин отступления Александра от своих либеральных начинаний: венценосный свободолюбец, осторожный реформатор вдруг почувствовал реальное дыхание свободы, которое исходило от народной массы. И этого было вполне достаточно для того, чтобы мрачно задуматься над собственными либеральными движениями.

Опасность «справа» грозила личной гибелью, опасность же «слева» ставила под вопрос всю систему, которая взрастила Александра и которой он верно служил всю свою жизнь, желая лишь привести ее хотя бы в какое-то соответствие с быстро меняющимися временами.

Думаю, что только этим можно объяснить появление в начале 20-х гг. ряда указов, которые вновь развязали произвол помещиков в отношении крестьян, позволяли ссылать их «за предерзостные поступки» в Сибирь, запретили им жаловаться на помещиков. Одновременно усилилась цензура, гонения на печать. Причем преследованиям подвергались те органы печати, которые пытались пропагандировать конституционные проекты самого Александра I. В Петербургском и Казанском учебных округах зверствовали Рунич и Магницкий, дух Аракчеева мрачно повис над Россией.

Не произведя на свет ничего путного, Александру пришлось под давлением дворянства и страхом личной гибели, под страхом народных выступлений быстро сворачивать свои либеральные программы. Все это он с горечью видел, понимал и не мог не испытывать глубокого разочарования. «Когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря; от этого устаю», — говорил он одному из своих собеседников в 1624 году, за год до смерти.

Кризисные явления нарастали во всех общественных сферах России: в экономике, финансовом деле, управлении. То, о чем писал правдиво и резко Н. М. Карамзин в своей «Записке о древней и новой России» еще в 1811 г. и что стало причиной недовольства Александра историком, теперь, в начале 20-х гг., обнажилось с ужасающей ясностью.

Один из сенаторов, получив в 1825 г. известие о смерти Александра, записал в своем дневнике следующие слова, которые как бы обобщили существующее положение вещей: «Проследив все события этого царствования, что мы видим? Полное расстройство внутреннего управления, утрата Россией ее влияния в сфере международных сношений… Исаакиевская церковь в ее теперешнем разрушенном состоянии[27] представляет точное подобие правительства: ее разрушили, намереваясь на старом основании воздвигнуть новый храм из массы нового материала… это потребовало огромных затрат, но постройку пришлось приостановить, когда почувствовали, как опасно воздвигать здание, не имея строго выработанного плана. Точно также идут и государственные дела: нет определенного плана, все делается в виде опыта, на пробу, все блуждают впотьмах».

Наряду с общими неурядицами и тупиками в общественной жизни Александр столкнулся и с личными потрясениями и драмами. Уже после войны он неоднократно признавался, что нашествие французов и пожар Москвы потрясли его воображение, поставили перед ним внутренний вопрос: а не являются ли эти ужасы карой Всевышнего за тот грех, который лежал на его совести в связи с гибелью отца?

Начинается постепенный поворот Александра к религиозности, позднее — к мистицизму, появляется конверт с молитвами, который он постоянно носит при себе. Александр все чаще проводит время в беседах с европейскими и русскими «пророками» и «пророчицами», берет под свое покровительство Русское Библейское общество, сближается с его председателем князем А. Н. Голицыным, которого он впоследствии ставит во главе Министерства духовных дел и народного просвещения, послушно внимает душеспасительным беседам религиозного фанатика архимандрита новгородского Юрьевского монастыря Фотия.

В этом уходе в религию Александр ищет успокоения от того душевного разлада, который нарастает в его душе как в связи с общественными потрясениями и тупиками, так и в связи с крепнущим голосом совести, осуждающим его за отцеубийство. Характерно его признание, высказанное в 1816 г. графине С. И. Сологуб: «Призывая к себе на помощь религию, я приобрел то спокойствие, тот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира!»

В декабре 1818 г. после простуды и рожистого воспаления скончалась в совсем еще молодом возрасте любимая сестра Александра I и его близкий друг королева Вюртембергская Екатерина Павловна. Ее смерть буквально потрясла императора. Затем одно за другим с небольшими промежутками следуют страшный пожар в его царскосельском дворце и печально знаменитое ноябрьское, 1824 года, наводнение в Петербурге, которое проходило при сильном морозе и унесло много жизней.

А незадолго до этого Александр пережил еще один личный удар: в возрасте шестнадцати лет совершенно неожиданно скончалась его любимая дочь от фаворитки М. А. Нарышкиной Софья, его единственный остававшийся в живых ребенок. Поистине рок преследовал Александра и как государственного деятеля, и как человека.

А тут еще прошел слух, что не все чисто обстояло с историей рождения его отца Павла I, что он не то сам был подменен чуть не в колыбели, не то являлся двойняшкой и его кровный брат был в малолетстве увезен в неведомые края и теперь обретается в Сибири в облике некоего Афанасия Петровича, который выдавал себя за родного дядю царя. Дело это в Петербурге вел сам Аракчеев. Есть свидетельство о том, что в 1822— 1823 гг. на ночные допросы к царю привозили из Петропавловской крепости какого-то старика. Все это также не могло не наложить печать на общее состояние Александра.

В последние годы он становился все мрачнее, все чаще уединялся, все чаще старался уехать то за границу, то в дальние края России, словно бежал от самого себя. Возможно, в этих его долгих разъездах давал себя знать и страх перед возможным покушением, тем более что сведения о создании тайных обществ с намерением убить царя и истребить царскую фамилию периодически оседали в кабинете императора. Возможно, Александр испытывал безотчетную вину перед народом, который так и не получил от него вожделенной свободы, отсюда его стремление дойти во время своих путешествий по стране до каждого слоя общества, увидеть воочию, как живут крестьяне, казаки, военные поселенцы, жители степи, рабочие рудников и даже арестанты.

8. Таинственный конверт

Впервые о нежелании занять трон Александр, как мы помним, заговорил задолго до смерти и Екатерины и Павла. Но будем считать, что тогда им руководил страх перед отцом, которого Екатерина собиралась лишить престола в пользу внука Александра.

Однако для Александра вопрос этот не был исчерпан. Идея отказаться от власти, отречься от престола преследовала его всю жизнь, но особенно с того времени, когда, встав на престол через труп отца, он в полной мере вкусил, что такое власть, каких она требует жертв от человека, какие жестокие предъявляет к нему требования — и конечно, не в смысле выполнения своего долга перед народом, отечеством, как это обязана декларировать любая власть, а в том самом сокровенном, тайном понимании, которое и составляет смысл ее существования: защита интересов своего класса, сословия, клана, умение любыми путями сохранить власть за собой, подавить противников, создать когорту сторонников, подчинить интересы общественные интересам личным и сделать это так, чтобы все выглядело совсем наоборот, искусство тонко лавировать и цинично обманывать, притворяться и жестоко карать, обладать многими другими качествами этой власти, которые и позволяют человеку власти год за годом вкушать ее сладкую и такую страшную пишу.

Я уже говорил о том, что с юного возраста в характере Александра были такие черты, которые ставили его в особое в отношении власти положение. И хотя ее дурман успешно обволакивал его в течение долгих лет, а связанные с ней права и обязанности надолго отвлекали его от обычных человеческих мыслей об эфемерном смысле этой власти, он вновь и вновь возвращался к этому поставленному еще в юности вопросу.

Конечно, можно считать, что все его разговоры об отречении были лишь тонким камуфляжем для того, чтобы обмануть противников, вызвать сочувствие друзей, как об этом пишут многие отечественные историки, но когда эти разговоры ведутся в минуты жизни весьма критические, переломные, то приходится думать и о том, что Александру в этом смысле были присущи какие-то реальные и достаточно глубокие переживания, сомнения и колебания.

Второй его порыв последовал в 1796 г., когда в период коронации Павла I он попросил А. Чарторыйского подготовить проект манифеста по случаю своего возможного будущего вступления на трон, потому что именно он теперь был прямым наследником престола. В этом никогда не опубликованном документе говорилось, что Александр, когда он станет императором, дарует народу свободу и справедливость, а затем, «исполнив эту священную для него обязанность», откажется от короны «для того, чтобы признанный наиболее достойным ее носить мог упрочить и усовершенствовать дело, основания которого он (Александр, — А. С.) положил». В этом же году он писал В. П. Кочубею: «…Я сознаю, что не рожден для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом…» В письме к Лагарпу в 1797 г. он предполагает, когда придет его время царствовать, сначала дать России конституцию, а уже потом удалиться от власти. Историки насчитали двенадцать заявлений Александра, сделанных в разные годы, о намерении отречься от престола. Эта мысль превращалась для него в идею фикс.

События первых лет XIX в. надолго отвлекли Александра от его нетрадиционных для самодержавия мыслей, но на исходе второго десятилетия своего царствования, когда отшумела эпоха наполеоновских войн, а кризис общественный и его личный приобретал все более зримые очертания, он все чаще и чаще возвращается к этой мысли.

В сентябре 1817 г. за обедом в Киеве, по словам его флигель-адъютанта А. И. Михайловского-Данилевского, Александр произнес слова, которые затем стали лейтмотивом его беседы с братьями Константином и Николаем: «Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, — заявил император, — он должен в минуту опасности первый идти ей навстречу. Он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться». При этих словах, замечает далее А. И. Михайловский-Данилевский в своих дневниковых записях, на устах государя явилась выразительная улыбка, и он продолжал: «Что касается меня, я пока чувствую себя хорошо, но через 10 или 15 лет, когда мне будет 50 лет…» Как известно, Александр ушел из жизни за два года до поставленного им самого раннего срока.

Через месяц на закладке храма на Воробьевых горах он обмолвился архитектору К. Л. Витбергу, что не надеется «что-либо видеть при себе».

В 1818 г. во время конгресса Священного союза в Аахене Александр высказал ту же мысль в беседе с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом: «Я перестал заблуждаться насчет благодарности и преданности людей и потому обратил все мои помышления к Богу».

Знаменателен разговор с братом Николаем Павловичем после смотра под Красным Селом 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии, которой командовал великий князь.

Отобедав в палатке Николая, Александр завел с ним в присутствии его супруги, великой княгини Александры Федоровны, беседу по поводу престолонаследия. Эту беседу впоследствии и записала супруга Николая. «Твое усердие и твоя добросовестность, любезный Николай, — сказал император, — радуют меня, тем паче что на тебя будут возложены впоследствии гораздо важнейшие обязанности и ответственность, нежели ты ожидаешь сам». Далее он подчеркнул, что государю для исполнения лежащих на нем обязанностей необходимы «сверх других качеств» еще и отменное здоровье и физические силы. «А я чувствую постепенное их ослабление и предвижу, что вскоре не буду в состоянии исполнять эти обязанности так, как всегда их понимал, почему считаю за долг и непреложно решился отказаться от престола, лишь только замечу по упадку своих сил, что настало к тому время».

Александр упомянул, что у Константина, как и у него самого, не было мужского потомства, между тем как у Николая недавно родился сын. «Итак, вы должны знать, — закончил Александр, — что вас ожидает в будущем императорский сан».

Увидев смятение супругов, он успокоил их: «Минута к тому еще не наступила: быть может, до нее пройдет несколько лет (в дневнике Николая I, вспоминавшего этот разговор, было упомянуто о десяти годах. — А. С). Я хотел только заблаговременно приучить вас к мысли о непреложно и неизбежно ожидающей вас будущности».

И в дальнейшем Александр неоднократно беседовал на эту тему с Николаем Павловичем.

Так в 1819 г. Николай, третий сын Павла, никогда не помышлявший, по его же собственному дневниковому признанию, о престоле, вдруг увидел перед собой блистательную перспективу. Но она могла претвориться в жизнь лишь в случае либо отречения, либо смерти императора Александра.

С этого дня в очередь за Александром встал не Константин, а именно Николай — холодный, расчетливый, невероятно честолюбивый, мстительный, как это показали последующие события, но особенно восстание 14 декабря 1825 г. и последекабристская пора.

Объективно с этого самого дня Николай всей силой законов власти должен был быть противопоставлен Александру, а над самим Александром нависло это пробужденное им в младшем брате, но глубоко, видимо, затаившееся желание стать первым лицом государства. На эту сторону отношений царственных братьев как-то не обращали внимания историки, убаюканные формальной лояльностью Николая по отношению к старшему брату, постоянно демонстрируемым им чувством любви и уважения к «ангелу» Александру, как он называл его в письмах.

Между тем события развивались.

В том же 1819г. Александр посетил Варшаву, и Константин уже в который раз подтвердил свое намерение отказаться от прав на русский престол. Цесаревич заявил брату о своем намерении вступить в брак с графиней Иоанной Грузинской, что лишало их потомство права на русский престол.

Как позднее рассказывал сам цесаревич, император заявил ему буквально следующее: «Я хочу абдикировать (то есть отречься от престола. — А. С.); я устал и не в силах сносить тягость правительства, я тебя предупреждаю, для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в этом случае… Когда придет пора абдикировать, то я тебе дам знать и ты мысли мои напиши к матушке».

Вскоре после этого Александр издал манифест. В нем говорилось: «Если какое лицо из императорской фамилии вступит в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, в таком случае лицо императорской фамилии не может сообщить другому прав, принадлежащих членам императорской фамилии, и рождаемые от такого союза дети не имеют права на наследование престола». Конечно, имелся в виду новый брак Константина с красавицей полькой.

Этот манифест, таким образом, еще более укрепил потенциальные права Николая Павловича, у которого к тому времени уже был сын Александр, будущий Александр II.

Пока отношения между братьями оставались тайной для окружающих, но никакая тайна, если она затрагивает интересы многих людей, не может оставаться таковой долгое время.

По свидетельству очевидцев, уже в октябре 1820 г. Николая Павловича и его супругу встречали во время поездки в Берлин возгласами: «Да здравствует великий князь, русский наследник!» И в Варшаве, куда позже прибыл Николай Павлович, Константин воздал ему такие почести, которые не соответствовали его сану и привели Николая в замешательство.

Наконец 14 января 1822 г. Константин вручил Александру I официальное письмо с отказом от прав на российский престол. Среди прочего он писал, что не чувствует в себе «ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа», которые бы соответствовали тому достоинству, «к которому по рождению моему могу иметь право».

Через две недели Александр после некоторых колебаний ответил брату, что, посоветовавшись с матерью, он удовлетворяет просьбу Константина: «Нам обоим остается, уважив причины, Вами изъясненные, дать полную свободу Вам следовать непоколебимому решению Вашему, прося всемогущего Бога, дабы он благословил последствия столь чистейших намерений».

Считается, что Николай не знал об этой переписке старших братьев, но такое утверждение было бы сомнительным, если учесть, что их мать, Мария Федоровна, была в курсе престолонаследных дел и что отношения между Александром и ею со времени 11 марта 1801 г., убийства Павла и отстранения ее от власти, были непростыми.

Во всяком случае, отречение Константина еще более повысило шансы Николая, на пути которого теперь оставалась лишь жизнь Александра.

1823 год как бы подвел итог всем этим перипетиям с престолонаследием: Александр наконец официально решился сделать своим наследником Николая. Он дал поручение московскому митрополиту Филарету подготовить по этому поводу проект манифеста. Вскоре документ был написан и одобрен царем. В нем говорилось об отказе от власти Константина: «Вследствие того, на точном основании акта о наследовании престола, наследником быть второму брату нашему, великому князю Николаю Павловичу». Далее сказано было, что этот манифест будет обнародован «в надлежащее время». После этого текст манифеста в глубокой тайне был положен в хранилище московского Успенского собора, а копии с него отосланы в Государственный совет, Синод и Сенат. Хранить оригинал полагалось «до востребования моего», как написал собственноручно на конверте Александр. В случае кончины императора конверты надлежало вскрыть «прежде всего другого действия».

Три человека, три близких и доверенных лица императора знали о содержании манифеста: сам Филарет, князь А. Н. Голицын и А. А. Аракчеев.

Рассматривая вопрос, почему же Александр не решился опубликовать манифест, Н. К. Шильдер считал, что Александр все-таки был намерен отречься от престола, почему и написал на конверте: «хранить до востребования моего». С. В. Мироненко предполагает, что в обстановке, когда рушились все мечты Александра о преобразовании России, когда у него возник тяжелый душевный кризис, обнародование этого документа без всяких условий означало бы признание Александром полного краха всех своих начинаний. «Это одновременно делало очень сомнительным, — пишет автор, — и возможность собственного отречения». Эти предположения вполне логичны, но Александр к тому же не мог не понимать, что, сделав манифест достоянием общества, он тем самым прямо указал бы на своего наследника — полного сил, честолюбивого, жесткого Николая Павловича. Вероятно, Александр, этот умнейший «сердцевед», знал своего брата лучше, чем кто-либо другой, и мог небезосновательно считать, что в условиях назревающего общественного кризиса в стране имя Николая могло быть использовано различными кругами в борьбе за власть.

А колебания Александра относительно возможного отказа от престола продолжались. К 1825 г. они приобрели у него какой-то маниакальный характер.

В январе 1824 г. в беседе с князем Васильчиковым Александр говорил: «Я не был бы недоволен сбросить с себя бремя короны, страшно тяготящей меня». Весной 1825 г. в Петербурге в разговоре с принцем Оранским он снова высказал свою мысль удалиться от престола и начать частную жизнь. Принц пытался его отговорить, но Александр стоял на своем».

Ряд историков обратили внимание и на характер отъезда Александра в Таганрог, где он вскоре и умер.

Александр посетил в Павловске мать, погулял в саду и зашел в Розовый павильон, где его в свое время торжественно чествовали после возвращения с победой из Парижа. На следующую ночь он побывал в Александро-Невской лавре около могил своих дочерей и оттуда без эскорта, в одной коляске отбыл из Петербурга. Около заставы он приказал остановить коляску и, обернувшись, долго и задумчиво смотрел на город.

Уже будучи в Крыму, он снова возвратился к своим мыслям об уходе в частную жизнь. Так, ознакомившись с Ореандой, Александр заметил, что хотел бы здесь жить постоянно. Обращаясь к П. М. Волконскому, он сказал: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку».

Нельзя не вспомнить и слова, написанные позднее супругой Николая I, Александрой Федоровной, во время коронационных торжеств в Москве 15 августа 1826 г.: «Наверное, при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: „Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «Ура!“.

Умирая и уже приобщаясь святых тайн, Александр не дал никаких указаний относительно престолонаследия. Н. К. Шильдер заметил, что он уходил из жизни не как государь, а как частное лицо.

Сразу же после смерти императора все нити управления страной оказались в руках Николая, хотя не ему, а Константину в Варшаву писал о своей болезни Александр и просил известить об этом же мать.

Николай писал П. М. Волконскому в Таганрог в связи с организацией траурного кортежа по России: «…беру я на себя просить Вас войти в сношения со всеми местными начальствами, с главнокомандующими и с прочими местами, с коими нужно будет, довольствуясь прямо мне доносить о принятых уже мерах, разрешая наперед все, что найдете приличным… все же сношения, нужные с местами, здесь находящимися, прошу делать непосредственно через меня».

Так, официально ничего не зная о сокрытии в Успенском соборе манифеста, не ведая якобы и о переписке братьев в связи с отречением Константина, Николай берет на себя всю полноту власти.

А далее события развивались еще более стремительно, и они-то как раз и указали на истинные честолюбивые притязания Николая, которых, видимо, не мог не остерегаться Александр, хотя он понимал необходимость упорядочить династический вопрос.

Через несколько дней после смерти императора Николай уже официально и достоверно узнал и об отречении Константина, и о переходе к нему престола. Но когда он предъявил свои претензии на трон, военный губернатор Петербурга граф Милорадович и группа высших гвардейских офицеров воспротивились этому. Милорадович заявил, что если бы Александр хотел оставить престол Николаю, то обнародовал бы манифест при жизни, отречение Константина также осталось необнародованным, и вообще «законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию». По существу, военный губернатор взял власть в свои руки.

До двух часов ночи генералы беседовали с Николаем. Великий князь доказывал свои права на престол, но Милорадович стоял на своем. В результате Николай был вынужден присягнуть Константину. Позднее он сказал об этом старшему брату так: «В тех обстоятельствах, в которые я был поставлен, мне невозможно было поступать иначе». В руках Милорадовича была гвардия, и за ним, видимо, стояли круги, среди которых кандидатура Николая была непопулярна и неприемлема.

Любопытна роль, которую в период династического кризиса сыграл любимец царя А. А. Аракчеев.

Заболев в Таганроге, Александр несколько раз вызывал к себе Аракчеева, находившегося тогда в своем имении Грузино, но тот упорно отказывался приехать, ссылаясь на тяжкое моральное состояние в связи с убийством дворцовыми людьми его экономки и сожительницы; он даже самолично сложил с себя полномочия командующего военными поселениями, чем несказанно удивил высшие чины России.

Однако, получив известие о смерти Александра, Аракчеев тут же вновь взял на себя командование военными поселениями и прибыл в распоряжение Николая. Заметим, что и в 1801 г. на призыв Павла прибыть в Петербург он не появился там вовремя и тем самым развязал руки заговорщикам. Не в этом ли мы должны усматривать одну из причин большой привязанности Александра I к Аракчееву, который в свое время предал Павла, а теперь мог предать своего нынешнего императора, почувствовав неодолимость прихода к власти Николая?

Инициатор очередного «дворцового переворота» против Николая в пользу Константина Милорадович, как известно, был убит на Сенатской площади во время восстания 14 декабря 1825 г. Каховским в момент переговоров с восставшими, на которые его послал Николай.

Заканчивая свой труд об Александре I, H. К. Шильдер писал: «Если бы фантастические догадки и нерадивые предания могли быть основаны на положительных данных и перенесены на реальную почву, то установленная этим путем действительность оставила бы за собою самые смелые поэтические вымыслы; во всяком случае, подобная жизнь могла бы послужить канвою для неподражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мотивом которой служило бы искупление. В этом новом образе, созданном народным творчеством, император Александр Павлович, этот „сфинкс, неразгаданный до гроба“, без сомнения, представился бы самым трагическим лицом русской истории, и его тернистый жизненный путь увенчался бы небывалым загробным апофеозом, осененным лучами святости».

9. Смерть или уход

Н. К. Шильдер, как и некоторые другие историки, не избежал искуса допустить, что Александр I, возможно, закончил свою жизнь вовсе не так, как об этом было принято считать и в официальной правительственной среде на всем протяжении XIX в., и в официальной историографии. Слова, написанные Н. К. Шильдером, показывают, что дело здесь не просто в некоем кокетстве, пустом досужем разглагольствовании или погоне за сенсацией. Все творчество маститого историка показывает, что он был весьма далек от подобного рода мотивов. Трудно отказаться от мысли, что эта запись принадлежит человеку, которого тревожило что-то нераскрытое и серьезное в истории жизни и смерти Александра I. Это «что-то», думаю, тревожит любого исследователя, соприкасающегося с биографией Александра I.

Считается, что личность Александра I «не дает никакого базиса для самой постановки этого вопроса», как писал в свое время Н. Кноринг. И этот автор, как до него и другие историки — великий князь Николай Михайлович, Мельгунов, Кизеветтер, Кудряшов, считал, что Александр был натурой цельной, волевой, а главное — властолюбивой, и не в его характере было отказываться от престола, за который он с таким умом, упорством, хитростью и изяществом боролся практически всю свою жизнь. Считается, что все эти его разговоры о тягости короны, об усталости от ее бремени, о желании уйти в частную жизнь не более чем обычная для него поза, политический камуфляж.

Именно здесь и заключается основа для отрицательного ответа на вопрос о его возможном уходе от власти.

Конечно, такой подход к личности Александра I более предпочтителен, нежели странные рассуждения о его пассивности, вялости, бесхарактерности, умении плыть по течению. Умный и хитрый человек, в страшное свое время и в страшном, жестоком окружении, он сумел обмануть не только своих приближенных, но и последующих историков.

Однако даже те, кто более реально и прозорливо оценивают характер и деятельность Александра I, все же обходят одну из важнейших доминант его жизни — вопрос об убийстве отца и о связанных с ним ужасных мучениях совести, и о паническом страхе за свою собственную судьбу, которые преследовали его в течение всей жизни. Угрызения совести, постоянный страх, восстание Семеновского полка, заговор в армии, планы цареубийства, наконец, донесение Шервуда об обширном тайном заговорщическом обществе в России, ставшее известным Александру 11 ноября 1825 г., — все это стоит в одном ряду.

Только в этой связи мы и должны, видимо, понимать его многократные заявления о желании отречься от престола: с одной стороны, это была определенная моральная отдушина, которая успокаивала, создавала иллюзию искупления тяжкого греха, с другой — эти разговоры были своеобразным громоотводом; они обманывали общественное мнение, успокаивали его, дезориентировали недовольных — если сам государь желает отречься от престола, то зачем и усилия тратить на то, чтобы убрать его от власти.

Но существует еще и третий аспект: постоянное, из года в год, повторение одной и той же мысли, причем не пустяковой, а такой, которая, претворись она в жизнь, могла бы во многом изменить судьбу страны и судьбу самого Александра; мысль эта действительно мучила императора, постоянно выплескивалась наружу, вводя в недоумение и страх близких к нему людей. Поэтому в этом главном пункте трудно согласиться с противниками легенды. Ведь все, собственно, зависело от того, в какой степени были серьезными его намерения сбросить с себя бремя власти. Сегодня меру этой степени никто уже определить точно не сможет, как никто достаточно авторитетно не сможет и отрицать серьезность подобного рода намерений, учитывая всю историю восхождения на престол Александра и его последующей жизни.

Против легенды, кажется, совершенно определенно говорят такие объективные факты, как болезнь императора в Таганроге, акт о его смерти, протокол о вскрытии тела, многократные, во многом повторяющие друг друга дневниковые записи о ходе болезни Александра и его последних минутах, отчеты о препровождении тела из Таганрога в Петербург, похоронах в Петропавловском соборе и так далее.

Против отождествления Александра I со старцем Федором Кузьмичом свидетельствует также анализ их почерков, сделанный по указанию биографа Александра I великого князя Николая Михайловича в начале XX века.

Непохожесть на смертном одре внешнего облика умершего Александра еще современники объясняли плохими условиями бальзамирования в Таганроге, тряской в пути, действием жары, стоявшей в ту пору на юге.

Исследователи обращали внимание и на то, что Федор Кузьмич в своих разговорах, беседах часто употреблял южнорусские и малороссийские слова вроде «панок», что было совершенно несвойственно Александру I.

Все это весьма важные аргументы, направленные против существования легенды. Однако они не снимают всех существующих вопросов.

И вновь я должен обратиться к событиям, произошедшим в Таганроге, и к тому, что представлял собой старец Федор Кузьмич, скончавшийся в возрасте около 87 лет на лесной заимке близ Томска 20 января 1864 г. Кстати, вычитая 87 лет от года рождения Федора Кузьмича, мы получаем год рождения Александра I — 1777 год.

Как известно, император заболел 4 ноября 1825 г. в Мариуполе, возвращаясь из поездки по Крыму. Но впервые он почувствовал себя плохо гораздо раньше, еще в Бахчисарае, где его лихорадило.

Прибыв 5 ноября в Таганрог, он слег в постель. В этот же день сопровождавший его постоянно во всех поездках генерал-адъютант Петр Михайлович Волконский, его близкий друг и поверенный, в своем поденном журнале начал вести записи о ходе болезни.

Удивительно, что в тот же день открыли свои дневниковые записи о ходе болезни и времяпрепровождении Александра еще две особы: его супруга, императрица Елизавета Алексеевна, и лейб-медик баронет Виллие, бывший личным врачом Александра I. Эти же дни были описаны также и доктором Тарасовым, пользовавшим больного вместе с лейб-медиком Стофрегеном, личным врачом императрицы.

Дневниковые записи Волконского и Виллие кончаются 19 ноября 1825 г., в день смерти Александра I. Дневник Елизаветы Алексеевны обрывается на 11 ноября.

Сам по себе факт начала дневниковых записей 5 ноября тремя близкими к императору людьми, записей, которые, по существу, отразили течение смертельной болезни, — поразителен. Ведь ни 4-го, ни 5 ноября, когда все трое корреспондентов взялись за перо, нельзя было и предположить, что болезнь, едва лишь покачнувшая всегда отменное здоровье Александра, примет столь трагический оборот. Это загадка, которую исследователи перед собой даже не поставили, а ведь она психологически может открыть многое. Даже безусловный противник легенды об уходе Александра I от власти великий князь Николай Михайлович писал в одной из своих статей: «Исчезновение императора может быть допустимо „на практике при безусловной охране тайны соучастников такой драмы“. Что касается замены тела императора, на чем, кстати, настаивал убежденный сторонник легенды В. В. Барятинский в своей книге „Царственный мистик“, то подобную версию Николай Михайлович называет просто „баснословной сказкой“.

Начало дневниковых записей в один день тремя близкими к Александру I людьми может, конечно, указывать на большую озабоченность со стороны всех троих здоровьем императора. Но поскольку никакой опасности здоровью в тот день не наблюдалось, то приходится объяснять такое единодушие либо необъяснимым, либо его можно объяснить лишь желанием создать единую версию течения болезни, нужную как Александру, так и этим троим его близким людям.

В. В. Барятинский и другие сторонники легенды усматривают искусственность ситуации в расхождении сведений, содержащихся в дневниковых записях всех троих по одному и тому же поводу. Но я думаю, что эта искусственность видна совсем в другом — в создании этих дневников, хотя в них в то время не было особой необходимости.

Акт о смерти императора подписал тот же Волконский, тот же Виллие, а также генерал-адъютант барон Дибич, ставший сразу доверенным лицом при Николае I и сделавший при нем блестящую карьеру, и врач императрицы Стофреген. Протокол о вскрытии подписали врачи Виллие, Стофреген, Тарасов, а также местные эскулапы; скрепил этот протокол своей подписью генерал-адъютант Чернышов, бывший также в течение многих лет весьма близким человеком к Александру I. Наличие одной этой подписи Чернышова на важнейшем документе удивило еще Шильдера, однако великий князь Николай Михайлович в своей статье против легенды посчитал это «простой случайностью» и написал, что протокол является чистой формальностью.

Думаю, что в случаях ординарных подобный документ действительно во многом предстает как формальный. Но в иных, особых случаях именно протокол вскрытия, патологоанатомический анализ является порой ключом к серьезным историческим выводам. А это как раз и был, как показали последующие события, тот самый особый случай, который не получил адекватного отражения в документе о причинах смерти Александра I.

Не случайно позднейшие попытки изучения по этому протоколу причин и течения болезни Александра наталкивались на непреодолимые трудности и противоречия и, по существу, заводили дело в тупик по главному вопросу — об идентификации тела Александра I с телом человека, которое стало объектом этого протокола.

Таким образом, определяется довольно узкий круг лиц, которые могли быть причастны ко всем перипетиям последних дней правления Александра I. Это императрица Елизавета Алексеевна, Волконский, Виллие, Чернышов, Дибич, Стофреген и Тарасов. Даже великий князь Николай Михайлович допускает, что при желании такой состав «соучастников» вполне мог организовать «исчезновение» Александра I. Что касается подмены, то это вопрос особый и столь щепетильный, что практически его невозможно обсуждать, как, скажем, возможную подмену сына Екатерины — Павла I, о чем шла речь выше, или подмены во многих других случаях, становившихся династическими тайнами европейских, да и не только европейских правящих домов, тайнами, унесенными в могилу их создателями.

Следует обратить внимание еще на некоторые детали, мимо которых почему-то прошли исследователи этой довольно странной проблемы. Во всех дневниковых записях говорится о том, что в последние дни около постели умирающего Александра находились и Виллие, и Волконский, и Тарасов, и императрица. Однако существует и иная версия, отличная от этого дневникового «хора». В библиотеке Дома Романовых сохранились копии двух писем о последних днях Александра неизвестного лица из семейства Шахматовых, в дом которых императрица переехала сразу же после кончины супруга. Корреспондент, обращаясь к матери и брату, в частности, пишет о поведении в те дни Елизаветы Алексеевны. Императрицу просили переехать в дом Шахматовых во время болезни государя, однако она ответила: «Я вас прошу не разлучать меня с ним до тех пор, покуда есть возможность», — после чего никто не смел ее просить, и она оставалась целый день одна в своих комнатах, и ходила беспрестанно к телу без свидетелей (курсив мой. — А. С.); и когда он скончался, то она сама подвязала ему платком щеки, закрыла глаза, перекрестила, поцеловала, заплакала, потом встала, взглянула на образ и сказала: «Господи, прости мое согрешение, Тебе было угодно меня его лишить». Все это происходило уже в присутствии врачей и Волконского.

Подобное разночтение дневниковых свидетельств и сведений этого письма нуждается в объяснении.

Обращает на себя внимание и тот факт, что записи императрицы обрываются 11 ноября. Об этом уже говорилось. Но оставалось незамеченным свидетельство Волконского о том, что именно в этот день утром император приказал позвать к себе Елизавету Алексеевну, и она оставалась у него до самого обеда. О чем беседовали супруги несколько часов, почему столь длителен был визит Елизаветы Алексеевны к государю — это остается тайной. И еще одно примечательное событие произошло в этот день: Александр получил сведения о доносе унтер-офицера Шервуда, из которого явствовало, что в России существует обширный антиправительственный заговор, опирающийся на армейские подразделения, одна из целей которого — насильственное устранение правящей династии и введение в России республиканского правления.

Вовсе нельзя исключить связь этих событий — известие о доносе Шервуда и длительный разговор с императрицей, за которым могло последовать принятие какого-то решения.

Требуют объяснения и такие, казалось бы, малозначащие детали, как факт отсутствия императрицы на панихиде по усопшем государе в таганрогском соборе, а главное то, что ни она, ни ближайший друг и сподвижник Александра князь Петр Михайлович Волконский не сопровождали траурную процессию в Москву, а затем в Петербург. Если отсутствие императрицы можно было объяснить состоянием ее здоровья, то отсутствие Волконского в составе траурного кортежа необъяснимо. Только 21 апреля Елизавета Алексеевна выехала из Таганрога на север, чтобы через несколько дней (4 мая) умереть в Белеве. Умерла она в одиночестве, без свидетелей.

В одном из своих последних писем матери из Таганрога от 31 декабря императрица, между прочим, писала следующее: «Все земные узы порваны между нами! Те, которые образуются в вечности, будут уже другие, конечно, еще более приятные, но, пока я еще ношу эту грустную, бренную оболочку, больно говорить самой себе, что он уже не будет более причастен моей жизни здесь, на земле. Друзья с детства, мы шли вместе в течение тридцати двух лет. Мы вместе пережили все эпохи жизни. Часто отчужденные друг от друга, мы тем или другим образом снова сходились; очутившись, наконец, на истинном пути, мы испытывали лишь одну сладость нашего союза. В это-то время она была отнята от меня! Конечно, я заслуживала это, я недостаточно сознавала благодеяние Бога, быть может, еще слишком чувствовала маленькие шероховатости. Наконец, как бы то ни было, так было угодно Богу. Пусть он соблаговолит позволить, чтобы я не утратила плодов этого скорбного креста — он был ниспослан мне не без цели. Когда я думаю о своей судьбе, то во всем ходе ее я узнаю руку Божию».

Замечательно, что на протяжении всего цитируемого текста Елизавета Алексеевна ни разу не упомянула о смерти своего супруга.

Все эти детали, сопоставленные с теми, что уже стали объектом внимания исследователей — вроде таинственного ночного посещения императором перед отъездом в Таганрог Александро-Невской лавры, его всепоглощающей тоски, участившихся разговоров об отречении от престола, — могут лишь подчеркнуть неординарность событий, о которых идет речь.

Что касается старца Федора Кузьмича, то о его судьбе написано уже немало, и нет необходимости повторять весь его жизненный путь от первого о нем упоминания, относящегося к 1837 г., до дня смерти 20 января 1864 г. Специальный раздел своей книги под названием «Старец Кузьмич» посвятил сибирскому отшельнику Г. Василич в книге «Император Александр I и старец Федор Кузьмич (по воспоминаниям современников и документам)». Поскольку в этой книге собраны действительно многие заслуживающие внимания свидетельства относительно жизни Федора Кузьмича, я и намерен далее обратиться к ним, в особенности к тем, которые, на мой взгляд, были еще недостаточно исследованы.

Первое, о чем следует сказать, так это то, что и сторонники и противники тождества Александра I и Федора Кузьмича признают наличие неразгаданной тайны. Попытки разгадать эту тайну, предпринятые К. В. Кудряшовым, Н. Кнорингом и великим князем Николаем Михайловичем, так и оставили ее за семью печатями. Их предположения — не более чем гипотезы. Опираясь на сведения о блестящем образовании старца, прекрасном знании им жизни высшего петербургского света начала века, большой осведомленности в событиях Отечественной войны 1812 г., в том числе вступлении русских войск в Париж, К. В. Кудряшов, а затем Н. Кноринг высказали предположение, что под личиной старца скрывался исчезнувший из Петербурга в конце 20-х гг. при невыясненных обстоятельствах блестящий кавалергард, герой военных кампаний против Наполеона Федор Александрович Уваров-второй. Великий князь Николай Михайлович, апеллируя к тем же данным, а также к некоторому внешнему сходству Федора Кузьмича с Александром I, высказал мысль, что в Сибири от глаз света скрылся внебрачный сын Павла I от Софьи Степановны Ушаковой, дочери сначала новгородского, а затем петербургского губернатора С. Ф. Ушакова, некто Симеон Великий. Но, как бы то ни было, все это лишь гипотезы.

По поручению великого князя Николая Михайловича в Сибирь, в Томскую губернию, где жил и умер старец, дважды ездил чиновник особых поручений Н. А. Лашков, результаты поездки которого Николай Михайлович обобщил в короткой справке: «Старец появился в Сибири в 1837 году, жил в различных местах, ведя всюду отшельническую жизнь, пользуясь всеобщим уважением окрестного населения (см. подробное донесение Дашкова) и никому не обнаруживая своей личности. Его не раз навещали духовные лица, местные архиереи и случайные путешественники, особенно после его окончательного переселения в Томск. А именно, в 1859 году, по приглашению томского купца Семена Феофановича Хромова старец Федор Кузьмич перебрался к нему на жительство, имея отдельную, скромную келью, где он и скончался 20 января 1864 года в глубокой старости. Старшая дочь Хромова, Анна Семеновна Оконишникова, живущая в Томске и любимица старца Федора, рассказывала Лашкову следующее: „Однажды летом (мы жили в Томске, а старец у нас на заимке, в четырех верстах от города) мы с матерью (Хромовой) поехали на заимку к Федору Кузьмичу; был солнечный чудный день. Подъехав к заимке, мы увидели Федора Кузьмича гуляющим по полю по-военному руки назад и марширующим. Когда мы с ним поздоровались, то он нам сказал: «Панушки, был такой же прекрасный солнечный день, когда я отстал от общества. Где был и кто был, а очутился у вас на полянке“. Еще говорила Анна Семеновна и о таком случае:

«Когда Федор Кузьмич жил в селе Коробейникове, то мы с отцом (Хромовым) приехали к нему в гости. Старец вышел к нам на крыльцо и сказал: „Подождите меня здесь, у меня гости“. Мы отошли немного в сторону от кельи и подождали у лесочка. Прошло около двух часов времени; наконец из кельи, в сопровождении Федора Кузьмича, выходят молодая барыня и офицер в гусарской форме, высокого роста, очень красивый и похожий на покойного наследника Николая Александровича. Старец проводил их довольно далеко, и когда они прощались, мне показалось, что гусар поцеловал ему руку, чего он никому не позволял. Пока они не исчезли друг у друга из виду, они все время друг другу кланялись. Проводивши гостей, Федор Кузьмич вернулся к нам с сияющим лицом и сказал моему отцу: „Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят“. Словам Анны Семеновны можно доверять, потому что она почти всегда была с Федором Кузьмичом, в год смерти которого (1864) она имела уже 25 лет от роду».

По другим данным известно, что А. Ф. Хромов, на заимке которого в последние годы своей жизни обитал Федор Кузьмич, дважды бывал в Петербурге при Александре II и Александре III и передавал во дворец какие-то бумаги, оставшиеся от Федора Кузьмича.

Всех, кто общался со старцем, поражал его внешний вид: высокий рост, чистое, замечательно белое лицо, вьющаяся седая борода, седые же вьющиеся волосы, окаймлявшие лысую голову, всегда чистая и опрятная одежда, яркая, правильная, образная речь.

Мы оставим в стороне все описанные и оспоренные случаи признания в старце Александра I. Они приводятся в работе Г. Василича. Обратим внимание на детали, и здесь ускользнувшие от исследователей.

Уходя из деревни Зерцалы на новое место жительства, Федор Кузьмич, по свидетельству очевидцев, поставил в местной часовне за иконой Богоматери раскрашенный вензель, изображающий букву «А» с короной над нею и летящим голубем.

Описание скромного жилища Федора Кузьмича там же, в Зерцалах, включает и сведения о том, что в углу его кельи над изголовьем постели рядом с иконами висел маленький образок с изображением Александра Невского. Известно, что Александр Невский являлся святым императора Александра I, который и был назван в честь своего великого предка. И еще раз упоминание об Александре Невском в связи с личностью старца встречается в свидетельствах очевидцев. Вот как об этом пишет историк Г. Василич: «По большим праздникам, после обедни, Федор Кузьмич заходил обыкновенно к двум старушкам, Анне и Марфе, и пил у них чай. Старушки эти жили ранее около Печерского монастыря Новгородской губернии, между Изборском и Псковом, занимаясь огородничеством. Сосланные в Сибирь своими господами (кем именно — неизвестно) за какую-то провинность, пришли со старцем в одной партии. В день Александра Невского в этом доме приготовлялись для него пироги и другие деревенские яства. Старец проводил у них все послеобеденное время, и вообще, по сообщениям знавших его, весь этот день был необыкновенно весел, вспоминал о Петербурге, и в этих воспоминаниях проглядывало нечто для него родное и задушевное. „Какие торжества были в этот день в Петербурге! — рассказывал он. — Стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие…“.

Другие свидетельства отмечают обширные познания старца, владение иностранными языками; есть сведения о его активной переписке и о том, что он получал разного рода информацию о положении дел в России. Среди его корреспондентов значился барон Д. Е. Остен-Сакен, живший в Кременчуге. Письма старца к Остен-Сакену долгое время хранились в его имении в Прилуках (Киевская губерния). Однако обнаружить их не удалась: оказалось, что они исчезли из шкатулки, где лежали долгие годы. Кстати, барон был известным масоном, и контакты с ним Федора Кузьмича указывают на масонскую ориентацию старца. Заметим, что в свое время и Александр I был причастен к масонской ложе. Нельзя не заметить, что многие высказывания Федора Кузьмича о жизни, о людях близки воззрениям Александра в последние годы его жизни. Впрочем, они близки и любому другому просвещенному человеку. Известны его слова: «И цари, и полководцы, и архиереи — такие же люди, как и вы, только Богу угодно было одних наделить властью великою, а другим предназначалось жить под их постоянным покровительством».

По общему мнению, старец отличался большой добротой, отзывчивостью, охотно шел на помощь людям, то есть отличался теми же чертами, которые выделяли в бытность и Александра I. Старец с удовольствием учил детей грамоте, покорял взрослых своими беседами, рассказами, особенно о военных событиях 1812 г., о жизни Петербурга, но было замечено, что он никогда не упоминал при этом имени императора Павла I и избегал давать характеристики императору Александру. Южнорусские и малороссийские вкрапления в его речь вполне объяснимы долгой жизнью на юге, в частности, в Малороссии, как об этом свидетельствуют его связи сюжными монастырями, Киево-Печерской лаврой, с местом пребывания Остен-Сакена.

И еще две мелкие детали, не замеченные прежде, можно было бы отметить применительно к характеристике старца. Во-первых, он испытывал трогательную нежность к детям, особенно к девочкам: так, живя в деревне Коробейники, на пасеке крестьянина Латышева, он боготворил его маленькую дочку Феоктисту, а позднее, перебравшись на Красную речку, оказывал покровительство сироте Александре, которая познакомилась со старцем, когда ей было всего 12 лет, и оставалась его преданным другом долгие годы. Вспомним о трагических потерях Александра: сначала двух малолетних дочерей, а потом и своей любимой шестнадцатилетней дочери от Нарышкиной. Совпадения эти могут быть случайными, но они способны при известных условиях пролить свет на тайну личности Федора Кузьмича.

Во— вторых, однажды вспоминая о дне своего ухода из общества, он заметил, что в те дни стоял прекрасный солнечный день. Изучая записки императрицы о ноябрьских днях в Таганроге, я невольно обратил внимание на ее фразу, в которой Елизавета Алексеевна отметила необычайно теплую для того времени погоду. Здесь было 15 градусов по Цельсию.

Хотелось бы ввести в широкий оборот и иные факты, детали, которые в совокупности могут приблизить нас к тайне старца Федора Кузьмича. Так, известно, что в семьях доктора Тарасова и графа Остен-Сакена панихиды по усопшему Александру I с 1825 г. не служились. Первая панихида по Александру в этих семьях была отслужена лишь в 1864 г., то есть после смерти старца Федора Кузьмича. Многие очевидцы свидетельствовали, что некоторые близкие к царю люди, в том числе В. П. Кочубей, отказались признать в усопшем Александра I. Была смущена и его мать Мария Федоровна. Специальная комиссия под председательством великого князя Николая Михайловича установила, что Николай I и Федор Кузьмич были в постоянной переписке. Она велась шифром, ключ к которому был обнаружен в фамильном хранилище Романовых. Этот факт был доложен Николаю II.

Данные о сличении почерков императора и старца также противоречивы. Вопреки мнению великого князя Николая Михайловича, тождество почерков признал занимавшийся этим вопросом известный юрист А. Ф. Кони, а также генерал Дубровин, хорошо знавший почерк Александра I. Причем А. Ф. Кони был совершенно категоричен: «письма императора и записки странника писаны рукой одного и того же человека». Любопытно, что Николай I позднее уничтожил дневник Елизаветы Алексеевны, исчезла и переписка Федора Кузьмича с Остен-Сакеном.

Заслуживает внимания публикация документа барона Н. Н. Врангеля, писателя и публициста, который представил свидетельство сына известного психиатра И. М. Балинского — И. И. Балинского. Это записка, в которой И. И. Балинский передает рассказ швейцара Егора Лаврентьева, служившего в клинике его отца. До этого Лаврентьев долгие годы состоял при усыпальнице Романовых в Петропавловском соборе. Он-то и рассказал, как однажды ночью в 1864 г. в присутствии Александра II, министра двора графа Адальберга была вскрыта гробница Александра I, оказавшаяся пустой, и в нее был помещен гроб, в котором лежал длиннобородый старец. Всем присутствовавшим при этой церемонии было приказано хранить тайну. Служители получили щедрое вознаграждение, а затем были разосланы в разные концы России. Кстати, эта версия, идущая из семьи Балинских, хорошо была известна в русских эмигрантских кругах.

Вместе с тем имеются известия, что при последующих вскрытиях гробницы Александра I уже в XX веке обнаруживалось, что она пуста.

По данным генерал-адъютанта князя Л. А. Барятинского, Александр II, будучи наследником престола, встречался со старцем. Николай II, в качестве наследника престола, побывал на могиле старца, как, впрочем, и другие великие князья, посещавшие Сибирь. Известен интерес к этой проблеме Александра III.

По свидетельству Л. Д. Любимова, великий князь Дмитрий Павлович (который был близок с биографом Александра I великим князем Николаем Михайловичем) сообщил автору в Париже, что около 1914-1915 гг. Николай Михайлович в большом волнении признал, что на основании точных данных он пришел к выводу о тождестве императора и старца. Также Любимов сообщил, что в свое время Дмитрий Павлович поинтересовался мнением Николая II по этому делу, и император не отрицал реальностей существующей легенды.

Несомненно, что все эти детали ни в коей мере не могут рассматриваться в качестве решающих аргументов в определении личности старца Федора Кузьмича. Однако разгадывание такого рода тайны и не претендует на быстроту и однозначность ответов, здесь важна каждая мелочь, каждое, пусть и спорное, новое наблюдение, и думается, что этот небольшой экскурс будет небесполезным для тех, кто еще вернется к этой темной, но волнующей странице истории русской правящей династии.

Условности того допущения, которые сделал Н. К. Шильдер, а вслед за ним и некоторые другие историки, мы можем, конечно, и не принять, но несомненно одно: жизнь и смерть Александра I — это действительно драматическая страница русской истории; в еще большей степени — это драма живой человеческой личности, вынужденной сочетать в себе, кажется, столь несовместимые начала, как «власть» и «человечность»

С. В.МИРОНЕНКО

НИКОЛАЙ I

Двадцать первого февраля 1855 г. в русских газетах появилось сообщение, поразившее не только миллионы российских подданных, но и весь мир. Это был манифест о кончине императора Николая I. За тридцать лет царствования этого самодержца его имя в сознании современников стало неотделимо от понятия «Россия». «Когда говорят о России, то при этом говорят об императоре Николае», — заметил как-то Меттерних в одном из писем к австрийскому посланнику в Петербурге графу Фикельмону. Так что в реальность происшедшего верилось с трудом. Тем более что ничто, казалось, не предвещало смерти этого еще вполне крепкого и на вид здорового 58-летнего мужчины, гордившегося своей физической силой и мощной фигурой, привыкшего к спартанскому образу жизни и редко жаловавшегося на болезни. К. Д. Кавелин писал Т. Н. Грановскому 4 марта из Петербурга в Москву: «До сих пор как-то не верится! Думаешь, неужели это не сон, а быль?» В те же дни Д. А. Оболенский писал М. П. Погодину: «Хотя я сам сегодня прикасался к останкам покойного государя, но, признаюсь, до сих пор не верится, что его уже нет. Воображаю, как изумлена будет Москва, вся Россия».

Ошеломление, вызванное известием о смерти императора, усугублялось и тем, что до самого последнего дня болезнь Николая держалась в тайне. Как свидетельствует в своем дневнике фрейлина двора А. Ф. Тютчева, «до 17-го даже петербургское общество ничего о ней не знало». Что же говорить об остальной России?

Официальное сообщение о смерти властителя огромной империи появилось в газетах с опозданием на три дня. Император был мертв, а опубликованный 19 февраля в газетах «Бюллетень № 4» сообщал только об «угрожающем Его Величеству параличном состоянии легких».

Смерть Николая вызвала в обществе разные чувства. Были и такие, кто испытывал искреннюю скорбь и чувство невосполнимой утраты. Но все же подавляющее большинство облегченно вздохнуло.

Сдержанная В. С. Аксакова так писала о смерти Николая I, выражая, конечно, не только свой личный взгляд, но и настроения близкой ей славянофильской среды: «Все говорят о государе Николае Павловиче не только без раздражения, но даже с участием, желая даже извинить его во многом. Но между тем все невольно чувствуют, что какой-то камень, какой-то пресс снят с каждого, как-то легче стало дышать; вдруг возродились небывалые надежды, безвыходное положение, к сознанию которого почти с отчаянием пришли наконец все, вдруг представилось доступным изменению». Много резче писал о смерти Николая I К. Д. Кавелин: «Калмыцкий полубог, прошедший ураганом, и мечом, и катком, и терпугом по русскому государству в течение 30 лет, вырезавший лица у мысли, погубивший тысячи характеров и умов, истративший беспутно на побрякушки самовластия и тщеславия больше денег, чем все предыдущие царствования, начиная с Петра I, — это исчадие мундирного просвещения и гнуснейшей стороны русской натуры — околел наконец, и это сущая правда». По свидетельству современников, это письмо передавалось из рук в руки и «вызывало полное сочувствие».

Почему же царствование, при котором Россия прочно занимала одно из ведущих мест среди мировых держав, а ее армия, в то время самая большая в мире, казалась одновременно и самой сильной, когда блеск петербургского двора ошеломлял иностранцев, а рассказы о богатстве императорских дворцов напоминали восточные сказки, имело столь печальный итог? Однако обо всем по порядку.

Рождение

Николай I родился в Царском Селе 25 июня (6 июля) 1796 г. Он был третьим сыном великого князя Павла Петровича и его жены Марии Федоровны. О рождении нового великого князя жители Царского Села узнали по пушечной пальбе и колокольному звону, в Петербург же с радостным известием был послан нарочный.

Рождение сына у наследника престола в полдень того же дня было отмечено торжественным молебствием в царскосельской придворной церкви. Оно было совершено в присутствии Екатерины II и всего двора. После молебна придворные чины приносили поздравления императрице и были допущены «к руке». Павел отслужил молебен еще ранним утром и тогда же принимал поздравления придворных. В тот же день в Царскосельском дворце состоялся парадный обед «на 64 куверта», а 29 июня (10 июля), в день тезоименитства Павла Петровича, состоялся большой бал с приглашением «особ первых пяти классов».

Новорожденный великий князь отличался необыкновенными размерами. В день его рождения бабка, Екатерина II, писала Гримму: «Сегодня в три часа утра мамаша (то есть Мария Федоровна) родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него — бас, и кричит он удивительно, длиною он аршин без двух вершков, а руки у него немного меньше моих. В жизни моей первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья его окажутся карликами перед этим колоссом».

Екатерина оказалась в какой-то степени пророчицей. Николай впоследствии действительно превратился в статного мужчину, обладавшего величественным видом и таким голосом, от которого слабонервные, попадись они императору под горячую руку, просто падали в обморок. Оказалось как нельзя кстати и слово «рыцарь». Все свое царствование Николай ощущал потребность в рыцарской ауре и вносил ее всюду — от устройства рыцарских турниров и архитектурного стиля (Коттедж в Петергофе) до рыцарства (как он его понимал) в политике (сохранение верности идеалам, хотя они и противоречили политическим выгодам).

Крещение новорожденного было совершено 6(17) июля, и он был наречен Николаем — именем, которого не бывало прежде в русском императорском доме. На это обратили внимание современники. Воспреемниками при крещении были старшие брат и сестра младенца — будущий император Александр I и великая княгиня Александра Павловна. Перед окончанием литургии на новорожденного были возложены знаки ордена Андрея Первозванного, которым при рождении награждались все великие князья. После обряда крещения состоялся еще один парадный обед, теперь уже «на 174 особы», а вечером — придворный бал, продолжавшийся до десяти часов вечера. На этом торжества по случаю рождения Николая Павловича окончились.

Воспитание

Воспитание великого князя, по традиции, было поручено сперва женщинам. В ноябре был утвержден штат новорожденного великого князя, который возглавила статс-дама Шарлотта Карловна Ливен. Кроме нее в штат вошли три дамы-гувернантки: Ю. Ф. Адлерберг, Е. Синицына и Е. Панаева; няня — шотландка Евгения Васильевна Лайон (в замужестве Вечеслова); кормилица — красносельская крестьянка Ефросинья Ершова; две камер-юнгферы — Ольга Никитина и Аграфена Черкасова; две камер-медхен — Пелагея Винокурова и Марья Перьмякова и два камердинера — Андрей Валуев и Борис Томасон. При великом князе состояли также лейб-медик доктор Бек, аптекарь Ганеман и зубной врач Эбеланг. В раннем детстве особое влияние на мальчика оказала его няня Лайон. Женщина с сильным характером, очень привязанная к своему воспитаннику, она смогла внушить ему в первые же годы жизни понятие о долге, чести, о рыцарских добродетелях. Но она же, вероятно, передала мальчику и некоторые свойственные ей предрассудки. Так, находившаяся в Варшаве во время восстания Костюшко в 1794 г. и испытавшая тогда сильное нервное потрясение, Евгения Лайон навсегда возненавидела поляков и евреев и внушила те же чувства маленькому Николаю.

Как было принято в то время, Николай с колыбели был записан в военную службу. 7 (18) ноября 1796 г. он был произведен в полковники и назначен шефом лейб-гвардии Конного полка. Первому батальону этого полка было присвоено его имя. Тогда же он получил свое первое жалованье — 1105 рублей.

Известно, как сложны были отношения Павла I с его старшим сыном Александром, будущим императором. Павел ненавидел свою мать, которая отвечала сыну тем же и всю свою любовь перенесла на старшего внука. Павел не без оснований подозревал, что Екатерина хочет, минуя его, передать права на российский престол Александру. Понятно, что отношения Павла с Александром и отчасти с Константином были далеко не простыми. Иное дело — младшие дети (в 1798 г. у Павла родился еще один сын — Михаил). Павел страстно любил их, отдавая особое предпочтение Николаю. Он часто играл с детьми, уделяя им немалую долю своего досуга. Характерно, что первой игрушкой, купленной Николаю, как явствует из приходно-расходной книги, было деревянное ружье, приобретенное в августе 1798 года за 1 руб. 50 коп. Затем купили и четыре деревянные шпаги. В апреле 1799 года великий князь впервые надел военный мундир лейб-гвардии Конного полка. Словом, военный обиход окружал будущего русского императора с самых первых шагов.

Николаю не было и пяти лет, когда он лишился отца, убитого 11 марта 1801 г. в результате заговора. Вскоре после этого воспитание Николая переходит из женских рук в мужские, а с 1803 года его наставниками становятся почти исключительно мужчины. Главный надзор за его воспитанием был поручен генералу М. И. Ламздорфу. Вряд ли можно было сделать более неудачный выбор. По мнению современников, «он не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица». Он старался только о том, чтобы переломить воспитанника на свой лад и «идти наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям» Николая. Его и воспитывавшегося с ним Михаила «на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами». Будущий император рос вспыльчивым, упрямым и непослушным. Почти каждая игра с участием Николая кончалась скандалом — то он бил своих товарищей, то ломал их игрушки. Великий князь органически не терпел положения, когда не он, а кто-либо из его сверстников занимал ведущее положение. Тогда он пытался восстановить свое первенство силой. Способности его были не выше средних, и поэтому он добивался лидерства преимущественно насилием. Николай был совершенно лишен чувства юмора и не понимал шуток. Он никогда не признавал своих ошибок. Но это вряд ли оправдывает методы воздействия на него Ламздорфа: он позволял себе бить Николая линейкой и даже ружейными шомполами. Наказывали великих князей и розгами. Впрочем, это было известно матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, и заносилось на страницы ежедневного журнала, который вели воспитатели. Как рассказывал впоследствии сам Николай I своему сыну Александру (будущему императору Александру II), Ламздорф не раз хватал его за грудь или за воротник и так ударял об стену, что он почти лишался чувств.

Все сыновья Павла I унаследовали от отца страсть к внешней стороне военного дела: разводам, парадам, смотрам. Но особенно отличался Николай, испытывавший к этому чрезвычайную, иногда просто непреодолимую тягу. Едва он вставал с постели, как тут же принимался с братом Михаилом за военные игры. У них были оловянные и фарфоровые солдатики, ружья, алебарды, гренадерские шапочки, деревянные лошадки, барабаны, трубы, зарядные ящики. Страсть к фрунту, преувеличенное внимание к внешней стороне армейской жизни, а не к ее сути сохранились у Николая на всю жизнь.

28 мая 1800 г. Николай был назначен шефом лейб-гвардии Измайловского полка и с тех пор носил исключительно Измайловские мундиры. Шили их для него в каких-то невероятных количествах, что наводит на подозрение касательно честности его воспитателей. В приходно-расходных книгах значится, что в 1802 году для великого князя было сшито 16 Измайловских мундиров, столько же в 1803-м, в 1804-м — 12, в 1805-м — 11. В еще больших количествах шили для него фраки (в 1805 г. — 30), закупали орденские ленты и звезды (в 1806 г. куплено 58 Андреевских звезд).

Страсть Николая ко всему военному настолько выходила за рамки разумного, что начинала не на шутку беспокоить императрицу Марию Федоровну. Она неоднократно требовала, чтобы и Николай, и Михаил носили гражданское платье и занимались больше серьезным учением, чем военными забавами. Однако ее усилия оставались тщетными.

Шести лет от роду, в 1802 г., Николай начал учиться вначале русскому и французскому языкам, затем закону Божьему. Ахвердов (один из кавалеров, приставленных к Николаю) начал преподавать великому князю русскую историю и географию, а с 1804 г. обучал его арифметике и сообщал самые общие сведения об артиллерии и инженерном деле. Николая учили также немецкому, английскому, а с 1813 г. латинскому и греческому языкам. Он брал уроки музыки, рисования, верховой езды и фехтования (с 1809 г.) Однако занятия не имели ни общего плана, ни системы.

В 1809 г. было решено сделать обучение Николая и Михаила более серьезным и приблизить его по содержанию к университетскому курсу. Одно время обсуждалась даже мысль послать братьев в Лейпцигский университет, но этому решительно воспротивился их старший брат император Александр I. Он считал, что Николаю и Михаилу будет полезно посещать лекции в новом учебном заведении — Царскосельском лицее, который создавался под его покровительством. Однако и этому не суждено было осуществиться. А как заманчиво представить себе, что в одном классе с Пушкиным и Пущиным, Корфом и Горчаковым оказались бы великие князья Николай и Михаил. Изменило бы это дальнейшую судьбу и тех и других? А судьбу России? И как? Кто знает.

Однако в конце концов было решено продолжить домашнее образование, но на более серьезных началах. В качестве наставников будущего императора были привлечены такие известные ученые, как экономист А. К. Шторх, экономист и правовед М. А. Балугьянский, историк Ф. П. Аделунг, В. Кукольник (отец известного драматурга). Однако Николай испытывал непреодолимое отвращение к отвлеченному знанию и оставался совершенно чужд тем «усыпительным лекциям», которые ему читали. «Я помню, как нас мучили, — рассказывал он впоследствии М. А. Корфу, — покойный Балугьянский и Кукольник. Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и Бог знает каких еще законах, другой — что-то о мнимом „естественном праве“. В прибавку к ним являлся еще Шторх со своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбежку без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права — добрая нравственность, а она должна быть в сердце, независимо от этих отвлеченностей, и иметь своим основанием религию». Как он уверял своего собеседника, «общие предметы или забываются, или не находят никакого приложения в практике».

Столь откровенное пренебрежение теорией, даже гордость своим неполноценным образованием, звучащая в этих рассуждениях, дает представление об общем отношении к знаниям, которое сформировалось у Николая в годы учения и сохранилось на всю жизнь (рассказ его относится к 1847 г.). Любопытно, что изучение русской истории ограничилось у Николая I самыми элементарными сведениями, которые он почерпнул из занятий с Ахвердовым. Да и они завершились временем Ивана Грозного и Смуты. Не лучше обстояло дело и с всеобщей историей — ее преподавал Николаю учитель французского языка дю Пюже.

Как отличался в этом смысле Николай от своего старшего брата Александра, очаровавшего в свое время интеллектуальную европейскую элиту именно умением вести философскую беседу, поддержать самый тонкий и изощренный разговор! Николай впоследствии также обрел популярность в Европе, но благодаря совсем иным чертам: восхищались великолепием и царственностью манер, достоинством внешнего облика всевластного монарха. Восхищались придворные, а не интеллектуалы. Стремление заземлить все проблемы, сделать их более примитивными, чем они есть на самом деле, а значит, и более понятными для себя и своего окружения проявилось у Николая I с особенной силой в годы его правления: недаром ему сразу так понравилась своей простотой и навсегда осталась близкой знаменитая уваровская триада — православие, самодержавие, народность.

Формированию подобных представлений во многом способствовало и то поприще, которое предназначалось младшим великим князьям: вряд ли тогда кому-либо могло прийти в голову, что Николаю предстоит в будущем царствовать. Ведь после принятия в конце XVIII века «Учреждения об императорской фамилии» престолонаследие допускалось только по прямой мужской линии. И Николай, будучи вторым братом царствующего императора, практически не имел никаких шансов взойти на престол. Между ним и троном стоял не только Константин, но и дети, которые могли появиться у обоих старших братьев. Поэтому в условиях, когда всю Европу одна за другой сотрясали войны, военная служба, а следовательно и военное образование казались естественными и неизбежными для Николая и его младшего брата Михаила.

Как мы видели, это полностью отвечало желаниям самого Николая. В 1810 году его воспитатель Ахвердов, желая внушить мальчику мысль, что помимо военного поприща есть все-таки и иные достойные занятия в жизни, задал ему сочинение на тему: «Доказать: что военная служба не есть единственная служба дворянина, но что и другие занятия для него столько же почтенны и полезны». И что же? Николай просто проигнорировал задание — не написал ни одной строки и, сколько его ни убеждали, решительно отказывался выполнить требуемое. В конце концов Ахвердов вынужден был сам продиктовать Николаю это сочинение, о чем не преминул сообщить Марии Федоровне. Николаю в это время шел пятнадцатый год.

Образование юных великих князей состояло в основном в углубленном изучении точных наук и военных дисциплин: высшей математики, опытной и теоретической физики, а также артиллерии, фортификации и прочего. Изучались также общие основы тактики и стратегии. Самыми любимыми у Николая Павловича были уроки полковника Джанотти, преподававшего ему инженерную часть. Это во многом определило его дальнейшую специализацию — руководство инженерными подразделениями русской армии.

Впрочем, систематические занятия завершились довольно рано — в 1813 г. И затем Николая либо вовсе не обременяли учением, либо он слушал небольшие отдельные курсы.

В начале 1814 г. младшие братья Александра I отправились в действующую армию, чего Николай безуспешно пытался добиться с самого начала военных действий в 1812 г., но чему противилась императрица Мария Федоровна. Однако на войну они опоздали и попали в Париж уже после падения Наполеона. За границей великие князья пробыли почти год, побывав в Брюсселе, Гааге, Амстердаме и Берлине. В Берлине Николай познакомился со своей будущей женой, прусской принцессой Шарлоттой. Выбор невесты был вовсе не случаен. Павел давно мечтал укрепить отношения России и Пруссии династическими узами, и Мария Федоровна спустя много лет после смерти мужа сумела осуществить его завет.

В 1815 г. братья вновь получили разрешение прибыть в действующую армию в связи с высадкой Наполеона во Франции и возобновлением военных действий. Однако и на этот раз побывать в настоящем деле им не довелось. Они сопровождали Александра I во время похода на Париж и прожили там почти три месяца. На обратном пути в Россию в Берлине состоялась помолвка Николая с принцессой Шарлоттой.

Пребывание младших сыновей в действующей армии и то впечатление, которое могли произвести на них армейские порядки, усилив их страсть к военному делу, очень тревожило императрицу Марию Федоровну. В своих письмах она вновь и вновь предостерегала их от увлечения тем, что, как она писала, постоянно будет у них перед глазами. Она не без оснований опасалась, что предпочтение всего военного, и так сильное в братьях, еще возрастет и нанесет серьезный ущерб. Того же опасался и герой Отечественной войны 1812г. генерал П. П. Коновницын, которому с 1814 г. было поручено возглавлять военное обучение великих князей. Расставаясь с ними в 1816 г., он написал им прощальное письмо, в котором были такие строки: «Помните… что блаженство народное не заключается в бранях, а в положении мирном; что положение мирное доставляет счастье, свободу, изобилие посредством законов и, следовательно, изучение оных, наблюдение за оными есть настоящее, соответственное и неразлучное с званием вашим дело».

Для завершения образования весной 1816 г. было решено, что Николай совершит две поездки, одну — по внутренним губерниям России, другую — в Англию. 9 мая 1816 г. Николай выехал из Петербурга и вернулся обратно только к концу августа, посетив более 10 губерний. Во время путешествия Николай вел два журнала (так было определено императрицей-матерью) — «Общий журнал по гражданской и промышленной части» и «Журнал по военной части». В первый он старательно заносил те сведения, которые ему предоставляли во всех губерниях местные власти, во втором отразилось то, что привлекало его внимание при осмотре воинских частей. Характерно, что почти все замечания, в последнем журнале, как писал М. А. Корф, относились «до одних неважных внешностей военной службы, одежды, выправки, маршировки и проч. и не касаются ни одной существенной части военного устройства, управления или морального духа и направления войска. Даже о столь важной стороне военного дела, какова стрельба, нет нигде речи, о лазаретах же, школах и тому подобном упоминается лишь вскользь, чрезвычайно кратко». Впоследствии, став императором и усиленно насаждая в армии муштру, шагистику, слепое повиновение, Николай добился только одного: несмотря на блестящие отчеты военного министерства и внешний блеск армейского строя, армия стала практически небоеспособной. Один из главных виновников поражения русских войск в Крымской войне А. С. Меншиков незадолго до ее начала, после небольших маневров, проведенных в окрестностях Севастополя, с горечью записал в своем дневнике: «Увы, какие генералы и какие штаб-офицеры: ни малейшего не заметно понятия о военных действиях и расположении войск на местности, об употреблении стрелков и артиллерии. Не дай Бог настоящего дела в поле».

Но эти горькие итоги были еще далеко впереди, а пока, едва переведя дух после возвращения в столицу, великий князь отправился в Англию, чтобы познакомиться с еще одной европейской страной и ее государственным устройством.

В Англии Николай поначалу был принят довольно сухо. Однако, проявив такт и завидное самообладание, великий князь сумел растопить тот ледок, который определял отношения России и Англии после Венского конгресса. Лейб-медик принца Кобургского Стокмар так писал о впечатлении, которое Николай произвел на англичан: «Это необыкновенно пленительный юноша; он выше принца Леопольда, не очень худ и прям, как сосна. Его лицо юношеской белизны с необыкновенно правильными чертами, красивым открытым лбом, красивыми изогнутыми бровями, необыкновенно красивым носом, изящным маленьким ртом и тонко очерченным подбородком… Его манера держать себя полна оживления, без натянутости, без смущения и тем не менее очень прилична. Он много и прекрасно говорит по-французски, сопровождая слова недурными жестами. Если даже не все, что oн говорил, было остроумно, то по крайней мере все было не лишено приятности… Во всем он проявляет большую уверенность в самом себе, по-видимому, однако, без претенциозности».

Трудно сказать, какое впечатление произвел на Николая строй конституционной монархии. Хотя известно, что 16 января 1817 г. он посетил парламент, присутствовал при его открытии и слушал прения в верхней и нижней палатах, но никаких свидетельств о том, что он вынес из этого посещения, не сохранилось. Судя по дальнейшему ходу событий, молодой великий князь остался равнодушен к английскому государственному устройству и вполне разделял мысль, высказанную министром иностранных дел К. В. Нессельроде в записке, написанной специально для Николая перед поездкой в Лондон. По мнению дипломата, история Англии и ее политическое устройство настолько своеобразны, что ни о каком перенесении существующих там государственных институтов на российскую почву не могло быть и речи.

Женитьба

Во время пребывания Николая в Лондоне решился окончательно вопрос о его женитьбе. В январе 1817 г. император Александр I и прусский король обменялись письмами, где подтвердили неизменность своего решения о браке Николая и Шарлотты. В Берлин поехал протоиерей Н. В. Музовский, который должен был подготовить невесту к переходу в православие. И уже 9 июня того же года Николай встречал свою невесту на границе, по обеим сторонам которой были выстроены прусские и русские войска. Впоследствии Александра Федоровна (такое имя Шарлотта получила при крещении) вспоминала, что Николай стоял «у пограничного шлагбаума с обнаженной шпагой во главе войска». Обращаясь к войскам, сопровождавшим невесту, Николай сказал знаменательные слова: «Мои друзья, помните, что я наполовину ваш соотечественник и, как вы, вхожу в состав армии вашего короля» (в 1816 г. прусский король назначил Николая шефом Бранденбургского кирасирского полка).

Конечно, Николай по крови был наполовину немец (и даже более чем наполовину, если считать всех его предков). Но дело не в крови, а в самоощущении национальной принадлежности. Можно ли представить подобные слова в устах чистокровной немки Екатерины II? Разумеется, нет. Дело в том, что Николай не по крови, а по духу, по характеру был более немцем, чем русским: немецкая педантичность, стремление все разложить по полочкам и в этом видеть залог успешного решения всех вопросов часто брали в нем верх. Эти свойства характера будущего императора не укрылись от глаз внимательных современников. Недаром проницательный А. И. Герцен называл Николая «русским немцем», который тщетно желал обрусеть и который «при первом представившемся случае, когда враждебно встретились интересы России с немецким интересом, предал Россию» (Герцен имел здесь в виду события 1848-1844 гг. в Европе; но к этому мы еще вернемся).

Тем временем кареты, в которых жених и невеста ехали в Петербург в сопровождении небольшой свиты, медленно тянулись «по невозможным дорогам и при невыносимой жаре» (воспоминания Александры Федоровны). 18 июля кортеж Достиг Царского Села, и Николай с невестой оказались в объятиях Марии Федоровны. Будущая императрица так вспоминала о своем первом появлении в Царскосельском дворце: «Юную принцессу разглядывали с головы до ног и нашли, по-видимому, не столь красивой, как предполагали; но все любовались моей ножкой, моей легкостью походки, благодаря чему меня даже прозвали „птичкой“.

Молодая женщина (она была на два года моложе Николая) не без труда привыкала к новой обстановке. Особенно тяжело она переживала необходимость принять новую веру. Вплоть до 24 июня, когда был совершен обряд перехода в православие, Александра Федоровна, по ее собственному признанию, «не переставала плакать». Но как только она приобщилась святых тайн, то почувствовала себя «примиренною с самой собою и не проливала более слез».

25 июня, в день рождения Николая, состоялось их обручение. Александра Федоровна впервые надела русское платье — розовый сарафан и бриллиантовые украшения. «Я не носила ни одного бриллианта в Берлине, где отец, — вспоминала Александра Федоровна, — воспитывал нас с редкой простотой». Каждый вечер ее возили по улицам, и белые ночи, которые она видела впервые, казались ей «необычайными, но приятными».

В воскресенье 1 июля, в день рождения невесты, состоялась свадьба. О том, что происходило в этот день в Зимнем дворце, рассказала сама Александра Федоровна: «Я не хочу здесь распространяться о своих личных впечатлениях, но в этот день невозможно пройти их молчанием. Меня одели наполовину в моей комнате, а остальная часть туалета совершалась в Брильянтовой зале, прилегавшей в то время к спальне вдовствующей императрицы. Мне надели на голову корону и, кроме того, бесчисленное множество крупных коронных украшений, под тяжестью которых я была едва жива. Посреди всех этих уборов, я приколола к поясу одну белую розу. Я почувствовала себя очень, очень счастливой, когда руки наши наконец соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды! Остальную часть дня поглотил обычный церемониал, этикет и обед».

Семейная жизнь Николая протекала счастливо. Александра Федоровна боготворила мужа, и размолвки редко омрачали их семейный быт. Правда, она часто хворала, и это накладывало определенный отпечаток на уклад жизни великокняжеской четы, поселившейся в Аничковом дворце.

Служба

Сейчас же после женитьбы, 3(15) июля 1817 г., Николай Павлович был назначен генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона. Этим как бы окончательно была определена сфера деятельности великого князя. Сфера государственной деятельности достаточно скромная, но вполне соответствующая его наклонностям, проявившимся еще в отрочестве. Наблюдательные современники уже тогда отмечали как главную черту Николая его самостоятельность. Упрямство, доставившее так много неприятностей в детские и юношеские годы и самому Николаю, и его воспитателям, перешло в совсем иное качество, весьма пригодившееся ему впоследствии, когда он стал императором. А в те годы, как вспоминал камер-паж Александры Федоровны Дараган, все находились под обаянием императора Александра, казавшегося «идеалом совершенства», копировали его жесты, перенимали его привычки. «Подражание это у Михаила Павловича выходило немного угловато, — писал Дараган, — ненатурально, а у Константина Павловича даже утрированно, карикатурно. По врожденной самостоятельности характера не увлекался этой модой только один великий князь Николай Павлович». По словам Дарагана, он «не походил еще на ту величественную, могучую, статную личность, которая теперь представляется всякому при имени императора Николая. Он был очень худощав и оттого казался выше. Облик и черты лица его не имели еще той округлости, законченности красоты, которая в императоре невольно поражала каждого и напоминала изображения героев на античных камеях. Осанка и манеры великого князя были свободны, но без малейшей кокетливости или желания нравиться, даже натуральная веселость его, смех как-то не гармонировали со строго классическими, прекрасными чертами его лица… В павловском придворном кружке он бывал иногда весел до шалости».

Однако сама Александра Федоровна, обладавшая живым характером и склонная к развлечениям, не могла не отметить, что ее муж не слишком охотно принимает в них участие. Она вспоминала, что вдовствующая императрица «журила своих сыновей — Николая и Михаила — за то, что они усаживались в углу с вытянутыми, скучающими физиономиями, точно медведи или марабу. Правда, у моего Николая лицо было слишком серьезно для 21 года, особенно когда он посещал общество или балы». Похоже, что сразу после свадьбы Николай чувствовал себя гораздо более свободным, когда оставался наедине с женой. «Он чувствовал себя вполне счастливым, впрочем, как и я, когда мы оставались наедине в своих комнатах; он бывал тогда со мною необычайно ласков и нежен».

Ничто, как видим, не омрачало тогда счастливой молодости Николая Павловича, но ничто не предвещало и ожидавшего его в недалеком будущем поприща. Он мог позволить себе быть веселым и беззаботным, а античный профиль его не был еще приведен в гармонию с величием императорского звания. Время протекало между военными учениями, светской жизнью и обязанностями, по дворцовому этикету возлагавшимися на великого князя.

17 (29) апреля 1818 г. в великокняжеской семье праздновали рождение первенца Александра — будущего императора Александра II. Ему было суждено войти в русскую историю как царь-реформатор, царствование которого включило в себя «эпоху великих реформ».

Летом 1818 года в жизни Николая Павловича произошло одно событие, не столь важное, но все же знаменательное: он был назначен командиром бригады 1-й гвардейской дивизии (лейб-гвардии Измайловский и Егерский полки) с оставлением прежней должности генерал-инспектора по инженерной части. Великого князя нисколько не обидела эта скромная, в сущности, сфера его деятельности, закрепленная за ним, казалось, навсегда. Он получил то, к чему стремился, — возможность самостоятельно командовать войсками, проводить учения и смотры.

Однако отношения великого князя с подчиненными ему частями складывались далеко не безоблачно. Он бывал резок и несдержан. В гвардии его не любили. Наиболее резко это проявилось в столкновении Николая Павловича с офицерами лейб-гвардии Егерского полка, происшедшем весной 1822 года во время похода гвардии в Вильну. Оскорбительный разнос, учиненный командиром бригады ротному командиру В. С. Норову за мелкие неисправности в строю, повлек за собой коллективное требование всех офицеров полка, чтобы он, как написал сам Николай командиру дивизии И. Ф. Паскевичу, «отдал сатисфакцию Норову». Таким образом, офицеры требовали дуэли. Конечно, дуэль с великим князем была невозможна, но в знак протеста офицеры так же коллективно подали в отставку. Паскевичу с большим трудом удалось замять это дело.

Престолонаследие

Следует сказать, что к этому времени уже произошли события, резко менявшие положение Николая и открывавшие перед ним перспективы, о каких он не мог и мечтать. Летом 1819 года Александр I впервые прямо сообщил младшему брату и его жене, что намерен через некоторое время отказаться от престола. Николай I и Александра Федоровна, в разное время описавшие беседу Александра с ними на эту тему, изложили ее одинаково. Летом 1819 года в Красном Селе шли большие маневры, в которых участвовала и гвардейская бригада Николая Павловича. Царь присутствовал на маневрах. За обедом у великокняжеской четы, когда никого, кроме них троих, за столом не было, Александр сказал брату и невестке, что намерен отказаться от престола, а так как брат Константин также отказывается царствовать, то наследником престола будет Николай. Рассказ об этом разговоре в 1825 году занесла в свой дневник Александра Федоровна. Очень близко к ее рассказу, но немного подробнее вспоминал об этой беседе в своих мемуарах Николай I, писавший их в несколько приемов для своих детей в 30-40-е годы. Изложив монолог Александра, он прибавил: «Мы были поражены как громом. В слезах, в рыданиях от этой ужасной, неожиданной вести, мы молчали». На все возражения Николая, что он не чувствует себя способным управлять столь огромной страной, Александр отвечал отказом и приводил брату в пример самого себя: он получил страну в «совершенном запущении», но многое сумел исправить и улучшить, и потому Николай «найдет все в порядке», который ему останется «только удержать».

Об отречении Константина и о том, что был подготовлен манифест о передаче трона Николаю, достаточно подробно говорится в очерке, посвященном Александру I. Отметим здесь лишь то, что повлияло на развитие событий, в которых главным действующим лицом был уже Николай.

Оставаясь неоглашенным, манифест, как оказалось, не имел никакой юридической силы. Это подтвердилось впоследствии событиями ноября 1825 года. Дело на всякий случай было сделано, но продолжало сохраняться в тайне. Кроме императора, Константина и их матери о манифесте в стране знали только три человека: Филарет, А. Н. Голицын, переписывавший документ, и А. А. Аракчеев. Эта-то тайна и стала тем фактором, который создал в 1825 году ситуацию междуцарствия и спровоцировал восстание 14 декабря. Опубликуй Александр в 1823 году законным порядком подготовленный манифест, такой ситуации не возникло бы спустя два года.

Могло ли быть все это полностью скрыто от Николая, как он утверждал потом в своих воспоминаниях? Маловероятно. Слухи о том, что в Государственный совет, Сенат и Синод присланы запечатанные императорской печатью конверты, содержание которых сохраняется в тайне, весьма заинтриговали в октябре 1823 года петербургское общество. По свидетельству М. А. Корфа, «публика, даже высшие сановники ничего не знали: терялись в соображениях, догадках, но не могли остановиться ни на чем верном. Долго думали и говорили о загадочных конвертах; наконец весть о них, покружась в городе, была постигнута общею участию: ею перестали заниматься». Невозможно поверить, что слухи эти не достигли ушей великого князя, а уловить связь между таинственными конвертами и прямо выраженной волей Александра было, конечно, нетрудно. Однако нет сомнения в том, что документов он не видел и точный их смысл действительно оставался ему неизвестен.

Было, впрочем, еще два лица, которых Александр I счел нужным поставить в известность о документальном оформлении своего намерения сделать Николая наследником престола. Первым был брат Александры Федоровны, прусский принц Фридрих-Вильгельм-Людвиг (будущий германский император Вильгельм I), приезжавший в 1823 году в Россию. Он писал впоследствии: «Один я, по особому доверию ко мне императора Александра, знал об отречении великого князя Константина в пользу Николая. Сообщение это было сделано мне в Гатчине в половине октября 1823 года». Вернувшись в Берлин, принц «доложил об этом королю, к его, короля, величайшему изумлению. Кроме него, никто об этом не слышал от меня ни единого слова». Вторым был принц Оранский (впоследствии нидерландский король Вильгельм II), посетивший Петербург весной 1825 года. М. А. Корф писал: «Государь поверил и ему свое желание сойти с престола. Принц ужаснулся. В порыве пламенного сердца он старался доказать, сперва на словах, потом даже письменно, как пагубно было бы для России осуществление такого намерения. „…“ Александр выслушал милостиво все возражения и — остался непреклонен». Интересно, что, по словам Корфа, принц был связан «особенною дружбою с великим князем Николаем Павловичем». Несмотря на всю конфиденциальность, новость эта появилась даже в печатном издании — в прусском придворном календаре на 1825 г. Николай Павлович был показан наследником российского престола.

Попробуем теперь представить себе психологическое состояние Николая Павловича в течение последовавших двух лет. Ему уже известно, что вследствие отказа брата Константина царствовать он, Николай, должен в будущем занять российский престол — то ли в результате отречения Александра (о котором вопрос более никогда не поднимался), то ли после кончины старшего брата, еще, скорее всего, весьма отдаленной (заметим также, что в 1825 г. императору было 46 лет и ничто не предвещало краткости оставшихся ему лет жизни). Однако все это продолжает оставаться семейной тайной, и в глазах общества наследником престола, цесаревичем со всеми полагающимися регалиями является Константин. А Николай — по-прежнему всего лишь один из двух младших великих князей, командир бригады. И это поле деятельности, так радовавшее его сперва, уже не может соответствовать его естественным в такой ситуации амбициям. Об этом свидетельствует, в частности, запись в дневнике А. С. Меншикова от 15 ноября 1823 г., передающая рассказ А. Ф. Орлова. Когда Орлов сказал Николаю, своему близкому другу, что «ему хотелось бы отделаться от командования бригадой, Николай Павлович покраснел и воскликнул: „Ты — Алексей Федорович Орлов а я — Николай Павлович, между нами есть разница, и ежели тебе тошна бригада, каково же мне командовать бригадою, имея под своим начальством инженерный корпус с правом утверждать уголовные приговоры до полковника!“ Но дело, конечно, было не только в острой реакции на свое положение вообще и скрытой от всех его двусмысленности.

В феврале 1825 года Николай был наконец назначен командиром 1 -й гвардейской дивизии. Но это недостаточно меняло дело. Он не был даже сделан членом Государственного совета. Может быть, такая ситуация отчасти объясняет неуравновешенность великого князя, делавшую его все менее популярным в гвардии. Но, несомненно, причины этой непопулярности были глубже и коренились в чертах личности. Декабрист В. И. Штейнгейль в своих «Записках о восстании» передавал слова профессора А. Ф. Мерзлякова, выпукло рисующие эти черты. Когда в Москве начали циркулировать слухи о состоявшемся отречении Константина и секретном назначении наследником престола Николая, Штейнгейль беседовал на эту тему с Мерзляковым. «Когда разнесся этот слух по Москве, — говорил Алексей Федорович, — случилось у меня быть Жуковскому; я его спросил: „Скажи, пожалуй, ты близкий человек — чего нам ждать от этой перемены?“ „Суди сам, — отвечал Василий Андреевич, — я никогда не видал книги в его руках; единственное занятие — фрунт и солдаты“. „Вообще в это время, — пишет дальше Штейнгейль, — великий князь не имел приверженцев“. Профессор Военной академии генерал А. Э. Циммерман так характеризовал Николая Павловича: „Главным пороком его, конечно, была шагистика „…“, неудержимая детская страсть играть в солдатики. Он бывал несправедлив, мелок, придирчив „…“, за какие-нибудь фронтовые ошибки не щадил в таких случаях ни заслуг, ни лет“.

Декабрист А. М. Булатов в письме из крепости к великому князю Михаилу Павловичу так объяснял непопулярность его брата Николая в обществе: «На стороне ныне царствующего императора была весьма малая часть. Причины нелюбви к государю находили разные: говорили, что он зол, мстителен, скуп; военные недовольны частыми учениями и неприятностями по службе; более же всего боялись, что граф Алексей Андреевич (Аракчеев) останется в своей силе». Очень близок к этому отзыв другого декабриста, Г. С. Батенькова. Он показывал на следствии: «Против особы нынешнего государя я имел предубеждение по отзывам молодых офицеров, кои считали Его Величество весьма пристрастным к фрунту, строгим за все мелочи и нрава мстительного».

Подобная репутация потенциального императора оказала решающее влияние на события, развернувшиеся после смерти Александра I, и на поведение самого Николая. Как рассказывал в своих мемуарах тот же Штейнгейль, «если прямо не присягнули Николаю Павловичу, то причиною тому Милорадович, который предупредил великого князя, что не отвечает за спокойствие столицы по той ненависти, какую к нему питает гвардия». Перейдем, однако, к самим этим событиям.

Междуцарствие

Известие, что Александр I умирает, получили в Петербурге 25 ноября около четырех часов дня четыре лица.

Это были: статс-секретарь вдовствующей императрицы Марии Федоровны Г. И. Вилламов, председатель Государственного совета князь П. В. Лопухин, петербургский генерал-губернатор граф М. А. Милорадович и дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов. На состоявшемся вслед за этим совещании Милорадовича, Потапова, командующего гвардией Воинова и начальника штаба Гвардейского корпуса генерала Нейдгардта было решено держать это известие пока в тайне. Вечером того же дня Милорадович сообщил Николаю Павловичу о близкой смерти императора. Последний вспоминал потом: «25-го ноября вечером, часов в шесть, я играл с детьми, у которых были гости. Как вдруг пришли мне сказать, что военный генерал-губернатор граф Милорадович ко мне приехал. Я сейчас пошел к нему и застал его в приемной комнате с платком в руке и в слезах; взглянув на него, я ужаснулся и спросил: „Что это, Михаил Андреевич, что случилось?“ Он мне отвечал: „Ужасное известие“. Я ввел его в кабинет, и тут он, зарыдав, отдал мне письмо от князя Волконского и Дибича, говоря: „Император умирает, остается лишь слабая надежда“. У меня ноги подкосились; я сел и прочел письмо, где говорилось, что хотя не потеряна всякая надежда, но что государь очень плох».

Вечером после описанного разговора Николай поехал в Зимний дворец, где застал Марию Федоровну в «ужасных терзаниях». Именно здесь, по его словам, он впервые узнал, что Константин окончательно отказался от короны и что существуют официальные акты, передающие русский престол ему, Николаю.

В официальной записке, составленной позже для цесаревича Константина по приказанию Николая, говорилось: «Его Императорское Высочество, граф Милорадович и генерал Воинов приступили к совещанию, какие бы нужно принять меры, если бы, чего Боже сохрани, получено было известие о кончине возлюбленного монарха. Тогда Его Императорское Высочество предложил свое мнение, дабы в одно время при объявлении о сей неизречимой потере провозгласить и восшедшего на престол императора, и что он первый присягнет старшему своему брату, как законному наследнику престола».

Однако в действительности все было не совсем так, и эта записка призвана была не столько прояснить истинное положение дел, сколько скрыть его. Ф. П. Опочинин, бывший адъютант Константина, человек вполне осведомленный, рассказал декабристу С. П. Трубецкому, как на самом деле протекала эта беседа генералов с великим князем Николаем Павловичем. Когда последний заявил Милорадовичу и Воинову о своем праве на престол и намерении его занять, рассказывал в своих мемуарах Трубецкой, «граф Милорадович ответил наотрез, что великий князь Николай Павлович не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют государю располагать престолом по завещанию, что притом завещание Александра известно только некоторым лицам и неизвестно в народе: что отречение Константина также не явное и осталось необнародованным; что император Александр, если хотел, чтобы Николай наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни своей волю свою и согласие на нее Константина; что ни народ, ни войско не поймет отречения и припишет все измене, тем более что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемым затем последствием будет возмущение. Совещание продолжалось до двух часов ночи. Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович их признать не хотел и отказал в своем содействии». С этого момента одним из главных действующих лиц междуцарствия стал М. А. Милорадович.

В томительном ожидании прошло более суток, пока наконец утром 27 ноября фельдъегерь привез известие о кончине Александра I. В этот момент Николай, его мать и жена находились в большой церкви Зимнего дворца. Николай писал потом: «Там дверь в переднюю была стеклянная, и мы условились, что, буде приедет курьер из Таганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знать. Только что после обедни начался молебен, знак был дан камердинером Гриммом. Я тихо вышел и в бывшей библиотеке, комнате короля прусского, нашел гр. Милорадовича. По лицу его я уже догадался, что роковая весть пришла. Он мне сказал: „Все кончено, мужайтесь, дайте пример“ — и повел меня под руку. Так мы дошли до перехода, что был за кавалергардской комнатой; тут я упал на стул, все силы меня оставили».

Дальше шло так, как того хотел Милорадович. Известив Марию Федоровну о случившемся, Николай присягнул новому императору Константину, за ним это сделали Милорадович и присутствовавшие генералы. Затем Николай немедленно привел к присяге внутренний и главный дворцовые караулы, а начальника штаба Гвардейского корпуса Нейдгардта послал в Александро-Невскую лавру, где собран был для молебна во здравие Александра гвардейский генералитет во главе с Воиновым (собравшиеся еще не знали о кончине императора). Вскоре полки повсеместно стали присягать Константину.

Когда Николай сообщил о совершенной присяге императрице-матери, она в ужасе воскликнула: «Что сделали вы, Николай? Разве вы не знаете, что есть акт, который объявляет вас наследником?» Петербургский гарант завещания покойного императора князь А. Н. Голицын во время присяги оказался в лавре. Услышав о смерти Александра, он бросился во дворец. «В исступлении, вне себя от горя, но и от вести во дворце, что все присягнули Константину Павловичу, он начал мне выговаривать, зачем я брату присягнул и других сим завлек, и повторил мне, что слышал от матушки, и требовал, чтобы я повиновался мне неизвестной воле покойного государя. Я отверг сие неуместное требование положительно, и мы расстались с князем, я — очень недовольный его вмешательством, он — столько же моей неуступчивостию», — вспоминал Николай.

После того как вопреки закону и традиции войска присягнули первыми, надо было организовать присягу правительственных учреждений, и прежде всего Государственного совета. Поскольку один из экземпляров завещания хранился именно там, то вопрос о престолонаследии должен был встать в Совете с особой остротой.

Государственный совет собрался в тот же день, 27 ноября. Голицын сообщил о завещании Александра. Часть членов Совета не склонна была даже знакомиться с завещанием мертвого императора, которое могло привести их к столкновению с живым. Однако большинство настояло на том, чтобы выслушать манифест Александра и письмо Константина. Бумаги были прочитаны, и положение членов Государственного совета стало весьма двусмысленным. Выполняя волю покойного императора, они противопоставили бы себя генералитету, гвардии, наконец, законному наследнику, который мог и отказаться от своего прежнего решения. Члены Государственного совета для разрешения сомнений решили пригласить в Совет Николая. Пошедший за ним Милорадович, вернувшись, сообщил, что великий князь, не будучи членом Совета, не считает себя вправе явиться в таковой. Тогда Совет просил Милорадовича исходатайствовать у великого князя разрешение явиться к нему в полном составе.

Бледный, взволнованный Николай, по свидетельству государственного секретаря А. Н. Оленина, заявил членам Совета: «Господа, я вас прошу, я вас убеждаю, для спокойствия государства немедленно, по примеру моему и войска, принять присягу на верное подданство государю императору Константину Павловичу. Я никакого другого предложения не приму и ничего другого и слушать не стану». В записке Оленина есть существенный момент: Николай четко и ясно объявил членам Государственного совета, что ему известно о содержании манифеста и об отречении цесаревича. Это убедительно подтверждает достоверность воспоминаний С. П. Трубецкого.

Тогда же решили не вскрывать пакет с завещанием, хранящийся в Сенате, и не знакомить с ним сенаторов. Государственный совет присягнул. Вслед за ним вскоре присягнул и Сенат.

Через четыре года Николай сказал Константину в личной беседе: «В тех обстоятельствах, в которые я был поставлен, мне невозможно было поступить иначе».

Однако Константин был тверд в своем решении никогда не царствовать. Получив известие о смерти Александра, он сам присягнул Николаю как российскому императору и привел к присяге всю Польшу. Не вдаваясь в подробности, отметим лишь, что, отказываясь от престола, Константин не сделал это с той решительностью и определенностью, как того требовала ситуация. Он не только не отправился немедленно в Петербург, чтобы своим присутствием лично подтвердить законность вступления на престол Николая, но даже не послал туда официального манифеста, который утвердил бы законность хранившихся в тайне актов. Он ограничился письмами к матери и Николаю. В одном из них (неофициальном) он писал Николаю: «Перехожу к делу и извещаю тебя, что во исполнение воли покойного нашего государя я послал к матушке письмо, содержащее в себе выражение непреложной моей решимости, заранее освященной как покойным моим повелителем, так и нашею родительницею». В двух других (официальных) письмах к императрице Марии Федоровне и Николаю Константин объявил, что уступает брату «право на наследие императорского всероссийского престола». Письма эти увез из Варшавы 26 ноября великий князь Михаил Павлович, оказавшийся там совершенно случайно. Понимая весь драматизм ситуации и двигаясь с максимально возможной скоростью, он прибыл в Петербург 3 декабря. А навстречу ему из Петербурга в Варшаву летел в это же время фельдъегерь, везший письмо Николая к старшему брату от 27 ноября, где сообщалось о совершенной уже в столице присяге Константину. Николай писал: «Предстаю перед моим государем с присягою, которую ему обязан, которую уже и принес ему».

Итак, междуцарствие началось. Но ни Николай, ни Константин не знали еще, что в столице зреет военный заговор и тайная декабристская организация, существующая уже девять лет, готова вот-вот во всеуслышание заявить о своих намерениях изменить политический и социальный строй страны.

Выяснение отношений между братьями затягивалось. Приехав в Петербург, Михаил немедленно отправился к Марии Федоровне, которая в эти дни стала одной из самых влиятельных фигур. Вот как описывает эти события в своих воспоминаниях сам Николай: «Матушка заперлась с Михаилом Павловичем; я ожидал в другом покое — и точно ожидал решения своей участи. Минута неизъяснимая. Наконец дверь отперлась, и матушка мне сказала:

— Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить вам трон.

Признаюсь, мне слова сии тяжело было слушать, и я в том винюсь; но я себя спрашивал, кто большую приносит из нас двух жертву: тот ли, который отвергал наследство отцовское под предлогом своей неспособности и который, раз на сие решившись, повторял только свою неизменную волю и остался в том положении, которое сам себе создал сходно всем своим желаниям, или тот, кто, вовсе не готовившийся на звание, на которое по порядку природы не имел никакого права, которому воля братняя была всегда тайной и который неожиданно, в самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что ему было дорого, дабы покориться воле другого? Участь страшная, и смею думать и ныне, после 10 лет, что жертва моя была в моральном, в справедливом смысле гораздо тягче.

Я отвечал матушке:

— Прежде чем преклониться, позвольте мне, матушка, узнать, почему я это должен сделать, ибо я не знаю, чья из двух жертв больше: того, кто отказывается от трона, или того, кто принимает его при подобных обстоятельствах».

Любопытно, что в императорской семье сразу же возникли опасения насчет второй присяги. «Зачем ты все это делал, — говорил Николаю Михаил Павлович, — когда тебе известны акты покойного государя и отречение цесаревича? Что теперь будет при повторной присяге в отмену прежней и как Бог поможет все это кончить?» Николай пытался рассеять мрачные предчувствия брата, ссылаясь на то, что присяга Константину прошла совсем спокойно. Но Михаил стоял на своем: «Нет, это совсем другое дело: все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым, вслед за государем и императрицами, и еще с титулом цесаревича; все издавна привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол показалось вещью очень естественною. Когда производят штабс-капитана в капитаны, это — в порядке и никого не дивит; но совсем иное дело — перешагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут растолковать каждому в народе и в войске эти домашние сделки и почему сделалось так, а не иначе?»

Между Петербургом и Варшавой шла оживленная переписка. Николай настаивал, чтобы Константин признал себя императором и только потом издал манифест об отречении и провозгласил его, Николая, наследником. Кроме того, он считал необходимым личное присутствие Константина в Петербурге. 5 декабря Михаил Павлович снова отправился в Варшаву. Однако вечером того же дня он встретил по дороге едущего оттуда Лазарева, адъютанта Николая, везшего решительный отказ Константина от всех предложений Николая.

Прочтя письмо, Михаил решил, что ему незачем продолжать свой путь, и остановился на станции Ненналь, в 300 верстах от столицы, ожидая дальнейших событий. В Петербург он вернулся только 14 декабря.

Николаю пришлось смириться с обстоятельствами. Драматизм их усугублялся тем, что за два дня до этого, 10 декабря, будущему императору стало известно о существовании обширного заговора, расследованием которого в строжайшей тайне занимались, как оказалось, еще с августа 1825 года. Первым сообщил ему об этом Аракчеев, не знавший, впрочем, многих подробностей, выяснившихся только во время пребывания Александра на юге. Но и без них Николаю стало ясно, что положение его значительно более шаткое, чем он предполагал. Он немедленно известил об этой новости Милорадовича и потребовал принять меры. 12 декабря из Таганрога прибыл полковник Фредерике с пакетом от начальника Главного штаба Дибича.

«Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, — писал Николай в своих записках, — когда, бросив глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись через всю империю, от Петербурга на Москву и до второй армии в Бессарабии.

Тогда только почувствовал я в полной мере тягость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властью, с опытностью, с решимостью — я не имел ни власти, ни права на оную».

Но мало этого, в тот же вечер адъютант генерала Бистрома Яков Ростовцев, член тайного общества, сумел передать Николаю личное письмо, в котором заклинал великого князя не принимать престола, что повлекло бы гибельные для России междоусобия. «Противу Вас должно таиться возмущение, — писал Ростовцев, — оно вспыхнет при новой присяге». Как ни неопределенна была эта угроза, но после сообщения Дибича характер предрекаемого «возмущения» был совершенно очевиден для Николая.

По роковому совпадению именно в этот день, как мы уже сказали, в Петербург были привезены последние письма Константина, решавшие вопрос о престолонаследии. Положение было катастрофическим, и надо было действовать. Познакомив Милорадовича, Голицына и Бенкендорфа с бумагами Дибича и поручив выявить и арестовать находившихся в Петербурге названных им членов тайного общества, Николай принял решение о назначении новой присяги на 14 декабря. До этого необходимо было закончить начатую уже работу над манифестом о восшествии на престол. Первоначальный его набросок по указаниям Николая составил адъютант Адлерберг, а над окончательным текстом трудился сперва Карамзин, потом, в качестве основного редактора, Сперанский.

Готовились и декабристы. К вечеру 12 декабря общий план их действий был готов, обязанности руководителей распределены. С неизбежностью перед декабристами встали болезненные для большинства из них вопросы, связанные с судьбой императорской фамилии, цареубийством. Покушение на Николая должен был совершить Каховский.

Восстание 14 декабря

Наступил решающий день. И хотя созванный накануне вечером Государственный совет принял эту перемену монарха совершенно спокойно, у Николая не было ни малейшей уверенности в благополучном исходе дела. В шесть часов утра он был уже на ногах. Около семи часов собрались гвардейские генералы и полковые командиры. Николай произнес небольшую речь, где объяснил обстоятельства междуцарствия, а потом прочел манифест о своем восшествии на престол, завещание Александра и документы об отречении Константина. Закончив чтение, он обратился к присутствующим с вопросом, нет ли у них каких-либо сомнений. Все единодушно заявили о своем признании его законным монархом. Тогда Николай торжественно провозгласил: «После этого вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, если я буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин». Слова его, а главное, то достоинство и внутренняя сила, с какими они были произнесены, оказали на слушателей глубокое впечатление.

Аресты произведены не были, а сам масштаб заговора среди расположенных в столице войск был неясен. Кроме того, Михаил Павлович, к которому был послан нарочный, все еще не вернулся в Петербург, а приступать к присяге Сената, Синода и войск в отсутствие единственного члена императорской фамилии, лично видевшегося с Константином и привезшего подтверждение его отречения от престола, было нежелательно. Но откладывать было тоже нельзя. В заключение аудиенции Николай приказал собравшимся у него командирам ехать присягать в Главный штаб, а оттуда в свои части для приведения их к присяге. Душевное состояние, владевшее новым императором в это утро, проясняют слова, сказанные им ранним утром Бенкендорфу: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». Еще до встречи с гвардейским генералитетом он написал сестре Марии, герцогине Саксен-Веймарской: «Наш ангел должен быть доволен, воля его исполнена, как ни тяжела, ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата: он нуждается в этом утешении, и пожалейте его».

Около восьми часов Николаю сообщили, что церемония присяги Сената и Синода, начавшаяся в семь часов двадцать минут, уже совершилась. Затем начали поступать сведения о присяге первых гвардейских частей — конногвардейцев и первого батальона Преображенского полка. Вслед за ними стали присягать и другие гвардейские полки. Но видимое это благополучие продолжалось еще не более часа.

Готовившееся восстание началось с событий в Московском полку, первым отказавшемся присягнуть Николаю и последовавшем за офицерами-декабристами на Сенатскую площадь. Хотя Михаил Бестужев и Щепин-Ростовский с самого утра начали агитировать солдат, побуждая их к отказу от присяги и выступлению, полк удалось вывести в почти полном составе только к половине одиннадцатого. Командир бригады Шеншин, командир полка Фредерикс и командир одного из батальонов Хвощинский, пытавшиеся остановить полк, были избиты, и это стало самым грозным симптомом начавшегося в гвардии, опоре империи, реального бунта.

Московцы с заряженными ружьями и боеприпасами еще шли к Сенату, когда до Зимнего дворца с этим известием добрался присутствовавший при столкновении в Московском полку командир Гвардейского корпуса Нейдгардт, как писал потом Николай, «в совершенном расстройстве». «Меня весть сия поразила как громом, — вспоминал он, — ибо с первой минуты я не видел в сем первом ослушании действие одного сомнения, которого всегда опасался, но, зная существование заговора, узнал в сем первое его доказательство».

Несмотря на такой жестокий удар, Николай нашел в себе силы тут же приступить к действиям. Он приказал вести к площади присягнувшие полки, а к только что заступившему главному караулу дворца обратился лично, спросив у солдат, ему ли они присягали и готовы ли умереть за него. Когда солдаты дружно заявили о своей верности ему, он сам вывел караул к воротам и вышел на площадь перед дворцом. А на Сенатской площади строилось уже каре Московского полка. Еще до этого он распорядился перевезти своих детей из Аничкова дворца в Зимний, чтобы на всякий случай сосредоточить всю семью в одном месте. На площади, окруженной сбегавшимся со всех сторон народом, он начал читать и разъяснять манифест — нельзя не отдать должное его умению владеть собой в такую грозную минуту. В это время к углу Главного штаба подошел батальон Преображенского полка и прискакал, появившись впервые в этот день, генерал-губернатор столицы Милорадович. Николай рассказывал в своих воспоминаниях: «Поставя караул поперек ворот, обратился я к народу, который, меня увидя, начал сбегаться ко мне и кричать „ура“ „…“ В то же время пришел ко мне граф Милорадович и, сказав: „Дело плохо, они идут к Сенату, но я буду говорить с ними“, ушел, и более его не видал, как отдавая ему последний долг».

Однако в действительности Милорадовичу было приказано ехать в казармы Конногвардейского полка, чтобы привести его на площадь. Прежде чем вступать в переговоры с восставшим полком, он помчался выполнять приказание, а Николай в это время начал лично командовать единственной пока имевшейся у него войсковой частью — батальоном Преображенского полка. Он вывел его к углу Адмиралтейского бульвара, остановил, приказал зарядить ружья и медленно повел их к Сенатской площади. Там вокруг уже более часа стоявшего каре московцев толпился возбужденный народ, стекавшийся к Сенату со всех сторон. Восставшие ждали подкреплений, но они не подходили. На площади не было предусмотренного планом декабристов командования — ни Трубецкого, ни Булатова. Но дело еще не казалось проигранным, не был уверен в своей победе и сам Николай. Чаши весов склонялись то в одну, то в другую сторону.

В этот момент на площади появился обуреваемый нетерпением и не дождавшийся поэтому выхода из казарм Конногвардейского полка Милорадович. Он подъехал к самому каре и обратился к солдатам с пламенной речью. Тут-то и раздался выстрел Каховского, смертельно ранивший Милорадовича. За ним последовали разрозненные выстрелы и из рядов солдат. Пролилась первая кровь.

Около половины первого к площади подошли конногвардейцы. Получив наконец серьезное подкрепление, Николай начал располагать войска вокруг площади, хотя их было еще недостаточно для полного ее окружения. Но подходили к нему и новые силы: еще один батальон Преображенского полка, Кавалергардский полк и два эскадрона Коннопионерного полка. На этом этапе Николай рассчитывал еще, окружив своими преобладающими силами каре мятежников и попытавшись убедить их в законности своего права на престол, покончить дело мирно. Насильственное и неизбежное кровавое подавление выступления гвардейских частей в начале царствования не было для него желательным.

Но к этому же времени к площади наконец подошли новые восставшие части. Рота лейб-гренадер, которой командовал декабрист А. Н. Сутгоф, не просто пришла на площадь, но, что было уже крайне опасным признаком, беспрепятственно прошла через стоявшие у набережной конногвардейские и Преображенские части. Вслед за ней на площадь вступил и разместился между строившимся собором и каре Московского полка Гвардейский морской экипаж. Теперь окружившим площадь войскам, верным Николаю, противостояла достаточно мощная воинская сила восставших. И если до этого момента обе стороны не приступали к активным действиям, то тут Николай решил, что ждать больше просто нельзя. Он так рассказал об этом в своих записках: «Выехав на площадь, желал я осмотреть, не будет ли возможности, окружив толпу, принудить к сдаче без кровопролития. В это время сделали по мне залп, пули просвистали мне чрез голову, и, к счастию, никого из нас не ранило. Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов начали кидать в нас поленьями. Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда окруженные ею войска были бы в самом трудном положении».

Николай приказал начать кавалерийские атаки. Они были неудачны: лейб-гренадеры и московцы отражали их холостыми зарядами. К двум часам Николаю пришлось отказаться от новых атак. С помощью подошедших к этому времени Измайловского и Семеновского полков удалось завершить окружение восставших войск.

Но положение все еще было настолько неопределенным, что Николай продолжал испытывать тревогу за безопасность семьи и, взяв с собой конвой из кавалергардов, поехал во дворец. Сказав накануне решающего дня жене: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, умереть с честью», Николай теперь стремился во что бы то ни стало уберечь семью от подобной угрозы. Приехав во дворец, он распорядился приготовить кареты, на которых можно было в сопровождении охраны из кавалергардов отправить ее в Царское Село.

Это распоряжение было весьма своевременно: как только Николай направился снова к Сенатской площади, произошел один из самых удивительных эпизодов этого дня. Поручик Панов, которому удалось вывести лейб-гренадер, провел их не на Сенатскую площадь, а по Миллионной улице к Зимнему дворцу. И не только подошел к дворцу, но и прорвался через караул в дворцовый двор. Он был на волосок от захвата дворца — последствия этого легко представить. Но там он столкнулся с саперами и не решился на схватку с ними. Лейб-гренадеры снова вышли на Дворцовую площадь, где их увидел подъезжающий в этот момент Николай. Он так вспоминал об этом драматическом моменте: «Подъехав к ним, ничего не подозревая, я хотел остановить людей и выстроить, но на мое „Стой!“ отвечали мне: „Мы — за Константина!“ Я указал им на Сенатскую площадь и сказал: „Когда так, то вот вам дорога“. И вся сия толпа прошла мимо меня, сквозь все войска и присоединилась без препятствия к своим одинако заблужденным товарищам. К счастию, что сие так было, ибо иначе бы началось кровопролитие под окнами дворца и участь наша была более чем сомнительна».

Между тем короткий зимний день кончался. В половине третьего начало смеркаться. Солдаты на Сенатской площади стояли уже почти пять часов, устали и замерзли. Николай, решившись послать за артиллерией, вернулся на площадь и предпринял последние попытки уговорить восставших. Послав дежурного генерала за артиллерией, он уговорил петербургского митрополита Серафима и киевского митрополита Евгения поехать к мятежным частям. Миссия их была крайне неудачна: крики и угрозы, раздавшиеся из рядов солдат и матросов, заставили их поспешно ретироваться. В это время к восставшим подошла часть лейб-гренадер под командой Панова и был убит пытавшийся их задержать командир полка Стюрлер. Тогда Николай послал последнего парламентера — Михаила Павловича. Однако вместо того, чтобы обратиться к московцам, к полку, шефом которого он был, великий князь вынужден был остановиться перед колонной моряков, выстроившейся перед каре. Попытки Михаила убедить солдат тоже не имели никакого успеха.

Время мирных средств миновало, артиллерия под командованием генерала Сухозанета шла к Сенату, но Николай все еще колебался. Картечь, которой так легко было поразить стоявшие ряды восставших, могла вывести их из пассивности. Но не было уверенности в том, не откажутся ли артиллеристы стрелять по своим. И, прежде чем решиться, он послал с последним предупреждением Сухозанета. Но и перед направленными на них орудиями восставшие были тверды. Тогда наконец команда была отдана. «Первая пушка грянула, — писал Николай Бестужев, — картечь рассыпалась, одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившемся между колонн сенатского дома и на крышах соседних домов. „…“ Другой и третий выстрелы повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места». Ряды были смяты, восставшие бежали по набережной, по льду, тонули в полыньях, пытались скрыться на соседних улицах. Восстание было разгромлено. Император одержал победу — но какой ценой?

Следствие и суд над восставшими

В тот же день начались аресты членов тайных обществ. Участие в процессе декабристов стало для Николая I первым опытом государственного управления. Он лично отдавал приказания об арестах и распоряжения об условиях содержания декабристов в крепости и на гауптвахте. Он сам допрашивал и руководил ходом дознания. Наряду с журналами Следственного комитета, учрежденного для раскрытия обстоятельств противоправительственного заговора и восстания 14 декабря, сохранились специальные докладные записки, в которых председатель комитета, военный министр А. И. Татищев почти ежедневно, а то и по нескольку раз в день информировал императора о ходе расследования. Записки эти за первый месяц следствия буквально испещрены резолюциями и указаниями Николая — настолько глубоко и тщательно вникал он во все детали. В этой новой для него деятельности закладывались основы его будущих методов управления государством.

Не останавливаясь на подробностях участия Николая в суде и следствии над декабристами, укажем только на его решающую роль в вынесении смертного приговора пяти членам тайного общества. На протяжении всех шести месяцев, пока длилось следствие, Николай не раз публично заявлял, что удивит мир своим милосердием. Однако в душе он, видимо, с самого начала вынашивал мысль о смертной казни зачинщикам заговора и активным участникам восстания. Еще 6 июня 1826 г., за три дня до получения от Верховного уголовного суда его решения, Николай писал Константину: «В четверг (3 июня) начался суд со всей подобающей торжественностью. Заседания идут без перерыва с десяти часов утра до трех часов дня, и несмотря на это, я еще не знаю, приблизительно к какому числу может кончиться. Затем последует казнь — ужасный день, о котором я не могу думать без содрогания. Предполагаю произвести ее на эспланаде крепости». Это письмо, где речь идет не только о казни как решенном деле, но и о месте приведения ее в исполнение, не оставляет сомнений в том, что решение было принято Николаем еще до окончания судебного разбирательства. Однако император сделал все возможное, чтобы создать впечатление, что не он, а суд был инициатором смертной казни. В подписанном 10 июня докладе Верховного уголовного суда все подсудимые были разделены на разряды по степени их вины. Пять декабристов — П. И. Пестеля, К. Ф. Рылеева, С. И. Муравьева-Апостола, П. Г. Каховского, М. П. Бестужева-Рюмина — суд поставил вне разрядов, приговорив их к смертной казни четвертованием. Тридцать одного декабриста, отнесенного к первому разряду, присудили к смертной казни через отсечение головы. Получив доклад суда, Николай заменил смертную казнь для первого разряда каторжными работами и несколько смягчил наказания по другим разрядам. О тех же, кто был поставлен вне разрядов, Николай писал в указе, данном Верховному уголовному суду 10 июня: «Участь преступников „…“, кои по тяжести их злодеяний поставлены вне разрядов и вне сравнения с другими, предаю решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится».

Но в тот же день, когда Николай старался переложить формальную ответственность за решение о казни пяти декабристов на других, начальник Главного штаба И. И. Дибич по его поручению писал председателю Верховного уголовного суда П. В. Лопухину:

«Милостивый государь князь Петр Васильевич. В Высочайшем указе о государственных преступниках на докладе Верховного уголовного суда, в сей день состоявшемся, между прочим в статье 13-й сказано, что преступники, кои по особенной тяжести их злодеяний не вмещены в разряды и стоят вне сравнения, предаются решению Верховного уголовного суда и тому окончательному постановлению, какое о них в сем суде состоится.

На случай сомнения о виде казни, какая сим преступникам судом определена быть может, государь император повелеть соизволил предварить Верховный суд, что Его Величество никак не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь, одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы и, словом, ни на какую казнь, с пролитием крови сопряженную». Таким образом, предписание Николая без всяких отклонений определяло и способ казни. Но пока она не свершилась, им продолжала владеть тревога. Вот что писал он через два дня матери:

«Дорогая и добрая матушка, приговор произнесен и объявлен виновным. Трудно передать то, что во мне происходит; у меня прямо какая-то лихорадка, которую я не могу в точности определить. К этому состоянию примешивается чувство какого-то крайнего ужаса и в то же время благодарности Богу за то, что он помог нам довести этот отвратительный процесс до конца. У меня положительно голова идет кругом. Если к этому еще добавить, что меня бомбардируют письмами, из которых одни полны отчаяния, другие написаны в состоянии умопомешательства, то уверяю вас, дорогая матушка, что одно лишь сознание ужаснейшего долга заставляет меня переносить подобную пытку. Дело это должно совершиться завтра в три часа утра». Жалобам Николая можно поверить. Но, несмотря на терзавшую его тревогу, а может быть, именно вследствие ее, Николай отнесся к предстоящему трагическому событию с тем же вниманием и педантизмом, с каким он раньше вникал в детали следствия. Об этом говорит сохранившийся собственноручный текст разработанного им обряда казни и экзекуции над остальными декабристами.

Начало царствования: формирование образа монарха

Наконец казнь свершилась. Приговор над остальными декабристами начал приводиться в исполнение. Пора было заняться государственными делами. Вступая на престол, Николай по вполне понятным причинам не имел ясного и определенного представления о том, какой бы он хотел видеть Российскую империю. Отметим только, что сильное впечатление на молодого Николая произвели частые беседы с Н. М. Карамзиным, который во время междуцарствия чуть ли не ежедневно встречался с будущим императором, стремясь передать ему свое представление об основных началах русской жизни и о роли самодержавного монарха в России. Идеи, внушенные историографом Николаю, мало отличались от того, что он сформулировал еще в 1811 г. в записке «О древней и новой России» и что нашло свое отражение в «Истории государства Российского». При этом Карамзин, с огромным пиететом относившийся к Александру I, страстно обличал принятую им правительственную систему, «несбыточные мечтания», которые были внушены покойным императором части общества, произвол и злоупотребления чиновников. Карамзин был настолько резок, что во время одной из бесед императрица Мария Федоровна, не выдержав, воскликнула: «Пощадите, пощадите сердце матери, Николай Михайлович!», на что Карамзин ответил: «Я говорю не только матери государя, который скончался, но и матери государя, который готовится царствовать». Но все же принципы того, что впоследствии получило наименование «николаевской системы», складывались исподволь и постепенно.

После унылых и мрачных последних лет царствования Александра I воцарение тридцатилетнего Николая внесло явное оживление в жизнь страны. Довольно скоро новый император сумел завоевать симпатии светского общества. Но и не только его. Достаточно напомнить хотя бы знаменитые «Стансы» Пушкина:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни. «…»

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

Сравнивая Николая I с Петром, Пушкин выразил настроения, которые явственно ощущались в тогдашнем обществе, и отнюдь не только в консервативной его части. Несмотря на репутацию ограниченного солдафона, которую Николай заслужил, будучи великим князем, представление о нем как о новом Петре было достаточно широко распространено в первые годы его царствования.

Этому во многом способствовало стремление нового императора ликвидировать злоупотребления, которые достались ему в наследство от прежнего правления, восстановить законность и порядок, провести реформы. Его благородная, пусть и показная, манера поведения производила весьма сильное впечатление. Импонировала обществу и внешность императора.

Николай был высок ростом и красив, хотя красота его всегда отличалась какой-то холодностью. Познакомившись с ним в 1839 г., француз маркиз де Кюстин так описывал внешность Николая: «Император на полголовы выше обыкновенного человеческого роста. Его фигура благородна, хотя и несколько тяжеловата. „…“ У императора Николая греческий профиль, высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и правильной формы нос, очень красивый рот, благородное овальное, несколько продолговатое лицо, военный и скорее немецкий, чем славянский, вид. Его походка, его манера держать себя непринужденно внушительны. Он всегда уверен, что привлекает к себе общие взоры, и никогда ни на минуту не забывает, что на него все смотрят. Мало того, невольно кажется, что он именно хочет, чтобы все взоры были обращены на него одного. Ему слишком часто повторяли, что он красив и что он с успехом может являть себя как друзьям, так и недругам России».

Величественность, так поражавшую современников, Николай сохранял на протяжении всей своей жизни. Его облик, манера поведения вполне соответствовали образу неограниченного повелителя 50 миллионов подданных. Он легко и быстро вписался в государственную систему, которую создавал три десятилетия, сам являясь ее наглядным воплощением. Проницательная А. Ф. Тютчева вспоминала: «Никто лучше, как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепою верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостию Божьей было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии…»

Немаловажно и то, что Николай, как человек незаурядный и достигший вершин власти, обладал неотразимым обаянием. Под его воздействие попадали даже люди, хорошо сознававшие природу этого обаяния и отнюдь не разделявшие политических убеждений императора. Та же Тютчева признавалась, что хотя она «по своим убеждениям и оставалась решительно враждебной ему», но сердце ее «было им пленено». Николай стремился подражать тем чертам личности Петра, которые к тому времени сложились уже в прочную легенду. Он поклонялся знаменитому предку, с юности бывшему его кумиром. «Государь „…“ питал чувство некоторого обожания к Петру, — вспоминала хорошо знавшая его А. О. Смирнова-Россет. — Образ Петра, с которым он никогда не расставался, был с ним под Полтавой, этот образ был в серебряном окладе, всегда в комнате императора до его смерти». Сближала с Петром нового императора и полная неприхотливость в быту. Николай предпочитал спать на простой походной кровати, укрываясь шинелью. Во время многочисленных поездок по России он не брезговал спать и на набитом сеном матрасе (как уже делал это во время упомянутого путешествия в Англию). Николай был умерен в еде и, в отличие от своего пращура, почти не употреблял спиртного. В последние годы жизни он занимал в Зимнем дворце одну комнату на первом этаже, окнами на Адмиралтейство. «Комната эта была небольшая, — вспоминала баронесса Фредерике, — стены оклеены простыми бумажными обоями, на стенах несколько картин. На камине большие часы в деревянной отделке, под часами большой бюст графа Бенкендорфа Тут стояли: вторая походная кровать государя, над ней небольшой образ и портрет великой княгини Ольги Николаевны „…“, вольтеровское кресло, небольшой диван, письменный рабочий стол, на нем портреты императрицы и его детей и незатейливое убранство; несколько простых стульев; мебель вся красного дерева, обтянута темно-зеленым сафьяном, большое трюмо, около коего стояли его сабли, шпаги и ружье, на приделанных к рамке трюмо полочках стояли склянка духов „…“, щетка и гребенка. Тут он одевался и работал… тут же он и скончался».

Образ величественного императора, не чуждого, впрочем, простым радостям и развлечениям, с самого начала стал соединяться в представлении придворного общества с обликом человека, полного высокого благородства. Конечно, жестокая расправа с декабристами, казнь пяти из них после обещаний удивить Европу своим милосердием сильно повредили репутации Николая и никогда не могли быть забыты. Но со временем иные поступки способствовали в глазах многих формированию образа идеального государя.

Например, знали о том, что Николай прощал всех арестованных и осужденных за публичное оскорбление его достоинства. Известен, в частности, такой случай. 22 января 1826 г. Государственный совет приговорил одного государственного крестьянина за произнесение в разговоре со своим братом бранных слов в адрес государя к наказанию кнутом и «по поставлении штемпельных знаков» (то есть выжиганию каленым железом на лице знаков, свидетельствующих о том, что он каторжник) к ссылке навсегда в каторжную работу. На мемории Государственного совета, представленной на утверждение, Николай наложил резолюцию: «Простить». И затем на протяжении всего своего царствования Николай ни разу не изменил этому раз и навсегда принятому правилу.

Укреплению образа благородного и всепонимающего правителя, бесспорно, послужил известный эпизод с аудиенцией, которую Николай дал Пушкину, опальному поэту, в Москве 8 сентября 1826 г., вернув его из Михайловской ссылки. Сохранился рассказ об этом самого Николая, записанный в 1848 г. М. А. Корфом.

«— Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? — спросил я его между прочим.

— Стал бы в ряды мятежников, — отвечал он».

Император стал расспрашивать, изменился ли с тех пор образ мыслей Пушкина и может ли тот дать ему слово «думать и действовать иначе», если будет отпущен на волю. Пушкин, по словам Николая, «очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку с обещанием сделаться другим». Тогда же император предложил Пушкину быть его цензором, то есть освободил формально от официальной цензуры. Хорошо известно, каким цензором оказался царь и сколько унижений и разочарований пришлось пережить впоследствии великому поэту. И тем не менее было немало людей, которые восприняли жест Николая в отношении Пушкина как проявление монаршей милости.

Создавая свой образ великодушного монарха, Николай не брезговал и дешевыми приемами. Вернее, они также были неотъемлемой частью этого образа. Рассказывали, что во время смотра Николай наказал одного из офицеров за упущения по службе. Через некоторое время выяснилось, что Николай был не прав. При первой же возможности император на другом смотре публично попросил извинения у напрасно обиженного офицера: он остановил движение войск, подал команду: «Львов (так звали офицера. — С. М.), ко мне» — и, когда тот подошел, во всеуслышание сказал: «Львов, прости меня». Театральность этой сцены очевидна. Но такого рода истории, передававшиеся из уст в уста, добавляли важные штрихи к образу повелителя России: он выступал в роли близкого и простого отца-командира, но уже распространявшего свою отеческую заботу и справедливость на всю страну.

Созданию восторженного ореола вокруг имени Николая I во многом способствовали его личная смелость и нарочитое пренебрежение опасностью. Летом 1831 года произошли события, которые оказались как бы проверкой твердости характера императора и силы его натуры. Начавшаяся еще в предыдущем году эпидемия холеры, вызвавшая тогда несколько волнений, вспыхнула теперь с новой силой. С 14 (26) июня холера открылась в Петербурге и через несколько дней приобрела угрожающие размеры. 17 (29) июня в Петербурге было получено известие о кончине от холеры великого князя Константина Павловича. В те же дни холерой заболел А. X. Бенкендорф, что обнаружилось сразу же после того, как он покинул царский кабинет. «Тотчас взяты были всевозможные меры предосторожности, — вспоминал впоследствии Бенкендорф, — для охранения царского жилища от привезенной мною заразы. Но государь в ту же ночь навестил меня и потом в течение с лишком трех недель каждый день удостаивал меня своим посещением и продолжительною беседою».

Тем временем в городе начались волнения. Распространялись слухи, что эпидемия — результат преднамеренного отравления. На Сенной площади толпа разгромила больницу, изранила и выкинула на улицу больных, были убиты несколько докторов. Полиция ничего не могла поделать с многотысячной толпой. Лишь вмешательство командующего гвардией И. В. Васильчикова, приведшего на Сенную под гром барабанов батальоны Семеновского полка, заставило толпу несколько рассеяться. Но волнения не затихали.

На следующий день, 23 июня (5 июля), о бунте на Сенной площади стало известно Николаю I. Он тотчас же отправился за батальоном Преображенского полка и вместе с ним поспешил на площадь, где опять скопилось около 5 тысяч человек. Николай бесстрашно въехал в толпу и, встав в коляске, обратился к народу с речью: «Вчера учинены были злодейства, общий порядок был нарушен. Стыдно народу русскому, забыв веру отцов своих, подражать буйству французов и поляков, они вас подучают, ловите их, представляйте подозрительных начальству, но здесь учинено злодейство, здесь прогневали мы Бога, обратимся к церкви. На колени, и просите у Всемогущего прощения». После этих слов вся площадь замерла, опустившись вместе с императором на колени. Картина, безусловно, впечатляющая. Одержав, таким образом, нравственную победу над толпой, Николай продолжал наступать уже более уверенно. «До кого вы добираетесь, — теперь уже грозно вопрошал император, — кого вы хотите, меня ли? Я никого не страшусь, вот я». По словам очевидца, князя А. С. Меншикова, народ после этого пришел в совершенный восторг и со слезами на глазах кричал «ура». Николай поцеловал одного старика из толпы и с торжеством удалился в Петергоф.

Однако холера продолжала косить людей, унося в Петербурге до 600 жизней в день. Волнения распространились на Новгородские военные поселения. В Старой Руссе было разгромлено здание, занимаемое полицией, убит городничий, разграблены питейные дома. Николай, убедившийся в собственной силе, рискнул появиться и среди восставших военных поселян. Тут его опять ждал успех. Восстание было усмирено, а его участники жестоко наказаны.

Прибавила Николаю популярности и ликвидация ненавистных военных поселений, на что он решился далеко не сразу. Только восстание в новгородских поселениях окончательно убедило его, что затея Александра I и Аракчеева решить вопрос содержания армии путем создания военных поселений совершенно провалилась. 8 (20) ноября 1831 г. Новгородские военные поселения были ликвидированы, а военные поселяне превращены в пехотных солдат, отбывавших рекрутскую повинность на общих основаниях. В 1836 году были уничтожены военные поселения в Белоруссии.

Императорский двор

Личная непритязательность Николая отнюдь не помешала ему создать один из самых блистательных и роскошных дворов в Европе. Пышность и торжественность дворцовых праздников, требовавших огромных затрат, были для Николая важной составной частью образа великой монархии, который он с такой тщательностью и последовательностью создавал все 30 лет своего правления. И надо признать, во внешнем блеске русский двор не имел себе равных в мире. Придворные балы всегда потрясали воображение иностранцев. Маркиз де Кюстин свидетельствовал: «Я видел Венский конгресс, но я не припомню ни одного торжественного раута, который по богатству драгоценностей, нарядов, по разнообразию и роскоши мундиров, по величию и гармонии общего ансамбля мог бы сравниться с праздником, данным императором в день свадьбы своей дочери в Зимнем дворце, год назад сгоревшем и теперь восставшем из пепла по мановению одного человека. Да, Петр Великий не умер. Его моральная сила живет и продолжает властвовать. Николай — единственный властелин, которого имела Россия после смерти основателя ее столицы». (Обратим внимание на то, что и здесь Николай сравнивается с Петром.)

Любопытно, что красочность, живописность петербургских придворных церемоний во многом создавались не только богатыми украшениями дам, но и блеском военных мундиров. Военно-бюрократический характер государства находил в этом свое внешнее проявление. Во Франции, например, к этому времени уже господствовали черные фраки.

Не менее блестящими были и летние развлечения, когда двор переезжал в пригородные дворцы. Подчас они принимали грандиозные по тем временам масштабы и органично отражали внутреннее самоощущение императора. К подобным затеям можно отнести, например, царскосельскую карусель 1842 г.

Конные состязания, получившие названия каруселей, были придуманы еще рыцарями во времена крестовых походов. Много столетий спустя верховая езда, демонстрация виртуозного владения оружием, просто спортивные упражнения, проделываемые в средневековом облачении, стали в Европе модным придворным развлечением. В России подобные карусели получили достаточно широкое распространение при Николае.

Однако то, что происходило в Царском Селе 23 мая 1842 г., было совершенно необычайным и надолго запомнилось современникам. Прежде всего в карусели приняла участие вся императорская семья. Император и его сын и наследник великий князь Александр Николаевич были одеты в подлинные рыцарские доспехи. Младшие сыновья — Константин, Николай, Михаил — были одеты пажами. Для императрицы и двух ее дочерей специально были сшиты средневековые платья. Но и все остальные участники карусели были облачены в подлинные рыцарские доспехи, а для женщин приготовлены соответствующие наряды. Так, платье графини Воронцовой-Дашковой, которая выступала в паре с Николаем, было сшито по образцу одного из нарядов королевы Изабеллы Баварской. В карусели участвовали рядовые лейб-гвардии Кирасирского полка, также облаченные в латы.

Представление началось торжественным шествием от дворца к Арсеналу. Оттуда, уже верхом, кавалькада участников во главе с Николаем и Александрой Федоровной в сопровождении музыкантов направилась к Александровскому дворцу. Перед ним, собственно, и была разыграна карусель. Участники демонстрировали конные упражнения, метали копья, ловили мяч в кольцо. Конечно, это было не столько состязание, сколько грандиозное зрелище.

За каруселью наблюдала огромная толпа народа, стоявшая за оградой парка. Приглашенные придворные располагались на колоннаде Александровского дворца.

В Петербурге николаевского времени устраивалось и множество менее торжественных балов, в которых охотно участвовал сам император. Это также способствовало росту его популярности. Особенно веселились в менее чопорном, чем Зимний, Аничковом дворце. В первые двадцать лет царствования Николай не пропускал там почти ни одного рождественского маскарада, с удовольствием танцевал, ухаживал за дамами. Рассказывали анекдот, что однажды на маскараде он сильно увлекся одной из масок, оказывал ей всяческие знаки внимания и наконец пригласил в свою карету. Каково же было изумление императора, когда, сняв маску, он узнал в избраннице свою дочь, великую княжну Марию Николаевну, таким образом подшутившую над отцом. Было ли так на самом деле или нет, не столь уж важно. Интереснее другое — подобные анекдоты вполне укладывались в тогдашние представления об императоре. А. О. Смирнова-Россет свидетельствовала, что одной из самых «блистательных» была зима 1845 года. «Государыня была еще хороша, прекрасные ее плечи и руки были еще пышные и полные, и при свечах, на бале, танцуя, она затмевала первых красавиц. В Аничковом дворце танцевали всякую неделю в белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности баронессой Крюднер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюднер».

Интимная жизнь императора

На протяжении всей своей жизни Николай нежно и с подчеркнутым вниманием относился к жене. Это тоже входило в создаваемый им образ императора-рыцаря, человека благородного и чистого во всех своих помыслах и поступках. Однако это вовсе не мешало ему иметь сердечные увлечения на стороне. По свидетельству хорошо осведомленных современников, Николай и не думал стыдиться своих мимолетных увлечений и «бесцеремонно» называл их «дурачествами», дав им оригинальные наименования «васильковых дурачеств», с тех пор как услыхал, что Ф. И. Тютчев поэтически назвал их «des bluettes» (васильки).

Вот одно из них. Как известно, Николай любил по утрам один гулять по Дворцовой набережной, проходя ее по нескольку раз взад и вперед. Во время одной из прогулок его внимание привлекла девушка с нотами. Встретив ее несколько раз, император решил с ней поговорить. Познакомился. Попросил приглашения в гости. Отправился по указанному адресу, думая, что девушка не знает, кто он. Поднялся по лестнице. Стучит, дверь открывает кухарка и говорит, что не велено никого принимать — ждут государя. Николай улыбнулся и сказал кухарке: «Ну так скажи своей… королеве-барышне, что она дура!» Повернулся и ушел.

Однако не всегда его настроение было столь благодушным. Николай не способен был смириться с отказом в его притязаниях, и если такое случалось, навсегда запоминал имя своей обидчицы.

А. И. Соколова, воспитанница Смольного института и личная пансионерка Николая I, вспоминала следующую историю, рассказанную ей самой героиней эпизода много лет спустя.

Молодая и очень красивая девушка влюбилась в офицера Преображенского полка князя Несвицкого. Сошлась с ним, но князь не хотел жениться, так как не имел собственных средств, а мать была против этого брака. Вмешался брат императора великий князь Михаил Павлович, который дал деньги на свадьбу и был на ней посаженым отцом. Однако жизнь супругов не сложилась, и муж открыто изменял жене. Николай увидел Несвицкую на одном из балов. «Замечательная красота княгини Софьи, — рассказывала А. И. Соколова, — бросилась в глаза императору, и он, стороной разузнав подробности ее замужества и ее настоящей жизни, сделал ей довольно щекотливое предложение, на которое она ответила отказом». Николай сперва принял его «как доказательство любви княгини к мужу и желание остаться ему непоколебимо верной». Однако он ошибся: молодой женщине он просто не понравился как мужчина. Через два года она сошлась с флигель-адъютантом Н. Бетанкуром. Узнав об этом, Николай был сильно разгневан. Бетанкур, как «человек практический», понял, что «хорошеньких женщин много, а император один, и через графа Адлерберга довел до сведения государя, что он готов навсегда отказаться от связи с княгиней Несвицкой, лишь бы не лишаться милости государя». Шли годы, княгиня состарилась, почти ослепла, осталась без средств и подала прошение на высочайшее имя с просьбой о помощи. Николай решительно отказал: «Этой?! Никогда… и ничего». Однако, кроме подобных историй (рассказов о них сохранилось немало), в которых подчас трудно отличить сплетни от реальных событий, у Николая были и более серьезные увлечения. Длительные и прочные отношения связывали его с фрейлиной Варварой Аркадьевной Нелидовой, известной красавицей, по странному стечению обстоятельств племянницей Е. И. Нелидовой, фаворитки его отца Павла I.

Однако внешне все было вполне благопристойно — император Николай никогда не допустил бы и малейшего отступления от приличий. Описывая в 1845 году в своем дневнике образ жизни царя: «В 9-м часу после гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к императрице, там занимается, в час или 11/2 опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6-ть гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половина сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11-ть. Около двенадцати ложится почивать. Почивает с императрицей в одной кровати», — А. О. Смирнова-Россет, близко знавшая быт царской семьи, задавала себе недоуменный вопрос: «Когда же царь бывает у фрейлины Нелидовой?» Способствовало сохранению внешних приличий и поведение самой Нелидовой. А. Ф. Тютчева, познакомившаяся с Нелидовой позднее, в начале 50-х годов, писала о ней в своих воспоминаниях: «Ее красота, несколько зрелая, тем не менее еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее».

Уже упоминавшаяся А. И. Соколова утверждала, что связь Николая с Нелидовой была хорошо известна императрице и «если так можно выразиться, была санкционирована ею». После смерти Николая Александра Федоровна распорядилась, чтобы во все время, пока тело императора находилось во дворце, Нелидовой давали один час в день «свободно помолиться у дорогого ей праха».

Попытки реформ

В первые годы царствования Николая казалось, что молодой император, еще полный сил и энергии, сможет серьезно заняться реформированием России. И для этого были вполне реальные основания. В манифесте 13 июля 1826 г., изданном по завершении процесса декабристов, Николай не только осуждал «дерзостные мечтания, всегда разрушительные», но и признавал необходимость постепенного усовершенствования «отечественных установлений». В конце 1826 года из виднейших сановников империи был создан Секретный комитет, который впоследствии стали называть Комитетом 6 декабря 1826 г. (дата его создания). Его целью было изучение найденных в кабинете покойного императора Александра I многочисленных проектов, касавшихся изменений в различных частях государственного управления и выработки на их основе проектов реформ. Членами Комитета стали крупнейшие государственные деятели николаевской эпохи: В. П. Кочубей (председатель Государственного совета), И. В. Васильчиков (впоследствии также председатель Государственного совета), М. М. Сперанский, Д. Н. Блудов (председатель Государственного совета в царствование Александра II) и другие. Сам Николай, всем своим существом отвергавший идеи декабристов, тем не менее с вниманием отнесся к критике самодержавной системы, которая содержалась в их показаниях на следствии. Доказательством тому служит свод показаний, составленный по прямому распоряжению Николая правителем дел Следственного комитета А. Д. Боровковым. В нем говорилось о пагубном влиянии на Россию крепостного права и обосновывалась необходимость его уничтожения, шла речь о беззаконии и повсеместном распространении взяточничества, изображались беспорядки в администрации и хаос в законодательстве. В феврале 1827 года свод был передан Николаю I. «Государь, — говорил В. П. Кочубей Боровкову, — часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного; да и я часто к нему прибегаю».

Комитет интенсивно работал на протяжении трех лет, однако его деятельность оказалась безрезультатной. Практически ни один из подготовленных проектов не был реализован.

Свою основную задачу Комитет видел в подготовке закона о состояниях, то есть в создании свода правил, определяющих права и обязанности основных сословий государства. Выработанный проект закона сохранял в незыблемости крепостное право, но все же делал определенные шаги в сторону его смягчения: запрещал перевод крестьян в дворовые и продажу крепостных без земли. Предлагалось также создать новое сословие вольноотпущенных земледельцев, которые должны были образовать крестьяне, добровольно отпущенные на волю помещиками с землей или без земли. Обеспокоенные размыванием потомственного дворянства выходцами из непривилегированных сословий, члены Комитета предлагали принять меры к тому, чтобы прекратить этот процесс, начавшийся столетие назад. Ведь в соответствии с петровской Табелью о рангах любой чиновник, дослужившийся до VIII класса и получивший чин коллежского асессора, или офицер, получивший первый обер-офицерский чин, приобретали права потомственного дворянства. Комитет предлагал уничтожить такой порядок и сохранить возможность приобретения прав дворянства либо по рождению, либо в силу высочайшего пожалования. Николаю предлагалось принять меры к консолидации дворянства, для чего запретить раздроблять имения при продаже, залоге и наследовании. Для поощрения чиновников-недворян и купцов планировалось создать три новых сословия: «чиновных граждан», «именитых граждан» и «почетных граждан». Все три категории освобождались от подушной подати, рекрутского набора и телесных наказаний.

Кроме того, при активном участии М. М. Сперанского были разработаны проекты преобразования центральных и местных государственных учреждений. Предполагалось своеобразное осуществление буржуазного принципа разделения властей. Государственный совет должен был стать органом для обсуждения законов. Сенат разделялся на «правительствующий», состоящий из министров и представляющий собой исполнительную власть, и «судебный». Тем же принципом разделения властей предлагалось пронизать систему местных учреждений.

Все эти предложения получили предварительное одобрение Николая I, который время от времени совершал инспекционные осмотры высших государственных органов и лично убеждался в их недееспособности. Так, 10 (22) августа 1827 г. Николай неожиданно в десять часов утра появился в Сенате. Начав осмотр в уголовном департаменте, Николай, не застав там никого, перешел во второй, но и там никого не оказалось. Только в третьем департаменте Николай обнаружил сенатора П. Г. Дивова. «Его Величество подал мне руку и пожал мою», — записал в своем дневнике Дивов. — Я повел его из департамента в департамент. Он сказал мне сначала на ухо: «Это кабак», затем повторил это слово очень громко».

Однако одобрение императора не имело ровно никакого результата. Из всех подготовленных в Комитете 6 декабря 1826 г. проектов в Государственном совете обсуждался только проект закона о состояниях, да и тот был сперва отложен из-за резко отрицательного отзыва великого князя Константина Павловича, а затем и вовсе забыт. Остальные проекты Даже не обсуждались, и Комитет незаметно прекратил свое существование — для этого не потребовалось никакого специального указа императора. Он просто однажды прекратил свои заседания, и его члены больше никогда не собирались вместе. К 1831 году выяснилось, что реформы не столь уж необходимы и России, и ее новому императору.

Кодификация

Более успешно дело обстояло там, где, как казалось, не требовалось решительных преобразований, а необходимо было навести элементарный порядок. Читатель, наверное, удивится, узнав, что в первой трети XIX века в России продолжал существовать свод законов, принятый еще в XVII веке — Соборное уложение 1649 года. Как ни парадоксально, это вполне достоверный факт. Все попытки на протяжении последней трети XVIII века и в начале XIX века создать нормативное уголовное и гражданское законодательство ни к чему не приводили. Поэтому одной из первых забот Николая стала организация работ в области кодификации.

Работа по кодификации законов была возложена на созданное указом 31 января 1826 г. II отделение собственной Его Императорского Высочества канцелярии.

Во главе II отделения Николай поставил своего бывшего учителя М. А. Балугьянского. Но фактически его возглавлял и был душою всего дела М. М. Сперанский — один из самых крупных государственных деятелей России за всю ее многовековую историю. Сперанский предложил Николаю разбить работу на три этапа. На первом собрать все законы, изданные после Уложения 1649 года (что было уже в значительной степени сделано), и расположить их в хронологическом порядке, затем на этой основе составить свод действующих законов, разбив их на тома по сферам применения, и, наконец, подготовить окончательный текст нового уложения, отбросив устаревшие нормы и пополнив законы новыми статьями, более соответствующими духу времени.

Рассмотрев предложения Сперанского, Николай утвердил только два первых, отвергнув идею создания нового законодательства; Сперанский вынужден был подчиниться. К 1830 году гигантская работа по подготовке Полного собрания законов Российской империи была завершена. Чтобы представить ее масштабы, приведем воспоминания одного из сенатских чинов о том, на основании каких законов отправлялось правосудие в первой четверти XIX века. Сенатский чиновник И. В. Селиванов писал: «При неимении не только Свода, но даже простого собрания законов уголовные палаты проводили в своих решениях такие законы, которые никогда издаваемы не были. „…“ Высочайшие указы по получении подшивались один под другим, и из этого к концу года составлялась книжища страшной толщины, в которой, чтобы отыскать что-нибудь, надо было перелистать всю книжищу от первого листа до последнего. А как таких книжищ, чтобы найти что-нибудь, надо было пересмотреть целые десятки, то, право, откажешься от всякой поверки, махнешь рукой и скажешь: вероятно, верно, ежели написано». Понятно, каким титаническим должен был быть труд приведения всего этого хотя бы в относительный порядок.

Полное собрание законов состояло из 45 томов, куда вошло более 30 тысяч законодательных актов с 1649 года по 3 декабря 1825 г. Печатание всех томов заняло без малого два года и было окончено 1 апреля 1830 г. Тираж издания составил 6 тысяч экземпляров. Одновременно были подготовлены и вскоре же напечатаны шесть томов продолжения.

К 1833 году было подготовлено 15 томов Свода законов. 17 января 1833 г. состоялось общее собрание Государственного совета, которое признало Свод законов единственным основанием для решения всех дел и установило, что он вводится в действие с 1 января 1835 г. Выступая на заседании, Николай специально подчеркнул, что устройство правосудия было главной его заботой после вступления на престол. «Я еще смолоду, — говорил император, — слышал о недостатках у нас по этой части, о ябеде, о лихоимстве, о несуществовании полных на все законов или о смешении их от чрезвычайного множества указов, нередко между собой противуречивых». Но правительство ничего не могло с этим сделать. Главную причину неудач Николай видел в том, что «всегда обращались к сочинению новых законов, тогда как надо было сперва основать старые на твердых началах». И как только это было осуществлено, дело пошло быстрым ходом. «Вместо сочинения новых законов, — продолжал Николай, — я велел собрать сперва вполне и привести в порядок те, которые уже существуют, а самое дело по его важности взял в непосредственное мое руководство».

Заседание закончилось торжественным апофеозом совершенно в духе Николая I: он подозвал к себе Сперанского и, обняв в присутствии всех, надел на него снятую с себя Андреевскую звезду — высшую награду империи. Эта картина была впоследствии запечатлена на одном из четырех барельефов клодтовского памятника Николаю I на Исаакиевской площади.

Вообще, если вдуматься, торжество 17 января 1833 г. было в то же время трагедией жизни великого русского реформатора. Трагедией, которую он, видимо, сам никогда до конца не осознал. В Своде законов центральное место занимало подготовленное М. М. Сперанским собрание законов и постановлений XVIII — начала XIX века об основах государственного строя России, получившее название «Основные законы Российской империи». Первая статья «Основных законов» определяла форму правления в России: «Император Российский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной власти не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». Остальные статьи развивали и дополняли основную мысль. И создание такого документа выпало на долю человека, который был совершенно убежден в необходимости буржуазных реформ в России, который в царствование Александра I готовил грандиозные планы преобразования страны по западному образцу, мечтал о народном представительстве и парламенте, понимал необходимость и неизбежность разделения властей. В сущности, за это он поплатился арестом и многолетней ссылкой. Но стоило ему употребить свой талант и знания на законодательное оформление противоположных начал и принципов, как он был осыпан милостями и обласкан властями. В 1839 году Николай I, узнав о смерти Сперанского, говорил М. А. Корфу: «Михаила Михайловича не все понимали и не все умели довольно ценить; сперва я и сам в этом более всех, может статься, против него грешил. Мне столько было наговорено о его превратных идеях, о его замыслах; клевета осмелилась коснуться его даже и по случаю истории 14-го декабря! Но потом время и опыт уничтожили во мне действие всех этих наговоров. Я нашел в нем самого верного и ревностного слугу, с огромными сведениями, с огромною опытностью, с не устававшею никогда деятельностию. Теперь все знают, чем я, чем Россия ему обязаны, и клеветники давно замолчали».

Столкнувшись в первые же годы своего царствования с повседневным пренебрежением к нормам закона, Николай принялся упорно и постоянно это пресекать. Характерны его резолюции на мемориях Государственного совета по поводу случаев применения пыток полицией и судебными органами. Так, случай, когда частный пристав отдал приказ приковать цепью к стулу взятого для допроса в съезжий дом бывшего рядового, Совет квалифицировал как пытку, строго запрещенную законом, и предложил передать этот факт на рассмотрение местного губернского начальства. Это вызвало следующую резолюцию Николая I: «Согласен, но министру юстиции предписать наистрожайше всем прокурорам осмотреть, есть ли подобные стулья и проч. с цепями, и истребить со строжайшим повелением не изобретать ничего подобного».

Еще выразительнее эмоциональная резолюция императора на мемории Государственного совета о смерти некоего Климова, посаженного станичным начальством «в неподвижную колоду», где он бился, «кричал и через несколько часов умер». Николай написал на мемории: «Из дела видно, что человек от последствий пытки умер. Дело ужасное и доказывающее совершенное небрежение начальства. „…“ Я предписываю заготовить указ Сенату, дабы оным наистрожайше подтверждено было, чтобы никто и нигде не осмеливался выдумывать особых способов наказания или содержания под предлогом безопасности». Отвращение к жестокости, к самой возможности пытки, очевидное в этих словах императора, вызывает уважение. Однако может показаться необъяснимым, почему Николай так ужаснулся гибели одного человека под пыткой и совершенно хладнокровно воспринял смерть сотен солдат, засеченных шпицрутенами во время подавления восстания 1831 года в Новгородских военных поселениях. Все дело в том, что шпицрутены были предусмотрены законом, воинским уставом. А стул с цепями и неподвижная колода были незаконны. Об этом говорит и сам конец возмущенной резолюции Николая, и требование запретить выдумывание «особых способов наказания».

Особый путь развития России

Восстание на Сенатской площади, как мы уже видели, оказало мощное воздействие на образ мыслей и действий Николая. Законодательное оформление принципов неограниченного самодержавия шло рука об руку с робкими попытками подготовки отдельных реформ. Но был и еще один не менее важный и чрезвычайно пагубный для России урок, извлеченный Николаем из декабрьских событий 1825 года. Восстание явилось для него исходным пунктом решительного отрицания западного пути, несущего в себе дух революционной «заразы». В то время как в большинстве западных государств политический строй преобразовался, принимая новые конституционные формы, в России происходило укрепление крайних форм самодержавия, которым придавался ярко выраженный националистический характер. Именно во времена Николая I Россию и Европу впервые стали противопоставлять друг другу как два разных мира, основанных на совершенно различных принципах, формирующих политический, национальный и религиозный быт народов. «Царствование Николая I, — писал историк А. Е. Пресняков. — золотой век русского национализма». Первый шаг в этом направлении был сделан в одном из манифестов, изданных сразу после восстания 14 декабря. В нем специально подчеркивалась необходимость «очистить Русь святую от „…,“ заразы, извне к нам нанесенной». В манифесте, изданном по завершении следствия над декабристами, было сказано, что подавление восстания «очистило Отечество от следствий заразы, столько лет среди его таившейся». Утверждалось, что зараза эта пришла с Запада, так как «не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел». Для упрочения государственной власти предлагалось насаждать «отечественное, природное, не чужеземное воспитание».

В 1831 году убеждение, что западное воспитание подрывает основы русской жизни и что с этим необходимо как можно скорее покончить, приобрело по желанию Николая I законодательные очертания. На рассмотрение Государственного совета по его распоряжению была внесена записка «О некоторых правилах для воспитания русских молодых людей и о запрещении воспитывать их за границей». Посылая записку в Совет, Николай писал, что «заключающееся в ней постановление о предпочтительном воспитании молодых людей в России весьма полезно». Члены Совета полностью разделяли мнение и автора записки, и самого императора. Более того, во время обсуждения было высказано предложение брать с отъезжающих за границу подписку, что они не будут обучать своих детей вне России. Предложение понравилось Николаю I, и на представленном ему журнале заседания департамента законов от 5 февраля 1831 г. он написал: «Подписки же брать с отъезжающих за границу может быть полезно при выдаче паспортов; исключения зависеть будут единственно от меня по одним самым важным причинам».

Вообще 1830-1831 годы принесли Николаю много волнений. В первую очередь это было связано с подъемом революционного движения в Западной Европе, революцией 1830 года во Франции, а также с польским восстанием 1830 — 1831 годов. Революционная «зараза», которую он стремился не допустить в Россию, вновь стояла на ее пороге. Особенно тревожным было положение в Польше. Вспыхнувшее в ноябре 1830 года в Варшаве восстание привело к бегству оттуда великого князя Константина Павловича и выводу всех русских войск. Более того, решением сейма Николай был лишен польской короны и получил требование восстановить Польшу в границах 1772 года, гарантировав соблюдение конституции 1815 года. В ответ Николай сформировал специальную армию под командованием фельдмаршала И. И. Дибича и, потребовав от поляков безоговорочной капитуляции, двинул войска на Варшаву. Однако быстрой победы добиться не удалось. Два сражения зимой и весной 1831 года не привели к разгрому поляков, хотя русская армия и имела значительный перевес. Николай был встревожен. «Теперь поляки будут иметь достаточно времени, чтобы восполнить свои потери, укрепить, что им нужно, одним словом, изгладить все следы своего поражения», — с горечью писал Николай Дибичу. Так оно и случилось. Лишь осенью 1831 года, после того как умершего от холеры Дибича сменил И. Ф. Паскевич, русской армии удалось взять штурмом Варшаву и подавить восстание. Относительная самостоятельность Польши была ликвидирована, конституция 1815 года отменена, а Царство Польское провозглашено неотъемлемой частью Российской империи («Органический статут 1832 года»).

События 1830-1831 годов стимулировали оформление теории так называемой «официальной народности», появление которой связано с именем николаевского министра народного просвещения С. С. Уварова. Еще будучи товарищем министра, Уваров представил Николаю I отчет о ревизии Московского университета, где впервые сформулировал основные положения своей знаменитой триады — православие, самодержавие, народность. Именно они, по мнению Уварова, в наиболее концентрированном виде представляли собой живительные источники силы и могущества России, «последний якорь спасения» и «вернейший залог силы и величия». На этих-то началах и предлагал Уваров Николаю построить все воспитание подрастающего поколения, внедрять их в качестве основополагающих принципов отечественной литературы, искусства, науки и просвещения. Как справедливо писал С. М. Соловьев, Уваров внушил Николаю «мысль, что он, Николай, творец какого-то нового образования, основанного на новых началах, и придумал эти начала, то есть слова: православие, самодержавие и народность; православие — будучи безбожником, не веруя в Христа, даже и по-протестантски; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочитав в свою жизнь ни одной русской книги, писавши постоянно по-французски или по-немецки».

В принципе в этой идеологической триаде Уварова не было ничего нового. Уже Н. М. Карамзин в записке «О древней и новой России» писал, что самодержавие есть «палладиум» России. И он же утверждал мысль о нерасторжимом единстве православия с самодержавием, а того и другого — с Россией. У Карамзина не было только идеи о том, что государство должно взять на себя функции активного насаждения этих постулатов. Николай же, глубоко поверив в них, принял их как свою программу и начал добиваться ее реализации. А способов борьбы за свои цели у самодержца было более чем достаточно: от поддержки (моральной, а главное, материальной) адептов угодных правительству воззрений до прямого насилия над своими идейными оппонентами. Квасной патриотизм нашел благодатную почву на страницах газеты «Северная пчела», издававшейся Ф. В. Булгариным и Н. И. Гречем. М. П. Погодин в своих исторических сочинениях, исследуя проблему возникновения государства в России и на Западе, приходил к выводу, что у нас в основе этого процесса лежало призвание, а не завоевание. А это, в свою очередь, определяло особый вид «патриархального» самодержавия, основанного на «единении» царя с народом. «В России, — писал М. П. Погодин, — управление государством учреждается на всеобщем и исключительном попечении власти о благе народа». Именно такие сочинения удостаивались одобрения и поддержки правительства.

Совсем по-другому действовало оно по отношению к любой попытке высказать гласно иные воззрения. Хрестоматийной стала история публикации «Философического письма» П. Я. Чаадаева и последовавших репрессий. Высказанный им пессимистический взгляд на прошлое и настоящее России и на роль православия в истории отечества, составлявший суть этого сочинения, появившегося в 1836 году в пятнадцатой книжке журнала «Телескоп», не мог быть оставлен Николаем без последствий. Журнал был закрыт, его редактор Н. И. Надеждин сослан, цензор отстранен от должности, а сам Чаадаев по личному распоряжению Николая признан «умалишенным». А. X. Бенкендорф писал московскому генерал-губернатору: «Государю императору угодно, чтобы ваше сиятельство по долгу звания вашего приняли надлежащие меры к оказанию г. Чаадаеву всевозможных попечений и медицинских пособий. Его величество повелевает, дабы вы поручили лечение его искусному медику, вменив сему последнему в обязанность непременно каждое утро посещать г. Чаадаева, и чтоб сделано было распоряжение, дабы г. Чаадаев не подвергал себя вредному влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха, одним словом, чтобы были употреблены все средства к восстановлению его здоровья». Распоряжения эти выполнялись неукоснительно, и, как писал в одном из писем А. И. Тургенев, друзья боялись, «чтобы он и в самом деле не помешался».

Николай I : государство всесильно

В это Николай твердо верил. Стремясь во всем подражать Петру, он видел в государстве единственный инструмент, который способен изменить мир. Восстание декабристов показало Николаю, насколько опасно может стать общество, если оно находится вне всеобъемлющего контроля со стороны государства. После 14 декабря 1825 г. ему и в голову не приходило, что государство не только не должно подавлять общество, а, напротив, должно служить адекватному выражению его интересов. Для достижения идеального устройства он считал необходимым и достаточным создание такого бюрократического аппарата, который позволил бы регулировать и держать под контролем жизнь общества.

Взгляды Николая I на предназначение государства и государственной власти окончательно сложились к концу 40-х годов. Их суть очень удачно сформулировал один из самых близких к императору людей — уже знакомый читателям Я. И. Ростовцев, ставший к тому времени крупным бюрократом. В написанном им «Наставлении для образования воспитанников военно-учебных заведений» государственная власть определялась как «совесть общественная», имеющая такое же значение, как личная совесть для деятельности человека. «Закон совести, закон нравственный обязателен человеку как правило для его частной воли; закон верховной власти, закон положительный обязателен ему как правило для его общественных отношений», — писал Ростовцев. Для него, как и для Николая, и воля отдельного человека, и воля целого общества есть элемент анархический, который и призвана подавлять государственная власть, «чтобы охранить общество от разрушения и утвердить в нем порядок нравственный». «В этом проявляется закон верховной власти», основа которого, с одной стороны, «ничем не ограниченная преданность» воле Отца небесного, с другой — «покорность земной власти, как данной свыше». Опираясь на подобное понимание отношений общества и государства, Николай, как справедливо писал А. Е. Пресняков, «пытался свести государственную власть к личному самодержавию „отца-командира“, на манер военного командования, окрашенного в духе всего быта эпохи патриархально-владельческим, крепостническим пониманием всех отношений властвования и управления».

Характерными чертами николаевского царствования стали предельная централизация государственной власти, с одной стороны, и принципиально иное положение личной канцелярии монарха в системе государственных учреждений — с другой. По сути дела, собственная его императорского величества канцелярия сравнялась (а в отдельных случаях стала чуть ли не выше) с центральными органами государственной власти. Создававшиеся одно за другим отделения царской канцелярии оказывались своеобразными министерствами, деятельность которых контролировалась самим Николаем. Император как бы подчинял лично себе те отрасли управления, которые не мог доверить традиционным государственным органам. Такой патернализм не мог, конечно, существовать долго, и со смертью Николая функции личной канцелярии императора вернулись в нормальные рамки.

Преобразование канцелярии началось в январе 1826 г. с создания II отделения, о деятельности которого по приведению в порядок законодательства уже говорилось на предыдущих страницах.

25 июня 1826 г. (в день рождения Николая) был издан указ об учреждении самостоятельного корпуса жандармов с назначением шефом жандармов А. X. Бенкендорфа, а несколько дней спустя было образовано III отделение собственной канцелярии, которое должно было сосредоточить в своих руках все дела политической полиции. Главной задачей III отделения провозглашались охрана существующих порядков и пресечение попыток изменить самодержавный строй. Кроме того, оно должно было бороться против злоупотреблений, защищать слабых от притеснений сильных и, по словам Бенкендорфа, «вытирать слезы несчастных, всегда оставаясь на страже закона». По существующей легенде, в ответ на вопрос Бенкендорфа, какие инструкции Николай может ему дать при вступлении в новую должность, император вынул из кармана платок, протянул его Бенкендорфу и сказал: «Вот тебе инструкция. Этим платком ты должен будешь вытирать слезы несчастным, сиротам, вдовам и всем обиженным». Последующая мрачная история III отделения, главной целью которого было искоренение живой мысли и всего прогрессивного, хорошо известна. Но легенда «о платке, утирающем слезы», внесла еще один штрих в образ императора.

В действительности же сфера деятельности министерства «тайной полиции» была огромной. В нее входило наблюдение за всеми политически неблагонадежными, поиск раскольников и сектантов, расследование случаев появления фальшивых денег. III отделение ведало местами высылки «вредных» людей, оно было обязано следить за иностранцами, сообщать «о всех без исключения происшествиях», а также представлять ежегодные нравственно-политические отчеты о состоянии страны. Словом, вся Россия оказалась под надзором, и ничто не должно было ускользнуть от бдительного ока шефа жандармов и самого императора.

Через несколько лет было создано IV отделение, задачей которого было руководить учебными и благотворительными учреждениями, находящимися под покровительством императрицы Марии Федоровны.

В 1835 г. для разработки и осуществления реформы государственной деревни было создано V отделение. Спустя еще несколько лет возникло последнее, VI отделение — для рассмотрения положения дел в Закавказье.

Наконец, существенно изменилась функция I отделения, как стала именоваться с 1826 г. собственно бывшая личная канцелярия императора. Оно стало связующим звеном между императором и остальными высшими и центральными органами власти. Сюда стекались все бумаги, отсюда рассылались указы и повеления.

Николай хорошо понимал, что в условиях самодержавия функционирование государственной машины в значительной степени зависит от контроля и характера наказаний за упущения по службе. С этой точки зрения очень показательна полемика, развернувшаяся в 1829 году между Николаем I и Государственным советом. Обсуждая систему взысканий с низших чиновников, Совет высказался против замены денежных штрафов арестами. Николай не согласился с мнением Совета, считая, что нельзя наказывать арестом только городничих, с остальных же «пени… взыскивать есть только побуждать их к неправедному любостяжанию, ибо у кого нет почти чем жить, с того взыскивать нечего». В 1830 году полемика продолжилась: Государственный совет считал, что самая эффективная мера воздействия на гражданских чиновников — денежный штраф. Николай снова возразил: «С сим мнением Государственного совета я никак согласиться не могу: при ограниченных наших окладах пени денежные есть вещь не только невозможная, но, смело сказать можно, пагубная, есть побуждение ко взяткам и другим злоупотреблениям: воздухом жить нельзя, а у того, кто 150 рублей получает в год, имеет жену и детей, вычесть треть жалованья есть вещь несбыточная и противная здравому рассудку».

Общей тенденцией перестройки государственного управления при Николае I была военизация государственного аппарата. Если некоторые ведомства были полностью военизированы (горное, лесное, путей сообщения), то и обычное гражданское управление постепенно превращалось в управление военное. К концу царствования во главе 41 губернии из 53 существовавших стояли военные губернаторы. Вся бюрократическая система достигла предельной централизации и должна была действовать, по мысли Николая, с тою же стройностью и дисциплиной, как хорошая армия, которая представлялась ему идеальным образцом для устройства всего общества. «Здесь порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого, — говорил Николай. — Я смотрю на человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит».

Именно поэтому он с такой тщательностью вникал во все, что касалось мундиров, формы, чинов, входя во все мелочи. Изумительна резолюция Николая на докладной записке государственного секретаря от 29 апреля 1826 г. с ходатайством о назначении членам Государственного совета особого мундира: «Мундир иметь всем членам не военным зеленый с красным воротником и обшлагами, с шитьем по классам по воротнику, обшлагам и карманам, а председателю и по швам, а пуговицы с гербами. Вседневный мундир тот же, но с одним верхним кантом по воротнику, обшлагам и карманам». Повелитель огромной империи считал необходимым самому определять и цвет обшлагов, и расположение шитья, и отличия мундира председателя Государственного совета от мундира члена Совета.

По словам А. Ф. Тютчевой, Николай «проводил за работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться».

Попытки освобождения крестьян

На протяжении 30 лет царствования в центре внимания Николая I был крестьянский вопрос. Свидетельство тому — девять созданных им Секретных комитетов по крестьянскому делу, безуспешно пытавшихся решить, как лучше приступить к постепенному освобождению крепостных крестьян. Поэтому трудно согласиться с решительным утверждением: замечательного писателя и историка, знатока XIX века Н. Я. Эйдельмана, будто Николай I всю жизнь не сомневался, что «отмена крепостного права большее зло, чем само крепостное право». Хотя практические результаты деятельности комитетов были ничтожны, но сам факт постоянного возвращения к этому вопросу доказывает: император понимал, что крепостное право если не совсем отжило, то, несомненно, отживает свой век.

Но как его упразднить? Этого Николай не знал. И путь, избранный им для решения этой кардинальной проблемы русской жизни, в сущности, обрекал на неудачу любые попытки сдвинуть дело с мертвой точки. Отдавая разработку реформы высшим чиновникам империи, из которых неизменно составлялись Секретные комитеты, император сам связывал себе руки.

Самодержавный властелин, действительно обладавший неограниченной властью, оказался бессильным перед крепостническими убеждениями высших сановников. Вся сила его зиждилась на подчинении законам системы и сразу иссякала, едва требовалось выйти за их пределы. Но именно это и было неизбежно для решения крестьянского вопроса.

Конечно, речь идет тут вовсе не о поражении прогрессивного монарха в борьбе с реакционным окружением. Ведь Николай сам избрал для управления подвластной ему огромной империей тех своих ближайших сотрудников, которым и поручал заседать в Секретных комитетах. Однако тот факт, что царь вновь и вновь возвращался к попыткам решения крестьянской проблемы, создавая все новые Секретные комитеты, говорит о том, что Николай был более сложной политической фигурой, чем считалось в советской историографии на протяжении десятилетий. Серьезность намерений Николая I приступить к выработке основ освобождения крестьян проявилась к середине 30-х годов.

Человеком, которому император доверял свои сокровенные мысли по этому вопросу, был П. Д. Киселев. Еще в 1834 году император, как вспоминал позднее Киселев, сказал ему, что, занимаясь рассмотрением труднейших дел, «он во главе их признает необходимейшим преобразование крепостного права, которое в настоящем его положении оставаться не может». Тесные отношения царя с Киселевым еще более укрепились в результате успешного проведения последним реформы государственных крестьян. В бумагах Киселева сохранилась запись его беседы с императором 17 февраля 1836 г. На этот раз речь шла о необходимости начать разработку проекта реформы и о намерении Николая поручить это Киселеву под своим личным руководством. Именно в этот День император сказал Киселеву фразу, ставшую широко известной: «Ты будешь мой начальник штаба по крестьянской части», смысл которой был, конечно, шире реформы только государственных крестьян, о которой тогда шла речь.

Обе приведенные беседы императора с Киселевым в полной мере проясняют, во-первых, отношение Николая I к проблеме освобождения крестьян в целом, выраженное не в официальной речи или манифесте, а в частной беседе с глазу на глаз — беседе, смысл которой, что особенно важно, носил программный характер, и, во-вторых, взгляды на эту проблему Киселева, которого император, конечно, не случайно избрал своим конфидентом.

Реформа государственной деревни, общая численность крестьян в которой лишь немногим уступала численности помещичьих крестьян, явилась реализацией идей, возникших в ходе работы Секретного комитета 1835 года. Исходя из того, что реформа крепостных отношений может быть проведена для основных категорий крепостного крестьянства одновременно, Комитет предложил план так называемой «двуединой реформы», которая в равной мере коснулась бы и помещичьей, и государственной деревни. Предполагалось рядом мер подготовить слияние государственных и частновладельческих крестьян. Не вдаваясь в детали проекта, отметим только, что поскольку государственные крестьяне были лично свободны, то уравнивание прав этих двух основных сословий крепостного крестьянства в глазах современников было не чем иным, как ликвидацией права помещика распоряжаться личностью крестьянина.

Однако заниматься одновременно и государственной, и помещичьей деревней Николай признал неудобным, и было решено начать с подготовки реформы государственных крестьян. Для этого было создано специальное V отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, во главе которого был поставлен П. Д. Киселев. Внутри этого отделения при активном содействии М. М. Сперанского была создана новая система управления государственными имениями. 26 декабря 1837 г. Николай подписал указ о создании Министерства государственных имуществ. Как видим, никакого принципиального изменения в положении государственных крестьян не произошло — речь шла только о реорганизации управления ими. В жизнь вновь была проведена мысль Николая о том, что государство, ничего решительно и принципиально не меняя, в состоянии решать любые проблемы одними структурными преобразованиями.

Министерство государственных имуществ, по мысли авторов проекта, должно было следить за экономическим благосостоянием крестьян, собирать с них подати и налоги, гарантировать их гражданские права, оказывать им врачебную помощь, заботиться о распространении грамотности и прочее. Для этого в центре и на местах создавался мощный бюрократический аппарат.

Вершиной аппарата стало Министерство государственных имуществ, в губерниях были созданы его местные органы — палаты государственных имуществ. Каждая губерния делилась на несколько округов, во главе которых стояли окружные начальники и их помощники, каждый округ — на несколько волостей, которые управлялись уже на выборной основе, волости — на сельские общества, где избирались сельские старшины, сельские старосты, сборщики податей, смотрители хлебных магазинов, сотские, десятские и, наконец, члены сельских судебных расправ.

Возник большой и дорогостоящий судебный аппарат, в котором чиновник играл ту же роль, что и помещик в частновладельческой деревне. Сохранение в неизменности прежних крепостнических принципов давало многим современникам законное основание считать, что гнет чиновников не столь уж сильно отличается от гнета помещиков. Нельзя не признать, однако, что положение государственных крестьян всегда было лучше положения крестьян в деревне помещичьей. Новая же система управления позволила еще несколько улучшить их положение. Местные и центральные органы увеличивали наделы там, где они были меньше установленных норм, занимались переселением государственных крестьян из центров аграрного перенаселения на окраины, где еще хватало свободных земель, улучшалась и регулировалась оброчная система, министерство стремилось перевести все натуральные повинности в денежные, тем самым стимулируя развитие рыночных отношений, строились школы, больницы, ветеринарные пункты, внедрялись прогрессивные формы ведения хозяйства.

Таким образом, хотя реформа и не внесла принципиальных изменений в положение государственных крестьян, она принадлежит все же к немногим удавшимся мероприятиям николаевского царствования. А П. Д. Киселев за свою деятельность в министерстве прочно завоевал в консервативной и реакционной части общества репутацию «красного».

Успех первой части «двуединой реформы» побудил Николая вскоре учредить еще один Секретный комитет — на этот раз с целью подготовки реформы помещичьей деревни. Комитет был создан в 1839 году. К тому времени крупные политические деятели первой четверти ХIX века сошли уже в могилу, и в новом Комитете на первый план вышли деятели нынешнего царствования. Председателем Комитета был назначен И. В. Васильчиков, но было ясно, что не ему, а П. Д. Киселеву предназначена в нем ведущая роль. Назначение И. В. Васильчикова определялось не только его положением председателя Государственного совета и Комитета министров и предшествовавшей совместной работой с Киселевым в Комитете, готовившем реформу государственных крестьян. Немалую роль играли его личные дружеские отношения с императором. Он, как вспоминал М. А. Корф, был «человек, которого император Николай не только любил, но и чтил, как никого другого… которого он считал и называл своим другом». Кроме Киселева и Васильчикова в Комитет были включены: министр юстиции Д. Н. Блудов, управляющий Министерством внутренних дел А. Г. Строганов, глава I отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии А. С. Танеев, чиновник этого отделения В. Я. Ханыков и два члена Государственного совета — А. Ф. Орлов и П. А. Тучков.

Высочайшее повеление о создании Комитета возлагало на него достаточно определенные задачи. Комитету поручалось «сделать безотлагательно пересмотр закона об увольнении в вольные хлебопашцы» (закона 1803 г., не имевшего никаких практических результатов). Еще конкретнее — наметить такие новые условия, на которых помещики могли бы освобождать своих крестьян, «не стесняясь нынешним положением о свободных хлебопашцах, которое новым положением изменится».

Очевидно, что Комитет, по мысли Николая I, должен был заложить основы постепенно реализуемой реформы — теперь уже помещичьей деревни. Единственным условием, поставленным императором, была неприкосновенность помещичьей земельной собственности. И конечно, дело должно было вестись в строжайшей секретности.

Однако отчетливо выраженное намерение Николая I наметить спасительный для империи и вместе с тем не нарушающий экономических выгод помещиков путь освобождения крестьян и на этот раз не достигло успеха. Вся деятельность Комитета 1839 — 1842 годов — это история того, как консервативное большинство его членов, пользуясь тактикой пассивного сопротивления, критикой без позитивных предложений, сводило на нет любую программу, а вместе с ней и саму идею реформы. Но вместе с тем это и история того, как император, столь решительно поддержавший сначала проекты Киселева, шаг за шагом отступал от них, как только наталкивался на сопротивление им самим подобранной бюрократической элиты.

Основой для обсуждения в Комитете стала подготовления Киселевым записка с критикой указа о вольных хлебопашцах 1803 года, с предложениями по существу порученных Комитету вопросов. Работая над ней, Киселев опирался на тесный личный контакт с императором. Еще не закончив работу над своей запиской, Киселев представил Николаю 1 (13) февраля 1840 г. ее программу, озаглавленную: «О мерах правительства в отношении к крепостному состоянию». Составленная в достаточно общих выражениях, программа эта позволяла наполнить их потом любым содержанием. Можно не сомневаться, что, прежде чем развернуть эту программу в свой проект, Киселев обсуждал будущее его содержание с царем. Это подтверждает, в частности, следующий факт. Завершив в марте 1840 года работу над проектом, Киселев сперва представил его при особом докладе царю, объясняя, что желает убедиться, имел ли он «счастие выразить вполне высочайшие намерения». Видимо, Киселев действительно считал необходимым повторно согласовать свой проект с Николаем I, и смысловое ударение на том, вполне ли удалось ему выразить мысли императора, не случайно.

Доклад Киселева царю от 18 марта 1840 г. позволяет понять предлагавшийся им механизм решения крестьянского вопроса. Он исходил из трезвого понимания крепостнических позиций основной массы помещиков и невозможности рассчитывать на их содействие постепенной ликвидации крепостного права. Поэтому предлагалось следующее: личное освобождение крестьян должно было производиться при регламентации верховной властью новых взаимоотношений крестьян с помещиками, стержнем его стало бы предоставление крестьянам земли за определенные повинности; предлагалась и целая система мер, которые стимулировали бы постепенный перевод большей части крестьян в свободные хлебопашцы.

Естественно было бы предположить, что все идеи Киселева, сформулированные и в программе будущей записки, и в докладе царю, найдут развернутое выражение в самой записке, представленной Николаю I вместе с докладом. Это, однако, было не так. План действий верховной власти, предложенный Киселевым, оставался известен лишь его автору и императору.

Какой же проект реформы был предложен Киселевым Комитету? Проанализировав историю крепостного права в России и опыт освобождения крестьян в других странах, он предложил способ освобождения, подобный использованному в Австрии и Дунайских княжествах. Принципами проекта были: отчуждение помещиками части их земельной собственности в пользование крестьянам и обязанность последних компенсировать это трудами или денежным оброком, личная свобода крестьян, право на движимую собственность и право, выполнив обязанности в отношении помещика, «переходить в другое состояние или переселяться на другие свободные владельческие земли».

Главное значение проекта Киселева состояло в том, что государство не оставляло более на волю помещиков определение ни размеров крестьянского надела, ни формы и объема повинностей и создавало такие условия, которые принуждали помещиков следовать этому новому порядку. Однажды добровольно заключенные помещиком с крестьянами условия, и в том числе передача им большей части своей земли, не могли быть потом пересмотрены, так как земля поступала в пользование крестьянской общины. Таким образом, будь этот проект реализован, предлагаемый порядок стал бы основой переходного этапа к освобождению крестьян с землей.

18 марта записка и доклад Киселева были отправлены царю. «Читал с особенным вниманием и полным удовольствием, — писал Николай I, возвращая их в тот же день Киселеву, — начала, на коих основан проект, мне кажется, весьма справедливы и основательны. Я не нашел сделать ни одного замечания и разрешаю весть в Комитет». Естественно было бы ожидать, что Киселев, представляя записку в Комитет, ознакомит его и со своим докладом царю, и с его одобрительной резолюцией. Ведь это сразу подорвало бы позиции его противников. Но он этого не сделал. Тактика Киселева была сложнее.

В документе, предназначенном для Секретного комитета, он развертывал свою программу далеко не полностью. Идеи о мерах, которыми следовало заставить помещиков пойти по новому пути, и о самом механизме действия верховной власти Киселев развивал только перед царем, надеясь на его дальнейшую поддержку. Таким образом возникал еще один уровень секретности.

Поразительный, чисто российский парадокс! Обратившись к одному из самых жгучих вопросов русской действительности, правительство делало это втайне от общества, создав Секретный комитет. Но и этому узкому комитету, состоявшему из высших сановников империи, не следовало знать об истинных планах царя и его ближайшего советника. Тактика Киселева состояла в том, чтобы на каждом уровне приоткрывать лишь определенную часть своей программы, в полном объеме согласовывая ее лишь с царем. Его одобрение было получено и на проект, и на способ его реализации. Комитету был представлен только проект, а механизм его осуществления был утаен. В проекте же Комитету предлагалось утаить от общества подлинный смысл готовящегося закона, выдав его просто за частичное развитие и дополнение указа 1803 года.

Изучение записки Киселева членами Комитета продолжалось без малого полгода, и Комитет, естественно, не заседал. Однако имевшие, по-видимому, место личные беседы Киселева с его членами, а также представленные частью из них письменные возражения заставили Киселева переработать проект, пойдя на значительные уступки консервативному большинству Комитета. Во-первых, ограничивалось право лично свободного крестьянина покинуть своего владельца, выполнив обязательства перед ним: по новому варианту для этого требовалось согласие помещика; во-вторых, вместо термина «вольные хлебопашцы», подразумевавшего владение хлебопашца землей, вводился термин «обязанные крестьяне»; наконец, перспектива личного освобождения всех помещичьих крестьян, пусть и в отдаленном будущем, составлявшая важный компонент программы, согласованной Киселевым с царем, была теперь исключена из проекта.

Представив в ноябре 1840 года этот новый вариант проекта, Киселев теперь уже надеялся достичь успеха ценою незначительных уступок. Между тем он принял некоторые организационные меры к сосредоточению в своих руках дальнейшей работы над готовившимся законодательным актом. Все делопроизводство Секретного комитета было передано в V отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, которым руководил сам Киселев. Очевидно, что это могло произойти только с согласия Николая I, и это доказывает, что он еще продолжал поддерживать программу Киселева, создавая благоприятные условия для ее успеха в Комитете.

Но консервативные сановники пункт за пунктом устраняли из проекта Киселева на каждом этапе освобождения все, что могло бы поставить реформу помещичьей деревни на практическую почву, настаивая на предоставлении помещику всех условий перевода крепостных крестьян в обязанные. Тем самым бесплодность будущего законодательного акта был предопределена.

Тактика пассивного сопротивления, примененная ими уже на следующем заседании 10 января, не дала принять конкретных результатов. Было решено только представить письменные мнения о главной статье проекта — о крестьянских наделах, правах и повинностях.

Итак, Киселеву не удалось добиться быстрого одобрения своей программы. Его противники, напротив, убедились, что могут сопротивляться этому проекту. Как видно из дальнейших событий, убедился в этом и Николай.

В представленных письменных мнениях члены Комитета единодушно возражали против регламентации правительством земельных наделов и повинностей крестьян. Но главную роль в изменении ситуации сыграла записка морского министра А. С. Меншикова, представлявшая одно из «мнений». Она содержала альтернативный проект. С этого момента одним принципам будущей реформы (наделение крестьян землей и определение властями объема их повинностей, общинное землепользование) были противопоставлены совсем другие (личное освобождение крестьян без земли и возможность для помещика договариваться с крестьянами без вмешательства правительства).

В сложившейся ситуации для Киселева возможны были два пути: либо добиваться одобрения своей программы, борясь и с позицией остальных членов Комитета, и с планом Меншикова, либо подчиниться большинству и, отстояв все, что возможно, общими силами покончить с гибельным, по его мнению, планом Меншикова. Первый путь, однако, был реален, если бы Николай решился оказать открытое давление на Комитет. Такой поддержки не последовало, и Киселеву пришлось встать на путь дальнейших уступок. В таком духе был составлен им в феврале 1841 года еще один, компромиссный, вариант проекта. Но к заседанию 28 февраля был подготовлен неожиданный сюрприз: И. В. Васильчиков огласил новое Высочайшее повеление. Оно явно противоречило Повелению 1839 года. Если тогда император призывал Комитет искать пути решения крестьянского вопроса, «не стесняясь нынешним положением о свободных хлебопашцах», то теперь, наоборот, подчеркивал, что порученные Комитету «занятия истекают из существа указа 1803 года». В Повелении было ясно заявлено, что император «как прежде не имел, так и ныне не имеет намерения дать когда-либо предполагаемому дополнению указа 1803 года силу обязательного закона» и «собственное желание помещиков» должно лечь в основу дополнения.

Это был решительный поворот в позиции Николая: такая гласная декларация царя имела двойной смысл. Ее прямое назначение заключалось в том, чтобы дать гарантии, которых добивались крепостники, а формулировки Повеления, предписывающие Комитету держаться существа указа 1803 года, позволяли большинству использовать его для дальнейшего урезания преобразований. С другой стороны, Повеление демонстрировало ограниченность поддержки Киселева императором.

Вынужденный при последнем обсуждении вносить в документ изменения, уводившие его все дальше и дальше от первоначальной программы освобождения крестьян, Киселев попытался закрепить за правительством хотя бы контроль за содержанием добровольных соглашений крестьян с помещиками, утвердив его за своим ведомством. Внеся в марте такое предложение в Комитет, Киселев одновременно представил царю «экстракт» из него, где гораздо яснее выражено недоверие к дворянству и обоснована необходимость не допустить тяжелых для крестьян условий, которые, несомненно, будут ставить помещики.

Откровенные формулировки в «экстракте» свидетельствуют о том, что Николай I продолжал оставаться в курсе тактики Киселева. Не находя уже возможным открыто его поддерживать вопреки позиции большинства членов Комитета и всякий раз отступая перед ним, император вместе с тем не препятствовал попыткам Киселева удержать в готовящемся указе все, что возможно, из прежнего своего плана. Но сама эта двойственность, неопределенность поведения Николая предрешали победу реакционного большинства Комитета.

В итоге, завершая свою работу и готовясь представить царю проект указа и всеподданнейший доклад, Комитет сделал последний шаг к полному уничтожению первоначальных проектов (напомним — горячо одобренных Николаем): столь долго обсуждавшийся документ решено было превратить в министерскую инструкцию, совершенно необязательную даже как развитие указа 1803 г. Ясно, что к этому времени Киселев прекратил борьбу за осуществление своих намерений. Перед ним был единодушный Комитет, за ним — ничего.

Представляя императору подготовленные Комитетом документы, Васильчиков предлагал внести их на рассмотрение Государственного совета. Проект указа поступил в Совет 13 марта 1842 г. Примечательно, что, готовясь к обсуждению в последней инстанции указа даже в том резко измененном виде, до какого его довели в Секретном комитете, верховная власть не была уверена в беспрепятственном его утверждении. Поэтому Николай I счел нужным лично выступить на заседании 30 марта 1842 г. и официально заявить о своем отношении к проблеме.

Признав, что крепостное право есть очевидное зло, царь тем не менее тут же заявил, что «прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным» и даже помысел об этом «в настоящую эпоху» был бы просто «преступным посягательством на общественное спокойствие и на благо государства». Успокоив таким образом преобладавших в Совете консерваторов, Николай перешел к аргументам в пользу предложенного указа, который он рассматривал как «дорогу к переходному состоянию».

Главные достоинства указа, по его мнению, состояли в том, что он продолжал прежнее законодательство, исключал отчуждение в пользу крестьян земли и недвусмысленно заявлял, что «земля есть собственность не крестьян, которые на ней поселены, а помещиков». Для крестьян же выгода состояла в том, что они оставались «крепкими земле» и им не угрожало превращение в безземельных батраков.

Отражала ли речь Николая его истинные взгляды на крестьянский вопрос? Может быть, за время работы Комитета они действительно изменилась? Вряд ли это так. В этом проявилась лишь раз и навсегда избранная им линия поведения. Ведь и ранее, ведя далеко идущие интимные беседы с Киселевым, император в своих официальных заявлениях был крайне осторожен и ни в какой мере не связывал себя результатами этих частных бесед. Столкнувшись же с полным неприятием сановной бюрократией разработанных Киселевым планов решения крестьянского вопроса, он решительно примкнул к ее позиции. А так как, несмотря на всю секретность, слухи о каком-то готовящемся преобразовании все же разлетелись по стране, тревожа крепостническое большинство помещиков, то Николай, прекрасно помнивший о роли дворянства в решении вопроса о российском престоле в XVIII и начале XIX века, отступил вполне сознательно.

Заметим, однако, что прямого отказа от перспективы изменений в помещичьей деревне в речи императора тоже не было. И если учесть, что вплоть до 1848 года возникали новые Секретные комитеты, по частям занимавшиеся проблемой крепостного права, то можно утверждать, что Николай только в последние свои годы окончательно оставил мысль об изменении положения крепостных крестьян.

Внешняя политика

Приоритеты во внешней политике Российской империи Николай обозначил сразу же после своего вступления на престол. Для этого ему не требовалось много времени — после Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов центр тяжести внешнеполитических усилий был перенесен с Запада на Восток. Оттоманская империя явно клонилась к упадку, и казалось, что давняя мечта России — установить контроль над Босфором и Дарданеллами, обеспечив тем самым свободный выход из внутреннего Черного моря, что, безусловно, отвечало экономическим интересам страны, — близка к осуществлению.

Принимая в начале 1826 г. европейских дипломатов, Николай I прямо заявил: «Брат мой завещал мне крайне важные дела, и самое важное из всех: восточное дело». И выдержав паузу, продолжил: «Я непременно должен положить скорый конец этому делу». Однако, хотя в продвижении России на Восток в царствование Николая I был достигнут ощутимый прогресс, полностью осуществить свои намерения ему так и не довелось. В этом стремлении России противостоял мощный соперник. Подчинив Индию, Англия была намерена продолжать распространять свое влияние все дальше и дальше, ведя активную политику на Ближнем Востоке и Кавказе.

В 20— е гг. Англия приобрела существенные преимущества в отношениях с Ираном. Этому способствовали крупные денежные суммы, которые английский посланник при шахском дворе Д. Макдональд, не смущаясь, выплачивал окружению шаха. Командующий русскими войсками на Кавказе А. П. Ермолов прямо писал Николаю, что «англичан прикрепляют к персиянам деньги, кои они большими суммами расточают между корыстолюбивыми министрами и вельможами, а сии, во зло употребляя слабость шаха, наклоняют его в их пользу…». Англичане вооружали иранскую армию, обучали солдат и провоцировали военный конфликт Ирана с Россией. Весной 1826 г. условием выплаты значительных субсидий, о которых шах давно просил англичан, стало начало военных действий против России.

Не устояв от соблазна и стремясь захватить Тифлис и вместе с ним всю Грузию, а далее овладеть Северным Азербайджаном, шах направил в глубь Закавказья 60-тысячную армию. Военные действия продолжались до начала 1828 г., когда русские войска приблизились непосредственно к Тегерану, одержав в ходе военных действий ряд убедительных побед над иранскими войсками.

10 февраля 1828 г. был подписан Туркманчайский мирный договор (составленный, как известно, А. С. Грибоедовым, который позднее был убит в Тегеране). По этому договору Иран отказался от всех своих территориальных притязаний и признал, что территория Восточной Армении, занятая русскими войсками, отныне принадлежит России.

Окрыленный успехом, Николай решился на следующий завоевательный шаг, начав войну с Турцией. Оттоманская империя сама дала повод для этого, расторгнув в одностороннем порядке все ранее заключенные договоры с Россией. Николай рискнул вступить в конфликт с Англией, Австрией и Францией, которые, конечно, резко протестовали против односторонних действий России, опасаясь быстрого разгрома Турции. Однако война затянулась. В 1828 г. не удалось, как планировалось, овладеть Константинополем, и России пришлось выдержать серьезный дипломатический натиск своих европейских партнеров, не на шутку встревоженных возможностью того, что Россия одна будет решать судьбу Турции. Однако внутренние противоречия между европейскими государствами оказались слишком сильными, и антироссийская коалиция, к чему так стремился Меттерних, не состоялась.

В 1829 г. военные действия были продолжены весьма успешно. К концу лета русские войска овладели Адрианополем и остановились в 60 километрах от Константинополя.

Встал вопрос о том, что делать дальше. Был создан специальный Секретный комитет, который после долгого обсуждения пришел к выводу, что выгоды сохранения Оттоманской империи в Европе превышают его невыгоды. Николай не решился захватить Константинополь, опасаясь окончательно испортить отношения с Англией, Австрией и Францией. 2 сентября 1829 г. в Адрианополе был подписан мирный договор, по которому Россия получила дельту Дуная и все морское побережье Кавказа от Анапы до Поти, включая Абхазию и Менгрелию, а также Ахалцихскую область. Были расширены автономия Сербии, Валахии и Молдавии, а также Греции, через полгода вообще ставшей независимым государством. Но даже эти довольно скромные результаты победы вызвали раздражение в Европе. Англия грозила разрывом дипломатических отношений, а Меттерних назвал Адрианопольский мир «несчастием».

Вершиной дипломатических успехов Николая I на Ближнем Востоке стало подписанное в 1833 году Ункяр-Искелесского договора с Турцией, подготовка которого велась в строжайшей тайне. По этому договору Россия и Турция становились союзниками, а главное, согласно секретной статье договора, Турция обязывалась закрыть проход через Дарданеллы для всех иностранных военных кораблей. Одновременно были подтверждены все положения Адрианопольского договора. Политика России в отношении европейских дел носила охранительный консервативный характер. Николай с маниакальным упорством пытался не допустить разрыва Священного союза, видя в нем гарантию сохранения статус-кво и верное средство борьбы с революционной угрозой. Однако время изменилось, и Николай не встречал понимания европейских политиков. Они готовы были бороться с революционной «заразой», однако вовсе не хотели ради этого признать главенство России на Европейском континенте. Николай раз за разом предлагал использовать русскую армию для подавления революционных выступлений и неизменно получал отказ. Лишь революция 1848-1849 гг. заставила воспользоваться услугами российского императора. Один из министров описал характерную реакцию Николая I на известие о революции в Париже и о свержении Луи-Филиппа. В этот момент император был на балу. Он дал знак умолкнуть музыке и, обращаясь к гвардейским офицерам, воскликнул: «Господа, седлайте коней; во Франции провозглашена республика». Седлать коней действительно пришлось, но не для восстановления монархии во Франции, а для помощи Австрии. В 1849 г. русский экспедиционный корпус участвовал в подавлении восстания в Венгрии. Известно, каким ударом для Николая I было вероломство Австрии, когда вместо благодарности она во время Крымской войны открыто поддержала Англию и Францию, начавших военные действия против России.

Политика «европейского жандарма», которую настойчиво пытался проводить Николай I, не принесла России ощутимых успехов. Более того, к концу царствования Николая она оказалась в прочной изоляции на международной арене.

Николаевская Россия глазами иностранцев

Что же представляла собой тогда Россия, под властной рукой Николая превратившаяся в военно-бюрократическую империю? Современники оставили множество свидетельств об этом. Но, пожалуй, самую яркую картину нарисовал не наш соотечественник, а наблюдательный иностранец. В 1839 году в России побывал французский аристократ, известный путешественник и писатель маркиз де Кюстин. Его книга «Россия в 1839 году», вышедшая в свет четырьмя годами позднее, стала сенсацией. Успех ее в Западной Европе был ошеломляющим.

К 1854 году тираж многочисленных изданий этой книги на разных языках достиг почти 200 тысяч экземпляров. В России книга де Кюстина была запрещена. По словам Герцена, автор «оскорбительно много видел». Герцен справедливо считал, что сочинение Кюстина — «самая замечательная и умная книга, написанная о России иностранцем».

Едва де Кюстин пересек русскую границу, первое же столкновение с российскими чиновниками сразу дало ему представление и о характере строя не известной ему до тех пор страны, и о царящих в ней нравах. У де Кюстина отобрали книги — почти все, без разбора, без смысла.

«Столько мельчайших предосторожностей, — писал де Кюстин, — которые считались здесь, очевидно, необходимыми и которые нигде более не встречались, ясно свидетельствовали о том, что мы вступаем в империю, объятую одним лишь чувством страха, а страх ведь неразрывно связан с печалью». У де Кюстина требовали ответов на вопросы, на которые он уже давал раньше письменные ответы, и чиновник никак не мог поверить, что можно ехать в Россию без всякой корыстной цели.

«— Значит, вы путешествуете исключительно из одной любознательности?

— Да.

— Но почему вы направились для этого именно в Россию?

— Не знаю…»

Кажется, мелочь, но она превращалась в символ огромной и бессмысленной бюрократической машины, во власти которой, как довольно скоро уловил де Кюстин, находится вся страна. «Россией управляет класс чиновников, — уверенно заявлял он, немного оглядевшись и вкусив первые плоды петербургской жизни. — Из недр своих канцелярий эти невидимые деспоты, эти пигмеи-тираны безнаказанно угнетают страну». Сложившаяся система настолько могущественна, проницательно замечает де Кюстин, что даже сам император в значительной степени находится в руках бюрократов. «И, как это ни парадоксально звучит, самодержец всероссийский часто замечает, что он вовсе не так всесилен, как говорят, и с удивлением, в котором он боится сам себе признаться, видит, что власть его имеет предел. Этот предел положен ему бюрократией, силой страшной повсюду, потому что злоупотребление ею именуется любовью к порядку, но особенно страшной в России». Можно только удивляться прозорливости де Кюстина, не знавшего, конечно, всех перипетий только что рассмотренной нами неудачной попытки решения крестьянского вопроса, но чутко уловившего одну из главных черт николаевской системы — всесилие бюрократии.

Другой основополагающий элемент системы, точно и беспощадно подмеченный де Кюстином, — отсутствие в России эпохи Николая I свободы. «Все здесь есть, — саркастически восклицал он, — не хватает только свободы, то есть жизни». Но можно ли говорить о свободе в стране, больше похожей на казарму, чем на нормальное место для жизни? «Русский государственный строй, — подводил итог своим наблюдениям де Кюстин, — это строгая военная дисциплина вместо гражданского управления, это перманентное военное положение, ставшее нормальным состояние государства». Его не могли обмануть рассказы крепостников о благодетельности крепостного права для русских крестьян. «Не верьте медоточивым господам, — писал он, — уверяющим вас, что русские крепостные — счастливейшие крестьяне на свете, не верьте им, они вас обманывают. Много крестьян в отдаленных губерниях голодают, многие погибают от нищеты и жестокого обращения. Все страдают в России, но люди, которыми торгуют, как вещами, страдают больше всех».

Но во имя чего, спрашивал себя де Кюстин, приносятся все эти жертвы? Отказ от свободы, преимущества которой перед деспотизмом были столь очевидны, мог диктоваться только какой-то скрытой целью. Такой целью, как полагал де Кюстин, было стремление к мировому господству. «Русский народ, — писал он, — теперь ни к чему не способен, кроме покорения мира. Мысль моя постоянно возвращается к этому, потому что никакой другой целью нельзя объяснить безмерные жертвы, приносимые государством и отдельными членами общества. Очевидно, народ пожертвовал своей свободой во имя победы. Без этой задней мысли, которой люди повинуются, быть может, бессознательно, история России представлялась бы неразрешимой загадкой».

Отвращение к увиденному в николаевской России, абсолютное неприятие самодержавия во всех его проявлениях были столь велики, что, заканчивая книгу, де Кюстин обращался к своим соотечественникам: «Когда ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь моим рецептом, скажите им: поезжайте в Россию!… Каждый, близко познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы». Горькие, но очень справедливые слова.

В одном де Кюстин был не прав. Россия времен Николая I не стремилась к мировому господству. Этого не было. Роль жандарма Европы, которую пытался играть российский император, отнюдь не тождественна роли властелина мира. Но система действительно зиждилась на рабстве и насилии.

Мир менялся. В России же стремились только закрепить и упрочить то, что было. И действительно, в этом Николай много преуспел. Особенно если брать внешнюю сторону дела.

Бюрократический механизм отлично работал: николаевское делопроизводство не сравнить с делопроизводством прежних времен. Бумаги исправно переходили из канцелярии в канцелярию. Армия блистала на смотрах. Огромный чиновничий аппарат располагался в новых, специально построенных лучшими архитекторами правительственных зданиях.

Но чем дальше, тем яснее становилась современникам бесплодность действий императора. В 40-х годах его уже не сравнивали с Петром. Ясно, что Россия не получила нового великого реформатора. «Что за странный этот правитель, — писала о нем жена министра иностранных дел графиня М. Д. Нессельроде, — он вспахивает свое обширное государство и никакими плодоносными семенами его не засевает». С годами усталость и разочарование стал ощущать и сам Николай. А. О. Смирнова-Россет записала в своем дневнике 5 марта 1845 г.: «Государь без императрицы, которой на зиму врачи рекомендуют уезжать в Италию, грустит и одинок. Занимается один целыми часами. Это все имеет влияние на других. Государь сказал мне: „Вот скоро двадцать лет, как я сижу на этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал…“ Он работал все больше и больше, а результаты были все плачевнее и плачевнее.

Реакция

Таким его застала революция 1848 г. Началось последнее, «мрачное», семилетие царствования Николая. В полном великолепии и действенности проявилась его роль жандарма Европы. Сначала в западные губернии была стянута 300-тысячная армия, которая в любой момент была готова двинуться на подавление революций в Пруссию, Австрию или Францию. В 1849 г. этому суждено было осуществиться — русские войска совершили Венгерский поход, подавив революцию в Венгрии и обеспечив династии Габсбургов существование еще на 60 с лишним лет.

Угроза революционного взрыва заставила Николая открыто встать на путь реакции. Теперь он уже публично отрекается от своих прежних намерений постепенно идти к освобождению крестьян. Принимая дворян одной из губерний, Николай счел нужным заявить: «Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием».

Цензурный гнет достигает в эти годы своего апогея. Россия решительно отгораживается от всего цивилизованного мира. Создается чрезвычайный орган, так называемый Бутурлинский комитет, который просматривает уже пропущенные цензурой издания. Носятся слухи о возможном закрытии университетов, и даже скромную статью С. С. Уварова в защиту университетского образования Николай объявил «неприличной», отправив министра в отставку. «Варварство торжествует там дикую победу над умом человеческим», — записал о тогдашнем состоянии России в своем дневнике известный либеральный цензор А. В. Никитенко.

Но долго так продолжаться не могло. Крах системы с особенной силой проявился в поражении России в Крымской войне. Сама эта война была не чем иным, как попыткой уверенного в своем могуществе Николая I воспользоваться слабостью Турции, захватить стратегически важные для России территории и утвердить свое господство над черноморскими проливами.

На стороне Турции выступили тогда Англия и Франция, что не оставило России никаких шансов на успех. За всю историю нового и новейшего времени Россия не терпела столь крупного и постыдного поражения. Огромная страна, обладавшая самой крупной в Европе армией, не смогла справиться с 60-тысячным экспедиционным корпусом, высадившимся в Крыму. А ведь всего за несколько лет до этого, в 1850 г., с небывалой пышностью праздновалось 25-летие «благополучного царствования».

В представленных по этому случаю всеподданнейших отчетах всех основных министерств и ведомств доказывалось, что «положение России и ее монарха никогда еще, с самого 1841 г., не было более славно и могущественно». На бумаге система выглядела безупречной. В действительности же, как писал П. А. Валуев в 1855 году в записке «Дума русского», передававшейся из рук в руки всей читающей Россией, оказалось, что «сверху блеск, а снизу гниль».

События Крымской войны стали тяжелейшим испытанием для самого Николая. Он искренне верил, что созданная им система идеальна и приносит России только благо. Когда же выяснилось, что ни армия, которой он так гордился, ни флот не в состоянии защитить Отечество от неприятеля, он просто не смог перенести очевидного краха.

«Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения, — писала А. Ф. Тютчева, — угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки. „…“ И вот когда наступил час испытания, вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась как дым. „…“ В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию».

Смерть

Даже железное здоровье Николая не могло выдержать свалившейся на него беды, и 18 февраля 1855 г. после двухнедельной болезни он скончался. Александр Николаевич записал в этот день в своем дневнике: «Мандт (лейб-медик Николая. — С. М.) за мной. Государь спросил Бажанова. Причастился при нас всех. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми — с детьми, с прочими. Я на коленях, держу руку. Жал ее. К концу чувствуется холод. В 1/4 1-го все кончено. Последние ужасные мучения». «Незадолго перед концом к императору вернулась речь, — передавала Тютчева рассказ жены наследника, — которая, казалось, совершенно покинула его, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: „Держи все — держи все“. Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко».

По Петербургу вскоре поползли слухи, что император покончил с собой или отравлен. Добролюбов, тогда еще совсем молодой студент, записал в своем дневнике: «Разнеслись слухи о том, что царь отравлен, что оттого и не хотели бальзамировать по прежнему способу, при котором, взрезавши труп, нашли бы яд во внутренностях, что потому и не показывали народу лицо царя во все время, пока он стоял в Зимнем дворце».

В пользу версии о самоубийстве как бы говорит откровенно подавленное состояние императора в последние месяцы перед смертью. Близкие часто видели, как ночами царь «клал земные поклоны перед церковью», а в кабинете «плакал как ребенок при получении каждой плохой вести». П. Д. Киселев вспоминал, что в последние месяцы император «утомлялся и сколько ни желал преодолеть душевное беспокойство, оно выражалось на лице его более, чем в речах, которые при рассказе о самых горестных событиях заключались одним обычным возгласом: „Твори, Бог, волю свою!“ Незадолго до смерти он отказался выслушать письмо от младших сыновей Михаила и Николая, бывших в Крыму. „Здоровы ли они? — спросил он и продолжил: — Остальное меня не касается“. Однако тяжелое душевное состояние вовсе не доказывает еще версии о самоубийстве. Записи в дневнике Александра Николаевича показывают, что зимой 1855 г. в Петербурге была сильная эпидемия гриппа. Болели, и тяжело, почти все в окружении Николая. Вернее всего, что грипп, перешедший в воспаление легких, и стал причиной его смерти.

Слухи о самоубийстве Николая I неожиданно получили некоторое подтверждение в начале XX в. В 1914 г. в журнале «Голос минувшего» были опубликованы воспоминания внука 3. В. Пеликана, во времена Николая I бывшего председателем Военно-медицинского комитета, директором медицинского департамента военного министерства и президентом Медико-хирургической академии. «По словам деда, — утверждал Д. Пеликан, — Мандт дал желавшему во что бы то ни стало покончить с собой царю яду. Обстоятельства эти были хорошо известны деду благодаря близости к Мандту». Внук и его товарищи, студенты-медики, осуждали поступок Мандта как недостойный врача. В. В. Пеликан отвечал им, что император «нашел бы иной способ покончить с собой и, возможно, более заметный».

Можно ли безоговорочно поверить этому свидетельству? Вероятнее всего, нет. Очевидно все же, что вопрос о причинах смерти Николая требует дальнейшего изучения.

Умирая, Николай говорил своему наследнику: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот». Таким горьким признанием завершилось его тридцатилетнее царствование.

Л. Г. ЗАХАРОВА

АЛЕКСАНДР II

Александр II вошел в историю как царь-освободитель, единственный из русских самодержцев, удостоенный этого «титула». Он не был назван I современниками и историками Великим, как Петр или Екатерина, но реформы его осознаны и определены как великие. Тем интереснее попытка выявить его роль в том историческом переломе, который пережила Россия в 60-е гг. XIX века и последствия которого сказались в потрясениях XX века.

Характерны и знаменательны хронологические рамки жизни и царствования Александра II, органично вплетенные в ткань истории страны. Он родился в 1818 году 17 апреля. По признанию Н. М. Карамзина и многих будущих декабристов, образованная Россия тогда была взволнована обещаниями императора Александра I дать конституцию русским подданным, публично заявленными в его речах по случаю открытия первого сейма дарованной им Польше конституции. Великий князь Александр Николаевич стал наследником престола 14 декабря 1825 г., в день выступления и поражения декабристов. Император Александр II погиб от рук народовольцев 1 марта 1881 г., в тот день, когда он наконец решился дать ход проекту М. Т. Лорис-Меликова, сказав своим сыновьям Александру (будущему императору) и Владимиру: «Я не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции». Великие реформы остались незавершенными. Инициативная роль монархии в проведении реформ исчерпана. Освободительное движение повергло царя-освободителя, исчерпав и свои возможности и силы. Трагическое сопряжение этих дат в жизни монарха и страны очевидны.

1. Путь к совершеннолетию, воспитание, образование

Первенец великокняжеской семьи, Николая Павловича и Александры Федоровны, дочери прусского короля Фридриха-Вильгельма III, родился 17 апреля 1818 г. в Москве, в Кремле, был крещен в Чудовом монастыре. Особое расположение к первопрестольной столице и «добрым москвичам» в нем проявлялось на протяжении всей жизни. Подростком тринадцати лет, собираясь отправиться в Москву, он запишет в дневнике: «Я весьма рад быть с моими родителями в моей родине». Поэт В. А. Жуковский, близкий к императорской семье, приветствовал новорожденного возвышенно и пророчески:«…Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет святейшего из званий: человек!» Через несколько дней после появления на свет Александр назначен шефом лейб-гвардии гусарского полка, в семь лет пожалован чином корнета и далее в детском и отроческом возрасте чинами подпоручика, поручика, штабс-ротмистра, ротмистра. А при крещении был награжден высшим российским орденом Святого Апостола Андрея Первозванного.

Известный поэт и критик, профессор русской словесности с 1832 года, редактор и издатель «Современника» (1838— 1846), один из преподавателей великого князя Александра Николаевича, П. А. Плетнев в своих воспоминаниях о воспитании наследника утверждает, что никогда до императора Николая Павловича «воспитание и учение великих князей не совершали на тех простых и твердых началах», какие приняты были при нем.

Суровый и властный монарх считал, что наследник его «не должен рано отказываться от счастливого своего детского возраста», что будущий «государь тоже человек, как и все», что задача его обучения заключается «не в исключительных успехах по каким-нибудь наукам, а в общем развитии и образовании ума деятельного, светлого и многообъятного». Такой просвещенный взгляд монарха определил выбор воспитателя, наставника и всего штата учителей для наследника престола.

Придавая огромное значение нравственному становлению своего первенца, он избрал воспитателем «не знатного вельможу, не могущественного государственного человека — на что обращает внимание Плетнев, — но одного бедного офицера в капитанском чине, лично известного ему по примерной нравственности, по благородству и нежности сердца, по преданности к исполнению долга и к высоким христианским правилам». Это был Карл Карлович Мердер, в прошлом боевой офицер, награжденный за храбрость, проявленную при Аустерлице, неоднократно раненный, затем служивший в 1-м кадетском корпусе и Школе гвардейских юнкеров и подпрапорщиков, где «приобрел навык и умение обращаться с детьми». Современники единодушны в оценке Мердера как человека высоконравственного, доброго, умного, уравновешенного, волевого (что подтверждает и его дневник). Твердость и строгость характера сочетались в нем с гуманностью: в дневниковой записи 1831 г., отмечая в своем воспитаннике недостаток сострадания к бедным, он расценивал это как свое горе и ставил задачей достигнуть «того, что он будет считать единственным истинным наслаждением, — помогать несчастным». «Не избалованный счастьем в продолжение прежней своей жизни, — пишет Плетнев, — привыкнув равнодушно переносить разные лишения, соединенные с бедностью, Мердер и в новом своем положении умел сохранить во всем благородную простоту, прекрасную умеренность и трогательную предупредительность в отношении ко всем, кто бы к нему ни обращался. Он определял достоинство человека только по его внутренним качествам». В постоянном общении и безотлучном пребывании с таким воспитателем в течение десяти лет наследник «ежеминутно получал все высокие правила нравственности и жизни… С детского возраста трудная наука долга и обязанностей незаметно, постепенно развивалась и неизгладимо печаталась на сгибах молодого сердца», — уверенно заключал Плетнев.

В наставники по учебной части Николай I избрал для сына Василия Андреевича Жуковского, которого одно имя составляло «честь и славу России», считали современники. Выбор этот всех обрадовал. «Все заранее уверены были, что из этих уст не могут излиться наставления, как только служащие к благу и чести человечества». Достоинства Жуковского были хорошо известны царской семье. В 1817— 1820 гг. он преподавал Александре Федоровне, тогда еще великой княгине, русский язык по рекомендации императрицы-матери Марии Федоровны — вдовы Павла I, при которой состоял чтецом. В течение полугода Жуковский составил специальный «План учения», рассчитанный на двенадцать лет и одобренный Николаем I. Целью воспитания и обучения провозглашалось «образование для добродетели». Жуковский считал, что «его высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным. Просвещение должно познакомить его со всем тем, что в его время необходимо для общего блага и в благе общем для его собственного. Просвещение в истинном смысле есть многообъемлющее знание, соединенное с нравственностью».

Мердер и Жуковский, взаимно уважая друг друга, с одинаковой искренностью и преданностью отдались общему делу. Согласованность их действий никогда не нарушалась. Николай I этим выбором показал, отмечает Плетнев, «как высоко ценил он в человеке ум, нравственное достоинство и любовь к простоте жизни». Религиозное воспитание, порученное законоучителю Г. П. Павскому, также гармонично сочеталось с принципами, которых придерживались Жуковский и Мердер.

В результате наследник престола получил довольно разностороннее образование. Набор предметов обширен: русский язык, история, география, статистика, этнография, логика, философия, математика, физика, минералогия, геология и другие. С раннего детства изучались языки — французский, немецкий, английский, польский. Цель — владение разговорной речью и письмом. Дневник цесаревича (который он вел ежедневно с января 1826 г.) позволяет увидеть его за чтением истории Шотландии на английском, Литвы и Ливонского ордена на немецком, за переводом Карамзина на французский, за сочинением об открытии Колумбом Америки на английском, за переписыванием стихов на немецком и т. д. Тренировка в языках была ежедневной. Восьмилетний мальчик укоряет себя в том, что, «будучи у госпожи Ливен, стыдился говорить по-немецки» (стыдился, но уже мог, заметим в скобках). В отдельную группу выделялись занятия, направленные на развитие природных дарований: рисование, музыка, гимнастика, фехтование, плавание и многие другие виды спорта, танцы, ручная работа, чтение, декламация. Подарки в дни рождений или православных праздников родителям, братьям и сестрам, учителям он часто делает сам, обычно это рисунки, отцу — карты России. Он любит спорт, охоту, с детства имел собак и лошадей. Меньше его увлекают танцы, хотя он знает все, что положено светски воспитанному подростку, а будучи в Москве на бале с матерью в ноябре 1831 г., сокрушается: «Мне очень стыдно, я не умею танцевать вальс, не так, как Папа это желает». А еще наследник обучался токарному и слесарному делу, для чего были приобретены необходимые станки и приходили специальные мастера.

Большое место в процессе воспитания и в жизни ребенка и подростка занимали занятия с духовным наставником Павским, регулярное чтение Евангелия (как правило, ранним утром), постоянное посещение вместе с родителями церковных служб, молебнов, участие в ритуале главных православных праздников, ежегодное причастие и исповедь. Иногда Павский читал на своих занятиях «нравственные отрывки», а четырнадцатилетний Александр, стыдясь, констатировал, что не мог взяться за работу, «ибо тело преодолевало душу». Другая запись свидетельствует: «Жуковский читал нам законы, по которым мы должны вести себя».

Нельзя сказать, чтоб наследник любил читать, но ему постоянно читали учителя, репетиторы, воспитатели. Не достигнув десяти лет, он сам прочел «Робинзона Крузо», в десять лет со своими товарищами по учебе (Паткулем и Виельгорским) слушал «Илиаду», «Дон Кихота», «Недоросля» в исполнении Жуковского, также и сочинения Карамзина. Любопытно, что точно в том же возрасте его сверстники (а в период царствования и сотрудники), братья Николай и Дмитрий Милютины, сами прочли всего Карамзина. В одиннадцать лет ему читали трагедию «Дмитрий Донской», «Полтаву» Пушкина, «Гулливера», сам Крылов читал ему свои новые басни, а в сентябре 1830 года дарит издание своих сочинений. В двенадцать лет Жуковский знакомит его с «Борисом Годуновым», а один из учителей — с «Энеем» Вергилия, Плетнев — с русскими народными повестями. Сам Александр предпочитал читать о путешествиях, великих географических открытиях. С детства он приучался ходить в концерты, слушать музыку, итальянскую и русскую оперы, смотреть театральные постановки (один из видов наказаний было лишение театра), видел «на собрании у Мама актера Щепкина, который представлял разные сцены». И досуг был построен так, что продолжал процесс обучения. Находясь с родителями в Москве, он читает книгу по истории города, посещает с матерью достопримечательности: Донской монастырь, где «все любопытное осмотрели с Мама», Семеновский монастырь, выставку промышленных изделий, Дом труда и многое другое. Праздность в семье Николая I порицалась, бездарное времяпрепровождение даже в течение часа считалось недопустимым, хотя детей вовсе не лишали забав, игр, увеселений, общения с друзьями. Наследника не лишали детства и отрочества.

Мальчик рос впечатлительным, очень чувствительным и вместе с тем веселым, резвым. «Был вне себя от радости», «от радости прыгал» — часто мелькает в дневнике. Он бурно радуется возвращению домой из путешествия, жаворонку в небе, цветам в поле, прогулке в саду в 5-6 часов утра, целует сестру Ольгу «так крепко, что она заплакала», а известие о рождении еще одного брата, Михаила, приводит его в такой восторг, что он «не мог заснуть, движимый чувством необыкновенной радости». Он любит веселье («милая веселость, ему одному свойственная», по признанию Мердера) и осуждает в себе плохое настроение или скуку, что, впрочем, случалось редко, напротив, запись «день провел весело» обычна для дневника.

Но не менее обычна другая — он часто плачет и по разным поводам: «плакал, ибо не хотел держать пера, как должно», «озябли руки, плакал», «скакал на диване, разбил нос и плакал», «сердился и плакал», «зажег порох, обжег руку, не мог удержаться, плакал», «на занятиях плакал», «ленился и оттого плакал», «плакал потому, что был невнимателен», часто мелькает — «плачу без причины». 31 декабря 1827 г. он запишет: «Надеюсь, в будущем году не буду столько без причины плакать». Но не удержится, 24 мая 1828 г. признается: «К. К. (Карл Карлович Мердер. — Л. 3.) сказал мне, что я на каждую безделицу плачу», а спустя месяц: «Вел себя весьма неприлично. Плакал о том, что я должен был выучить урок». 25 апреля 1828 г. десятилетний Александр записал в дневнике: «Прощался с Папа. Он едет в Тульчин. Папа мне сказал, что когда мне захочется плакать, то вспомнить, что я солдат». С годами слезы в дневнике становятся не так обильны, но вспышки гнева настораживают и пугают наставников и учителей. Характерна запись 3 января 1828 г.: «Вечером, когда мы играли, Карл Карлович меня похвалил, ибо когда я кинул в Петю Мердера (сын воспитателя. — Л. 3.) мячик и попал прямо в лицо и когда потом он в меня также кинул, то я не рассердился и не кинулся как бешеная собака на него». В этом месте на полях помета рукой Жуковского: «Мне это было больно читать. Видно, что Вам часто случается сердиться на шутку, как Вы этот случай записали, как хорошее дело». Вспыльчивость и несдержанность были характерны для Александра Николаевича и, как правило, сменялись раскаянием. Он мог крикнуть на лакея, быть невежлив со старшим. Будучи десяти лет, он как-то на уроке отвлекся, глядя на кошку, учитель Юревич хотел ее прогнать, на что ученик ему сказал: «Лучше пойдите прочь, нежели взять кошку» — и тут же «сожалел о своей грубости». Эта неуравновешенность с годами не сгладилась. Уже императором он мог плюнуть в лицо незадачливому собеседнику, раскричаться, но тут же обнять, обласкать, просить прощения за свой необузданный порыв.

И все же его сердечность, любовь и доброжелательность к людям, привязанность к родителям, «бесценным» Мама и Папа (как он их называл), к сестрицам и братьям, к учителям и товарищам по учебе и играм, к друзьям, некоторые из которых прошли через всю его жизнь, как, например, Александр Адлерберг, были очевидны, несомненны для всех окружающих. «За сердце ваше мы все отвечаем смело», — говорил ему Жуковский. «Нежное чувство к родителям — одно из прекрасных качеств великого князя», — отмечал Мердер. И не ошибался, сам находясь в этой орбите любви. Когда Мердер уехал на лечение за границу, любящий ученик записал 12 марта 1833 г.: утром встал с ощущением, что «чего-то недостает» — «у меня нет моего второго отца». Когда позже пришла весть о его смерти, родители долго не решались сказать об этом сыну.

И вместе с тем все учителя встревожены явной склонностью своего питомца к лени, отсутствием воли, периодически наступавшим состоянием апатии. И сам Александр сознает свои недостатки как порок. Он поверяет дневнику свою тревогу и раскаяние: «за уроком был вял», «неохотно занимался» (это частая запись), «К. К. сказал, что когда я должен мои уроки делать, то я не знаю, какие тетради взять», «мною лень овладела, и я не мог ее переломить», «вел себя совсем неприлично, не знал заданного урока, был невнимателен и буфонил», «я слишком вял». 14 января 1830 г. он записал: «Дал слово К. К., что буду стараться с сегодняшнего дня превозмогать себя в моей лености», а 7 февраля: «Стараюсь каждый день приобрести твердую волю». Когда Николай I выразил свое неудовольствие успехами и поведением сына, тот записал 9 апреля 1830 г.: «Недостаток воли есть причина всех сих неудовольствий». Вскоре, 30 апреля, он сам себя стыдится, признавая: «предпочитаю праздность занятию». Подросток переживает, хочет превозмочь себя. 11 февраля 1831 г. он пишет: «Вечером мы с К. К. говорили, и я решил совсем перемениться». 16 февраля: «Проснулся сегодня с желанием исполнить все мои обязанности», но эти благие порывы быстро проходят, и лень снова овладевает им.

Неизменно доброжелательный, любящий, но взыскательный, Мердер дает такую характеристику десятилетнему мальчику: «Великий князь, от природы готовый на все хорошее, одаренный щедрою рукою природы всеми способностями необыкновенно здравого ума, борется теперь со склонностью, до сих пор его одолевавшею, которая при встрече малейшей трудности, малейшего препятствия приводит его в некоторый род усыпления и бездействия». Даже после удачно сданных экзаменов, зимой 1828 г., которыми остался доволен Николай I, в своем отчете он заключает, что это результат не столько собственного труда ученика, сколько усилий учителей и репетиторов, что великому князю недостает «постоянной деятельности», что слишком часто его приходится «понуждать» к вниманию и работе. О том же тревожится и Жуковский, увещевая своего воспитанника завоевать уважение учителей, для чего есть одно средство: «Владейте собою, любите труд, будьте деятельны». К. И. Арсеньев, известный ученый, статистик, прочитав сочинение своего ученика по истории России, «захотел плакать с досады», так как «начало было сделано хорошее, но остальное с величайшим нерадением». После этих замечаний наследник престола дает слово исправиться и на какое-то время становится прилежным, иногда же с отчаянием говорит Мердеру, что не хотел бы родиться великим князем, признается, что «ему случается весьма часто не на шутку сердиться на тех, которые напоминают ему его долг». В конце концов Мердер приходит к заключению, что «лень у Александра Николаевича есть главный недостаток, от которого проистекают все прочие»: самоуверенность, отсутствие сильных желаний, настойчивости и постоянства, недостаток воли. Стимулом для усердия и деятельности часто является не внутренняя потребность, а тщеславие, стремление угодить отцу, заслужить похвалу родителей и учителей, получить отметки не ниже своих товарищей по учебе (Иосифа Виельгорского и Александра Паткуля, с которыми воспитывался). И сам наследник сознавал свои недостатки. 2 февраля 1830 г. он делает характерную запись: «Не имею никакой охоты заниматься, мне начало быть только тогда весело, когда я кончил заниматься». А еще два года спустя пишет: «К. К. мне заметил, что я ни за что не могу приняться, не шутя».

И все— таки, несмотря на леность, отсутствие глубокого внутреннего интереса к учебе, кругозор наследника расширялся, знания накапливались, он взрослел, начинал задумываться над серьезными вопросами. 24 февраля 1832 г. в дневнике запись: «Я до сих пор еще ни к какой науке не показывал особенной страсти, постараюсь, чтоб она во мне открылась к истории, ибо я вижу, сколько сия наука впоследствии мне будет полезна». Такое заключение сделано, видимо, не без воздействия Жуковского, который считал, что «история из всех наук самая важнейшая, важнее философии, ибо в ней заключена лучшая философия, то есть практическая, следовательно, полезная», что «сокровищница просвещения царского есть история, наставляющая опытами прошедшего или объясняющая настоящее и предсказывающая будущее. Она знакомит государя с нуждами его страны и его века. Она должна быть главною наукою наследника престола». История преподавалась всеобщая и отечественная, с древнейших времен до современности, учителя часто прибегали к сравнительно-историческому методу, так что события российской истории рассматривались синхронно с происходящими в Европе и на Востоке, Жуковский учил составлять таблицы. Наследник вел свою «историческую тетрадь». Среди изучавшихся тем мелькают и такие, знание которых будет практически необходимо в предстоящей государственной деятельности, например, «История славянских народов и турок», «Распространение России» и т. д. В 1830 г. М. М. Сперанский подарил наследнику составленное под его руководством Полное собрание законов Российской империи в 44 томах. Николай I часто дарил сыну в день рождения, именин или в связи с каким-то другим поводом книги по истории. История в императорской семье была в почете.

Однако в значительно большей степени Николая I, в отличие от воспитателей и учителей, беспокоило обучение своего наследника военным наукам и военному делу. С удивительной прозорливостью Жуковский, только что приступив к обязанностям наставника, понял грозящую его целям и его питомцу опасность. Он излил свою тревогу и свое смятение в глубоко искреннем письме к императрице-матери. Он писал 2 (14) октября 1826 г. из Дрездена, только что завершив составление своего «Плана учения» наследника: «Я в газетах прочитал описание развода, на котором наш маленький великий князь явился верхом и пр. Эпизод, государыня, совершенно излишний в прекрасной поэме, над которой мы трудимся. Ради Бога, чтобы в будущем не было подобных сцен. Конечно, зрители должны были восхищаться появлением прелестного младенца; но какое же ощущение произвело подобное явление на его разум? Не понуждают ли его этим выдти преждевременно из круга детства? Не подвергается ли он опасности почитать себя уже человеком? Все равно если бы восьмилетнюю девочку стали обучать всем хитростям кокетства! К тому же эти воинственные игрушки не испортят ли в нем того, что должно быть первым его назначением. Должен ли он быть только военным, действовать в сжатом горизонте генерала? Когда будем смотреть с уважением на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность! Государыня, простите моим восклицаниям; но страсть к военному ремеслу стесняет его душу: он привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве — казарму. Мы видели плоды этого: армии не составляют могущества государства. Если царь занят одним устройством войска, то оно годится только на то, чтобы произвести 14-е декабря. Не думайте, государыня, что я говорю лишнее, восставая с таким жаром против незначащего, по-видимому, события. Нет, государыня, не лишнее! Никакие правила, проповедуемые учителями в классах, не могут уравновеситься с впечатлениями ежедневной жизни». И в «Плане учения» Жуковский провозгласил: «Истинное могущество государства не в числе его воинов, а в благоденствии народа».

Спустя три года сам военный воспитатель Мердер подтвердит тревоги Жуковского. «Желал бы убедиться, — отметит он в своих „Записках“, — что частые появления его высочества на парадах, видя, что из парада делают государственное дело, не будут иметь на него дурных последствий: легко может придти ему мысль, что это действительно дело государственное и он может ему поверить». Но жизнь убеждала в другом.

Александр с детства полюбил бесконечные смотры, парады, военные праздники, военные игры со сверстниками, в которых часто принимал участие Николай I и его брат, великий князь Михаил Павлович (также другие члены императорской семьи), и пронес это увлечение через всю жизнь. И если Николай I иногда проявлял тревогу по поводу излишнего увлечения сына парадной стороной военного дела, то по совершенно иным мотивам, чем его воспитатели. В 1832 г. он выговаривал Мердеру: «Я заметил, что Александр показывает вообще мало усердия к военным наукам; я хочу, чтобы он знал, что я буду непреклонен, если замечу в нем нерадивость по этим предметам; он должен быть военным в душе (курсив мой. — Л. 3.), без чего он будет потерян в нашем веке; мне казалось, — продолжал государь, — что он любит только мелочные подробности военного дела».

Понятно поэтому, что попытка Жуковского с самого начала ограничить время занятий военным делом шестью неделями в году в летние месяцы не удалась. Невозможно было противостоять военному направлению могущественного российского самодержца и его двора. Из бойкого в военной игре подростка выходил молодцеватый, ловкий офицер. Еще восьмилетним мальчиком в церемониальном марше он мог лихо проскакать полфланга кавалерийской колонны, в 11 лет командовал ротой, в 14 — в первый раз командовал взводом за офицера во время учений 1-го кадетского корпуса. Он любил Марсово поле, с удовольствием красовался на парадах, вызывая восторг окружающих и неумолчные крики «ура». Его дневник пестрит свидетельствами душевного расположения ребенка и подростка к военным забавам, к всевозможной военной атрибутике, к военным делам взрослых. Он любил играть в солдатиков и выстраивать свою игрушечную армию, любил встречаться с кадетами и приглашать их в гости, любил наряжаться в различные военные мундиры, которых имел множество (и не только российской армии, но и иностранных держав).

Из всех государственных дел своего отца, которые он мог наблюдать или о которых слышал от взрослых, он фиксировал в своем дневнике почти исключительно только дела военные, победы русской армии, русского оружия. Первые такие записи появляются во время русско-турецкой и русско-персидской войн. 22 октября 1827 г.: «Вечером получили радостное известие от лорда Кадрингтона, что русские, англичане и французы побили весь турецкий флот»; 8 ноября: «Получили известие, что столичный город ихний Тавриз сдался»; через полгода, 14 марта 1828 г.: «Г(осподин) Грибоедов приехал из Персии и привез счастливое известие, что в Персии мир». А дальше регулярные известия от самого Николая I, отправившегося на юг страны, поближе к театру военных действий: сдача Бухареста, переход через Дунай, взятие Браилова, Анапы, Карса, Поти, Ахалкалаки, Варны, позже, после возвращения отца в 1829 г., — взятие Эрзерума и известие о мире, подчеркнутое несколькими штрихами. С особым почтением Александр упоминает не раз о герое этих событий — графе Паскевиче-Эриванском, ставшем в 1831 г. еще и князем Варшавским за победы над поляками. О событиях Польского восстания 1830-1831 гг. он записывал столь же подробно, как и о войнах, но с оттенком тревоги, сам провожает полки, уходящие в Польский поход, а потом радостно их встречает. Вообще усилия отца-самодержца дали свои плоды: формировался человек военный по своим вкусам, привычкам, мироощущению, по своему окружению.

Но и старания Жуковского не проходили бесследно. 5 августа 1831 г. наследник пишет: «Я начинаю чувствовать удовольствие в занятиях и понимаю теперь, что непременно нужно учиться, ибо без того я сам буду несчастлив и сам сделаю несчастье целых тысячей».

Конечно, затем следовали срывы и отклонения. Но вот 15 сентября появляется запись-размышление, которая, как моментальный снимок, фиксирует кадр в процессе формирования мировоззрения подростка: «Г(осподин) Липман (один из учителей истории. — Л. 3.) мне говорит, что он предпочитает государя, заботящегося об образовании народа своего, тому, который только думает о завоеваниях; мысль сия мне кажется весьма справедливой. Первая забота государя, по моему мнению, есть попечение о благоденствии своих подданных. Государь-завоеватель поступает вопреки сему правилу». А однажды появляется совсем удивительное и самостоятельное философское размышление о законах человеческого бытия. 14 апреля 1831 г., накануне своего четырнадцатилетия, наследник запишет: «Мы были на кладбище в Александро-Невской лавре. Смотря на памятники, я думал про себя о ничтожестве человека, ибо после смерти, как бы знатен и богат он на земле ни был, ему достаточен только маленький клочок земли, чтобы покоиться».

Если несомненным является факт, что Александр не обладал твердым характером, сильной волей и целеустремленностью, то также несомненно надо признать, что в нем не было узкой ограниченности, догматизма, тупой прямолинейности. При всех своих недостатках он сочетал в себе много способностей, широту восприятия жизни, любил людей, общение со сверстниками, имел отзывчивое и доброе сердце, был человечен. Проявление такого характера в зрелые годы, действие такой личности после занятия трона во многом могло зависеть от обстоятельств.

Как относился наследник престола к уготованной ему судьбой роли, что знал о ней, что слышал от родителей? Николай I рано стал говорить сыну о его предназначении, которое в беседах и в переписке называлось словом «обязанность». Восьмилетнему мальчику отец внушает, что «жить он должен для других». Накануне исполнения девяти лет, 16 апреля 1827 г., дарит портрет Петра Великого с пожеланием «быть ему подобным». 1 января 1828 г. наследник престола запишет в дневнике: «Г(осподин) Жуковский подарил мне картину, представляющую отрочество Александра Невского. Желал бы следовать его примеру». 23 января 1829 г. запись: «Папа мне сказал, что мне надо постоянно исполнять обязанность мою». Но это, по признанию самого Александра, получалось плохо. Запись в дневнике 6 февраля 1830 г.: «Зная, что я могу делать хорошо, я все делаю худо, что мне крайне прискорбно. Все еще не могу владеть собою. По примеру великих людей древности буду стараться подражать им». Но осуществить такие решения трудно. Дневник пестрит признаниями в нарушении «своей обязанности». 2 января 1832 г., устав от этой внутренней борьбы, он делает очередную запись: «Мысли не исполнять мою обязанность меня все мучают». По признанию Мердера, с ним периодически случались приступы отчаяния от сознания необходимости готовиться к предстоящей в будущем роли. Призвание к масштабной государственной деятельности, видимо, не было даровано природой Александру, как, к примеру, его великому предку Петру I, с детства устремленному к своему предназначению.

Но время шло, совершеннолетие приближалось, и наставления отца становились настойчивее. 6 апреля 1832 г., перед исповедью, за несколько дней до Светлого Воскресения, Николай I благословил сына и сказал: «Ты уже больше не дитя, ты должен готовиться заместить меня, ибо мы не знаем, что может случиться с нами. Старайся приобретать силу характера и твердость», а 24 июня того же года, после поздравления отца с «наканунием» дня рождения, сын записал: «Папа меня обнял, поцеловал и сказал, чтоб я готовился быть его подпорою в старости». Серьезный разговор состоялся 11 марта 1833 г., в день ежегодной панихиды по Павлу I. После службы возвращались пешком из Петропавловской крепости по Английской набережной, потом, как пишет Александр, «обедал один с моим бесценным родителем, и тут Папа мне рассказал, как императрица Екатерина заставила Петра III низложиться, как он был убит Орловыми в Ропше, как она взошла на престол, обходилась с Павлом и, наконец, о вступлении на престол Павла I и его умерщвлении, и не велел мне никому о сем говорить». Больше об этом он ничего не записал, но нетрудно представить, какое смятение в душе впечатлительного подростка мог оставить этот рассказ. Если раньше, семилетним ребенком, он стал свидетелем декабрьских событий 1825 г., о которых семейная традиция слушать молебен в церкви Аничкова дворца ежегодно 14 декабря не позволяла забыть («день, который я никогда не забуду», — писал наследник в дневнике), то теперь он узнал о кровавых делах, но не на площади, а во дворце, в самой императорской семье.

И все же эти тяжелые впечатления не определяли общую атмосферу доброжелательности, любви и взаимопонимания, в которой рос и формировался цесаревич. «Нельзя было без умиления смотреть на картину семейного счастья, какую представляли собой ежегодно эти соединения всех лиц императорской фамилии, всех участников в воспитании цесаревича и даже посторонних людей, которых государь не отделял от домашнего своего круга», — писал Плетнев о традиции проведения экзаменов. И сами эти необычные экзамены «походили на семейные свободные беседы, при которых и экзаменующиеся, и преподаватели, и слушатели непринужденно участвовали в одном общем разговоре, высказывали мнения свои не напоказ, не с чужих слов вытверженные, а приводя свою мысль…» Близость отца с сыном, о чем свидетельствует обильная переписка, прочные семейные традиции, потребность вместе проводить досуг (семья Николая I составляла даже оркестр, в котором у каждого был свой музыкальный инструмент) не позволяли надолго сосредоточиться на мрачных мыслях и в целом способствовали становлению личности искренней, жизнерадостной, человечной.

17 апреля 1834 г., в день совершеннолетия, великий князь Александр Николаевич произнес «клятвенное обещание в лице наследника престола» в большой церкви Зимнего дворца и в Георгиевском зале. К присяге по поручению Николая I его готовил М. М. Сперанский. Сообщая об этом важном дне Мердеру, уехавшему в Европу на лечение, любящий воспитанник помимо восторженного описания торжества и самого текста присяги не забыл перечислить в письме и полученные подарки: «От Папа коллекцию российских исторических медалей и две турецкие сабли, от Мама — большой надувающийся глобус… часы узнавать время на всей земле… Костя подарил мне разные охотничьи вещи, а сестрицы свои портреты, сделанные Брюлловым». День этот оказался отмечен неожиданным и памятным событием. Финский минералог Н. Норденшильд 17 апреля 1834 г. открыл на Урале неизвестный ранее ценный минерал и назвал его в честь совершеннолетия наследника александритом. Позднее некоторые мемуаристы увидели в этом факте опасное предзнаменование. Изменчивый цвет камня от синевато-зеленоватого при солнечной освещении до малиново-красноватого при искусственном ассоциировался со светлыми надеждами начала царствования и кровавым финалом его конца.

Спустя год после присяги 17-летний наследник престола был предупрежден отцом о возможности его неожиданного воцарения в случае внезапных трагических событий, связанных с поездкой императора в Польшу. История эта не нашла отражения в литературе, но в действительности произвела сильное впечатление на цесаревича. Летом 1835 г. Николай I собирался в длительное путешествие, главной задачей которого был смотр войск и маневры в Калише в присутствии прусского короля (тестя российского самодержца) Фридриха-Вильгельма III. Наследник оставался дома. О причинах такого решения родителей великий князь писал в своем дневнике 18 июля: «Он (Николай I. — Л. 3.) говорил, что поляки везде покушаются на его жизнь, что если мы вместе будем, то они верно нас обоих не пощадят, и что тогда с Россиею будет, останется один Костя (великий князь Константин Николаевич, второй по старшинству, восьмилетний сын Николая I. — Л. 3.), и что потому гораздо благоразумнее мне остаться…» А 30 июля запись дневника свидетельствует, что Николай I вручил сыну «конверт запечатанный», который он «должен вскрыть только после его кончины». 1 августа император с супругой, двумя детьми и свитой отбыл из Кронштадта, благословив сына. При прощании «все обливались слезами».

Вести от отца ожидались с тревогой. И уже 5 августа наследник записал в дневнике разговор со своим воспитателем князем Ливеном, который сказал, «что, к несчастью, он получает от всех сторон дурные вести об заговорах поляков на жизнь моего бесценного Папа, вся моя надежда на Бога». 11 августа в письме к отцу любящий сын искренне признается: «Не могу скрыть, что мысль, что я не еду в Калиш, меня мучает, но я считаю это первой жертвой в пользу Отечества (курсив мой. — Л. 3.), и эта мысль меня утешает, зная при том, что я исполняю волю, для меня священную, волю моего бесценного отца. Постараюсь сдержать мое слово и употребить столь драгоценное для меня время в пользу, дабы скорее быть готову на службу». А 25 августа высказывает надежду, чтобы «бесценный Папа выехал бы поскорее из этой негодной Польши». Степень опасения и тревог самого Николая I вполне передается его речью перед польской депутацией 4(16) октября в Лазенках. «Если вы, — заявил он грозно, — не перестанете питать преступные мечты о народности и независимой самостоятельности Польши, вы только навлечете на нее величайшие несчастья; я воздвиг Александровскую крепость и объявляю вам, что при малейшем смятении прикажу разрушить город, уничтожу Варшаву…» Однако ожидаемых эксцессов не произошло, пребывание императора в Польше завершилось благополучно. Долгожданное возвращение домой состоялось, и при первой же встрече, 30 октября, сын вернул нераспечатанный конверт. На следующий день император вновь вручил наследнику конверт, «теперь уже для сохранения», и «воротившись домой, — писал наследник в дневнике, — я прочел эту бумагу: слезы у меня невольно лились».

На случай «исполнения злых умыслов» поляков Николай I завещал сыну покориться воле Божией и «думать о России». Спустя 10 лет после восстания декабристов он допускал возможность повторения аналогичных событий. «Ежели, что Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, — решительно наставлял он, — садись сейчас на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно, без пролития крови, но в случае упорства, мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию».

Первые год или два после воцарения Николай I просил сына не изменять ничего, «ни лиц, ни порядок дел», и уже затем, ознакомившись с делами, царствовать. Среди забот своего юного преемника на первое место он ставил внимание к армии: «Будь к войску милостив, доверчив и береги их». Дальше следовало указание соблюдать строго «все, что нашей церковью предписывается». Эта надежда и внутренняя установка на армию (особенно гвардию) и Бога (религию, Церковь) — глубоко укоренившееся убеждение Николая I. В многочисленных письмах неоднократно, в разных вариантах, он внушал свое миропонимание сыну. Усилия эти не были бесплодны, складывался определенный менталитет российских самодержцев.

Отец— самодержец призывал сына «вести себя так, чтобы мог служить живым образцом». Перечень вполне конкретных предстоящих обязанностей начинается со «священной» -долга сына перед матерью: «утешать, беречь, чтить и слушать ее советов». Далее следует забота о братьях, которым придется «служить отцом», «смотри, чтоб были Русские, это значит все, что долг их составит», — строго наставлял он сына. По отношению к сестрам просил нежно любить их, «соблюдая, елико можно, счастие с пользами государства, которого они собственность».

Очертив круг семейных обязанностей, Николай I вполне определенно наметил и государственные. Их фактически названо две, и обе касаются международных отношений и имперской политики. «С иностранными державами, — писал он, — сохраняй доброе согласие, защищай всегда правое дело, не заводи ссор из-за вздору, но поддерживай всегда достоинство России в истинных ее пользах. Не в новых завоеваниях, но в устройстве ее областей отныне должна быть вся твоя забота (завет, заметим от себя в скобках, оставшийся, к сожалению, в забвении. — Л. 3.). Не давай никогда воли полякам, упрочь начатое и старайся довершить трудное дело обрусевания сего края, отнюдь не ослабевая в принятых мерах». О проблемах внутренней политики, которыми именно в это время сам он был озабочен, и особенно о крестьянском вопросе, не сказано ни слова. Эта «короткая словина» заканчивалась предупреждением пренебрегать ругательствами и пасквилями, но «бояться своей совести» и возлагать всю свою надежду на всемилостивого и великого Бога русского.

Нетрудно представить силу воздействия этого документа на впечатлительного и очень эмоционального наследника. На переживания семилетнего ребенка, ставшего свидетелем декабрьских событий воцарения отца, на потрясение подростка, узнавшего о придворных заговорах, жертвами которых пали Петр III и Павел I (родной и почитаемый в семье дедушка), наложились новые и не менее острые (к тому же более осознанные) опасения польской угрозы императорской семье. Насколько глубоко они запали в душу, скажется три десятилетия спустя, когда свершится первое покушение на Александра II Д. Каракозова. Царь-освободитель будет уверен, что стрелял поляк. Трудно, мучительно постижимым окажется не само признание террористического акта, а тот факт, что исполнителем его был русский.

2. Венчание с Россией, знакомство с Европой и женитьба

Вместе с совершеннолетием подошла к завершению и программа обучения, которая, по мнению Плетнева, «включала общепринятые названия гимназического и университетского курсов». В заключение прибавлялись специальные курсы, в которые «вошли предметы, непосредственно касавшиеся высокой будущности наследника престола». В этот «окончательный период учения» занятия в основном вели высшие государственные сановники. Сам М. М. Сперанский в течение полутора лет читал «Беседы о законах». И хотя знаменитый автор «Плана государственных преобразований» ( 1809 г.), некогда почитаемый декабристами за конституционные идеи, пройдя тернистый жизненный путь, давно отошел от своих радикальных замыслов и стал вполне благонамеренным сторонником «чистой монархии», он все же пытался внушить своему ученику уважение к закону, проводил границу между самодержавием и самовластием, подчеркивая «пределы власти» монарха-самодержца. Читались еще три курса: министра финансов, известного русского финансиста Е. Ф. Канкрина — «Краткое обозрение русских финансов», советника Министерства иностранных дел барона Ф. И. Брунова об основах внешней политики России с царствования Екатерины II, генерала А. Жомини, военного историка и теоретика (в прошлом начальника штаба маршала Нея, перешедшего на русскую службу в 1813 г.), о военной политике России и стратегических отношениях с соседними государствами — на французском языке. Благодаря воспоминаниям Плетнева становится известна очень важная деталь обучения наследника в эти годы. Оказывается, в числе специальных курсов «важнейшее место занимали многочисленные дополнения из отечественной истории. Они состояли в подробных рассказах о событиях негласных и по важности своей тем более необходимых для сведения наследника престола. Каждое дело подобного характера представляемо было Его Высочеству в подлиннике, переданное из Государственного архива и приготовленное к слушанию преподавателем русской истории… Сколько зрелости мыслям должны были придать высокие и трагические уроки политических и частных колебаний, вызванных на новый суд и воскресивших время, к которому никто еще из нас не безучастен» (XVIII век. — Л. 3.). Быть может, усвоенная в это время привычка обращаться к архивным материалам сказалась по прошествии многих лет в практике императора. Приступ к подготовке отмены крепостного права он начнет с распоряжения собрать все дела по крестьянскому вопросу из архивов государственных учреждений в Министерстве внутренних дел, которые и станут главным двигателем реформы.

В довершение воспитания и образования наследника Николай I запланировал два путешествия — по России и за границу. Все, что прежде вызывало только деятельность мысли, теперь должно было служить «источником практического изучения человека и силы его духа», должно было способствовать развитию и зрелости чувств и разума, становлению личности.

14 апреля 1837 г. в Аничковом дворце перед исповедью, за три дня до исполнения девятнадцати лет, Николай I вручил сыну «Инструкцию для путешествия по России». Наследнику предстояло знакомство с родной страной.

Какое значение придавалось этому предприятию, видно из первых строк «Инструкции», или «наставления», как значится в надписи на конверте, в котором она хранилась, сделанной рукой венценосного путешественника. «Предпринимаемое тобой путешествие, любезный Саша, — писал отец, — составляет важную эпоху в твоей жизни. Расставаясь первый раз с родительским кровом, ты некоторым образом как бы самому себе предан, на суд будущим подданным, в испытании твоих умственных способностей. „…“ Взирать тебе следует не с одной точки любопытства или приятности (на это путешествие. — Л. 3.), но как на время, в которое ты, знакомясь с своим родным краем, сам будешь строго судим.

Первая обязанность твоя будет все видеть с тою непременною целью, чтобы подробно ознакомиться с Государством, над которым рано или поздно тебе определено царствовать.

Потому внимание твое должно равно обращаться на все, не показывая предпочтения к какому-либо одному предмету, ибо все полезное равно тебе должно быть важно; но притом и обыкновенное тебе знать нужно, дабы получить понятие о настоящем положении вещей».

Император-отец наставлял сына и на предмет тактичности поведения: «Обращение твое (с людьми. — Л. 3.) должно быть крайне осторожно, непринужденно, простота и ласковость со всеми должна к тебе каждого расположить и привязать „…“.

Суждения твои должны быть крайне осторожны, и тебе должно, елико можно, избегать сей необходимости, ибо ты едешь не судить, а знакомиться, и, увидев, судить про себя и для себя».

Инструкция содержала и более конкретные указания на стиль и характер поведения с представителями разных сословий. «С дворянством обходиться учтиво, отличая тех, кои прежней службой или всеобщим уважением того заслуживают. „…“ С купечеством ласковое, приветливое обхождение будет прилично, отличая среди них, кои известны своею добросовестностью или полезными предприятиями. С простым народом доступность и непритворное ласковое обращение к тебе привяжут его. Где смотреть будешь войска, помни, что ты не инспектор. „…“ С духовенством соблюдай учтивость и должное уважение».

Заботливый отец и проницательный наставник предупреждает юного и неопытного наследника от соблазна тщеславия, самолюбия, предупреждает о предстоящем большом и ежедневном труде. «Нет сомнения, — пишет он, — что тебя везде с искреннею радостью принимать будут, ты внутри России увидишь и научишься чтить наш почтенный, добрый русский народ и русскую привязанность, но не ослепись этим приемом, и не хотя не заслуженное тобой (так в тексте. — Л. 3.), тебя примут везде как свою Надежду. Бог милосердный поможет ее оправдать, ежели постоянно перед глазами иметь будешь, что каждая твоя минута должна быть посвящена матушке России, что твои мысли и чувства одну ее постоянным предметом иметь будут».

В своих наставлениях отец и самодержец не забыл и о науке человеческих взаимоотношений и культуре поведения. «С тобой едет к[нязь] Ливен и прочие тебя окружающие. В частых с ними разговорах и в сообщении им твоих впечатлений получишь ты поверку в их правильности. „…“ Ненужно мне припоминать тебе, с каким уважением ты с ним (Ливеном. — Л. 3.) обращаться должен. То же внимание имей и к прочим твоим спутникам, с товарищами будь дружен по-прежнему, но в обществе соблюдай всегда должное приличие с ними, не позволяя себе никакого запанибратства». Отец требует, чтобы сын вел журнал своего путешествия регулярно, письма же писал «только на досуге, просто как лучшему своему другу». Характерны последние строки «Инструкции»: «Ступай, с теплой молитвой, с надеждой на милость Божию. С Богом».

Помимо этой «Инструкции», предназначенной и врученной лично наследнику, Николай I составил «Общую инструкцию» для всех участников путешествия, датированную 3 марта 1837 г. в Петергофе. Она была вручена князю Ливену, у которого и хранился оригинал. Эта «Инструкция» отличается строгой регламентацией. Чтобы «узнать Россию», «осматривая все любопытные предметы, откинуть излишнее»: фабрики или заводы «посещать те только, которые приобрели заслуженно знаменитость»; «осмотру подлежать будут везде непременно все казенные учебные заведения, госпитали, „…“ заведения приказов общественного призрения. Казармы осматривать тогда, когда только позволит время». Регламентировался и порядок дня: «Вставать в 5-ть часов и ехать в 6-ть утра, не останавливаясь для обеда, ни завтрака на дороге до ночлега». Отклонение от этого жесткого правила допускалось только в случае осмотра «любопытного предмета». По приезде на место в губернском городе в первую очередь надо было посетить собор, «или даже в уездном». А затем «по приезде на квартиру обедать, призывая к столу только губернатора, вечер посвятить записыванию в журнал всего виденного в течение дня и ложиться поранее спать».

Наследнику не разрешалось нигде принимать приглашения к обеду, допускалось только приглашение на бал в губернских городах. Самодержавный родитель регламентировал даже набор танцев: «Его Высочеству танцевать с некоторыми из почтенных дам польский; с молодыми же знакомыми или лучше воспитанными французские кадрили два или три, но никаких других танцев. На ужин не оставаться и вообще не долее часу или двух, и ужинать неприметно». Предусматривалась и форма одежды в путешествии: в дороге наследнику и всей свите быть в сюртуках, в городах во время осмотра — в обыкновенных мундирах, в губернских городах при принятии представителей наследнику — в полковом мундире и шарфе, при смотре дивизии — в полной парадной форме.

Особенно подробно расписано пребывание в Москве. Остановиться предписывалось в Чудовом монастыре, «в месте своей родины, в моих комнатах, в которых провел первую ночь своей жизни». Приехать в Москву следовало поздно вечером. «На другое утро в полной парадной форме следовать в Успенский собор, потом чрез Красное крыльцо в Грановитую палату и во Дворец». Далее наследник должен был посетить военного генерал-губернатора, а после того быть к разводу войск. Затем быть в Чудовом соборе; придя же к себе, принять представителей всех военных, гражданских чинов и купечества. Во время прогулки следовало «остановиться у образа Иверской Божьей Матери и приложиться». Из всей московской знати Николай I выделил князей Голицыных, которых наследник обязан был посетить. В программу отдыха входило и посещение «Русского театра».

Из других городов, включенных в маршрут, точно расписывалось пребывание в Киеве. Наследник должен был приехать под вечер, «прямо в Печерский монастырь, где приложиться к образу и мощам в соборе и после того ехать на свою квартиру». Предусматривалось посещение Софийского собора, пещер Печерского монастыря, Арсенала, войск.

Для издержек на путешествие наследника выделялась первоначально сумма в 50 тысяч рублей, и кредит еще на такую же сумму возлагался на губернские казначейства, когда первая сумма истощится.

В путешествии наследника сопровождал значительный штат: фельдъегеря, кухня, камергер, доктор Енохин, воспитатели и наставники В. А. Жуковский и князь Ливен, полковник Юрьевич, а также генерал-адъютант А. О. Кавелин (тот, который по поручению Николая I 14 декабря 1825 г. перенес испуганного семилетнего наследника из Аничкова дворца в Зимний), молодой друг великого князя Александра Николаевича В. И. Назимов, тогда полковник, а в первые годы царствования Александра II виленский генерал-губернатор, с именем которого связан рескрипт 20 ноября 1857 г., знаменовавший начало подготовки отмены крепостного права.

Все путешествие длилось с 1 мая по 12 декабря 1837 г. Выехали в субботу из Санкт-Петербурга, из Зимнего дворца. И уже на следующий день были в Новгороде. Двигались стремительно, особенно в отсутствие железных дорог. Нет возможности перечислить все пункты остановок, назовем только крупные города. В первый месяц путешествия: Новгород-Тверь-Ярославль (через Углич)-Кострома (через Юрьев Польский)-Вятка-Пермь-Екатеринбург-Тюмень; 2 июня прибыли в Тобольск и далее: Курган-Оренбург-Уральск-Казань-Симбирск-Саратов; в июле: Пенза-Тамбов-Воронеж-Тула-Калуга-Рязань-Смоленск-Брянск-Малоярославец-Бородино; с 25 июля по 8 августа Москва и далее в августе Владимир (через Покров)-Нижний Новгород (через Ковров, Вязники, Гороховец)-Рязань-Орел-Курск-Харьков; в сентябре: Николаев-Одесса-Севастополь-Бахчисарай-Симферополь— Массандра-Ариянда (так в тексте. — Л. 3.)-Алупка— Геленджик-Керчь-Ялта-Перекоп; в октябре: Екатеринославль-Киев-Полтава-Бердянск-Таганрог-Новочеркасск; с 26 октября до 7 декабря снова Москва; 9 декабря Царское Село и 12 декабря Санкт-Петербург, Зимний дворец. Всего проехали двадцать тысяч верст.

В журнале маршрут расписан в деталях, с перечислением всех городов и весей каждодневного пути этого длительного путешествия. Перечислены и все увиденные достопримечательности: исторические, культурные, народнохозяйственные, этнографические, природные. Интереснейший источник. Но, пожалуй, еще большую ценность представляют сопутствующие ему письма, которые не были так обязательны, как ведение журнала, но выражали душевную потребность в привычном близком общении. Их 58: 23 принадлежат отцу, 35 — сыну. Одинаково искренние, теплые, сердечные, непосредственные у сына и рассудительно-мудрые у отца. Их содержание позволяет полнее и ярче, а главное — более жизненно представить личность юного наследника и уже опытного сорокалетнего самодержавного монарха, уверенно управлявшего страной и своей семьей. Письма Николая I обычно подписаны: «Твой старый верный друг Папа Н.»; письма наследника — как правило: «Твой навсегда Александр», но иногда и шутливо: «Твой дядюшка Александр», «Твой старый Мурфич», «Твой старый московский калач». Отец изредка отвечает в том же духе, называя сына: «деде», «деденек».

В полном соответствии с «Инструкцией» цесаревич везде и всегда по прибытии в города посещает в первую очередь соборы и монастыри. В письмах его часто мелькает фраза: «сразу же в собор» или «прямо в собор». Особенно отмечает Ипатьевский монастырь, «столь достопамятный для нашей семьи», Смоленский собор, «который поразил своим великолепием», собор в Кунгуре, «в котором еще хранится знамя, бывшее в употреблении при защите города против Пугачева», Донской и Даниловский монастыри, «примечательные по своим историческим воспоминаниям», которые показывал сам митрополит Филарет, подземную церковь в Печерской лавре, «в которой ты слушал литургию в 1816 г.» (эта маленькая деталь свидетельствует, как много знал сын об отце). Бесконечный перечень посещаемых монастырей, церквей, естественно, неназойливо оправдывает и объясняет понятие «Святая Русь», привычное и часто употребляемое в России в прежние века.

Журнал и письма свидетельствуют о знании и интересе к истории, которая была любимым предметом в годы учения, а путешествие позволило многое увидеть своими глазами. В Переславле наследник «смотрел Петра I ботик его собственной работы»; по дороге из Глазова в Ижевский завод посетил комнату, где останавливался в 1824 г. император Александр Павлович на станции Якшур-Бады; видел «древнюю церковь, в которую Петр I заходил после Полтавской битвы». Полтава вызывает не только чувства, но и размышления: «Смотрел достопримечательное поле Полтавского боя, на которое никогда сердце русское не может хладнокровно смотреть, вспомнив, что на этом месте решалась судьба нашего Отечества и Великий Петр положил этим основание Великой России, которая благодаря ему сделалась тем, что она теперь есть. Рука Всевышнего тогда, как и после, хранила невидимо нашу матушку Россию, да продлится благословение Божие на ней навсегда» (однако самому ему пришлось занять престол в год тяжелых испытаний и поражений в Крымской войне, грозящих величию России). Особенное внимание наследника привлекают памятники, связанные с войной 1812 года. «Не могу выразить тебе, милый Папа, с каким особенным чувством осматриваем эти места, где столько крови пролито по милости одного честолюбца, который верно пред Богом отдаст отчет в своих действиях. Память 1812 г. незыблема для каждого русского сердца…»

Он посещает Красное, Малоярославец, Тарутино, Бородино, где обходит все основные позиции и достопримечательности: Шевардинский редут, Семеновские укрепления, батарею Раевского, «где будет воздвигнут памятник», обитель, основанную вдовой генерала Тучкова на месте гибели мужа. Возможно, под впечатлением этих писем 26 августа 1837 г. Николай I принимает решение о приобретении в дар наследнику цесаревичу (через Департамент уделов за 150 тысяч рублей из удельного капитала) села Бородино.

Иногда в восторженных описаниях исторических памятников проскальзывает горечь за «небрежность у нас к ветхой древности», — даже села Измайловское и Преображенское, где поместья фамилии Романовых, стоят в руинах, «слава Богу, теперь приказано беречь сии руины».

Интерес к истории и памятникам старины не заслонял внимания к насущным потребностям жизни страны. Наследник пишет о посещении заводов и фабрик: Нижнетагильского завода Демидовых, где изготовлялись орудия для Севастополя, Яковлевского Верхнеисецкого завода выработки железа, особенно подробно о посещении Ижевского железоделательного завода и Златоустовского чугунолитейного, описывая процесс производства. Появляются и собственные оценки: нравственность рабочих на Ижевском заводе выше, чем на Боткинском, где народ буйный и «кража железа, несмотря на строгие меры», обычна, а организация производства на Ижевском заводе выше, чем на Тульском ружейном. 10 июля он пишет отцу из Тулы: «Я от Тульского завода гораздо больше ожидал, нежели я нашел, в особенности после превосходного устройства Ижевского завода. Впрочем, работа и здесь весьма хороша».

Наследник не обходит вниманием и учебные заведения всех уровней, выставки, музеи: в Ярославле — Демидовский музей и гимназию, в Оренбурге — Неплюевское училище, в Симбирске — Дом трудолюбия, гимназию и Благородный пансион, университеты в Киеве, Харькове, Казани, Москве, где «как старое здание, так и новое в большом порядке». В Перми он посетит выставку Металлического Уральского завода, а в Вятке 18 мая — выставку «всякого рода произведений и изделий края», где по просьбе Жуковского и Арсеньева разъяснения давал А. И. Герцен. Очень довольный увиденным, под впечатлением образованности и таланта Герцена, а также рассказа Жуковского о его судьбе, наследник обратился к императору с прошением об освобождении ссыльного, которому было тогда 25 лет. Николай I не оставил просьбу сына без внимания, но и не полностью удовлетворил ее. 16 ноября состоялось высочайшее повеление о переводе Герцена из Вятки во Владимир. Известие об этом дошло до Герцена 28 ноября, а 2 января 1838 года он прибыл во Владимир. Это не было освобождение, но облегчение участи. Больше Александру Николаевичу не довелось увидеть Герцена, но ровно через 20 лет после этой встречи, уже став императором и приступив к подготовке отмены крепостного права, он будет читать «Колокол» Герцена.

Еще один постоянный объект посещений в путешествии — больницы, госпитали, богадельни, смирительные дома, остроги. В Москве осмотрел Голицынскую и Городскую больницы, Матросскую богадельню, Сиротский дом, Дом умалишенных, Военную богадельню, Шереметевскую и Марьинскую больницы, Воспитательный дом и «везде все нашел в примерном порядке». Заведения приказов общественного призрения в Калуге нашел «в блестящем положении, не то, что в Саратове». То же пишет об остроге в Кунгуре, где «все в удивительном порядке», но в Тюмени острог в «весьма ветхом положении», не вмещает всех пересыльных, которых накапливается до тысячи человек, и власти принуждены размещать их по вольным квартирам.

Наследник престола сообщает отцу свои впечатления о народе, который везде с радостью его приветствует, собирается на улицах толпами, чтобы выразить свое восхищение и преданность. Но это не мешает ему увидеть неблагополучие, низкий уровень благосостояния и культуры простого народа в городах и селениях. «Жалко смотреть на дома казаков», это «лачуги из кусков железа», пишет он после посещения станицы Таналыкской на Урале. В другом письме он отмечает «нищету народа» в Вятке, грязь и неопрятность в избах. И совсем в другой тональности пишет о поездке через немецкие колонии на левом берегу Волги, между Вольском и Саратовом, по луговой стороне: «Весело смотреть на их благополучие, этот добрый народ сделался совершенно русским и называет себя русским, но в них осталась их почтенная аккуратность немецкая, живут они чисто, пасторы у них преумные, и они меня принимали с удивительным радушием, точно как настоящие русские». Напротив, о поляках всегда пишет с оттенком раздражения и недовольства.

Много времени уходило на смотры войск всех родов (пехоты, кавалерии, артиллерии), жандармских команд, корпусов внутренней стражи, казаков, причем астраханских видел впервые. Оценка всегда была самая высокая: «удивительный порядок», «отличный порядок», «очень хорошее состояние».

Письма наследника раскрывают в нем натуру впечатлительную, эмоциональную, душевно богатую и тонкую. Он воспринимает увиденные города как людей, у каждого свое лицо, характер, приметы. «Город Оренбург чистенький, лучше Тобольска строениями. Стены, его окружающие, во многих местах совсем разваливаются». «Город Уральск довольно красивый, 600 каменных домов». «Город Саратов красиво расположен, но тоже довольно разбросан, красивые каменные дома», а зала дворянского собрания лучше казанской. «Местоположение Липецка весьма живописно, городок чистенький и заведения для вод содержатся опрятно и без всяких излишних затей. На лето туда много съезжаются». Тула — «город удивительно как быстро поправляется после ужасного пожара», Рязань — «город хорошенький». Город Калуга «очень понравился». А вот «город Владимир из беднейших всей губернии, уездные, которые я видел, гораздо лучше его, но зато он богат историческими воспоминаниями». Пермь, говорят, много потеряла после перенесения Горного правления в Екатеринбург. В Харькове, который понравился, отмечает в обществе «чрезвычайно много красавиц». В Крыму привлекает «славный климат, круглый год земляника». С восторгом пишет цесаревич о впервые увиденном Киеве: «Вот наконец и мне удалось побывать в нашей древней столице, которая сделала на меня неизгладимое впечатление».

Но особенный рассказ о Тобольске, куда прибыл 1 июня 1837 г. «Пишу тебе, милый, бесценный Папа, и сам не верю своим глазам, что из Тобольска, все это кажется мне сном, и весьма приятным (это за 80 лет до трагических дней пребывания здесь его внука с семьей). Начну с того, чтобы благодарить Тебя, милый Папа, послать меня в этот отдаленный и любопытный край, который никого из нас еще не видел. „…“ Восторг, с которым меня здесь везде принимали, меня точно поразил, радость была искренняя, во всех лицах видно было чувство благодарности своему Государю за то, что он не забыл своих отдаленных, душою ему преданных, и прислал к ним сына своего, который тоже умеет понять счастье делать счастливыми других. „…“ Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна, а теперь сделалась Россиею». Наследник характеризует Сибирь как «край чрезвычайно любопытный» и выражает сожаление, что в этот раз не удалось далее съездить, надеясь притом, если Бог даст, со временем туда попасть.

Еще не получив этого письма, отец 1 июня, предполагая, что сын уже в Тобольске, пишет: «Итак, если Бог благословил, ты сегодня в столице Сибири — какая даль! Но какое тебе на всю жизнь удовольствие, что там был, где еще никто из русских царей не бывал. Любопытно знать, что ты там найдешь, не скоро получим мы твои письма». Но уже через две недели, 14 июня, Николай I писал «милому Саше»: «К большой нашей радости, получили мы, наконец, письмо твое из Тобольска. „…“ Меня душевно радует, что вижу, с каким удовольствием обращаешь ты внимание на все предметы, и начинаешь правильно о них судить».

И действительно, восприятие и оценки увиденного в путешествии свидетельствуют о том, что наследник взрослеет, проявляет живой интерес к своей стране и начинает серьезно задумываться о предстоящей ему роли, или «обязанности», как принято это было называть в семье. Эмоциональные срывы подростка, не желавшего подчиниться своему предназначению, остались в прошлом. Он не только примирился с неизбежным, путешествие повлияло благотворно, затронуло чувства, укрепило волю, пробудило желание выполнять свой долг. Правда, это происходит не без воспитательных усилий Николая I. Не прошло и трех недель после отъезда сына, как он спрашивает, направляя ход мыслей и настроений юного путешественника: «…не чувствуешь ли ты в себе новую силу к подвиганию на то дело, на которое Бог тебя предназначил? Не любишь ли ты сильнее нашу славную, добрую Родину, нашу матушку Россию? Люби ее нежно, люби и с гордостью ей принадлежи и Родиной называть спеши». Спустя месяц после получения этого письма наследник пишет из Казани 22 июня, накануне дня рождения отца: «Меня одушевляет новой силой и новым желанием исполнить долг мой, который я считаю для себя самой приятной обязанностью». 3 июля он пишет из Тамбова: «Я же с каждым днем вижу и чувствую более и более всю важность моего путешествия, из которого я постараюсь извлечь всю возможную пользу, чтобы быть впоследствии полезным нашей матушке России и тебе, милый Папа, нашему обожаемому Государю. „…“ Видя землю Русскую теперь изблизи, более и более привязываюсь к ней и считаю себя счастливым, что Богом предназначен всю жизнь свою ей посвятить». При входе в Успенский собор Кремля он уже вполне конкретно представляет, как «в этом священном месте» ему «придется дать обет пред Богом блюсти ему за Россию!»

Эти долгожданные признания сына вызывают не только радость и благодарность, но неожиданные для самодержавного монарха отцовские откровения. В ответ на поздравление с днем рождения Николай I писал: «Знай же, что лучший для меня подарок есть ты сам. „…“ Да, я тобой доволен. В мои лета (это в 41 год. — Л. 3.) начинаешь другими глазами смотреть на свет и утешение свое находишь в детях, когда они отвечают родительским справедливым надеждам. Этим счастьем, одним величайшим, истинным наградил нас досель Милосердный Бог, в наших милых детях. На тебя же взираю я еще иными глазами, может быть, еще с важнейшей точки: К старости в тебе найти еще залог будущего счастия нашей любимой матушки России, той, которой дышу, которой вас всех посвятил еще до вашего рождения. „…“ Хочу, чтобы ты чувствовал, что ты час от часу более узнаешь край, более и более его любишь и чувствуешь всю огромность будущей твоей ответственности — тогда я еще жив. Спасибо тебе».

Душевная близость и взаимопонимание самодержца и наследника престола проявляются не только в таком важном вопросе, как ответственное отношение к своему предназначению, но и в бытовых мелочах, в литературных пристрастиях. С большим удовольствием и неоднократно сообщает Николай I, что собака наследника Нептун привязалась к нему. А наследник в самом начале путешествия пишет из Твери: «Городничий тамошний напомнил нам городничего из „Ревизора“ своей турнюрой». Позже из Москвы делится с отцом, что смотрел в театре «Ревизора». Но и отец не остается равнодушным к миру гоголевских героев: «Сегодня я читал сцену с Бобчинским, хорош, должно быть, гусь».

«Венчание с Россией», как назвал это путешествие В. А. Жуковский, было знаменательным событием, оставившим глубокий след в душе будущего императора. В Сибири, в Ялуторовске, в Кургане он увидел ссыльных декабристов и проникся к ним состраданием. Установившаяся в императорской среде традиция не давала забыть о событиях на Сенатской площади. Каждый год 14 декабря в Аничковом дворце Николай I собирал узкий круг ближайших сподвижников, которые помогли ему подавить мятеж и занять престол. Присутствовал и наследник. В своем дневнике с детских лет каждый год в этот день он фиксировал очередное торжество победителей, разделяя их настроение. Но когда он увидел людей своего круга, прошедших одиннадцать лет каторги и ссылки, сердце его дрогнуло, и в нескольких письмах он просил отца «о прощении некоторых несчастных». Николай I не простил, но разрешил некоторым из них приписываться в ряды Кавказского корпуса.

Цель путешествия, на которое возлагал такие большие надежды отец-император, была достигнута. Наследник вернулся в Зимний дворец из своего странствия возмужалый, окрыленный, проникнутый сознанием своей ответственности, внутренне настроенный на выполнение предстоящей ему высокой обязанности. И когда это произойдет через 17 лет, в его первых шагах самодержавного правителя страны видны будут неизгладимые впечатления этой поездки. В 1856 году, в дни коронационных торжеств, Александр II даст амнистию всем оставшимся в живых декабристам, петрашевцам и другим политическим заключенным. И некоторые из них примут участие в подготовке главной реформы царя-освободителя — отмены крепостного права. Он не только будет читать вольную прессу Герцена, но и разрешит Я. И. Ростовцеву — председателю Редакционных комиссий, готовивших крестьянское законодательство, иметь один экземпляр «Колокола» для ознакомления с критикой оппонента и использования здравых соображений. В августе-сентябре 1858 г., в кульминационный момент натиска реакционных и консервативных сил дворянства и бюрократии, сопротивляющихся отмене крепостного права, он совершит вместе с императрицей путешествие по центральным губерниям России и, убедившись в полном доверии народа к своему монарху, решительно продолжит начатое дело эмансипации. Такие регулярные длительные поездки по стране будут характерны для первых лет царствования Александра II, ставших «перевалом», «поворотным пунктом» русской истории, эпохи падения крепостного права.

Вскоре после возвращения домой наследник был отправлен в более длительное путешествие, теперь уже по Европе (2 мая 1838 — 23 июня 1839 гг.). Николай I и в этом случае снабдил сына инструкцией, которая раскрывает единый замысел обоих путешествий: «Ты покажешься в свет чужеземный с той же отчасти целью, т.е. узнать и запастись впечатлениями, но уже богатый знакомством с родной стороной; и видимое будешь беспристрастно сравнивать, без всякого предубеждения». А далее следовали четкие установки на восприятие увиденного: «Многое тебя прельстит; но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания и что много достойное уважения там, где есть, к нам приложимо быть не может; мы должны всегда сохранять нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, ежели от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неповторимость». Но это, однако, не означало, что можно остаться равнодушным или пренебрежительным к увиденному в каждом государстве. Напротив, предстояло узнать много полезного и часто драгоценного, что следовало взять «в запас для возможного подражания». Наставляя сына быть приветливым со всеми, сдержанным в своих суждениях, исключающих всякие политические, Николай I требовал (оставаясь верен своим симпатиям и принципам): «…будь особенно ласков к военным, оказывая везде войскам должное уважение, предпочтительно перед прочими».

Помимо этой общей инструкции Николай I посылал сыну в течение путешествия еще и «наставления». Особенно интересно предназначенное к пребыванию в Вене, полученное в феврале 1839 года. «Венское поприще» император считал наиболее важным и трудным в Европе для цесаревича. Австрийского императора он называет «петухом» и велит сыну: «Ты обязан, однако, тщательно скрывать, какое он на тебя произведет впечатление». Среди других характеристик особое значение придается Меттерниху. «Умный, толковый, необходимый, любезный, скучный и забавный, мошенник и враг-супостат, но необходимый», — готовит Николай I своего сына к этой встрече. Но при всей авторитарности своей натуры он не ставил цели подавить и подчинить личность своего преемника. Настоятельно рекомендуя ему советоваться с сопровождавшими лицами, например Орловым и Татищевым, он вместе с тем писал: «…в особенности действуй по своему внутреннему влечению, помня мой совет».

Была и не высказанная в «Инструкции» главная цель путешествия — династическая. Наследнику уже исполнилось 20 лет, пришло время выбора невесты. А. Ф. Тютчева в своих воспоминаниях упоминает о наличии списка имеющихся для него в виду немецких принцесс. Сам наследник воспринимал предстоящее путешествие не без грусти. «Мне одному придется странствовать по белому свету», — писал он отцу после расставания и покорно добавлял, что смотрит на это «как на долг». В поспешности отъезда, в длительности путешествия, в тональности настроения цесаревича чувствовалось что-то затаенное, печальное, тревожное. Сохранившиеся в архивах личные материалы не дают ответа на возникающие вопросы о подлинных причинах, вынуждающих Николая I торопиться. Эти исчезнувшие или уничтоженные материалы «собственной библиотеки» Романовых в 1919 г. еще были доступны и использовались историком А. Н. Савиным в его специальном исследовании истории сватовства наследника. Эта сейчас уже забытая публикация, к которой с 1920-х годов никогда не обращались историки, позволяет воссоздать страницы жизни великого князя Александра Николаевича, определившие его личную судьбу.

Император и императрица очень торопились отправить сына за границу, чтобы определиться с невестой и поскорее женить. И у них были серьезные основания спешить: старший сын вырос влюбчивый и слабохарактерный, легко поддавался под нежелательные родителям влияния. В мае 1838 г. пришлось торопливо увозить его за границу, чтобы оторвать от пленившей его фрейлины Ольги Осиповны Калиновской и изолировать от влияния дяди великого князя — Михаила Павловича. В июне 1838 г. Николай Павлович очень тревожится и пишет жене, лечившейся в Германии, о своей беседе со старшей дочерью Магу по поводу Саши: «Мы говорили также о Саше, и она, как и я, говорит, что он часто обнаруживает большую слабость характера и легко дает себя увлечь. Я все время надеюсь, что это пройдет с возрастом, так как основы его характера настолько хороши, что с этой стороны можно ожидать многого; однако, безусловно, необходимо, чтобы у него были более крепкие нервы; без этого он пропал, ибо его работа будет не легче моей, а что меня спасает? Конечно, не умение, я простой человек, — но надежда на Бога и твердая воля действовать, вот и все». Родители не говорили сыну прямо, что они надолго усылают его за границу, чтобы прекратить роман с Калиновской. Но он это ясно чувствовал и 13/15 августа 1838 г. послал отцу из Эмса длинное покаянное письмо, признаваясь в своей запретной любви и извиняясь, что не открыл свое сердце родителям, а только дяде — Михаилу Павловичу. Он писал отцу: «Я „…“ не чувствую себя способным привязаться к другому лицу, знаю, однако, что перед отечеством своим обязан вступить в брак, но время еще терпит»; Ольгу Калиновскую он просил отца не обижать. В своем незамедлительном ответе отец выражал надежду на помощь Бога в «душевном исцелении» и обещал по-прежнему любить «Осиповну, как милую девушку».

За время путешествия наследник посетил сначала вместе с отцом Берлин и Стокгольм, а затем по «наставлению» отца — Швецию, Данию, Ганноверское королевство, Гессен-Кассель, герцогство Нассауское, Великое герцогство Саксен-Веймарское, Пруссию, Баварию, Тироль, Ломбардо-Венецианское королевство, Тоскану, Рим, Неаполь, Сардинию, Австрию, Вюртембергское королевство, Великое герцогство Баденское и Гессенское, Рейнские провинции Пруссии, Голландию, Англию — в общем, почти все страны Европы, за исключением Франции и государств Пиренейского полуострова. Обращает внимание множественность итальянских и немецких государств — объединение Италии и деятельность Бисмарка по сплочению Германии еще впереди. За время путешествия наследник российского престола получил массу орденов и дипломов: почетного члена Датской Академии изящных искусств, Римской Академии итальянской литературы, диплом доктора права Оксфордского университета и другие. Это пополнило пестрый список российских почестей: канцлер Александровского университета в Финляндии с 1825 г., почетный член Императорской Академии наук с 1837 г. и другие.

Познавательная программа путешествия была крайне насыщена, как и во время знакомства с родной страной. В Стокгольме наследник посетил Королевскую Академию наук, в Италии — «подземный Герколанум и открытую Помпею», восходил на Везувий, осматривал загородные дворцы Каппо-ди-Монте и Казерту, в Карраре — каменоломни, из которых добывался мрамор для колонн и украшений Георгиевской залы возрождавшегося из пепла Зимнего дворца, видел храм Святого Петра в Риме, купол которого специально был иллюминирован по распоряжению самого папы. О пребывании наследника в Риме писал оттуда бывший гувернер его Жилль: «Капитолийский музей, частные собрания картин, несравненные образцы древнего и нового зодчества, наконец, мастерские пребывающих в Риме художников всех стран попеременно привлекают внимание великого князя». Как и в России, наследник интересовался историческими достопримечательностями. В Нови он объехал поле сражения, выигранного Суворовым в 1792 г., в Австрии — поля битв при Асперне и Ваграме и т. п. Наследник никогда не пропускал случая посетить живописные места природы во всех странах. А посещениям картинных галерей, выставок, музеев, театров, концертов, зародов, ферм нет счета, как и военных смотров, парадов, учений, также и светских празднеств — балов, вечеров, маскарадов, семейных завтраков, обедов, ужинов у своей многочисленной немецкой родни.

Сын и наследник могущественного российского императора был с почестями принят при европейских дворах, в Ватикане папой Григорием XVI, в домах выдающихся государственных деятелей, например, у Меттерниха, жена которого оставила подробные дневниковые записи о его посещениях и его «милой любезности». Видимо, «наставления» отца возымели действие, и великий князь Александр Николаевич ничем не выдал своей осведомленности о канцлере как «враге-супостате» России. Познакомился венценосный путешественник и с русскими послами и сотрудниками дипломатических миссий.

Душевные переживания и переутомление, накопившееся еще во время стремительного путешествия по России, в «чужих краях» дало о себе знать вспышкой лихорадки, глубокой простудой, так что пришлось приостановить на месяц следование по маршруту и осесть в Эмсе для лечения, где в дальнейшем император Александр II будет не раз принимать различные врачебные курсы. Недуг отразился на его внешности, юноша похудел, побледнел, стал грустен и задумчив. Так изображает цесаревича впервые увидевший его в Эмсе французский писатель де Кюстин, вскоре затем посетивший Россию. И несмотря на это, красота великого князя поразила зоркого наблюдателя. «Выражение его взгляда, — говорит он, — доброта. Это в полном смысле слова государь (un prince). Вид его скромен без робости. Он прежде всего производит впечатление человека, превосходно воспитанного. Все движения его полны грации. Он прекраснейший образец государя из всех, когда-либо мною виденных»… Так воспринимали его, впрочем, многие. С нескрываемым удовольствием сообщал об этом императрице Жуковский: «Везде поняли его чистоту духовную, высокий характер; везде его милая наружность, так согласная с его нравственностью, пробудила живое, симпатичное чувство, и все, что я слышал о нем в разных местах, от многих, было мне по сердцу, ибо я слышал не фразы приветствия, а именно то, что соответствовало внутреннему убеждению. Несказанно счастливою минутою жизни моей будет та, — заключает наставник письмо свое, — в которую увижу его возвратившимся к Вам, с душою, полною живых впечатлений и здравых, ясных понятий, столь нужных ему при его назначении. Дай Бог, чтоб исполнилось и другое сердечное мое желание, которое в то же время есть и усердная молитва за него к Богу, чтоб в своем путешествии нашел он для себя то чистое счастье, которым Бог благословил отца его».

Спустя несколько месяцев в письме от 12 марта 1839 г. из Карлсруэ уже с большой откровенностью и одновременно тревогой Василий Андреевич касается щекотливого вопроса — выбора невесты. Он сетует, что жизнь слишком суетлива, что не остается времени для досуга и встреч «с глазу на глаз» и «сердца с сердцем». «Разумеется, — поверяет он свои размышления императрице, — не позволю себе никакого вопроса: это для меня святыня, к которой прикасаться не смею. Да благословит Бог минуту, в которую выбор сердца решит судьбу его жизни!» Эти слова оказались пророческими. На следующий день неожиданное событие определило личную жизнь наследника.

По совету сопровождавших его лиц и «из учтивости» цесаревич решился заехать в Дармштадт, «не предполагая вовсе, — как сообщал в письме к Николаю I генерал-адъютант А. А. Кавелин, — что там встретит назначенную Богом, может быть, свою суженую». По дороге из Карлсруэ заехали в Гейдельберг, «известный своим университетом», «смотрели развалины древнего замка, колыбели царствующего в Баденском Герцогстве Дома, побывав в подвале, в котором хранилась самая большая в Европе винная бочка, и к 6 1/2 часов вечера прибыли в Дармштадт». Остановились в гостинице. В 7 часов в казачьей форме наследник отправился с визитом к великому герцогу Людвигу II во дворец. По дороге, как записал он в тот же день, 13 (25) марта 1839 года, в своем дневнике, его адъютант А. И. Барятинский сказал, что «тут есть тоже молодая принцесса 15 лет, и очень хороша, я про нее ничего не знал». После визита к великому герцогу Александр Николаевич посетил наследного принца и здесь впервые увидел его сестру принцессу Марию. Та же дневниковая запись передает мгновенное непосредственное восприятие этой непредусмотренной заранее встречи: «…» с первой минуты (принцесса Мария. — Л. 3.) сделала на меня удивительное впечатление и мне крайне понравилась. Посидев у них, мы поехали в театр, где давали оперу Сконтини «Весталку» (ее давали в день вступления в Париж, 19 марта 1814 г.)». И далее: «Я еще говорил с принцессой Марией после театра, у нее глаза прелестны». Вернувшись из театра, «я сейчас объявил Орлову о том, какое впечатление на меня произвела принцесса Мария, — продолжает свою запись наследник российского престола, — и что она мне понравилась лучше всех прочих и потому я тут же решился писать Государю обо всем и просить его благословения. Я считаю этот случай совершенно волею Божьею, ибо я и не думал даже в Дармштадте останавливаться и вдруг нашел здесь, которая, я надеюсь (так в тексте. — Л. 3.) сделает счастье моей жизни. «…» Ей будет 24 июля 15 лет, следовательно, надобно будет подождать до августа 1841 года, и там, если Бог благословит, совершить брак. Она еще не конфирмована (до сентября). Я так счастлив, что не могу выразить. Я писал Государю до 1/2 3 часов и потом лег спать с легким сердцем». На следующий день, увидев принцессу Марию за завтраком, он писал: «Утром она еще лучше, чем вечером», и еще раз: «выражение глаз удивительное». И заключает свои впечатления: «Мы оставили Дармштадт с совершенно другим чувством, чем при приезде, с надеждой будущего счастья».

С. С. Татищев, биограф Александра II, имевший в свое время доступ к личным материалам царской семьи, многие из которых уже утрачены, писал о настроении и состоянии духа великого князя: «Новое пламенное чувство до того охватило его, что в разговорах с князем Орловым, заменившим при нем умершего попечителя князя Ливена и скоро снискавшим полное его доверие, он открывал ему свою душу, признаваясь, что вовсе не желал бы царствовать, что единственное его желание — найти достойную подругу, которая украсила бы ему то, что считает он высшим на земле счастьем, — счастье супруга и отца». Мысли и желания эти, оказалось, не были до конца изжиты или вытеснены признанием своего долга и предстоящего предназначения, как он сам недавно еще думал, путешествуя по России. Много позже, уже во время царствования, они вспыхнут с новой силой, только в связи с другим чувством и к другой женщине.

Николай I получил известие о событиях в Дармштадте не только от сына, но и от его воспитателя Кавелина. Передавая состояние наследника после первой встречи с принцессой, он писал: «Великий князь, увидев меня, бросился, растроганней, обнимать меня, говоря: „Кажется, мне Бог дал найтить чего искал“. А спустя неделю из Англии, куда они отправились в соответствии с маршрутом путешествия, Кавелин писал о наследнике: „…“ чрезвычайно занят воспоминаниями о Дармштадте; хоть он уже испытал чувство, теперь им ощущаемое (к О. О. Калиновской. — Л. 3.), но, к счастью, этот раз оно не противоречит долгу и потому великий князь наслаждается им без упреков совести и, следовательно, вполне».

Очень любивший писать письма вообще, в этом случае Николай I был особенно внимателен к сердечным посланиям сына и ответил тотчас и не раз. Он поспешил успокоить тревоги влюбленного: «Обнимаю тебя от всего сердца, со всею родительскою нежностью, видя в этом только волю Божию и посылая тебе мое родительское благословение!» В следующем письме продолжал: «С одного дня влюбиться не часто бывает, стало, не сомневаюсь, что Бог сподобил тебя». И еще раз, 14 (26) мая, незадолго до возвращения сына домой, писал из Царского Села: «Да наставит тебя Бог не ослепляться одной наружностью, но да даст тебе проницательность узнать ее сердце и душу! Дай Бог, чтоб ты не ошибся в твоих предчувствиях, и да сподобит твоей Марье быть тебе, что мне Мама». Можно понять мотивы столь поспешного благословения властного отца-самодержца, напуганного недавней историей с Ольгой Калиновской. Удивление вызывает другое, что он пренебрег тревожными сигналами князя Орлова о сомнительности королевского происхождения принцессы Марии.

Это письмо Орлова из Майнца об упорно циркулировавших при немецких дворах слухах, что Людвиг II в действительности не был отцом принцессы Марии, не сохранилось, но содержание его вполне реконструируется по ответному письму Николая I от 26 марта (7 апреля), которое известно было и приводится в упомянутой выше статье историка А. Н. Савина. Во всем этом деле особенно интересна реакция Николая Павловича, который не увидел здесь никакой помехи женитьбе своего наследника и приветствовал весть о его влюбленности, по-видимому, без малейших колебаний, без всякой душевной борьбы. Вот это удивительное письмо Орлову: «Сомнения насчет законности ее рождения более основательны, чем вы думаете, так как считается, что в семье ее только терпят и едва переносят. „…“ Но так как она признана фактически и носит имя своего отца, никто не может ничего говорить насчет этого. Важно, чтобы молодые люди сначала узнали друг друга прежде, чем им решить, подходят ли они друг к другу. „…“ В конце концов, да благословит Господь это доброе начало и да приведет к хорошему концу». «Почему Николай Павлович отнесся с почти полным равнодушием к вопросу о том, чья кровь течет в жилах его будущей снохи?» — задается вопросом исследователь, которому посчастливилось познакомиться с этим навсегда утраченным для нас эпистолярным наследием, и дает ответ вполне убедительный. «Как знать? — пишет Савин. — Может быть, он памятовал о своей много любившей бабке и об еще более соблазнительных толках, и отчасти печатных толках, по поводу рождения своего отца, и потому считал несправедливым или даже опасным пускаться в точные разыскания об отце Марии Гессен-Дармштадтской. Может быть, он хотел поскорее женить сына и обрадовался забвению Калиновской и влюблению в принцессу. А может быть, он даже был евгеником и мечтал укрепить, оздоровить свое потомство притоком свежей, не владетельной крови. Как бы то ни было, факт остается фактом: монарх, который считался самым непримиримым, упрямым и сильным представителем европейского легитимизма, нисколько не был смущен насчет чистоты крови в жилах невесты своего наследника и с легким сердцем успокоил себя отсутствием официально заявленных возражений по поводу законности ее происхождения. „…“ Важно знать, что легитимизм Николая I не отличался большой щепетильностью».

О сомнительности происхождения своей избранницы знал и наследник. Об этом свидетельствует письмо Орлова Николаю I из Гааги 10 (22) апреля 1839 г. «Не думайте, Государь, что я скрыл от него циркулирующие относительно ее рождения слухи, — добросовестно сообщал он, оберегая себя от возможных осложнений, — он об этом узнал в тот же день в Дармштадте, но он судил о них с полной серьезностью, как и вы, что было бы лучше, если бы было иначе, но что она носит имя своего отца и что с легальной стороны никто не может сделать никаких возражений». Одной Александре Федоровне, гордой чистотой своей крови и своим незапятнанным супружеским целомудрием, стало по-женски стыдно, неловко, но она не смела пойти против воли мужа и сына, хотя и высказала в письмах к цесаревичу свое огорчение.

С разрешения родителей Александр Николаевич еще раз побывал в Дармштадте. Письма к отцу в конце мая — начале июня свидетельствуют, что избранница его никак не разочаровала, что он не меньше прежнего увлечен. «Смею надеяться, что все хорошо пойдет», — заверял он уверенно. Во всем этом деле наследник отмечает заслуги Орлова и говорит, что будет ему за это «вечно благодарен». Действительно, он это доказал в первые годы своего царствования.

Однако по возвращении домой в конце лета наследник неожиданно для всех и, возможно, для себя возобновил роман с Ольгой Калиновской. Это было время сильного недовольства Николая I сыном. Он писал жене из Бородинского лагеря 31 августа 1839 г. «Саша взял привычку курить, и я, к своему глубокому сожалению, вижу, что он ничем серьезным не занимается: он предпочитает быть со своими адъютантами и с некоторыми другими лицами, а по вечерам играет в вист со своими и Микуличем; все это, конечно, не предосудительно, но я не вижу в нем ни малейшей склонности заняться и довольствоваться самим собою. Я об этом ему не говорю, так как я замечаю, что мои мнения принимаются не как от друга, а, напротив, как от лица, которое хочет первенствовать над ним, и я молчу, желая посмотреть, к чему это приведет». Через несколько дней из Москвы, 5 сентября, он пишет жене еще более удрученно и даже насколько драматично: «…» Характер Саши, к несчастью, не развивается в нужную сторону, и, к моему сожалению, я открываю в нем недостатки, которых я у него не знал. Сегодня, например, он солгал мне самым бесстыдным образом. «…» Вместо того чтобы иметь друга и помощника, я боюсь, что скоро около, меня окажется существо, которое пойдет в направлении, противоположном тому, что я думаю и что я делаю. Есть от чего трепетать. Но для меня Империя прежде всего, и как бы я ни любил своих детей, я еще больше люблю мою родину, и пример Петра Великого передо мною, чтобы диктовать мне мои обязанности, я колебаться не стану». Как не похожи эти оценки и явно пульсирующая в них душевная боль на восторженные признания вполне довольного сыном любящего отца два года назад, во время путешествия наследника по России. В душе Николая I должно было накопиться много горечи для того, чтобы он хотя на короткое время оказался в состоянии так говорить о своем старшем сыне. Взрыву отцовского раздражения, видимо, немало способствовал возврат наследника от принцессы к фрейлине.

В конце концов дармштадтское дело Николай I взял в свои крепкие руки и привлек к нему талантливого дипломата Ф. И. Брунова, который вскоре сообщил, что в Германии и в Англии брак цесаревича с принцессой Марией считается делом решенным. 4 апреля 1840 г. в Дармштадте состоялась помолвка великого князя Александра Николаевича с гессенской принцессой Марией. Известие об этом привез в Петербург князь А. И. Барятинский, в честь чего был дан сто один выстрел с Петропавловской крепости. Первое свидание императора Николая I и императрицы Александры Федоровны с будущей невесткой состоялось через два месяца во Франкфурте-на-Майне. Об этой встрече цесаревич писал своему брату, тринадцатилетнему великому князю Константину Николаевичу: «Вчера Папа, Мама и Оля приехали сюда и здесь познакомились с моей милой Марией, которая тебя уже знает по твоему портрету, он у меня всегда стоит на столе, и я часто смотрю с удовольствием на твою милую рожу». Это радостное событие, однако, скрещивается с похоронами Фридриха-Вильгельма III. Александра Федоровна едва поспевает в Берлин к последним часам своего отца и встречается с принцессой Марией уже под впечатлением похорон. Дармштадтская невеста входит в семью Романовых среди траурной обстановки. Это не помешало ей сблизиться со свекровью и новой семьей. В сентябре 1840 г. принцесса Мария вместе с царской семьей прибыла в Петербург. 5 декабря состоялось миропомазание, и по принятии в лоно Православной Церкви она была наречена великой княжной Марией Александровной. На другой день, в именины Николая I, было обручение, а 16 апреля 1841 г., в «накануние» дня рождения цесаревича (исполнялось 23 года, а невесте еще не было и 17), совершено бракосочетание, через два года после первой встречи, сразу определившей этот финал.

3. Наследник престола на государственной службе и в семье

1840— 1841 гг. были знаменательными в жизни цесаревича, наступило второе, окончательное совершеннолетие. Юноша стал мужем, у него появилась своя семья, а недавний ученик получил официальное положение и место на поприще государственной службы, гражданской и военной. Наступила пора взрослой жизни, ответственности, самостоятельности.

У цесаревича появился свой двор. На ежедневных почти собраниях у молодой четы, зимой — в Зимнем дворце, летом — в Царскосельском Александровском дворце или на Петергофской ферме, господствовали непринужденность и веселость, занимались музыкой, чтением, игрой в вист; августейшие хозяин и хозяйка очаровывали гостей своей приветливостью и благосклонностью. Все принадлежащие к их двору (адъютанты, фрейлины, родственники, приглашенные) как бы входили в состав их собственной семьи.

Настроения и чувства Александра Николаевича той поры живо отражены в его письмах к самому близкому другу — Александру Адлербергу (в дальнейшем, в 1870-1881 гг., — министр императорского двора и уделов), которому он писал с семи лет и до конца жизни. Письма к «милому Саше» вскоре после женитьбы («язык чешется, давно не с кем поболтать») полны восторженных восклицаний. Молодой супруг счастлив и склоняет своего друга к женитьбе: «Когда-то увижу и тебя, любезный Саша, также женатым?» И в тех же письмах — восторженное описание красавиц, которыми, видимо, оба увлекались прежде. Другой предмет интересов, который сам автор писем называет «серьезным», — это смотры, маневры, посещение лагерей. Молодцеватым, жизнерадостным, однако не обременяющим себя серьезными государственными трудами выглядит будущий самодержец в этих письмах.

Цесаревна была вполне счастлива в эти первые годы своей семейной жизни. Сохранившиеся свидетельства рисуют ее натурой, отличной от супруга. Вдумчивое и проницательное описание ее внешности и душевного склада оставила А. Ф. Тютчева, назначенная к ней фрейлиной в начале 1853 г.: «Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатления belle femme, но она была необычно изящна, тем совершенно особым изяществом, какое можно найти на старых немецких картинах, в мадоннах Альбрехта Дюрера, соединяющее некоторую строгость и сухость форм со своеобразной грацией в движении и позе. „…“ Ни в ком не наблюдала я в большей мере, чем в цесаревне, это одухотворенное и целомудренное изящество идеальной отвлеченности. „…“ Это прежде всего была душа чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная, но эта душа, как и ее телесная оболочка, казалось, вышла из рамки средневековой картины. „…“ Душа великой княгини была из тех, которые принадлежат монастырю. „…“ В своем окружении матери, жены, государыни, она казалась как бы чужой и неосвоившейся. Она была нежно привязана к мужу и к детям и добросовестно исполняла обязанности, которые налагала на нее семья и ее высокий сан; она, по крайней мере, всеми силами старалась их исполнять, но в самом этом усилии чувствовалось отсутствие непосредственности в этих отношениях; она искала и находила власяницу там, где характер более открытый нашел бы удовлетворение интимных отношений и применение природных способностей». Эта характеристика помогает понять тот разлад, который обнаружится между супругами с годами, когда свежесть чувств и порывы юности пройдут. Но до этого еще далеко.

Молодая семья быстро разрасталась. Еще до воцарения цесаревич стал отцом шестерых детей: двух дочерей — Александры (в семье — Лина) и Марии и четырех сыновей — Николая (Нике), Александра, Владимира, Алексея. Уже после воцарения родились еще два сына в 1857 и 1860 гг. — Сергей и Павел. Император Николай I сам был крестным отцом всех детей своего старшего сына. По случаю рождения сына-первенца, великого князя Николая Александровича, в 1843 г. счастливые родители пожертвовали по 10000 рублей для откупа неоплатных должников и раздачи пособий беднейшим жителям обеих столиц. При рождении остальных детей жаловалось по 3 000 рублей для бедняков Петербурга и Москвы. О рождении первого сына, будущего наследника, счастливый молодой отец сообщал своему родителю, Николаю Павловичу в Варшаву: «Вся експедиция (роды. — Л. 3.) продолжалась с 1/2 12 до 1/2 5. „…“ Рекомендую тебе нашего кантониста, надеюсь, что, если Бог нам его сохранит, он будет тебе, милый Папа, добрым слугой». Странной и неуместной кажется эта военная терминология в сообщении о личном, сугубо семейном событии, особенно казарменно звучит этот «кантонист». Однако для адресата и для корреспондента этот стиль, отражавший менталитет военных людей, был вполне естественным.

В самый день бракосочетания, 16 апреля 1841 г., Николай I назначил наследника престола членом Государственного совета, и в продолжение следующих двух лет членом других высших правительственных учреждений — Финансового комитета (6 декабря 1841 г.), Комитета министров (20 января 1842 г.), Кавказского комитета (30 августа 1842 г.). Цесаревич был назначен также членом Комитета по строительству постоянного моста через Неву и председателем Комитета Петербургско-Московской железной дороги. Отправляясь в 1842 г. в инспекционную поездку по Южной и Западной России, продолжавшуюся более месяца, Николай I впервые возложил на наследника на время своего отсутствия из столицы «решение дел Комитета министров и Государственного совета, равно как по всем министерствам и Главным управлениям отдельными частями». С тех пор обязанность эта возлагалась на цесаревича каждый раз, когда император отлучался из Петербурга.

С течением времени наследнику престола поручаются все более важные дела, среди которых особое значение имел крестьянский вопрос. Назначенный председателем Секретного комитета по крестьянскому делу 1846 г. (члены: председатель Государственного совета И. В. Васильчиков, шеф жандармов А. Ф. Орлов, министр внутренних дел Л. А. Перовский), наследник в возрасте 28 лет проявил полную терпимость к крепостничеству. В журнале Комитета признано: «Доколе Россия, по непредвиденным судьбам, не утратит своего единства и могущества, дотоле другие державы не могут служить ей примером. Колосс сей требует иного основания и иных понятий о свободе не только крестьян, но и всех сословий. Основанием России было и должно быть самодержавие, без него она не может существовать в настоящем своем величии. Свобода в ней должна состоять в ограждении каждого и лично, и по имуществу от притеснений другого и в повиновении всех законам, исходящим от одного высшего источника». Крепостное право оставалось незыблемым еще 10 лет, пока внешние обстоятельства не поставили под удар могущество державы. Слова документа в этом отношении оказались пророческими. Робкие решения Секретного комитета о регламентации в отдаленном будущем повинностей крестьян и предоставлении им права жалобы на помещиков посредством инвентарей хотя и были утверждены Николаем I, но остались без последствий. Безрезультатно окончился и другой Секретный комитет под председательством великого князя Александра Николаевича — о дворовых людях 1848 г.

Тогда же, в 1848 г., в связи с усилением реакции в ответ на революционные события в Европе, он проявил себя крайним поборником ужесточения цензуры, сторонником учреждения Секретного бутурлинского комитета (цензуры над цензурой). Настаивая на участии в нем барона М. А. Корфа, он говорил ему: «Речь идет о том, чтобы завязать ожесточенный бой (с литературой, прессой. — Л. 3.)… а вы внезапно ретируетесь с поля сражения». Он также признал необходимость строгих предупредительных мер, принятых императором Николаем I относительно высших учебных заведений для ограждения их от «революционной заразы». Он писал бывшему своему адъютанту Назимову по случаю назначения его попечителем Московского учебного округа: «Место, которое вы будете занимать, весьма важно, в особенности в наше время, где молодежь воображает, что она умнее всех и что все должно делаться, как ей хочется, чему, к несчастью, мы видим столько примеров за границею; к этому и г(оспода) профессора — команда не легкая. Надзор за ними, и самый бдительный, необходим».

Возможно, в его позиции больше, чем убеждение, проявлялась зависимость от отца, несамостоятельность. Так считали некоторые современники, например, Корф. Когда в мае 1848 г. Николай I распорядился ограничить число своекоштных студентов, Корф написал записку, которая убеждала в необходимости отказаться от этой меры. Он хотел вручить записку цесаревичу, но раздумал: «Государь не отходит так скоро от принятых мер, особенно когда они пошли от него непосредственно, и наследник, если б и убедился в справедливости моих замечаний, едва ли бы решился противостоять». Это суждение Корфа представляется весьма убедительным, но если даже допустить сомнение в его правоте, то несомненным остается факт, что никакого стремления и никаких попыток к освобождению крестьян он не предпринимал до своего воцарения и никакой склонности к либерализму не обнаруживал, в отличие от своего брата великого князя Константина Николаевича. И только крутое изменение объективных обстоятельств, неподвластных даже самодержавному монарху, вынудит его в дальнейшем пересмотреть традиционные понятия и традиционную политику, хотя неприязнь к журналистам, к свободе слова окажется устойчивой, а опыт назначения военных во главе народного образования возобновится и в период его царствования.

Гражданские дела занимали не первостепенное место в государственной деятельности великого князя Александра Николаевича. По-прежнему основное внимание и интерес были сосредоточены на армии. Каждое лето в Красносельском лагере он попеременно исполнял начальственные должности по разным родам оружия: в 1841 — 1842 гг. — командуя 2-й гвардейской пехотной дивизией, в 1843-м — 2-й легкой гвардейской кавалерийской. В 1844 г. он утвержден командиром всей гвардейской пехоты. Независимо от этих должностных обязанностей он производил смотры различным частям войск во всех концах России (или сопровождал императора во время этих занятий). Он также сам участвовал в маневрах, обозревал крепости, посещал военные учебные заведения. 17 апреля 1843 г. цесаревич назначен генерал-адъютантом и в тот же день 1846 г. произведен в полные генералы.

Важной вехой в развитии военной карьеры будущего императора явился 1849 г., знаменательный участием России в подавлении венгерской революции. Но прежде чем говорить о делах государственных, следует сказать о глубоком личном переживании, о горе, постигшем молодых еще родителей, о смерти старшей дочери, и первого ребенка, — великой княжны Александры Александровны.

О состоянии наследника узнаем из его письма великому князю Константину Николаевичу от 20 июля (1 августа) 1849 г. из Варшавы. В ответ на полученное от брата соболезнование он писал: «Благодарю тебя от всей души, любезный Костя, за твое милое письмо и живое участие в нашем горе. Зная твое доброе сердце, я вперед был уверен, что ты искренне разделишь с нами нашу скорбь. Мы безропотно покорились воле Божией и находим одно утешение в мысли, что наш Ангел на небесах верно будет счастлив там, чем когда-либо здесь». Однако, видимо, душевная рана отца никогда до конца не зарубцевалась. Во всяком случае, он завещал похоронить себя рядом с Линой, своим умершим первенцем.

Даже самые скорбные обстоятельства и сильные личные переживания не освобождали наследника престола от его служебных, государственных обязанностей. Отвезя на отдых свою безутешную жену с детьми в Ревель, он сам отправился в Варшаву, откуда император Николай I руководил движением своей армии, переступившей за Карпаты. Таков был ответ русского царя на обращение австрийского монарха, взывавшего о помощи к своему могущественному союзнику. Прибывший в распоряжение отца цесаревич получил звание командира гвардейского пехотного корпуса и оставался в Варшаве до августа, пока предводительствуемая Гергеем венгерская армия не сложила оружия перед фельдмаршалом князем Паскевичем Варшавским в Виллагоше.

Военные обязанности наследника престола чередовались с дипломатическими. Он писал великому князю Константину Николаевичу 20 июля (1 августа) 1849 г.: «Послезавтра Папа отправляет меня в Вену с поручением к императору насчет дальнейшего занятия Венгрии по окончании кампании. Ему неугодно, чтобы наши войска там оставались, вопрос весь будет состоять в том, что будут ли австрийцы довольно сильны, чтобы сохранить порядок в крае, в котором все организовано. По возвращении из Вены, — продолжал старший брат, — я все еще надеюсь быть к вам в армию, но ты про это не говори. Сердце радуется, видя, какими молодцами наши показались во всех случаях и каким ты сам молодцом был под пулями и ядрами; признаюсь, я нередко завидовал твоему счастью быть в деле и видеть, с каким мужеством дерется наше славное войско». Через несколько дней в следующем письме он с радостью сообщает брату, что отец дал согласие на представление фельдмаршала наградить Костю Георгиевским крестом.

Восторги великого князя Александра Николаевича по поводу побед русской армии и сожаления, что он сам не мог, подобно брату, принять непосредственное участие в боях, не были позой и выражали искреннее желание попробовать себя в ратном деле. Когда в следующем, 1850 г., путешествуя по Кавказу по дороге к крепости Ачхой он заметит враждебный отряд чеченцев, то не раздумывая, по собственной инициативе вступит в бой. Донося об этом происшествии императору, наместник Кавказа князь М. С. Воронцов писал, что не мог без страха видеть, с какой быстротой и смелостью цесаревич бросился за цепь на неприятеля, на большое расстояние от дороги, тем более что не все из свиты могли поспеть за его породистым конем. «Беспокойство мое обратилось в истинную радость, — с явным удовольствием сообщал он, — когда я увидел, что обожаемому нашему наследнику удалось присутствовать хотя в небольшом, но настоящем военном деле, совершенно в нашу пользу окончившемся; что наследник лично видел ловкость и самоотвержение не только казаков, но даже и мирных чеченцев, которые с ним поскакали; но что еще важнее и для нас драгоценнее, это то, что не только все войска, составлявшие отряд, почти все генералы кавказской армии, но и огромное количество милиции разных племен… были лично свидетелями истинно военного духа и благородного, можно даже сказать излишнего, порыва в знаменитой груди наследника российского престола». Донесение свое князь Воронцов заключал просьбой осчастливить его и весь Кавказский корпус «украшением достойным груди Его Императорского Высочества знаком ордена храбрых», то есть Георгия 4-й степени. Император Николай уважил ходатайство, и пожалованный цесаревичу орден тотчас же был отправлен навстречу ему (уже возвращавшемуся домой) с его адъютантом, полковником Паткулем.

Но вернемся в 1849 г., богатый для цесаревича событиями. После возвращения из Вены в Варшаву, в связи с болезнью и скоропостижной смертью от холеры великого князя Михаила Павловича, «как старший в чине» Александр Николаевич заместил его в звании командующего гвардейским и гренадерским корпусами, а также начальника военно-учебных заведений. С этого времени эти две обязанности стали главными в деятельности наследника на военном поприще. Своим долгом он считал строгое сохранение направления, установленного Михаилом Павловичем как в командовании гвардии и гренадерами, так и в деле военного воспитания юношества, что вполне соответствовало намерениям императора. Наследник сохранил при себе и ближайших сотрудников дяди, среди которых был и генерал Я. И. Ростовцев, сыгравший в дальнейшем огромную роль в деле отмены крепостного права. Помимо новых обязанностей, тогда же наследнику были подчинены специальные военные училища: Главное инженерное и Михайловское артиллерийское, а с 1654 г. и Военная академия.

Весной 1850 г. цесаревич сопровождал Николая I в его поездке по западному краю и Царству Польскому для осмотра крепостей и войск, а осенью предпринял путешествие на Кавказ и в Закавказье. Сев в Севастополе на пароход «Владимир», он высадился на берег в Тамани и через Екатеринодар, Ставрополь, Кисловодск, Пятигорск и Большую Кабарду прибыл во Владикавказ. На границе Кавказа его встретил наместник, князь М. С. Воронцов, с которым он продолжил свой дальнейший путь. «Всюду, — рассказывает очевидец, — расположенные по дороге войска кричали „ура“… Въезд великого князя в Тифлис явился настоящим триумфом. Все население города высыпало ему навстречу, с туземными музыкантами и песенниками, и вся эта пестрая толпа теснилась к нему, размахивая зелеными ветвями и флагами. Почетная стража из двухсот всадников, принадлежащих к знатнейшим местным княжеским родам, молодые красавицы в их живописных костюмах из бархата и кашмира, с одеждою, убранством чистокровных коней, блестящими золотом, драгоценными камнями и шитьем, ехали впереди великого князя, всюду сопровождая его…» В Тифлисе наследник принял экзарха Грузии, персидского принца Бахмен-Мирзу, представителей всех гражданских и военных властей, посетил гимназию, казармы, школы военных воспитанников, женское учебное заведение Святой Нины, больницу, Институт благородных девиц, был на обеде у наместника, на роскошном и своеобразном ночном празднике города, напомнившем ему «представление о волшебных сказках». Цесаревич оставлял Тифлис, вполне довольный приемом. «То был, — свидетельствует князь Витгенштейн, — восторг, доходящий до исступления, и все женщины влюбились в него. Он находил любезное слово для каждого, и всюду, где появлялся его облик, открытый и улыбающийся, он возбуждал одушевление, переходящее в обожание. Я видел весь здешний корпус офицеров, со слезами радости на глазах по поводу нескольких слов, сказанных им от имени императора и от себя, при представлении. Он обладает даром внушать к себе любовь всюду, где ни покажется, и когда он улыбается, то словно рублем подарит». В дальнейшем своем путешествии по Закавказью Александр Николаевич посетил Кутаис, где принимал владетелей Абхазии, Мингрелии и Сванетии; перевалив через Сурам, он осмотрел Ахалцих, укрепления которого ему показывал участвовавший во взятии этой крепости князь Бебутов; следуя дальше, остановился в Эчмиадзине, где его приветствовал со всеми почестями католикос всех армян, в Эривани принимал Азис-Хана, чрезвычайного посла персидского шаха. Затем наследник направился через Елисаветполь в Шемаху, в Баку и, следуя вдоль берега Каспийского моря, проехал через Дербент и тогда незамиренный еще Дагестан на левый фланг Кавказской линии, где и произошла описанная выше стычка с чеченцами. Он вышел из этой неожиданной схватки героем. А в первые годы его царствования войска покорят этот край, и тогда окончится тянувшаяся десятилетиями Кавказская воина.

Так в этот зрелый период жизни наследник престола продолжал узнавать родную страну, охватывая в своих путешествиях окраины необъятной империи, которой ему предстояло управлять. Никогда не удалось побывать ему в Восточной Сибири, о чем Александр Николаевич мечтал еще в бытность свою в Тобольске в 1837 году. Однако вскоре после возвращения с Кавказа он принял деятельное участие в решении важного государственного дела, касавшегося занятия русскими устья Амура. Именно благодаря настойчивой позиции Александра Николаевича, назначенного председателем Амурского комитета, ходатайство генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Маравьева о сохранении за Россией основанного капитаном Невельским Николаевского поста было поддержано и получило утверждение императора. Так положено было начало распространению владычества России на обширный Приамурский край, окончательно утвержденный за ней в 1859-1860 гг., в начале царствования Александра II.

В 1851 году успешно закончилось еще одно дело, связанное с деятельностью Александра Николаевича, на этот раз как председателя Комитета Петербургско-Московской железной дороги. 19 августа в три с половиной часа утра Николай I с женой, в сопровождении цесаревича, цесаревны и двух старших их сыновей, великих князей Николая и Александра Александровичей, выехали из Петербурга и в тот же день, в 11 часов вечера, прибыли в Москву (за 19 часов 30 минут). Состоялось торжественное открытие железной дороги, соединившей обе столицы.

Занятый в основном делами военными и внутриполитическими, наследник престола интересовался и высказывал свои суждения и о международных отношениях. В письме к великому князю Константину Николаевичу 13 (25) декабря 1851 г. он писал: «Про политические дела не стану тебе говорить, все добромыслящие, мне кажется, должны радоваться успехам Louis Napoleon (2 декабря 1851 г. с помощью военных Наполеон III совершил контрреволюционный переворот. — Л. 3). Своей решимостью и твердостью он оказал прямую услугу a la bonne causa. Дай Бог ему сдобровать. Странно будет, если Франция, первая показавшая пример революции, первая же отвергнет все несчастные плоды этой революции». Наследник не ошибся в своих предположениях — 2 декабря 1852 г. Наполеон III провозглашен императором. Позже, в начале царствования Александра II, они обменяются письмами и встретятся.

Николай I ценил службу своего наследника, особенно на военном поприще, и неоднократно объявлял ему в рескриптах свою «душевную благодарность». В одном из них 10 августа 1851 г. он писал: «Вообще родительскому моему сердцу отрадно видеть, до какой степени Вы постигли звание военного начальника, и за Ваши неусыпные заботы о войске, столь искренне мною любимом, благодарю Вас от всей полноты души». В другом рескрипте от того же числа благодарил за превосходное состояние военно-учебных заведений. Сообщая содержание этого рескрипта всем сотрудникам и воспитанникам военно-учебных заведений, Александр Николаевич в своем приказе благодарил членов ученого совета, всех своих помощников, почтенных директоров, добросовестных воспитателей и воспитанников. Обращаясь к последним, он писал: «Благодарю и всех моих добрых детей. Благодарю вас, мои дети, как отец, утешенный вами; благодарю вас как начальник, осчастливленный за вас милостивым одобрением своего государя. Молю Бога, чтобы вы всегда любили меня, так же, как я вас и как государь любит вас и меня. В этом чувстве — условие вашей пользы, моего утешения и милости к вам нашего государя, нашего отца — и моего, и вашего». Эти слова Николая I и цесаревича свидетельствуют о романтически-восторженном, отеческом отношении к войску, о близости отца и сына. Оба были военными по интересам, душевной склонности, кругу общения.

В 1852 г. великий князь Александр Николаевич произведен в главнокомандующие гвардейским и гренадерским корпусами. Во время Крымской войны 21 февраля 1854 г., когда Петербургская губерния «при появлении англо-французского флота в виду Кронштадта» была объявлена на военном положении, наследник престола, по званию главнокомандующий армией, начальствовал над всеми войсками, направленными для обороны в Петербург. Именно в этой роли он подойдет к рубежу своей жизни — восшествию на российский престол. За два дня до этого события, 16 февраля, он по поручению уже тяжело больного отца и от его имени пошлет письмо князю М. Д. Горчакову, только что назначенному командующим войсками в Крыму. В нем указывалось: «Его Величество имеет в виду, что сохранение Севастополя есть вопрос первейшей важности и потому решается, в случае разрыва с Австрией и наступления неприятеля, жертвовать временно Бессарабией и частию даже Новороссийского края до Днепра, для спасения Севастополя и Крымского полуострова».

С такими тяжелыми мыслями кончал свое 30-летнее царствование могущественный монарх и в таких тяжелых условиях начнет царствовать его сын, который увидит, переживет падение Севастополя через полгода и будет вынужден искать свои решения и свой путь в правлении Россией.

4. Звездный час царя-освободителя

Александр II вступил на престол в возрасте 36 лет вполне сложившимся человеком, знакомым с государственной деятельностью, будучи главой большого семейства, достаточно умудренный жизнью. Внешний облик его в это время запечатлел американский дипломат, секретарь посла в 1854 — 1855 гг. А. Уайт: «Он был высок, как все Романовы, красив и держался с большим достоинством, но у него было гораздо меньше величественности и полностью отсутствовала неуместная суровость его отца». Приятную внешность Александра II отмечали все, писавшие о нем. Однако многие при этом критиковали его холодные и сдержанные манеры или стремление походить на отца, что создавало впечатление «плохой копии» или «безжизненной маски».

Из множества характеристик Александра II особенной глубиной и проницательностью отличаются принадлежащие перу фрейлины императрицы Марии Александровны А. Ф. Тютчевой, дочери известного поэта, которая в течение нескольких лет в ежедневном близком общении наблюдала императорскую (а до того — великокняжескую) семью. В январе 1856 г., во время начавшихся переговоров о мире между странами — участницами Восточной войны, когда русское общество с предельным напряжением следило за политикой «верхов» и действиями нового императора, Тютчева с прозорливостью утонченно нервной натуры делает несколько записей, поразительных по меткости и предвидению. 11 января: «Император — лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране и в мирное время, где приходилось бы только охранять. Но ему недостает темперамента преобразователя. У императрицы тоже нет инициативы, она, быть может, будет святой, но никогда не будет великой государыней. Ее сфера — моральный мир, а не развращенный мир земной действительности. Они слишком добры, слишком чисты, чтобы понимать людей и властвовать над ними. В них нет той мощи, того порыва, которые овладевают событиями и направляют их по своей воле; им недостает струнки увлечения… Моя душа грустна, я вижу перед собой будущее печальное и мрачное». Через несколько дней она повторяет: «А будущее, будущее. Ах, как я боюсь за него!» И 21 января об императоре: «Мне невыразимо жаль его, когда я вижу, что, сам того не ведая, он вовлечен в борьбу с могучими силами и страшными стихиями, которых он не понимает. Прежде у меня были иллюзии, которых теперь у меня больше уже нет… Они (императорская чета. — Л. 3.) не знают, куда идут». И дальше, на протяжении всего дневника, вплоть до трагической кончины императора, она возвращается к этим мыслям в разных обстоятельствах снова и снова, изливая свою тревогу и мрачные предчувствия.

Любящий и преданный сын, Александр Николаевич тяжело пережил смерть Николая I. Зная сердечность и чувствительность цесаревича по его дневникам и письмам, можно вполне доверять впечатлению Тютчевой о глубине его переживаний. «…На его лице отразилось горе, наполнявшее его сердце», — читаем запись в дневнике. Когда же Тютчева попыталась назвать его «ваше величество», то он попросил не называть его так. «Видно было, — заключает мемуаристка,-что он испытывает только горе от потери отца, а что корона не имеет для него никакой цены». Не в первый и не в последний раз частный человек берет в нем верх над наследником престола или монархом. «Слово „государь“, — продолжается запись, — для него относится к его отцу: в первые годы своего правления он не позволял, чтобы это слово адресовалось ему самому».

Александр II вступил на престол спокойно, ему не пришлось пройти к трону через площадь, залитую кровью, как его отцу, но наследие он получил куда более тяжелое, чем Николай I. Ни один из кардинальных вопросов 30-летнего царствования не был решен: крестьянский, восточный, польский и др. Из Крымской войны Россия вышла изнуренная неравной борьбой, с истощенными финансами и подорванным денежным обращением. Постоянно увеличивающийся в последнее десятилетие дефицит бюджета (в 1845 г. — 14,5 млн. руб., в 1856 г. — 307,5 млн. руб.) поставил страну на грань финансового кризиса. Война обнажила многие недостатки администрации, военной и гражданской, она показала, что «колосс» стоит на глиняных ногах. Великая держава лишилась того первенствующего положения, которое занимала в Европе со времен Венских договоров 1815 г. Священный союз фактически распался еще до Крымской войны. Россия оказалась в изоляции. Следствием этого было падение авторитета побежденной страны за границей, а внутри империи — недоверие к силе и способности правительства. Призыв властей к созданию морского и сухопутного ополчения всколыхнул в крестьянстве надежду на освобождение и вызвал перемещение масс населения, угрожающее «порядку и спокойствию».

«Севастополь ударил по застоявшимся умам» (В. О. Ключевский). «Озлобление против порядков до 1855 года беспредельное и всеобщее», — записал в своем дневнике 17 ноября этого года П. А. Валуев, видный чиновник, сам служивший николаевской системе (он был курляндским губернатором, а впоследствии министром Александра II). В своей «Думе русского», датированной днем падения Севастополя и известной читающей России в рукописи, Валуев раскрыл и показал «всеобщую официальную ложь» как основной порок «нашего государственного управления». Он писал: «Взгляните на годовые отчеты — везде сделано все возможное, везде приобретены успехи, везде водворяется… должный порядок, взгляните на дело, отделите сущность от бумажной оболочки… правду от неправды или полуправды, и редко где окажется прочное — плодотворная польза. Сверху блеск, внизу гниль».

«Прежняя система отжила свой век» — таков общий приговор одного из идеологов этой системы, историка М. П. Погодина, произнесенный им через три месяца после смерти Николая I. А в начале 1856 г. Погодин призывает Александра II искать выход из кризиса на новых путях: «Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте русского престола!» Сам этот призыв был откровением, означал переворот в сознании тех, кто правил Россией или близко стоял к «верхам». И Александр II знал это лучше других. Секретный Комитет 1846 г., председателем которого он был, признал недопустимым при решении крестьянского вопроса употреблять само слово «свобода» — «тут именно слово страшнее дела». Через 10 лет слово «свобода» уже представлялось магическим ключом к новой жизни. «Медлить нечего… Надо приниматься вдруг за все: за дороги, казенные и каменные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и торговлю, за крестьян, чиновников, дворян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочие не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, деньги, за финансы, за все, за все…» Эти страстные призывы Погодин заключает идеей освободительной миссии Александра II, которому предстоит завоевать общественное мнение России и Европы».

Политические и исторические интересы страны ломали идеологические установки и рамки прежнего правительственного режима, насущные потребности внутренней и внешней политики пришли в столкновение с идеологическими основами николаевской системы. «Если бы правительство после Крымской войны и пожелало возвратиться к традициям последних времен, то оно встретило бы непреодолимые препятствия если не в открытом, то, по крайней мере, в пассивном противодействии, которое со временем могло бы даже поколебать преданность народа — широкое основание, на котором зиждется в России монархическое начало», — говорилось в докладе министра финансов М. X. Рейтерна Александру II вскоре после отмены крепостного права.

Столкновение старых традиций и новых требований ставило Россию перед неизбежностью радикальных решений. В силу особенностей государственного устройства и особенностей жизненного уклада страны движение вперед было возможно лишь при содействии монарха. Александр II мог выбирать только между вариантами реформирования строя, но не между старой, николаевской, системой и новым порядком. И он понял это, хотя и не сразу по воцарении, но довольно быстро.

Первые шаги императора Александра II утверждали и продолжали политику Николая I. В речи 19 февраля 1855 г. в Государственном совете новый самодержец признавал себя продолжателем «желаний и видов» своих «августейших предшественников»: «Петра, Екатерины, Александра Благословенного и незабвенного нашего родителя»; и на приеме дипломатического корпуса в Зимнем дворце 23 февраля он заявил на французском языке, что «будет настойчиво придерживаться политических принципов» отца и дяди — «это принципы Священного союза». Эти заявления не были только данью протокола, поступки подтверждали их реальную содержательность. Александр II был уверен в необходимости продолжения войны до победного конца. После падения Севастополя он отправился в Николаев, лично наблюдая за возведением укреплений, ездил осмотреть крепость Очаков, укрепления в Одессе, посетил главную квартиру Крымской армии в Бахчисарае. Но эти усилия уже были напрасны, Россия не могла продолжать войну. И Александр II под давлением обстоятельств, при участии компетентных сановников начал эмпирически, не имея никакой общей программы, принимать новые решения, не укладывающиеся в старую систему и даже прямо противоположные ей.

Александр II никогда — ни в юности, ни в зрелые годы — не придерживался какой-либо определенной теории или концепции в своих взглядах на историю России и на задачи государственного управления. Для его общих воззрений характерно было представление о незыблемости самодержавия и существующей государственности России, как оплота ее единства, о божественном происхождении царской власти. Став самодержцем, он идентифицировал себя с Россией, рассматривая свою роль, свою миссию как служение державному величию Отчизны. Позже, в 1876 г., в своем Духовном завещании сыну-наследнику великому князю Александру Александровичу он напишет: «Заклинаю его, не увлекаясь ложными теориями, пещись о постепенном его (Отечества. — Л. З.) развитии, основанном на любви к Богу и на Законе».

Александр II встал на путь освободительных реформ не в силу своих убеждений, а как военный человек на троне, осознавший уроки Крымской войны, как император и самодержец, для которого превыше всего был престиж и величие державы. И вместе с тем в силу личных свойств характера — доброты, сердечности, восприимчивости к идеям гуманизма, бережно привитым ему всей системой образования и воспитания — как емко и метко определила Тютчева эту особенность натуры Александра II, «его сердце обладало инстинктом прогресса». Не будучи реформатором по призванию, по темпераменту, Александр II стал им в ответ на потребности времени, как человек трезвого ума и доброй воли. Его характер, его воспитание, его мировоззрение и мироощущение способствовали адекватной оценке сложившейся ситуации, способствовали поиску нетрадиционных решений в государственной политике, внешней и внутренней. Отсутствие фанатизма, приверженности жестко определенной концепции в политике не мешали найти новые пути в рамках самодержавно-монархического строя и, оставаясь верным заветам предков, короне, начать великие реформы.

Заключение Парижского мира 18 (30) марта 1856 г. (в день вступления русских войск в составе союзных в Париж в 1814 г.) и манифест о нем 19(31) марта, завершившие бесславную Крымскую войну, знаменовали важный шаг Александра II на пути новых решений в правительственной политике — не только внешней, но и внутренней. Традиционная ставка на Священный союз монархов оказалась битой, в Европе складывалась новая расстановка сил. Роль Франции на континенте усилилась, с чем предстояло считаться русской дипломатии. Престарелый канцлер К. В. Нессельроде, прослуживший при Николае все его царствование и олицетворявший старую систему, был сменен человеком иной формации и иной ориентации — А. М. Горчаковым.

Объявляя во всеобщее сведение об условиях заключенного мира, Александр II в конце манифеста заявил и о внутриполитических задачах, стоящих перед Россией: «Да утвердится и совершенствуется ее внутреннее благоустройство; правда и милость да царствуют в судах ее; да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, все равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодами трудов невинных». Этого осторожного намека на предстоящие реформы хватило, чтобы насторожилось и взволновалось дворянство. Отвечая на распространившиеся и дошедшие до него тревоги, Александр II в своей речи к предводителям дворянства в Москве сказал: «Слухи носятся, что я хочу объявить (в некоторых списках „сделать“) освобождение крепостного состояния. Это несправедливо. „…“ Вы можете это сказать всем направо и налево. Я говорил то же самое предводителям, бывшим у меня в Петербурге. Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу».

Симптоматична и важна в этих первых заявках Александра II на реформы связь грядущих преобразований в России с внешнеполитической обстановкой, с общим направлением развития века (невозможностью изолироваться от него), связь, которая многое объясняет в становлении нового внутриполитического курса российского самодержца, нареченного еще при жизни Освободителем.

Контуры этого курса постепенно вырисовывались. 3 декабря 1855 г. был закрыт Высший цензурный комитет (Бутурлинский). Александр II отказался от своей прежней позиции насаждения «цензурного террора» и согласился с председателем Комитета М. А. Корфом, который доказывал в своей докладной записке, что деятельность его «приводит иногда до цели противоположной, распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она читается с жадностью и против нее бессильны все полицейские меры». Запрет, наложенный Николаем I на печатное слово, был сметен страстной, неудержимой потребностью общества выговориться. Александр II и его правительство, закрыв Комитет, только адекватно отразили ход событий. Чутко и прозорливо уловил ситуацию А. И. Герцен, основав Вольную типографию в Лондоне ( 1853 г.), «Полярную звезду» ( 1855 г.), «Голоса из России» ( 1856 г.), «Колокол» ( 1857 г.) — издания, известные всей читающей России, не исключая царя и царицы. И в самой России, «как грибы после дождя» (по выражению Л. Н. Толстого, вернувшегося из Севастополя) возникали новые издания — «Русский вестник», «Русская беседа», «Сельское благоустройство» и др. «Севастополь ударил по застоявшимся умам» и после «мертвенного оцепенения, в которое до сих пор была погружена страна» (В. О. Ключевский), слово, как выражение внутреннего раскрепощения, превратилось в общественную силу, оттеснившую страх. Гласность стала первым проявлением оттепели (термин тех лет. — Л. 3), наступившей вскоре после воцарения Александра II.

В ряду первых мер, выражающих новое направление политики Александра II, было уничтожение стеснений, введенных в университетах после 1848 г., упразднение Витебского и Харьковского генерал-губернаторств (семь губерний), разрешение свободной выдачи заграничных паспортов, создание акционерных обществ и компаний, содействие российским подданным «упрочить торговые наши связи с иностранными государствами и заимствовать оттуда сделанные в последнее время в Европе усовершенствования в науке» и др. И что особенно важно, к коронации в августе 1856 г., помимо обычных наград, раздач чинов и званий, была объявлена амнистия политическим заключенным — оставшимся в живых декабристам, петрашевцам, участникам польского восстания 1830-1831 гг., девять тысяч человек освобождались от полицейского надзора. Отец начинал царствовать с казни и ссылки декабристов, сын — с помилования узников отца. Контраст был очевиден для современников. И он был в пользу сына в глазах общественности России и Европы.

26 августа 1856 г. в Успенском соборе Московского Кремля свершился обряд коронования на царство. Коронационные торжества продолжались долго, с 14 августа до 22 сентября шли беспрерывные празднества… но не только. Здесь, в первопрестольной столице, куда съехались наиболее знатные представители дворянства и высшие чины администрации, включая местную, со всех концов России, новый курс осторожно нащупывал возможные пути решения поставленных самой жизнью задач. В первую очередь главной из них — крестьянского вопроса.

Не без ведома Александра II незадолго до того назначенный министр внутренних дел С. С. Ланской (в молодости причастный к движению декабристов) вел переговоры с предводителями дворянства ряда губерний на предмет возбуждения в высшем сословии инициативы в деле освобождения крестьян — подачи адресов на имя царя. Александр II, часто поступавший как самовластный самодержец, в этом «деликатном» и одновременно «страшном» (как говорили в «верхах») вопросе хотел во что бы то ни стало добиться не только поддержки дворянства, но и его почина. Первый дворянин империи, каким считал и осознавал себя Александр II, хотел правового обоснования своих действий в деле, затрагивавшем самые устои государства и общества. Что это именно так, подтвердится в его речи в Государственном совете 28 января 1861 г. Торопя Совет с безотлагательным принятием крестьянской реформы, он обратил его внимание на два обстоятельства: что «всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства» (опасность крестьянских волнений. — Л. 3.) и что «приступ к делу сделан был по вызову самого дворянства». Однако дворянство в 1856 г. не спешило с эмансипацией. И только один виленский генерал-губернатор Б И. Назимов, личный друг Александра II из его военного окружения — откликнулся на предложение центральной власти и обещал склонить дворянство своих губерний к выступлению с нужной правительству инициативой. Он сдержит слово, и через год именно с этих северо-западных губерний (Виленская, Ковенская, Гродненская) начнется подготовка крестьянской реформы.

Александр II был осторожен и действовал осмотрительно. В ожидании «инициатив» дворянства он не предпринимал решительных шагов, хотя конкретные варианты отмены крепостного права были ему известны. Например, проект освобождения крестьян в имении его тетки, великой княгини Елены Павловны, селе Карповка Полтавской губернии, являвшийся как бы моделью для предстоящей общей реформы. Проект, составленный директором хозяйственного департамента Министерства внутренних дел, лидером либеральной бюрократии Н. А. Милютиным, но не подписанный им, а поданный от имени Елены Павловны, чтобы избежать paздражения и отрицательной реакции Александра II, который считал Милютина «красным». Усыпить бдительность Александра не удалось. Он разгадал и авторство Милютина, и его замысел дать прообраз будущей реформы для России в целом. Отметив в резолюции, что записка составлена, видимо, «одним из директоров департаментов», он заключал: «Не могу ныне положительно указать общих оснований для руководства вашего в сем случае», не отвергая одновременно частной инициативы великой княгини совместно с полтавскими помещиками составить проект освобождения своих крестьян. «Я выжидаю, чтобы благомыслящие владельцы населенных имений сами высказали, в какой степени полагают они возможным улучшить участь своих крестьян», — разъяснял он свою позицию. В записке-проекте об отмене крепостного права в Карповке либеральная бюрократия в содружестве с либеральными общественными деятелями в лице Н. А. Милютина и его соратников К. Д. Кавелина, В. А. Черкасского, А. А. Абазы и др. предлагала вариант освобождения крестьян с землей за выкуп, превращение крестьян в мелких земельных собственников при сохранении и помещичьего крупного землевладения. Огромное значение отводилось при этом государственной власти, которая выступала с инициативой преобразований и должна была опираться на либеральное («просвещенное») дворянство — идея «инициативной монархии», осуществляющей прогрессивные реформы. Этот либеральный путь отмены крепостного права Александр отверг 26 октября 1856 г. Он вернется к нему ровно двумя годами позже, в октябре-ноябре 1858 г. под давлением новых обстоятельств и новой расстановки сил в политической жизни страны. Однако на исходе 1856 г. Александр II, в нерешительности и ожидании адресов от дворянства, начал с того, что лично ему уже было знакомо по опыту, начал в традициях николаевской системы — с учреждения 3 января 1857 г. очередного Секретного комитета по крестьянскому делу. Система еще держала его цепко в своих рамках. Но сама эта система уже не была монолитна.

Первая брешь в этой системе — прорыв от секретности к гласности. Как ни парадоксально, на своем втором заседании в январе 1857 г. новый Секретный комитет (сформированный, как и все предшествовавшие, из высших сановников, в большинстве явных крепостников во главе с А. Ф. Орловым) заговорил о необходимости публикации правительственного указа по крестьянскому вопросу. Стремление «придать занятиям Комитета некоторую гласность» имело целью «успокоить умы и крестьян и помещиков». Секретный комитет, озадаченный гласностью, — это штрих новой эпохи, хотя попытка тогда не удалась. Остановились перед здравым соображением, что у правительства нет программы, которая бы успокоила общественное возбуждение. Только год спустя Комитет перестанет быть Секретным, опубликовав первую правительственную программу в истории подготовки отмены крепостного права — рескрипт 20 ноября 1857 г., а затем станет Главным комитетом.

О решимости Александра II, который с лета 1857 г. предпринимает энергичные усилия подтолкнуть Секретный комитет к конкретным действиям в крестьянском вопросе, свидетельствуют и его собственные поступки, и рассказы мемуаристов. Находясь с семьей на отдыхе за границей, он встречается и беседует с видными государственными и общественными деятелями, отечественными и зарубежными, о крестьянском вопросе в России. С П. Д. Киселевым, тогда русским послом во Франции, а в прошлом видным сановников и министром Николая I (называвшего его своим «начальником штаба» по крестьянскому делу), который настаивает на освобождении крестьян с землей, с великой княгиней Еленой Павловной, с бароном А. Гакстгаузеном, известным немецким ученым, знатоком аграрного вопроса, посетившим Россию в начале 40-х гг. и написавшим исследование о русской общине, консерватизм и монархизм которого сочетались с уверенностью в неизбежности отмены крепостного права. Он знакомится с первыми, только что вышедшими номерами «Колокола», начавшего обличение российского правительства в лицах перед всей Россией и Европой. Он срочно требует прислать из Петербурга бумаги Секретного комитета, конкретные заключения его членов и председательствующего. Он назначает членом Секретного комитета своего брата, великого князя Константина Николаевича, известного своими либеральными взглядами и делами, сторонника реформ и покровителя либеральной бюрократии. Он назначает воспитателем наследника престола, великого князя Николая Александровича, недавно еще опального видного либерального общественного деятеля, автора одной из первых записок об освобождении крестьян в царствование Александра II, профессора права К. Д. Кавелина. Из письма Александра II к папе римскому Пию IX видно, что именно в этот период вопрос о необходимости отмены крепостного права был предметом обсуждения с французским императором Наполеоном III. По прибытии в Петербург он торопит Секретный комитет с принятием решений. Подоспевший к этому моменту Назимов, с которым Александр встречался по пути следования на отдых, доставляет в столицу долгожданную «инициативу» дворянства своих губерний — всеподданнейший адрес с просьбой об освобождении крестьян, правда, без земли. Но условия, оговоренные дворянством, не интересовали самодержца. Важен был сам факт наличия адреса. Александр II требует немедленных решений Секретного комитета. Неспособный сопротивляться своему монарху Комитет принимает рескрипт на имя виленского генерал-губернатора Назимова, хотя заложенная в этом важнейшем правительственном документе программа составлялась вне его стен. Более того, в растерянности Секретный комитет дает согласие министру внутренних дел на рассылку его всем начальникам губерний (что затем предрешило и вопрос о публикации). И хотя наутро следующего дня Комитет пытается исправить свою «ошибку», осуществить это ему не удается. Поезд мчит 100 экземпляров рескрипта, отпечатанные ночью в типографии Министерства внутренних дел, по единственной в России Николаевской дороге. Гласность решения вопроса отрезает путь к отступлению. Фактически вопреки воле петербургского и московского дворянства столичным губерниям были навязаны аналогичные рескрипты (формально со ссылкой на их адреса). Начало делу освобождения крестьян от векового крепостного ига положено. Именно по этому поводу Герцен скажет об Александре II: «Ты победил, Галилеянин!»

Пройдет три с небольшим года от этого первого решительного шага до провозглашения отмены крепостного права в феврале 1861 г. И все это время Александр II будет твердо идти к поставленной цели, хотя и не без колебаний, а иногда и уступок натиску крепостников. Не будучи либералом по убеждениям, мировоззрению, по всей прошлой своей государственной деятельности, Александр II, признав необходимость отмены крепостного права в государственных интересах России, встал на путь либеральных преобразований. Это случилось не сразу, не без внутренней борьбы и метаний, которые особенно характерны для Александра II в 1858 г., после принятия и публикации в официальной отечественной и зарубежной прессе первых рескриптов о начале подготовки крестьянской реформы. Непреклонная решимость Александра II отменить крепостное право в условиях самодержавно-крепостнического строя России являлась весь период подготовки крестьянской реформы главным гарантом ее осуществления.

Не имея самостоятельного взгляда на сущность предстоящего решения крестьянского вопроса, Александр II ориентировался на программы, предложенные различными представителями бюрократии и общественных сил. Его позиция не была статичной, неизменной, она эволюционировала от признания в 1857-1858 гг. «остзейского варианта» безземельного освобождения крестьянской надельной земли в собственность, то есть на либеральную программу реформы, разработанную либеральной бюрократией совместно с единомышленниками из среды общественных деятелей. Эта эволюция объяснялась не прихотью самодержца, а развитием и влиянием общественно-политической ситуации в стране.

Открытие в 46 губерниях Европейской России дворянских комитетов для обсуждения проектов реформы выявит наличие в дворянстве крепостнического большинства и либерального меньшинства, что поставит Александра II перед необходимостью выбора, определения своей позиции. С другой стороны, он должен был учитывать поступавшую со всех сторон информацию о напряженном ожидании крестьянством освобождения. Особенно сильное впечатление на него произвело известие о массовых волнениях крестьян Эстляндской губернии (соседствующей с Петербургской), вызванных неприятием местной реформы, не обеспечивавшей крестьян землей. Попытка Александра II подтолкнуть помещиков к ускорению подготовки реформы собственным примером и издание указа 20 июня 1858 г. об освобождении удельных крестьян без земли оказались неудачными. Указом воспользовались единицы. Крестьянство, принадлежавшее императорской фамилии, двору, не приняло освобождения без земли. И не требовалось обладать большой дальновидностью, чтобы предвидеть аналогичную позицию и помещичьего крестьянства. Личные наблюдения Александра II во время путешествия по России убеждали в надеждах крестьянства на своего монарха. Вернувшись из поездки в Вологду и на Север он писал А. И. Барятинскому 7 июля 1858 г.: «Меня очень порадовало то доброжелательство, которое я встретил везде. Связь, которая существует у нас между государем и народом, — это наша сила, и не дай Бог, чтобы успели это испортить нам…» Это убеждение склоняло его к признанию освободительной реформы. Значительное влияние на Александра II оказал и его ближайший друг генерал-адъютант Я. И. Ростовцев, признавший к тому времени либеральное требование освобождения крестьян с землей за выкуп. Четыре всеподданнейших письма Ростовцева о предстоящей крестьянской реформе Александр II передал в Главный (бывший Секретный) комитет, выразив тем самым и свое одобрение. Под сильным нажимом Александра II, можно сказать по его требованию, Главный комитет принял новую, либеральную правительственную программу решения крестьянского вопроса, основная цель которой заключалась в освобождении крестьян с землей на условиях выкупа.

То, что было отвергнуто в октябре 1856 г., фактически принято Александром II в октябре-ноябре 1858 г. А это означало признание программных установок и разработок либеральной бюрократии, что еще совсем недавно было невозможно. Александр II даже смирился на время с Н. А. Милютиным, дав свое согласие (после двухкратного отказа) в марте 1659 г. на назначение его временно исполняющим должность товарища министра внутренних дел. И одновременно он утвердил состав нового нетрадиционного государственного учреждения для подготовки проектов крестьянской реформы — Редакционных комиссий, в которых либеральная бюрократия и либеральные общественные деятели составили сплоченное большинство (факт в истории дореволюционной государственности России небывалый). Однако сам Александр II воспринимал Редакционные комиссии как «учреждение второстепенное», о чем свидетельствуют письма великому князю Константину Николаевичу. Идейным вдохновителем Редакционных комиссий стал Н. А. Милютин, а председателем — Я. И. Ростовцев. Созданные и кодифицированные здесь проекты реформы легли в основу «Положений 19 февраля 1861 года». Чтобы способствовать преодолению оппозиции в Главном комитете, Александр II назначил в это время его председателем Константина Николаевича, известного своими симпатиями и покровительством либеральной бюрократии (вместо вышедшего в отставку престарелого крепостника князя Орлова).

Допустив лидерство либеральной бюрократии в крестьянском деле, Александр II не вникал глубоко в концепцию подготовленных ею проектов отмены крепостного права. Он воспринял отдельные, конкретные, наиболее существенные положения проектов крестьянской реформы и твердо держался их вплоть до принятия закона 1861 года. Он противостоял и позиции большинства дворянства, определенно заявленной в решениях губернских дворянских комитетов, и мнению большинства Государственного совета, высшего законосовещательного органа, при окончательном обсуждении проектов закона. Он видел главные положения крестьянской реформы в нескольких исходных принципах, от которых не отступал. Личное освобождение крестьян должно обязательно сопровождаться наделением землей, сначала в пользование, а затем за выкуп в собственность. Выкуп надельной земли крестьянами не может быть, в отличие от их личного освобождения, актом единовременным, обязательным для дворянства, поэтому конечная цель реформы — превращение крестьян в собственников — не датировалась. Выкупная операция растягивалась на 49 лет, государство выступало по отношению к крестьянам в качестве кредитора, вся тяжесть выкупа, и самой стоимости земли, и уплаты процентов легла на освобожденных крестьян, что делало экономические условия реформы для массы крестьянства разорительными. И вопрос об обязательном наделении крестьян землей (сначала в пользование, а потом в собственность), и вопрос о финансовой стороне выкупа лично контролировались Александром II. В отличие от вопроса о сохранении общины и ее роли в процессе освобождения крестьян с землей (надел выкупался в общинную собственность, выход из общины хотя и не исключался, но был крайне затруднен), Александр II не высказывал свой взгляд на общину. Можно только с уверенностью утверждать, что ему всегда были чужды теории славянофильства, о чем он не раз писал своему брату, великому князю Константину Николаевичу.

Хотя при обсуждении проектов в Главном комитете и Государственном совете они и подверглись поправкам под натиском реакционных и консервативных сил, тем не менее либеральная концепция отмены крепостного права в законодательстве, провозглашенном с высоты престола, сохранилась. Александр II подписал этот исторический акт вопреки мнению большинства Государственного совета, но с чувством глубокого нравственного удовлетворения. 23 марта (7 апреля) 1861 года он писал своему дяде, королю прусскому Вильгельму: «У меня сознание, что я выполнил великий долг». Это главное дело царствования Александра II дало основание современникам назвать его «царем-освободителем». У потомков и историков нет причин ставить под сомнение правомерность этого «титула», единственного в галерее российских самодержцев и императоров. Но есть потребность понять истинные мотивы и побуждения царя-освободителя, его подлинные цели и намерения, его чувства и симпатии. Такую возможность дают нам письма Александра II брату и ближайшему помощнику в государственных делах, великому князю Константину Николаевичу.

Государственные заботы, многочисленные и разнообразные, подчинены в сознании Александра II одной цели, над всем доминирующей, — восстановить престиж и величие «дорогой нашей России» после бесславного поражения. Это величие понимается им как дальнейшее расширение империи, укрепление ее могущества, ее позиций на международной арене. Александр II выражает глубокое удовлетворение успехами русской дипломатии на Дальнем Востоке — новыми приобретениями по реке Амур, чему он очень содействовал еще в бытность свою наследником. С неподдельной радостью и подъемом сообщает он брату о победах русского оружия на Кавказе, о пленении Шамиля летом 1859 года. Он сохраняет в 1861 году в распоряжении наместника Кавказа князя А. И. Барятинского все бывшие под его началом военные силы и средства. И это при критическом положении финансов, при крайней обременительности расходов казны на Кавказ, составляющих 1/6 бюджета страны. Более того, Александр II готов к активным действиям в Малой Азии в случае войны или падения турецкого владычества в Европе.

Тональность сообщений о внутренних делах, о финансах и крестьянском вопросе иная — сдержанность, краткая информативность, отсутствие яркой личностной и эмоциональной окраски, характерной для описания дел военных и внешнеполитических. Не «улучшение быта» бывших крепостных, как это официально провозглашалось, а дальнейшее расширение и усиление империи было целью политики Александра И. Иначе нельзя объяснить тот неумолимый факт, что государство не вложило в крестьянскую реформу ни одного рубля, что при этом более трети бюджета шло на военные расходы, что выкупная операция, разорительная для крестьян, была выгодна для государства. Кажется, стремление Николая I видеть в сыне человека «военного в душе» дало свои плоды.

Характерна реакция Александра II на недовольство крестьян экономическими условиями реформы — уменьшение наделов и высокие повинности и выкупные платежи за них. Выступая 15 августа 1861 г. в Полтаве перед крестьянскими старостами, он категорично высказывал свое отношение: "…ко мне доходят слухи, что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, как та, которую я вам дал. Исполняйте, чего требуют закон и Положение. Трудитесь и работайте. Будьте послушны властям и помещикам». Пятнадцать месяцев спустя самодержец произнес похожую речь на собрании крестьянских представителей, которая затем была прочитана во всех уездах, она положила конец ложным надеждам. Не насторожило Александра II и беспокойство министра финансов, который неоднократно докладывал о тяжести выкупных платежей для крестьян и обременительности бюджета непроизводительными расходами, в первую очередь военными. Так, во всеподданнейшем докладе 16 сентября 1866 г. Рейтерн отмечал: «Затруднение, с которым поступают выкупные платежи, в некоторых, по крайней мере, случаях происходит от того, что эти платежи превышают средства крестьян…» Никакой реакции не последовало, меры приняты не были. Жесткость позиции монарха органично уживалась с патриархально-сентиментальным отношением к народу: «Вы мои дети, а я вам отец и молю Бога за вас, так же как и за всех, которые, как и вы, близки моему сердцу», — говорил он в другой речи, перед депутацией старообрядцев 17 апреля 1863 г., обратившихся с адресом к царю-освободителю. Великий акт отмены крепостного права не поколебал традиционного отношения российских самодержцев к народу, видевших в нем источник сил и средств для усиления монархии, укрепления и расширения империи, ее величия.

Распространившаяся в наши дни идеализация российских монархов (и Александра II, в частности), как и в советское время огульное порицание их деятельности, не имеет научных оснований. Воспринимать Александра II как благодетеля своего народа, дарующего ему освобождение с землей, так же ошибочно, как отрицать его огромную роль в деле отмены крепостного права в России, в деле, к которому пытались приступить, но на которое не могли решиться его предшественники на российском престоле в течение 100 лет до 1861 г. В дате «19 февраля» увековечено и бескровное падение крепостного права в России, и имя Александра II (в этот день занявшего престол) как царя-освободителя. Д. А. Милютин, один из образованнейших и компетентных людей этого царствования, бывший 20 лет бессменно военным министром, писал в воспоминаниях: «Не в одной России, а во всей Европе великая государственная мера 19 февраля 1861 года произвела глубокое впечатление. Заявления высокого сочувствия к этой мере и лично к императору, освободившему десятки миллионов людей из рабства, раздались официально в английском парламенте, в берлинском ландтаге, даже в итальянском собрании представителей, несмотря на то что между туринским и петербургским кабинетами тогда были прерваны дипломатические сношения».

5. От триумфа к трагедии 19 февраля 1861 года — 1 марта 1881 года

Довольно распространенное деление царствования Александра II на «эпоху реформ» и «наступление реакции» (после 1866 года) страдает прямолинейностью и упрощенностью. Компетентный, умный и тонкий наблюдатель тех событий А В. Головнин. человек из ближайшего окружения Константина Николаевича, в письме А. И. Барятинскому 15 (27) февраля 1861 г., в первые дни отмены крепостного права, писал: «Отныне он (Александр II. — Л. 3.) приобрел себе бессмертие». И несколькими строками ниже выражал беспокойство: «…будет ли государь продолжать употреблять в дело лица, которые решались открыто признавать себя врагами этой великой реформы, как Муравьев, Долгоруков и Тимашев. „…“ Я помню, как однажды я писал графу Киселеву в Париж (русский посол во Франции. — Л. 3.), что генерал Муравьев станет Аракчеевым настоящего царствования. „…“ Император имеет бесконечно более ума и знания, чем Myравьев; он добр и желает блага России; но у Муравьева более хитрости, коварства, и со всем этим он эгоист, злой и одарен бесстыдством. Нет ничего удивительного, если он скоро станет всемогущим, так как теперь он уже слишком могуществен». Прогноз Головнина сбылся, хотя это был не Михаил Муравьев, а Петр Шувалов, и после 1866 г. («Петр — по прозвищу четвертый, Аракчеев же второй» — из эпиграммы). Однако и в первые месяцы провозглашения великого акта то, чего опасался Головнин, произошло и даже превзошло его опасения. Ближайший сподвижник Муравьева в борьбе против деятелей реформы, автор контрпроекта на труды Редакционных комиссий во время их обсуждения в Главном комитете, составленного по заказу Муравьева и Долгорукова, П. А. Валуев назначен министром внутренних дел, а прежние руководители, С. С. Ланской и Н. А. Милютин, получили отставку в апреле 1861 г. Таким образом, реализация крестьянской реформы и подготовка земской попали к главному оппоненту автора концепции только что принятых «Положений 19 февраля» Н. А. Милютина — Валуеву. В 1861 г., в первый год свободы, Александр II сделал неожиданные назначения и по Министерству народного просвещения. Новый министр адмирал Е. Ф. Путятин, привыкший командовать кораблями, и попечитель Петербургского университетского округа боевой генерал Г. И. Филиппсон, известный участием в Кавказской войне, за несколько месяцев своего не только реакционного, но и нелепого управления фактически дали толчок студенческому движению, впервые так громко и сильно заявившему о себе в России.

Созданный Александром II в ноябре 1857 г., одновременно с началом гласной подготовки отмены крепостного права, Совет министров вовсе не стал кабинетом. Полностью послушный своему председателю — монарху, он созывался только по его распоряжению, в его кабинете, заседания не протоколировались, нередко прерывались, если Александр II уставал или ему становилось неинтересно. Идея единого правительства не состоялась. Напротив, по меткому выражению Валуева, Александр II придерживался в своей деятельности политики «немыслимых диагоналей», что приводило к противоречивости, непоследовательности действий правительства и грозило опасными последствиями.

Либерализм Александра II в крестьянском вопросе накануне отмены крепостного права сочетается с его самодержавной неприязнью к нарождающейся гласности, к инакомыслию, с готовностью поставить преграду «необузданности нашей литературе, которой давно пора было положить узду», как он выскажется в 1859 году. И это не было вспышкой минутного раздражения. Внутреннее неприятие «наших собственных либералов и мнимых прогрессистов» прорывается наружу в его резолюциях, инструкциях, письмах.

Генетическая связь царя-освободителя со своими предшественниками на российском престоле проявляется и в представлении о незыблемости, неограниченности самодержавной власти в России. Даже родные братья остаются верноподданными. В письме к великому князю Константину Николаевичу 18 (30) марта 1859 г. Александр II выговаривал по поводу случившейся служебной размолвки: «Ты и брат Николай, вы оба служите мне, и ваше дело состоит в том, чтобы друг другу помогать, а не ссориться». На пути к осуществлению общегосударственной задачи — отмены крепостного права — он своей волей, своим самодержавным словом вынуждал к принятию необходимых решений Секретный и Главный комитеты, подавляя оппозицию крепостников. Но точно так же, как полновластный самодержец, он закрыл либеральные Редакционные комиссии неожиданно для их членов, собравшихся на свое очередное заседание. Более того, иногородним было предложено покинуть Петербург.

Если говорить об убеждениях Александра II, то это прежде всего относится к его вере в самодержавную монархию как лучшую и наиболее органичную для русского народа форму правления. Тому есть много свидетельств. В письме к папе римскому Пию IX 1859 года Александр II с укором и сожалением отзывается о короле Прусском (родном и любимом дяде по матери): «Он боялся конституции, которую имел слабость допустить». Осенью того же года Александр с гневом и раздражением реагирует на всеподданнейшие адреса дворянства, в равной степени либеральные и реакционные, содержащие намек на конституцию. Особенно ярко его взгляд выражен в беседе с прусским послом О. Бисмарком в Петербурге 10 ноября 1861 г., на вопрос которого о возможности в России конституции и либеральных учреждений Александр II сказал: «Во всей стране народ видит в монархе посланника Бога, отеческого и всевластного господина. Это чувство, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимого от личной зависимости от меня, и я охотно думаю, что я не ошибаюсь. Чувство власти, которое дает мне корона, если им поступиться, образует бреши в нимбе, которым владеет нация. Глубокое уважение, которым русский народ издревле, в силу прирожденного чувства, окружает трон своего царя, невозможно устранить. Я без всякой компенсации сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает куда мы вообще придем в деле крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие». Аналогичный взгляд высказал Александр II спустя два года в беседе с П. А. Милютиным накануне его отправки в Польшу в 1863 г. Самодержец сказал: для того чтобы «восстановить у поляков сейм и конституционную хартию, он обязан созвать Земский собор в Москве или Петербурге, а между тем он находит, что русский народ еще не созрел для подобной перемены». Причем он относил это не только к «простому народу», который считал «самым надежным оплотом порядка в России», но и к высшим классам русского общества, которые «не приобрели еще той степени образованности, которая необходима для представительного правления». Те же доводы повторил он предводителю дворянства Д. П. Голохвастову в 1865 г.

В этих высказываниях есть здравые мысли. Действительно, личная неограниченная власть монарха способствовала осуществлению отмены крепостного права и других либеральных реформ. Но далеко не только и не столько этими соображениями руководствовался Александр II, отвергая в течение 25 лет саму возможность конституции в России. Он был органически связан с устойчивой государственной традицией авторитарно-патриархальной власти самодержавия, Он вырос и был воспитан в этой системе, его интеллект, характер, психологический и душевный склад сформировались под бдительным оком и личным влиянием Николая I, в эпоху апогея самодержавия. Его здравый и практичный ум, по-видимому, не обладал глубиной и прозорливостью. В отличие от наиболее дальновидных государственных деятелей он не понял, что «дерево (крепостное право.-Л. 3.) пустило далеко корень: оно осеняет и Церковь, и Престол», что внезапное упразднение крепостного права может расшатать монолитность империи: «здание Петра I поколеблется», «могут отойти даже части — остзейские провинции, самая Польша» (слова С. С. Уварова, сказанные М. П. Погодину в 1847 г.).

Когда такая опасность действительно возникла, для Александра II неожиданно, он, сообразуясь с силой, масштабом и характером освободительного движения, пошел на уступки. В Финляндии под натиском широкой, организованной, мирной оппозиции Александр II восстановил сейм, не собиравшийся полвека, лично его открыл в Гельсингфорсе 6(18) сентября 1863 г. и произнес речь на французском языке, в которой признал «неприкосновенным принцип конституционной монархии, вошедший в нравы финляндского народа».

По отношению к Польше с первых же шагов Александра II проявилась двойственность: с одной стороны, так нехарактерная для его отца мягкость, гуманность, с другой — жесткая авторитарность неограниченного монарха, усвоенная всем воспитанием, постоянно подпитываемая близким, ежедневным общением с отцом, всей атмосферой Зимнего дворца. В связи с коронацией в 1856 г. он дал амнистию участникам польского восстания 1830-1831 гг. и другим ссыльным полякам, разрешил польским эмигрантам вернуться на родину (за редким исключением для особенно активных противников самодержавия). Но, будучи в мае того же года в Варшаве, он в своей речи перед предводителями дворянства, сенаторами и высшим католическим духовенством решительно предупредил поляков: «Вам нужно знать для блага самих поляков, что Польша должна пребывать навсегда в соединении с великой семьей русских императоров. „…“ Я снова повторяю: господа, оставьте мечтания! Оставьте мечтания! (point de reveries. — фр.)». Этот настойчивый, лишенный деликатности призыв Александра II не без оснований напомнил полякам окрик Николая I, требовавшего в своей речи в Варшаве в 1835 году отказаться от «обманчивых мечтаний» под угрозой в противном случае разрушить столицу мятежного края. Да и сам император Александр II решительно и открыто заявил о преемственности своего курса в польском вопросе с традиционной политикой своего отца. «Я ничего не изменю, — сказал он тогда же в другой речи перед поляками. — Сделанное моим отцом — хорошо сделано». И это говорилось о политике жесткой регламентации, проводимой Николаем I, говорилось в год «оттепели», когда «начала свободно дышать Россия», в год политической амнистии. Явная недальновидность. Когда же спустя пять лет был принят указ 12 (26) марта 1861 г. о реформах, направленных на восстановление «автономной администрации» Польши, время оказалось упущенным. Не помогло и назначение наместником Царства Польского великого князя Константина Николаевича, известного своим либерализмом и приверженностью к реформам. Тем более что по требованию Александра II военное положение сохранялось.

Близко наблюдавший Александра II в это время военный министр Д. А. Милютин дает такую характеристику его отношения к польскому вопросу: «Что касается государя, то в его мыслях, как мне кажется, происходила тяжелая борьба двух противоположных течений: с одной стороны, всякое проявление революционных притязаний поляков, пренебрежение их к русской власти, уличные беспорядки и дерзкие выходки возбуждали в нем негодование, возмущали его; он огорчался неблагодарностью, с которой поляки принимали все оказанные им уступки и даруемые льготы; под впечатлением этих чувств являлось у него требование строгих репрессивных мер, энергических распоряжений, не исключая и употребления оружия; с другой стороны, его мягкое сердце и природное благодушие склоняли его к мерам кротким, примирительным, внушали ему желание испробовать все средства к установлению доброго согласия между Россией и Польшей; для этого он был готов на всякие уступки, на всякие пожертвования, совместные с достоинством и пользами Империи. Мне кажется, что государь склонен был, чтобы Царству Польскому предоставить такое же положение в отношении к Империи, в какое поставлено Великое княжество Финляндское. Думал, что Польша могла бы достигнуть такого же, вполне благоприятного положения, если бы только вожаки польские обладали таким же здравым смыслом, таким же спокойным, сдержанным характером, каким отличаются финляндцы». Вполне возможно, что наблюдения Д.Д. Милютина имели достаточные основания. И все же в действительности Александр II склонился к совсем иному решению, чем с Финляндией.

«Конфиденциальная инструкция» великому князю Константину Николаевичу от 18 (30) июня 1862 г., врученная ему для руководства мятежным краем, вполне точно определяла позицию Александра II: «Царство Польское в теперешних его границах должно оставаться навсегда достоянием России». Александр II предупреждал брата, что ни о каких новых льготах и уступках (кроме восстановления указом 1861 г. «автономной администрации») «речи быть не может», а в особенности ни о конституции, ни о национальной армии «Ни того, ни другого я ни под каким видом не допущу».Действительно, тяжелое наследие досталось Александру II: с одной стороны, он не без основания считал, что польские патриоты претендуют на Северо-Западный край, то есть на восстановление Польши в границах Речи Посполитой, с другой — конституция и сейм были дарованы почти полвека назад Александром I, который обещал тогда именно на этом сейме представительное правление и своим русским верноподданным.

Другое категорическое наставление Александра II брату — не увлекаться идеями панславизма: «Многие будут рассчитывать и льстить твоему панславизму. Мысли эти, как бы они ни были завлекательны для будущего, я считаю в настоящую минуту крайне опасными для России и для монархического начала, ибо я вижу в них распадение России даже не на отдельные государства, а на отдельные и, вероятно, враждебные республики. Соединение же всех славян под одну державу есть утопия, которая едва ли может когда-либо осуществиться». Полгода спустя, накануне открытого вооруженного восстания поляков, 22 декабря 1862 г. (3 января 1863 г.) он возвращается к сильно тревожившему его вопросу о «так называемом панславизме» и пишет брату: «Мои убеждения не новые, но теперь они сделались еще сильнее, и я вижу в нем не славу, а гибель для Русской империи, не говоря уже о нашей династии, что в моих глазах дело второстепенное, и потому, пока буду жив, никогда не поддамся подобным стремлениям, которые, я знаю, многих соблазняют, а я считаю пагубными и предосудительными».

Освободительное движение в Польше не удовлетворилось данными Александром II уступками. Охватившее всю Польшу и перекинувшееся в Западный край восстание 1863 г. поставило Александра II перед необходимостью решительных действий. Он остался неколебим, еще ранее определив свою позицию как неприятие любого мнения, которое «не будет согласно с общим правительственным направлением и будет противно интересам Империи». Он категорически отверг возможность введения сейма, решив положить конец системе, введенной еще Александром I, к которой склонялся великий князь Константин Николаевич. Он сделал свой выбор — путь радикальных аграрных реформ. Для чего снова понадобился Н. А. Милютин, возвращенный из вынужденного длительного заграничного отпуска и посланный вместе со своими ближайшими соратниками Ю. Ф. Самариным, В. А. Черкасским, В. А. Арцимовичем, Я. А. Соловьевым (все — деятели реформы 1861 г.) в Польшу. Принятые в 1864 г. аграрные реформы, дав крестьянам землю в собственность за символическую цену, фактически носили революционный характер. Крестьянство было оторвано от восстания. Но конституцию Александр II Польше не дал, о чем он предупреждал Н. А. Милютина, направляя его с ответственной миссией в мятежный край (в скобках заметим, что он одновременно отклонил и проект Валуева об ограниченном аристократическом представительстве при Государственном совете). В Северо-Западном крае крестьянская реформа получила законодательное завершение в признании обязательного выкупа полевой земли крестьянами в собственность. Решив крестьянский вопрос, Александр II жестоко подавил в крови восстание. Польский вопрос на время был урегулирован. Но последствия польского восстания 1863 г. для России в целом, его влияние на усиление конфронтации общественно-политических сил в стране в первые годы обновления и реформирования России были очень значительны.

Нельзя сказать, чтобы Александр II не заметил обострения политической ситуации в первые годы отмены крепостного права. Но вряд ли он понял возможные последствия и опасность для государственной власти возникшей в обществе конфронтации политических сил. Во всяком случае, его не насторожил протест и выход в отставку либеральной профессуры Петербургского университета в ответ на реакционные меры Министерства народного просвещения осенью 1861 г., гонения на либеральную администрацию Калужской губернии, притеснения мировых посредников новым министром внутренних дел Валуевым. Он санкционировал арест либеральных мировых посредников Тверской губернии во главе с А. М. Унковским в 1862 г. С большим опозданием он отреагировал на развитие национально-освободительного движения в Польше. Одним росчерком пера он устранял либеральных министров и государственных деятелей с постов, одновременно пользуясь их программами и проектами. Потому, в частности, что действовал не в силу убеждений, а в силу обстоятельств — постоянно менявшегося соотношения политических сил в высших эшелонах власти и в обществе.

Но если говорить о главном направлении политики Александра II в первые годы после отмены крепостного права, то неоспоримым остается факт, что либеральные реформы интенсивно продолжались: в 1863 г. отмена телесных наказаний (17 апреля — в день рождения императора), новый университетский устав 1863 г., в 1862 г. — гласность государственного бюджета, в 1864 г. — земская реформа и Судебные Уставы 19 ноября, началась подготовка военной реформы, и во главе военного министерства поставлен сторонник преобразований Д. А. Милютин. Александр II сознательно шел на введение новых институтов — всесословного выборного местного самоуправления в уездах, губерниях, городах, совершенно нового для России судоустройства и судопроизводства с независимостью и несменяемостью судей, с присяжными заседателями из всех сословий (среди которых представительство крестьян было очень значительным), с выборным мировым судом — низшей инстанцией введенного судоустройства, он признал либеральную программу преобразования всей системы народного просвещения, постепенно, после длительных оттяжек он согласился на отказ от рекрутских наборов и переход к всесословной воинской повинности. Однако он не смог подняться до понимания необходимости общей программы преобразований во всех сферах государственной и общественной жизни, согласованной и целенаправленной, не смог выйти за рамки государственной системы, связанной корнями с крепостным правом, сам оставаясь ее пленником. Более того, принимая новое законодательство, он вскоре допускал реакционные коррективы, искажавшие его (как тогда говорили, «новеллы» к реформам). Эта двойственность и непоследовательность подрывали авторитет дела Великих реформ и вызывали недоверие общества к власти и ее высшему выражению — к монарху.

Отчаянные тревоги деятелей крестьянской реформы Д. А. Милютина (отстраненного самодержавной властью от ее реализации) и его сторонников о слабости гарантий принятого либерального курса, о необходимости иметь в обществе опору в виде партии середины (le centre) для поддержки начатой в государстве перестройки были чужды Александру II. В поляризации политических сил, в усилении и активизации реакции и революционного экстремизма, ослаблении либералов, апатии и усталости общества он не увидел, не осознал грозящую делу реформ и ему лично катастрофу. Выстрел Д. Каракозова у ворот Летнего сада 4 апреля 1866 г. — первый предвестник трагического конца царя-освободителя через 15 лет. Но это уже другая страница его жизни.

Человек храбрый, не раз проявивший свое бесстрашие, Александр II был потрясен этим первым покушением. Не страх за собственную жизнь, а сознание, что стрелял в монарха России, в «помазанника Божия», русский человек, а не поляк, как ему сначала показалось, было тяжелым откровением и превосходило его понимание. Спустя десять дней после покушения Каракозова Александр II поддержал предложение Священного Синода об «учреждении ежегодного повсеместного совершения в 4-й день апреля крестного хода на городские площади… с целодневным звоном». Митрополит московский Филарет, признанный авторитет и человек государственного ума, тогда же высказал обер-прокурору. Священного Синода свое удивление: «Надобно ли каждый год торжественно напоминать народу, что возможно восстание против царя, которое он прежде почитал невозможным». Сын по-своему повторил отца: Николай I ежегодно 14 декабря в Аничковом дворце собирал преданных ему генералов, подавивших выступление декабристов, Александр II на одиннадцатом году своего царствования сделал день первого покушения на него также датой памятной, но, соответственно эпохе, придал ей более «демократический», всенародный характер.

Середина 60-х годов была временем глубоких переживаний и потрясений в жизни Александра II, не только в политической, но и в личной.

В мае 1865 г. в Ницце скоропостижно скончался в 22-летнем возрасте старший сын и наследник престола великий князь Николай Александрович (в семье — Нике), воспитанник одного из либеральных деятелей эпохи Великих реформ К. Д. Кавелина, по общим отзывам, мягкий, гуманный, просвещенный, внушавший надежды на благополучное продолжение начатых преобразований. Расшаталось и без того слабое здоровье императрицы Марии Александровны. Александр II тяжело перенес постигший семью неожиданный удар. В том же году, после длительных колебаний, мучительной внутренней борьбы он дал волю своим чувствам к юной княжне Екатерине Михайловне Долгорукой, и начался роман, прервавшийся только со смертью. Он ничем не походил на прежние мимолетные увлечения и многочисленные связи императора, к которым привыкли все, не исключая императрицу. То была любовь зрелого мужчины 47 лет к 18-летней девушке, обаятельной, стройной, неотразимой в своей женственности и чувственной красоте. Она ответила ему тем же чувством. Попытка расстаться на полгода, чтобы избежать скандала и остудить чувства, не удалась и никогда больше не предпринималась.

Пережитое в связи с покушением потрясение, семейная трагедия, раздвоенность в личной жизни и страсть, поглощавшая душевные и физические вилы, отразились на внутреннем состоянии Александра II, его мировосприятии. Современники замечали, что император чаще, чем раньше, бывал задумчив, а иногда апатичен, обидчив, говорил о неблагодарности людей. Эти обстоятельства не могли не сказаться на отношении к делам, энергия и интерес поубавились, зато возникли размышления над правильностью взятого курса. Пытаясь противодействовать этим колебаниям и натиску всколыхнувшей в «верхах» реакции, Д. А. Милютин послал Александру II записку «О нигилизме и мерах против него необходимых», написанную К. Д. Кавелиным. В ней доказывалось, что только последовательные реформы могут остановить в России революционное движение. Александр II оставил записку без внимания. Он склонился к охранительным силам. В рескрипте от 13 мая 1866 г. на имя председателя Комитета министров П. П. Гагарина Александр II объявил своей задачей «охранять русский народ от зародышей вредных лжеучений, которые со временем могли бы поколебать общественное благоустройство». Вопрос о дальнейших реформах замалчивался, провозглашались чисто охранительные цели, сформулированные новым шефом жандармов П. А. Шуваловым. Валуев очень точно выразил в дневнике свое впечатление от рескрипта и намеченного им курса: «У нас теперь принцип и идея тождественны. Они состоят в ограждении власти. Положение оборонительное. Власть рассматривается не как средство, но как цель, как право, как имущество… Мы требуем повиновения, но во имя чего мы его требуем? Только во имя обязанности повиноваться и права повелевать».

Окружение царя-освободителя стало меняться. Роль III Отделения с.е.и.в. канцелярии, несмотря на гласность и европеизацию страны, освобожденной от крепостного права, не только не ослабла, но с 1866 г., после покушения и казни Каракозова, усилилась. Вновь назначенный главноуправляющий III Отделением и шеф жандармов Шувалов приобрел решающее влияние в «верхах» и лично на Александра II. Недостаток воли, свойственный Александру II вообще, в эти годы особенно заметен. Вплоть до отставки в 1874 г., Шувалов сосредоточивал непомерную власть и могущество, играя роль, близкую временщику. А. Ф. Кони считал правление Шувалова «властительством над судьбами русской внутренней политики и над душою напуганного покушением Каракозова Государя». Смена лиц коснулась многих ключевых постов. Министром народного просвещения назначен обер-прокурор Священного Синода Д. А. Толстой, поборник реакции, откровенный противник либеральных преобразований своего предшественника Головнина. Два других назначения в том же роде: министром юстиции стал К. И. Пален вместо либерального Замятнина, министром внутренних дел А. Е. Тимашев, поддержанные Шуваловым. Д. А. Милютин не раз был готов выйти в отставку, теряя надежду противостоять всесилию Шувалова. Так называемые «новеллы» к реформам 60-х гг. вносили реакционные коррективы в недавно принятые законодательные акты. Административная власть повсеместно усилилась, контроль за земским самоуправлением, за печатным словом ужесточился, начальная школа подчинена прямому надзору министерских чиновников, независимые судьи подвергались давлению администрации.

Но и в этой изменившейся обстановке возврата к охранительным принципам в правительственной политике Александр II все же продолжал реформы, хотя и вяло, инертно, без прежней напористости и воодушевления. В 1870 г. было принято законодательство о городском самоуправлении (в отрыве от земского на шесть лет). Подготовка военных реформ растянулась до 1874 г., когда наконец был сделан решительный шаг к модернизации армии — принят закон о всеобщей воинской повинности. Толчком к решению Александра II дать согласие на важнейшую из военных реформ послужили внешнеполитические события — франко-прусская война 1870 г., продемонстрировавшая преимущества современной организации и современного оснащения армии. Александр II и правительство постепенно, но совершенно очевидно утрачивали инициативу в проведении крупномасштабных преобразований, начатых отменой крепостного права. И вместе с тем усиливались репрессивные меры борьбы не только с революционным, но и с либеральным общественным движением. Д. А. Милютин, сохранявший пост военного министра в течение 20 лет (1861 -1881 гг.), прекрасно знавший Александра II и правительственную политику, говорил о годах, последовавших после 1866 г.: «…в последние 14 лет застоя и реакции все строгости полицейские не только не подавили крамолу, но, напротив того, создали массу недовольных, среди которых злонамеренные люди набирают своих новобранцев». Он говорил об этом на совещании министров у Александра II 21 апреля 1881 г., где решался вопрос о дальнейшей политике и программе действий правительства. «Я доказывал, — передает он далее в своем дневнике, — что недоконченность начатых реформ и отсутствие общего плана привели к тому, что по всем частям государственного организма ощущается полный хаос». Это мнение разделяли многие деятели реформ, их сторонники и даже оппоненты. И что еще важнее, сам ход исторических событий, неопровержимые факты подтверждают справедливость наблюдений современников.

Внимание Александра II в этот период его царствования было сосредоточено не столько на законодательной деятельности, сколько на решении имперских задач — приобретении новых территорий, особенно в Средней Азии, урегулирование пограничных проблем, на европейской политике и пересмотре условий тягостного для России Парижского мира.

На 1866 г. приходится пик развития дружественных отношений между Россией и США и решение о продаже Русской Америки. Решение, в котором выразилась давняя идея о континентальном, а не морском будущем России (отказ от приобретения далеких заморских территорий обозначился еще в 1818 г., когда Александр I и К. В. Нессельроде отклонили предложение о принятии в русское подданство Гавайских островов). Личная позиция Александра II в вопросе продажи Аляски и всемерном укреплении отношений с США была определенной и не являлась неожиданностью. Еще во время кровопролитной гражданской войны между северными и южными штатами посылка русских эскадр в Америку под командованием контр-адмирала С. С. Лесовского и их пребывание в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне в 1863— 1864 гг. превратилась в демонстрацию открытой поддержки Россией Федерального Союза. И хотя непосредственная цель экспедиции заключалась в организации крейсерства в случае возможной войны Англии и Франции против России в связи с польским восстанием 1863 г. (что было известно американскому президенту Линкольну и государственному секретарю Сьюарду), тем не менее заинтересованность двух великих держав в сближении была несомненна. В связи с покушением Каракозова на Александра II правительство США не ограничилось обычной в таких случаях дипломатической процедурой, но конгресс единогласно принял особую резолюцию, и для торжественного ее вручения императору было отправлено в Россию чрезвычайное посольство во главе с заместителем морского министра Г. В. Фоксом. Когда Александру II было об этом доложено, он распорядился «принять с русским радушием» посланников «заокеанической» державы. Известный исследователь русско-американских отношений Н. Н. Болховитинов считает, что «миссия Фокса, ставшая кульминацией русско-американского сближения, во многом способствовала распространению мнения о существовании естественного союза между Россией и Соединенными Штатами» и «именно это обстоятельство… окажет существенное, если не решающее, влияние при обсуждении вопроса о продаже русских владений в Америке». Это не снимает вопроса о других причинах, в том числе финансовых (хотя 7,2 млн. долларов не могли быть решающим подспорьем для бюджета России). Главной, стратегической задачей русского правительства в этой акции было соображение об устранении очага возможных противоречий в будущем и укреплении фактического союза двух великих держав.

Спустя несколько лет был решен другой важный вопрос пограничного размежевания, на этот раз с Японией. После успешных мирных договоренностей с Китаем и присоединения к России Уссурийского края (Пекинский договор 2 ноября 1860 г.) значение Сахалина для дальневосточных территорий империи возросло. Однако вопрос о принадлежности Южного Сахалина был камнем преткновения в затянувшихся переговорах с Японией. Наконец 25 апреля 1875 г. в Петербурге был заключен русско-японский договор об обмене северных островов Курильской гряды, принадлежащих России, на Южный Сахалин.

Во второй половине 60— 70-х гг. Александр II придавал большое значение завоеванию Средней Азии, где интересы России сталкивались с Англией. Продвижение в этом регионе, развитие экономических связей с другими странами Востока, в представлении значительной части правящих кругов России и общества, давали возможность восстановить пошатнувшийся военно-политический престиж России и создать предпосылки для нажима на основного соперника — Великобританию. Особенно энергичную позицию занимало военное министерство, администрация на окраинах: наместник Кавказа, генерал-губернаторы Оренбургского края, Западной Сибири, более сдержанную — Министерство иностранных дел, опасавшееся международных осложнений, Министерство финансов, оберегавшее бюджет. Александр II с неизменным интересом и вниманием относился к этой сфере государственной деятельности и, разделяя в целом идею продвижения в Среднюю Азию, вместе с тем удерживал слишком горячие головы от неосмотрительных или поспешных действий или даже от химерических планов похода на Индию — оплот колониальных владений Англии.

Благоприятный для России исход Кавказской войны актуализировал среднеазиатскую проблему в имперской политике Александра II, и с середины 60-х гг. началось систематическое продвижение войск в этом регионе. В 1864 г. взяты, с согласия правительства, Туркестан и Чимкент, в 1865 г. — по собственной инициативе генерала М. Г. Черняева — Ташкент, о чем Валуев записал в своем дневнике 20 июля 1865 г.: «Ташкент взят ген. Черняевым. Никто не знает почему и для чего… Есть нечто эротическое во всем, что у нас делается на отдаленной периферии Империи». И хотя военный министр Д. Милютин в письме от 1 ноября 1866 г. к оренбургскому генерал-губернатору сообщал, что «царь не желает никаких новых завоеваний», но назначение вскоре в Среднюю Азию генерала К. П. Кауфмана, близкого к Александру II и военному министру, с самыми широкими полномочиями, предвещало осуществление энергичной и активной политики самодержавия. Действительно, в конце 1867 г. была оформлена организация Туркестанского края во главе с генерал-губернатором Кауфманом. В письме к Д. Милютину от 18 ноября 1867 г он утверждал, что временно необходимо приостановить наступление, чтобы заняться устройством управления края, но затем необходимо дальше двигаться против бухарского эмира. «Совершенно одобряю», — откликнулся на это своей пометой Александр II.

Александр II поддерживал наступательную стратегию военного министерства и Кауфмана, противостоящую скептикам из Министерства иностранных дел и Министерства финансов. В 1868 г. Кауфман завоевал Самарканд, подписал соглашение с бухарским эмиром, фактически означавшее его вассальную зависимость от России. В 1869 г., согласно личному распоряжению Александра II, был занят Красноводск, что должно было способствовать дальнейшему продвижению в Среднюю Азию и укреплению на восточном побережье Каспийского моря. Сообщая это распоряжение монарха Кауфману, директор Азиатского департамента МИДа П. Н. Стремоухов вместе с тем высказывал убеждение, что «новое расширение пределов было бы самым решительным вредом для нашего отечества». А генерал Свистунов, руководивший действиями Красноводского отряда, характеризовал правительственную политику как «вредное увлечение погремушками дешевых лавров». Продвижение продолжалось в казахские степи, на Хиву, Коканд. В 1873 г. занята Хива, и ханство оказалось в вассальной зависимости, а в 1876 г. ликвидировано Кокандское ханство и образована Ферганская область в составе Туркестанского генерал-губернаторства. Дальнейшее продвижение временно было приостановлено в связи с активизацией России в европейской политике и надвигавшейся русско-турецкой войной. Однако уже к этому времени Россия успела укрепиться в Среднеазиатском регионе и решить многие проблемы по освоению этого края.

Внешняя политика Александра II в Европе не осталась без изменения в этот период его царствования. Сближение с Францией на рубеже 50-60-х гг. оказалось недолговечным. Охлаждение в отношениях между двумя державами и их властителями, обострившееся в связи с польским вопросом в начале 60-х гг., в дальнейшем стало еще более очевидным. В значительной степени это объяснялось усилившейся пропрусской ориентацией Александра II. Его любовь, почтение и глубокая симпатия к родному дяде, прусскому королю, сыграли не последнюю роль в сближении России и Пруссии. Милитаризация и усиление Пруссии под руководством Бисмарка и даже очевидное стремление к гегемонии в Европе не насторожили Александра II.

Попытки Горчакова наладить отношения с Францией не увенчались успехом. Визит Александра II в Париж летом 1867 г. не оправдал надежд. Встреча французской столицы 3 июня была холодной. А 6-го поляк А. И. Березовский стрелял в Александра II, возвращавшегося с парада в открытом экипаже вместе с Наполеоном III. Александр II не был ранен. Все знаки сожаления и симпатий, все старания французского императора и особенно красавицы императрицы Евгении не смогли рассеять его дурного настроения, которое усугублялось еще и упорным противодействием Франции всем попыткам русской дипломатии добиться отмены ограничительных статей Парижского мира.

В 1870 г. Александр останется глух ко всем обращениям французского правительства, взывавшего о помощи и заступничестве. Он не скрывал своих симпатий к Пруссии, хотя значительная часть русского общества и правящей бюрократии не разделяла их. Отчасти это отношение Александра II к Пруссии можно объяснить его надеждами с самого начала франко-прусской войны добиться отмены наиболее тяжелых статей Парижского мира, «черноморских». В расчете на поддержку Пруссии он предложил в Совете министров план одностороннего отказа России от статей, ограничивающих ее права на Черном море. Тютчева отмечает инициативу Александра II в этом деле и, напротив, сдержанность почти всех министров. Циркулярная нота Горчакова 31 (19) октября 1870 г. достигла цели: Бисмарк, хотя и недовольный этой акцией, предложил созвать Лондонскую конференцию заинтересованных держав, которая и приняла конвенцию 13 марта 1871 г. об отмене этих статей Парижского мира. Расчеты Александра II оправдались, однако было бы ошибкой только этим объяснять его отношение к Пруссии. Большое значение имели личные чувства и симпатии российского монарха, традиционные семейные связи.

Д. Милютин неоднократно писал, что Александр II не скрывал своей радости при получении каждой телеграммы о победе германских войск: немедленно посылал королю Вильгельму поздравительные телеграммы, а по временам Георгиевские кресты, притом в таком большом числе, что щедрость эта возбуждала в петербургском обществе сетования и насмешки. О явном сочувствии Пруссии свидетельствовало и то, что несмотря на нейтралитет, в германской армии были русские офицеры, врачи, лазареты. Даже после Седанской победы немцев, несмотря на возникшие уже у Александра II опасения возможных последствий столь стремительных успехов Пруссии, позиция его не изменилась. 6 ноября 1870 г. он писал великой княгине Елене Павловне: «Я, как и Вы, оплакиваю новые потери славной прусской гвардии». Тьер, прибывший в Петербург с важной миссией склонить Россию к более активной поддержке Франции, уехал, не добившись результата. Когда побежденная Франция во время мирных переговоров всячески старалась заручиться содействием России против непомерных притязаний Пруссии, Александр II остался неприступен. Французский посол в Петербурге маркиз Ж. де Габриак, которому выпала трудная задача бороться с этим прусофильством, в телеграмме от 19 февраля 1871 г. министру иностранных дел Жюлю Фавру так определил ситуацию: «Вы могли убедиться из обмена телеграммами между прусским королем и императором Александром — обмена, который даже здесь произвел скверное впечатление, — что нам нечего ждать от России… Россия нейтральна, но ее нейтралитет дружественен Франции; император нейтрален, но его нейтралитет благоприятен Пруссии. Ну а император Александр управляет страной, лишенной инициативы, еще привыкшей к абсолютизму. Страна может устраивать заговоры, когда ее доводят до крайности, но не способна к открытому воздействию на власть».

Об этом «благоприятном» Пруссии нейтралитете российского императора очень выразительно говорят его пометки на дипломатических документах — телеграммах и докладах русских послов, а также переписке между французским послом и его министром, которая перехватывалась и расшифровывалась в Петербурге. Некоторые из этих заметок носят очень непосредственный, почти наивный характер, отражая истинные чувства Александра II. Например, когда французское правительство заявило 2 января 1871 г. из Бордо протест против бомбардировки немцами Парижа, указывая, что «эта бомбардировка является возвращением к варварству, которое должно вызвать общее негодование со стороны цивилизованных правительств и народов», Александр написал на перехваченной депеше: «А Кремль, который они взорвали!» Память, как всегда, не изменила Александру II, что никак нельзя сказать о его дальновидности. Он в полной мере не осознал и не почувствовал угрозу в образовании объединенной Германской империи, в опасном для России соседстве милитаризованной сильной державы. Он не понял, что Франкфуртский мир, перекроивший границы в центре Европы, чреват политической нестабильностью и в перспективе общеевропейской войной, что предвидели многие политики и дипломаты того времени. Александр II так и не уступил всем отчаянным просьбам французского правительства «порекомендовать умеренность своему дяде» в территориальных притязаниях к Франции.

Только в одном случае он отрешится от позиции равнодушного созерцания — когда осознает общеевропейскую опасность коммунистического движения. После падения Парижской коммуны Александр II был солидарен с требованием французского правительства о выдаче коммунаров, укрывавшихся в чужих странах. Свою точку зрения он выразил в резолюции на докладе управляющего Министерством иностранных дел В. И. Вестмана, заменявшего Горчакова: «Я рассматриваю этот вопрос, как вопрос самой большой важности для будущего всех правительств. По моему приказу министр юстиции составил по этому поводу докладную записку, которую я сам передал в Берлине императору-королю, желая, чтобы инициатива исходила не от меня, а от Пруссии. Теперь я ожидаю результатов». Он считал вполне целесообразным организацию международной борьбы с революционным движением, с Интернационалом.

Еще до Парижской коммуны Бисмарк под впечатлением революционных событий во Франции в сентябре 1870 г., приведших к свержению Второй империи и провозглашению республики, обратился в Александру II через прусского посла Рейсса с предложением организовать совместную борьбу против социалистического движения. 24 сентября Рейсс сообщил ответ российского императора: он «настоятельно желает создания ассоциации монархических элементов против революции». Так что в этом вопросе — борьбы с революцией — позиция Александра II была последовательной и твердой.

Для внешнеполитической ориентации Александра II этого времени характерно не только укрепление отношений с Германией, но и сближение с Австро-Венгрией. В 1872 г. он принял приглашение прибыть в Берлин, когда там находился император Франц-Иосиф, а затем в 1873 г., впервые после Крымской войны, посетил Вену. В октябре того же года сложился Союз трех императоров — России, Пруссии, Австрии. Александр II вернулся к тому, от чего отказался в начале своего царствования, наметившаяся тогда новая ориентация на сближение с Францией так и не осуществилась в его правление. Противодействие Александра II в 1875 г. новым притязаниям Германии к Франции сгладило прежние обиды французов, но изменило общей ситуации. Хотя Союз трех императоров и не был возрождением Священного союза, сошедшего со сцены вместе с Венской системой, но несомненно, что Александр в новых международных условиях предпочел соглашение с прежними партнерами решительным переменам в дипломатии, предпочел, как он говорил, «традиционный союз», несмотря на опасения Горчакова, на мнение прессы, почти единодушно высказывавшейся за сближение с Францией.

Неудивительно поэтому, что энергичная и активная внешняя политика и масштабность имперских притязаний требовали очень значительных сил и большого напряжения финансов. Численность армии и расходы на нее были непомерно велики. Военная направленность бюджета страны отражена в Государственной росписи, которая впервые стала публиковаться после отмены крепостного права. Военные расходы составляли в 60-70-е гг. третью часть бюджета. И это в то время, когда на осуществление выкупной операции крестьянской реформы государство вовсе не тратило бюджетных средств. Более того, оно получило значительную прибыль к 1881 г., а крестьяне продолжали платить выкупные до 1906 г. Министр финансов М. X. Рейтерн (1862-1878) с самого начала своего управления убеждал Александра II в крайней обременительности бюджета непроизводительными расходами, в необходимости денежно-валютной реформы и обеспечения рубля золотым запасом для успешного развития реформ и обновления России. Но имперская политика и традиционное имперское мышление победили. Решающим событием оказалась русско-турецкая война в конце царствования Александра II, спустя только 20 лет после Крымской войны и двух лет после принятия основной из военных реформ.

Александр II не без колебаний и не вдруг решился на объявление войны. Еще в августе 1876 г., перед отъездом на отдых в Ливадию, в разговоре с министром финансов М. X. Рейтерном о политических делах «он, как и прежде, весьма сильно выражал решимость не давать Россию завлечь в войну. Он не без горечи говорил об агитации славянофильской — о желании некоторых лиц выставить не его представителем интересов России». Действительно, давление общественного мнения, славянских комитетов, выступавших в защиту единоверных славянских народов, томящихся под турецким игом, было сильным. И спустя месяц настроение его изменилось. В начале октября между Александром II и Рейтерном, вызванным в Ливадию, произошло драматическое объяснение, в котором окончательно определилась позиция императора. Александр требовал от министра финансов средств для предстоящей войны. Рейтерн со своей стороны предпринял отчаянную попытку противостоять влиянию на царя военных и всех сторонников разрешения ближневосточного кризиса военным путем. Он подал Александру II записку, в которой доказывал, что «война остановит правильное развитие гражданских и экономических начинаний (Великих реформ), составляющих славу царствования Его Величества, она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющего приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен». Рейтерн убеждал, что европейские державы не позволят России в полной мере воспользоваться плодами побед, что огромные затраты на войну сорвут подготовленную финансовую реформу, что политические последствия непредсказуемы. Александр II с раздражением и неприязнью вернул записку, не обсудив ее с другими министрами, и, как пересказывает Рейтерн, упрекнул, «что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию. Что этого ни он, ни сын его не допустят». Александр пренебрег здравыми доводами своего министра. Денежно-валютная реформа, подготовленная Рейтерном, в которой так нуждалась страна, находившаяся в процессе крупномасштабных внутренних преобразований, оказалась сорванной. Александр II дал приказ о мобилизации армии, а в апреле 1877 года подписал манифест о начале военных действий.

21 мая, на 60-м году жизни, Александр II выехал из Петербурга в действующую армию и покинул ее только 3 декабря 1877 г. — после падения Плевны, предрешившего исход войны. Он считал своим долгом находиться со своей армией, хотя бы в тылу, где были раненые. Он говорил, покидая столицу: «Я еду братом милосердия». Он терпеливо переносил трудности походного быта, плохие дороги, сохранял строгий режим дня, вставал в семь-восемь часов утра, даже если накануне приходилось лечь глубокой ночью. Он обходил палаты раненых, иногда заходил в операционную, утешал отчаявшихся, награждал отличившихся, всех подбадривал, глаза его часто увлажнялись слезами. В человечности и милосердии отказать Александру II нельзя. Но, к великому огорчению военного министра Д. А. Милютина, попытки самодержца вмешаться в руководство военными делами и порывы «принять участие в бою» вносили только напряжение и сумятицу. В судьбах народов южнославянского мира война сыграла огромную освободительную, прогрессивную роль. Для России последствия этой победоносной войны были неоднозначны. Несомненно, военные успехи и приобретения повысили престиж державы и оттеснили мучительную для россиян память о крымском поражении. Но война потребовала 1 113 348 517 рублей (при общем бюджете в 1878 г. в 600 398 425 рублей), курс рубля понизился с 86 коп. золотом в 1875 г. до 63 коп. в 1878-1880 гг. Денежно-валютная реформа была сорвана. Рейтерн подал в отставку, признав полное поражение своих планов своей политики, продолжавших курс Великих реформ.

Завершение войны сначала Сан-Стефанским миром, а затем решениями Берлинского конгресса, сильно урезавшими его, оставило в обществе горечь разочарования и в итогах победы, стоившей народу многочисленных человеческих жертв, и в возможностях и способностях правительства. Сам канцлер Горчаков, представлявший Россию на конгрессе, в записке Александру II отмечал: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Император пометил: «И в моей также».

Дипломатическое поражение России было очевидно и для власти, и для общества. Это не способствовало умиротворению общественно-политической ситуации в стране, как рассчитывало правительство, начиная войну. Напротив, конфронтация усилилась. Как когда-то конституция Царства Польского, данная Александром I, так теперь конституция Болгарии, только что освобожденной русскими, усилила недовольство общества властью. Политические ошибки на престоле повторялись с удивительной последовательностью, уроки истории оставались невостребованными. Патриотический подъем, вызванный войной за освобождение славян, только на короткое время приглушил деятельность революционного народничества, но затем она активизировалась с новой силой. Террор стал основным средством борьбы, а главной мишенью ее — сам император. Одно за другим следовали покушения на Александра II: совершенное А. К. Соловьевым 2 апреля 1879 года, взрыв царского поезда осенью того же года, взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, стоивший многих человеческих жизней. Два последних покушения были осуществлены уже после вынесения смертного приговора Александру II Исполнительным комитетом «Народной воли» 20 августа 1879 года.

Наступили последние, самые драматические годы его жизни. По настоянию охраны он меняет маршрут своих перемещений, отказывается от прогулок пешком и заменяет их прогулками в саду Аничкова дворца, куда отправляется в открытой карете, окруженный казаками. Он все больше погружается в личную жизнь, тоже полную переживаний. Теперь под одной крышей в Зимнем дворце живут больная, увядающая императрица Мария Александровна и молодая, красивая княжна Екатерина Михайловна Долгорукая, без которой император уже не может провести ни дня, с которой создана новая семья с тремя детьми (две дочери — Ольга и Екатерина, сын Георгий, второй мальчик умер). Императрица скончалась в конце мая 1880 года, и Александр II, едва прошло 40 дней после ее смерти, 18 июля вступил в морганатический брак с княжной Долгорукой. Князь В. Барятинский, брат мужа младшей дочери Александра II — княгини Екатерины Александровны Юрьевской, в своих воспоминаниях пишет, что в день свадьбы Александр II сказал: «Четырнадцать лет я ожидал этого дня, я боюсь моего счастья! Только бы Бог не лишил меня его слишком рано».

В тот же день он издал указ правительствующему Сенату в котором, объявляя о свершившемся, предписывал дать Екатерине Михайловне Долгорукой титул и фамилию светлейшей княгини Юрьевской (по имени Юрия Долгорукова, к которому восходил ее род), так же как и их троим детям, и присвоить им права законных детей. Указ этот был тайной, как в первое время и сам брак, о котором знали только несколько доверенных лиц, присутствовавших на самой церемонии. Брак Александра II произвел удручающее впечатление на семью императора, на лиц, близких к ней, и вообще на многих представителей «верхов». Некоторые мемуаристы считают, что княгиня Юрьевская надеялась стать императрицей и искала в этом содействия у нового могущественного правителя М. Т. Лорис-Меликова.

Назначенный сначала председателем Верховной распорядительной комиссии, а потом министром внутренних дел, бывший харьковский генерал-губернатор, герой последней русско-турецкой войны, завоеватель Карса, М. Т. Лорис-Меликов стал чем-то вроде диктатора. Умный, энергичный и вместе гибкий, либеральный Лорис-Меликов увидел корень зла в разладе между неограниченной самодержавной властью и просвещенной частью общества. Его политика «волчьей пасти и лисьего хвоста», направленная на решительное подавление революционного движения, одновременно намечала продолжение проведенных Александром II реформ: расширение местного самоуправления, облегчение условий для печати, смягчение цензурных притеснений, завершение крестьянской реформы обязательным выкупом, отставка реакционного министра народного просвещения Д. А. Толстого и др. Но главным в его планах был проект, который сводился к учреждению Общей комиссии, куда кроме назначенных правительством лиц входили бы представители от земств и городов. Эта Комиссия должна была рассматривать все проекты преобразований. Наряду с ней должны были действовать две подкомиссии: финансовая и хозяйственно-административная. После рассмотрения законодательных проектов комиссиями они должны были вноситься на окончательное обсуждение Государственного совета, в который Лорис-Меликов предлагал послать представителей общественных учреждений.

Зная упорное нежелание Александра II дать стране конституцию, Лорис-Меликов осторожно искал подхода к самодержцу. Возможно, на этом пути он надеялся на содействие княгини Юрьевской, со своей стороны обещая поддержку в возведении ее в императорское достоинство. Барятинский рассказывает, что «в Ливадии Лорис-Меликов вел долгие беседы с Государем в присутствии его супруги о политических делах и о новых реформах. Иногда вскользь во время разговора он делал смутные намеки на то, что народ был бы счастлив иметь царицу — русскую по крови. Делая эти намеки, он сознавал, что отзывается на сокровенные намерения Государя и тем самым все более завоевывает себе его расположение, необходимое для проведения реформ. Александр II мечтал короновать княгиню Екатерину Михайловну императрицей всероссийской, выполнить намеченные государственные преобразования, а затем отречься от престола в пользу цесаревича и уехать о женой и детьми в Ниццу…» Источником этих сведений были предания семьи княгини Юрьевской, они требуют подтверждений и проверки. Но несомненно, что две «диктатуры сердца» (любимой женщины и сильного правителя) переплелись в последний год жизни Александра II и властвовали над ним. По-прежнему влюбленный, погруженный в свою личную жизнь, занятый мельчайшими подробностями ее устройства, вплоть до одежды слуг Ливадийского дворца, куда впервые отправлялась на отдых княгиня Юрьевская после бракосочетания, но усталый от бремени государственных дел, от конфронтации в обществе, преследуемый террористами, Александр II склоняется к решению, которое категорически отрицал все годы своего царствования. Вот что поведал Д. Милютину об этом последнем акте государственной деятельности императора спустя два месяца великий князь Владимир Александрович (третий сын Александра II): «…в самое утро злополучного дня 1-го марта покойный император, утвердив своей подписью представленный доклад Секретной комиссии и выждав выхода Лорис-Меликова из кабинета, обратился к присутствовавшим великим князьям с такими словами: „Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции“. Однако до публикации правительственного сообщения Александр II решил рассмотреть проект 4 марта в Совете министров.

Террористический акт 1 марта сорвал этот план. Марк Алданов пишет, что княгиня Юрьевская очень просила Александра II не ездить в этот день на развод войск, поостеречься возможных покушений. Но он беззаботно ответил ей, уходя, что гадалка предсказала ему смерть при седьмом покушении, а теперь если и будет, то только шестое.

Спустя немного времени на Екатерининском канале прозвучало два взрыва. Организаторами покушения 4 марта были А И. Желябов — крестьянин по происхождению, и С. Л. Перовская — представительница аристократического рода. Первая бомба, брошенная Н. Рысаковым, разорвалась рядом с каретой, и сам Александр II остался невредимым.

В отсчитанные судьбой последние минуты жизни очень характерно проявилась его личность и натура. Как пишет П. А. Кропоткин, «несмотря на настоятельные убеждения кучера не выходить из кареты… Александр II все-таки вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов… Я мог заглянуть в глубь его сложной души… и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества государственного деятеля». Вторая бомба, брошенная И. И. Гриневицким, достигла цели. «Вскоре, доставленный в Зимний дворец, в 3 1/2 часа пополудни он скончался от потери крови. Умирал Александр II на солдатской кровати, покрытой старой военной шинелью, которая служила ему домашним халатом. Это описание еще раз воскрешает слова Николая I, который хотел видеть в своем наследнике „военного в душе“.

1 марта трагически пресекло и государственные преобразования, призванные увенчать «великие реформы», и романтические мечты монарха о личном счастье.

Накануне перемещения останков Александра II из Зимнего дворца в Петропавловской собор княгиня Юрьевская остригла свои великолепные волосы и положила их к рукам усопшего супруга. По настоянию Александра III она с детьми вскоре покинула Петербург и Россию, взяв с собой на память из личных вещей Александра II все, что относилось к трагедии 1 марта, включая нательный крест, бывший на нем, и его семейные иконы. За границей она жила в Ницце и Париже, где для нее были куплены дома. О средствах к жизни позаботился заблаговременно Александр II, который перевел на ее имя за два месяца до смерти около 3,3 млн. руб. из своего капитала, составлявшего более 14,6 млн. руб. Она умерла в Ницце 15 февраля 1922 г. на 75-м году жизни, оставшись до конца дней верной своей любви, как пишут мемуаристы. В 1931 г. реликвии, принадлежащие ей и вывезенные из России, попали на аукционы в Париже и Лондоне и были распроданы, включая маску, снятую с Александра II 3 марта 1881 г. Столь же трагическим, как личная судьба Александра II, был и исход его последнего государственного деяния. Как свидетельствуют очевидцы, настроение в Зимнем дворце изменилось поразительно быстро, сразу же в день смерти Александра II: «Чувствовалось, что все сподвижники покойного Императора уже если не в опале, то недолго будут продолжать вести государственные дела». Лорис-Меликова открыто упрекали в случившемся. Заседание, назначенное Александром II на 4 марта, состоялось в присутствии Александра III 8 марта. Драматичность столкновения сторонников проекта Лорис-Меликова (великий князь Константин Николаевич, Д. Милютин, А. А. Абаза, Валуев) и оппозиции, нашедшей особенно яркое выражение в мрачно-обличительной речи К. П. Победоносцева, хорошо известна. Заседание не приняло решений, но фактически предрешило вопрос. 29 апреля, неожиданно для большинства, появился манифест, составленный Победоносцевым, провозгласивший волю императора охранять незыблемыми устои самодержавия. Лорис-Меликов, Милютин, Абаза, Сабуров вышли в отставку, великий князь Константин Николаевич был уволен с поста генерал-адмирала и главы морского ведомства, а также председателя Государственного совета. Мирный путь движения к правовому государству и конституции был исчерпан. Трагедия царя-освободителя обернулась трагедией России. «Грустно действительное положение России, и страшно подумать о том, что ожидает ее в будущем», — записал в своем дневнике в июне 1881 г. Д. А. Милютин, навсегда покинувший Петербург и поселившийся в Крыму, как и опальный брат Александра II великий князь Константин Николаевич. Что так страшило одного из самых последовательных и долговечных (20 лет на посту министра) деятелей Великих реформ и всего царствования Александра II? «Какова же будет их программа?» — задавался вопросом Милютин, оценивая Победоносцева, его компанию, наступление нового правления. И отвечал уже через две недели после трагедии 1 марта: «Реакция под маскою народности и православия — это верный путь к гибели для государства».

Вместо эпилога

Дело и слава царствования Александра II — Великие реформы, которыми начинался перелом, поворот России от крепостничества к свободе, оказались в конечном итоге подчинены той государственности, которая сложилась на основе крепостного права, а в конце концов погребены под ней. Развязка этой трагической истории произойдет уже в двадцатом веке, когда будет убит последний реформатор самодержавия П. А. Столыпин. Будет убит в Киеве в 1911 г., куда он отправился на торжественное открытие памятника царю-освободителю в связи с полувековым юбилеем отмены крепостного права. В столе Столыпина останется пакет проектов реформ, продолжающих преобразования России. Однако самодержцами и реформаторами время было безвозвратно упущено. Россия стояла на пороге войны и революций, которые потрясут мир.

Возможность трагического финала вступления России на путь либеральных преобразований осознавалась еще накануне отмены крепостного права одним из убежденных реформаторов А. И. Головниным. Он писал 24 июля 1860 г. из Петербурга А. И. Барятинскому после двухмесячной ознакомительной поездки по центральным, исконно русским губерниям: «Признаюсь, что будущее кажется мне крайне беспокойным. „…“ Рассматривая вблизи состояние страны и вспоминая бюджет государства, я нахожу, что за последние 40 лет правительство много брало у этого народа (крестьянства. — Л. 3.), а дало ему очень мало. Оно брало людьми, прямыми и косвенными налогами, тяжелыми работами и т.д., — брало большую часть его доходов, а затем народ, благодаря дурной администрации, платил гораздо более, нежели казна получала. „…“ Деньги, получаемые с податей, не тратились на их настоящие потребности, наиболее необходимые (народное образование, Церковь, дороги, суды и т. д. — Л. 3.). Все это было большой несправедливостью, а так как каждая несправедливость всегда наказывается, то я уверен, что наказание это не заставит себя ждать. Оно настанет, когда крестьянские дети, которые теперь еще только грудные младенцы, вырастут и поймут все то, о чем я только что говорил. Это может случиться в царствование внука настоящего государя. „…“ Император прекратит одну из наибольших несправедливостей, которая длилась целые века, — крепостную зависимость, и этой прекрасной мерой он стяжает себе бессмертие во всемирной истории и величайшее имя в истории народной цивилизации. Благодаря этой мере и покорению Кавказа слава уже приобретена; он приготовляет мирное царствование для своего сына. Он мог бы удвоить славу и завещать внутренний мир своему внуку, если бы захотел устранить другую несправедливость, о которой я только что говорил». Однако этого не произошло. И внук увидел непокорное, поднявшееся на борьбу крестьянство еще в 1905— 1906 гг., а затем и в 1917 г., который подвел черту для всей фамилии Романовых и для российской монархии в целом. И если первое — конец Романовых — не очень пугало самого Александра II в начале 1860-х гг., когда он посылал брата, великого князя Константина Николаевича, наместником в Царство Польское ввиду назревавшего там мятежа, то второе — конец монархии — воспринималось как крах российской государственности и Великой Державы.

Этот отдаленный и опосредованный результат Великих реформ, прославивших Александра II и его царствование прямо противоположный их целям, объясняется переплетением многих объективных и субъективных, важных и малозначительных, глубинных и случайных причин и факторов, среди которых определенная роль принадлежит и личности царя-освободителя. Он имел смелость и разумность отменить крепостное право и приступить к строительству правового государства, но при этом оставался фактически пленником той системы, фундамент которой начал упразднять своими реформами.

В. А. ТВАРДОВСКАЯ

АЛЕКСАНДР III

Александр III вступил на престол в драматический момент истории России. Смертный приговор, вынесенный народовольцами его отцу, был исполнен: 1 марта «грянул взрыв с Екатеринина канала, Россию облаком покрыв». Переживаемый страной кризис, казалось, достиг кульминации.

В 3 часа 35 минут пополудни на глазах толпы, заполнившей Дворцовую площадь, большой желтый штандарт на фронтоне дворца, против «Александрийского столпа», стал медленно сползать с флагштока под перезвон колоколов. Царствование Александра II кончилось, а вместе с ним завершилась и целая эпоха в жизни России.

2 марта Александр Александрович Романов получил царский скипетр вместе с другими регалиями самодержца российского и неограниченную власть над страной, в которой все переворотилось и никак не хотело укладываться. Накануне — 26 февраля — он отметил свое 36-летие. Вступая в новый год своей жизни, наследник мечтал об усмирении общества. В дневнике он просил у Бога тишины и спокойствия — «чтобы наконец можно было нам с дорогой Россией вздохнуть свободно и наконец пожить безмятежно».

Но ни мира, ни безмятежности 1881 год не принес. Раздираемая внутренней междоусобицей Россия продолжала жить, по выражению Достоевского, «колеблясь над бездной». Александр Александрович не первый вступил на престол через кровавый порог. В истории династии Романовых уже были случаи насильственного устранения законного самодержца — вспомним хотя бы кончину Петра III или Павла I. Однако заговоры и дворцовые перевороты остались тайной Для большинства подданных империи. И вот впервые в ее истории ответственность за цареубийство открыто брала на себя определенная общественная сила — революционная организация, объявившая войну существующему строю.

Всемогущий самодержец был убит средь бела дня в столице империи, на глазах народа самым совершенным для того времени оружием — динамитными снарядами, изготовленными самими мятежниками. Но «мятеж всегда кончался неудачей, в противном случае его зовут иначе». Вопреки расчетам народовольцев цареубийство не стало началом государственного переворота, не послужило сигналом к народному восстанию.

В свое время Г. В. Плеханов, протестуя против террористических замыслов, зарождавшихся в народнической среде, безуспешно доказывал, что с их осуществлением к имени царя лишь прибавятся три палочки вместо двух. Большинство подданных империи не согласилось бы с идеологом народничества — слишком многое значила сама смена лиц на троне, даже при неизменности политической системы. Черты личности монарха — его ум, образованность, нравственность, способности влияли на политический курс не меньше, чем настроения масс или борьба общественных группировок.

Сам принцип самодержавия, оставаясь незыблемым, по-разному претворялся при очередном царе — то жестко и круто, то смягчаясь уступками и «послаблениями». И в мартовские дни 1881 г. в русском обществе жадно обсуждалось все, что было известно о человеке, вставшем на самой вершине общественной пирамиды. Преувеличенное внимание к личности нового царя выказывала и зарубежная пресса, где делались попытки, исходя из его симпатий и антипатий, прогнозировать внешнеполитический курс России. Либеральная печать Германии с тревогой напоминала об антинемецких высказываниях Александра Александровича. В лондонской «Таймс» выражалось беспокойство по поводу возможного усиления влияния России на Балканах.

Хотя в качестве наследника Александр Александрович уже полтора десятка лет участвовал в государственной жизни, сведения о его взглядах и убеждениях были и скудны и противоречивы. Цесаревич оставался достаточно сдержанным в оценках текущей политики и своих волеизъявлениях. Стоит все же оглянуться на этот отрезок его жизненного пути, что был пройден до восшествия на трон, посмотреть, как проявил себя будущий император до прихода к власти, каковы были его политические склонности и антипатии в период, столь важный для жизни страны.

Великий князь Александр Александрович, не будучи старшим сыном царя, не являлся наследником престола изначально. Его готовили к военной карьере. В раннем детстве воспитание его было поручено генерал-адъютанту графу Н. В. Зиновьеву, а затем генерал-адъютанту графу Б. А. Перовскому. Оба эти деятеля николаевской закалки в императоре Николае Павловиче видели образец властителя, необходимого России. Их патриотизм прочно соединялся с национализмом. Убежденные «антизападники», они на дух не переносили либеральных веяний.

С 1861 г. военную историю и тактику преподает Александру Александровичу адъюнкт-профессор Военной академии М. И. Драгомиров. Почитатель суворовской системы обучения и воспитания войск, Драгомиров отстаивал решающее значение моральных устоев армии в ходе войны. Военным делом, в отличие от других предметов, Александр Александрович занимался охотно. С удовольствием участвовал в парадах и смотрах войск. «Таймс» по поводу вступления на престол Александра III имела все основания сообщить, что новый царь «готовился для армии и лишь в военном деле преуспевает. Он восхитительно командует дивизией, организуя ее быстро и энергично, командует парадом, как мало кто из генералов в Европе». Здесь же отмечались и слабое интеллектуальное развитие нового императора, и его несведущность в вопросах управления. В науках Александр Александрович действительно успехами не отличался, да его — до поры — и не особенно обременяли знаниями. Учителей братьям подбирал граф С. Г. Строганов, известный своим консерватизмом. Среди них — профессора Московского и Петербургского университетов К. П. Победоносцев, С. М. Соловьев, Ф. И. Буслаев, Я. К. Грот. Александру Александровичу предстояло получить лишь самые общие знания о началах юридических и политических наук. Николай Александрович занимался по более расширенной программе. Когда после смерти старшего брата в апреле 1865 г. Александра объявили наследником, стало ясно, что полученное им образование недостаточно для его нового статуса. В 1865-1866 г. наследник пополняет его, прослушав курс русской истории С. М. Соловьева и курс гражданского права К. П. Победоносцева. Либеральные профессора К. Д. Кавелин и М. М. Стасюлевич — учителя Николая Александровича — были Строгановым отвергнуты. Отношения цесаревича с профессурой были, разумеется, особого рода. Именно он в удобное для себя время назначал занятия, которые мог по своей воле перенести или вовсе отменить, ссылаясь на свои высокие обязанности. «Я прошу Вас сегодня ко мне не заходить, так как я решительно не успел приготовить к сегодняшнему дню», — сообщал он К. П. Победоносцеву, и тому ничего не оставалось, как принять это к сведению.

В свое время Константина Петровича раздражали и «склонность к либеральным фразам» цесаревича Николая, и его возражения во время занятий в. «либеральном духе», вопросы о конституции. Александр Александрович ничего подобного себе не позволял. Но в нем не было любознательности старшего брата, также усердием к наукам не отличавшегося. «Сегодня, — записал Победоносцев в дневнике в декабре 1865 г., — я пробовал спрашивать вел. кн. о пройденном, чтобы посмотреть, что у него в голове осталось. Не осталось ничего — и бедность сведений, или, лучше сказать, бедность идей, удивительная». Эта оценка, остававшаяся в ходе занятий довольно стабильной, была достаточно объективной: Константин Петрович искренне симпатизировал своему ученику. Основой их сближения явились консервативные симпатии обоих, обоюдная и все растущая неприязнь к преобразованиям, проводимым Александром II. Известный своими статьями на рубеже 1850-1860-х гг. в поддержку крестьянской реформы, а затем и судебной, с середины 60-х гг. Победоносцев все более критически относится к произошедшим в русской жизни переменам, находя взаимопонимание у своего высокопоставленного ученика.

А «бедность идей» наследника, на которую сетовал профессор-правовед, вовсе не стала помехой их сближению, напротив, впоследствии во многом облегчила ему воздействие на Александра Александровича. Но об этом речь впереди. А сейчас стоит отметить, что преподавание наследнику сопровождалось для Победоносцева весьма успешным развитием карьеры. В 1865 г. он оставляет Московский университет, где с 1859 г. читал лекции по правоведению, и целиком сосредоточивается на занятиях с цесаревичем. Вскоре получает орден, ценные подарки, титул тайного советника и назначение в Сенат, для рядового профессора немыслимое. Надо отдать должное Константину Петровичу: не соображения о карьере и честолюбивые стремления были главными для него в отношениях с наследником. Гораздо выше и значительнее представлялась возможность влиять на него в духе своих излюбленных идей и верований. Именно в этом видел он свое предназначение, а не в сообщении будущему императору суммы определенных сведений по истории гражданского права. В своих лекциях, в письмах к Александру Александровичу, в непринужденных беседах с ним он не уставал повторять, что самодержавие — единственно приемлемая форма власти для России, а Православная Церковь — самая надежная опора этой власти. Он снова и снова доказывал, что народ этими установлениями дорожит как основой своей жизни и никогда не смирится с их утратой. Все это находило живой отклик в душе будущего царя, и нити близости и понимания между учеником и наставником крепли.

Внимание к своему питомцу профессора-цивилиста простиралось далеко за пределы занятий правоведением. Константин Петрович стремился быть ему полезным во всем. Он по сути руководил выбором чтения наследника, до которого тот был небольшой охотник, ненавязчиво обращая его взгляд на некоторые новинки литературы. Присылал, сопровождая своей рекомендацией, произведения Лескова, Гончарова, Достоевского. Привлекал внимание и к новым исследованиям в области русской истории, любителем которой считался Александр Александрович. Зная об особом интересе наследника к восточному вопросу, к балканским проблемам, оповещал о последних статьях на эту тему.

Победоносцев уже с середины 60-х гг. взял на себя обязанности добровольного секретаря наследника, подготовляя для него некоторые официальные письма и заявления. В общем, Константин Петрович сделал все, чтобы, завершив преподавание наследнику, остаться для него нужным и сохранить с ним доверительные и дружеские отношения.

В отношениях этих особое место занимала память о цесаревиче Николае Александровиче. Зная о горячей привязанности Александра к старшему брату, Победоносцев делился с ним только светлыми воспоминаниями об ученических годах Николая Александровича, создавая и в воспитательных целях некий идеальный образ для подражания.

Общее горе сблизило Александра Александровича с невестой брата. Принцессе Дании Дагмаре было 18 лет, когда она потеряла жениха. Молодые люди искренне потянулись к друг другу и, подталкиваемые родителями, обручились уже в год смерти Николая Александровича. В октябре 1866 г. Дагмара стала женой великого князя Александра Александровича, приняв имя Марии Федоровны.

В обществе поговаривали, что, потеряв столь блестящего жениха, датская принцесса стала тут же «ловить в свои сети» нового наследника российского престола, не желая расстаться с мечтой о царской короне. Однако, как и все династические браки, этот брак был заблаговременно продуман и тщательно подготовлен. Своеобразным свидетельством ориентации Александра II именно на этот брак наследника трона является приглашение к братьям в 1853 г. преподавателем русского языка и словесности, а также немецкого языка Я. К. Грота. Историк литературы, переводчик и языковед, Я. К. Грот среди плеяды российских словесников способностями не выделялся, но профессор Гельсингфорского университета был едва ли не единственным в ту пору специалистом по скандинавской литературе.

Заинтересованность правящих династий России и Дании в браке наследника трона с датской принцессой была обоюдной. Датский королевский дом имел родственные связи со многими крупными европейскими дворами и династиями, в том числе Англии, Германии, Греции, Норвегии. Союз Александра Александровича с принцессой Дагмарой укреплял и расширял династические связи Романовых в Европе, усиливая тем самым и их влияние. Но в данном случае имперские интересы не противоречили чувствам молодых.

Влюбленность Дагмары в первого жениха, почти детская, оказалась довольно хрупкой. Ее влечение к Александру Александровичу, явно уступавшему брату и в красоте, и в живости характера, было менее романтичным. Но цесаревич с таким обожанием относился к «красавице Минни», что она ответила ему прочной привязанностью. Мария Федоровна была не только хороша собой, но еще умна и образованна. В своем новом статусе она, однако, не удовлетворилась полученным европейским образованием. Быстро овладела русским языком, стала знакомиться с русской литературой и историей, стремясь приобщиться к культуре, обычаям и традициям страны, ставшей ей отныне родиной. Любознательная и трудолюбивая, она выразила желание прослушать лекции С. М. Соловьева и заниматься с Победоносцевым — параллельно с Александром Александровичем. Ее усердие оказало благотворное влияние на нерадивого к наукам супруга. Думается, Мария Федоровна немало способствовала его интеллектуальному и эмоциональному развитию в целом.

Один за другим в семье наследника появляются дети: Николай ( 1868 г.), Александр ( 1869 г.), Георгий ( 1871 г.), Ксения ( 1875 г.), Михаил ( 1878 г.), Ольга ( 1882 г.). Их детство и юность, проходившие в дворцах Петербурга, Петергофа, Гатчины, Царского Села и Ливадии, были безоблачными и праздничными: дорогие игрушки, преданные слуги, выписанные из Европы бонны и гувернеры и тепло родительской любви. Никто и предвидеть не мог, как драматично сложатся судьбы тех из них, кому суждено было дожить до революции (Александр умер в младенчестве, Георгий — в 1902 г.).

Семейные заботы, общие радости и потери все больше скрепляли союз Александра Александровича и Марии Федоровны. Жизнь их протекала налаженно и по-своему гармонично, являя собой контраст частной жизни Александра II. Его открытая связь с Екатериной Михайловной Долгорукой порицалась даже близкими царю людьми. Российский император мог иметь увлечения, мимолетные связи, но не две семьи: это создавало угрозу для правящей династии. Личная жизнь царя слишком тесно переплеталась с политикой, чтобы быть только его достоянием. Роман отца с Е. М. Долгорукой (ставшей по его велению в 1880 г. светлейшей княгиней Юрьевской) доставил наследнику немало горьких переживаний, уязвляя его в самое сердце. Не перестававший любить отца, он был оскорблен за мать, покинутую, по сути преданную в тяжелый для нее период жизни — в старости и болезни. Он имел все основания считать, что многолетняя связь Александра II с Долгорукой способствовала болезни императрицы и ее смертельному исходу. Он никогда не мог забыть, что в минуту кончины Марии Александровны (в мае 1880 г.) отец был не с ней — его пришлось вызывать от Долгорукой.

Воспитанный в патриархальном духе, Александр Александрович привык почитать отца, не смея открыто порицать его. К тому же он понимал, что семейная распря могла бы привести к непредсказуемым последствиям. Сложные отношения с отцом-царем, где горячая сыновья привязанность соседствовала с осуждением, раздражением, негодованием, где любовь готова была перейти в ненависть, внешне оставались ровными и спокойными. Пересиливая внутреннюю неприязнь, наследник стремился лояльно отнестись к Долгорукой, и отец ценил это. Если верить княгине Юрьевской, то именно наследнику поручил Александр II заботу о ней после своей кончины. Несколько опережая события, скажем, что эта отцовская воля не была исполнена Александром Александровичем, как и некоторые другие его заветы.

Согласно статусу наследника, великий князь Александр Александрович приобщается к государственной деятельности — участвует в заседаниях Государственного совета и Комитета министров. Его первая должность — председатель Особого комитета по сбору и распределению пособий голодающим — связана с голодом, постигшим в 1868 г. ряд губерний (особенно Смоленскую) вследствие неурожая. Назначение это сразу же обеспечило наследнику общественные симпатии. Поэт А. Н. Майков сообщал Ф. М. Достоевскому, находившемуся за границей, что наследник «входит в большую популярность». У Аничкова дворца — его резиденции — ежедневно вынимали из кружки для пожертвований по 3-4 тысячи рублей, а в день рождения Александра Александровича извлекли около 6 тысяч.

«Как я рад, что наследник в таком добром и величавом виде появился перед Россией, — откликнулся на эти сообщения Достоевский, — и что Россия так свидетельствует о своих надеждах на него и своей любви к нему. Да хоть бы половина той любви, как к отцу, и того было бы довольно».

С охотой занимаясь благотворительностью и в более поздние годы, что поощряла и Мария Федоровна, цесаревич среди других своих занятий особую склонность питал к военному делу. С пристрастием следил за преобразованиями в армии, предпринятыми способным и знающим военным министром Д. А. Милютиным, постоянно вмешивался в его распоряжения, не всегда будучи для этого достаточно компетентным. В январе 1869 г. Александр Александрович записывает о своем присутствии («вместе с папа») на докладе военного министра. Резко выступив против Милютина, цесаревич упрекал министра и его соратников, что они не прислушиваются к его рекомендациям, «мешают, вместо того чтобы помогать». «Я решился идти теперь напролом и не останавливаться ни перед кем», — заключает будущий самодержец.

Несколько ранее уже произошло событие, подтверждающее способность Александра Александровича «идти напролом». П. А. Кропоткин рассказывает в своих воспоминаниях о столкновении наследника с офицером, командированным Милютиным в США, чтобы заказать ружья для русской армии. Имени его мемуарист не называет, но, судя по всему, речь идет о К. И. Гуниусе. Это он, русский офицер, швед по происхождению, вместе с подполковником Горловым был отправлен в Америку с образцами стрелкового оружия для готовившегося перевооружения российских войск. Их выбор наследнику пришелся не по вкусу, он раскритиковал привезенные ружья. «Во время аудиенции, — рассказывает Кропоткин, — цесаревич дал полный простор своему характеру и стал грубо говорить с офицером. Тот, вероятно, ответил с достоинством. Тогда великий князь пришел в настоящее бешенство и обругал офицера скверными словами». Офицер немедленно ушел и прислал наследнику письмо, в котором требовал, чтобы тот извинился. Он прибавлял, что если через 24 часа не получит извинения, то застрелится. «Я видел его, — свидетельствует Кропоткин, — у моего близкого друга в тот день, когда он ежеминутно ждал, что прибудет извинение. На другой день его не было в живых».

Александр II, разгневавшись на сына, приказал ему идти за гробом до могилы. Но «даже этот страшный урок», по словам Кропоткина, «не излечил молодого человека от романовской надменности и запальчивости».

Думается, именно эти отмеченные мемуаристом черты, а не природная жестокость прежде всего сказывались в отношениях Александра Александровича с зависимыми от него людьми. Ту же нравственную глухоту проявлял он и став императором: чего стоили некоторые его пометки на полях официальных документов, унижающие и оскорбляющие их авторов. Но с отпором своей сиятельной вседозволенности он сталкивался очень редко. Потому-то он и не принял всерьез угрозу К. И. Гуниуса, что привык к иным понятиям о чести и достоинстве в своем окружении.

Жизнь наследника, все больше заполнявшаяся государственными делами и семейными заботами, включала в себя и то, что было связано с его увлечениями и развлечениями. Александр Александрович проявлял незаурядный интерес к русской истории и даже возглавил Императорское Историческое общество, основанию которого в 1866 г. содействовал. Посещал не только его торжественные годовые заседания, но и, неоднократно, рабочие, рядовые, где терпеливо слушал разные по степени занимательности доклады и сообщения, выказывая немалую любознательность.

Императорское Русское Историческое общество немало способствовало развитию исторической науки. Периодические его издания, субсидируемые казной, — «Сборники Императорского русского исторического общества» — содержали ценнейшие публикации из государственных и частных архивов по истории внутренней политики и дипломатии XV— XVIII вв. Ими и сейчас, как важнейшими источниками, пользуются историки.

У царя был вкус к подлинным историческим документам, реальным свидетельствам прошлого. Зная о пристрастии Александра Александровича к мемуарам, письмам прошлых лет, деловым бумагам минувших царствований, многие в его окружении дарили ему материалы своих личных, семейных архивов — коллекция их в Зимнем дворце к концу его правления была весьма значительной. Непрерывно пополнялась и историческая библиотека Александра Александровича. Выходившие в свет исследования, как правило, подносились наследнику и маститыми, и начинающими историками. Вряд ли он со всеми ими знакомился: любимым видом чтения оставались исторические романы Загоскина и Лажечникова. Именно им он отдавал предпочтение перед научной и художественной литературой.

Составленный им в 1879 г. список прочитанных книг, оставшийся, правда, незавершенным, поражает скудостью. Пушкин представлен «Борисом Годуновым» и «Евгением Онегиным». Среди произведений Гоголя не названы «Мертвые души». Из Тургенева указаны лишь «Записки охотника» и «Отцы и дети», из Гончарова — «Фрегат „Паллада“ и „Обломов“, „Преступление и наказание“ — единственное произведение Достоевского, упомянутое здесь. А ведь писатель преподнес наследнику и роман „Бесы“, сопроводив его письмом с авторским комментарием.

В списке прочитанного значится антинигилистический роман В. П. Клюшникова «Марево» — грубая карикатура на революционеров. Читал цесаревич и «Что делать?» Чернышевского, но героев его так и не запомнил. Уже будучи императором, встретив фамилии Лопухова и Кирсанова в одном из следственных дел народовольцев, оставил на полях вопрос: «Кто такие?»

Случалось наследнику знакомиться и с нелегальной печатью: именно из нее можно было узнать новое о злоупотреблениях высших чиновников. В марте 1867 г. Александр Александрович отметил в дневнике, что «с интересом читал № „Колокола“, где разбирались министры».

Как правило, каждую неделю цесаревич и его супруга посещали театры — драматический и музыкальные. Любя оперу и балет, Александр Александрович не гнушался и опереттой, куда иногда ездил без Марии Федоровны. В Аничковом дворце играла своя труппа — из обитателей и гостей дворца, под руководством профессиональных артистов. Здесь часто давались концерты. Бывало, приглашали цыган — наследник любил их пение и сам знал немало цыганских романсов. На дворцовых концертах он музицировал на валторне и «басу», Мария Федоровна вполне профессионально играла на фортепиано. А балы в Аничковом не уступали тем, что давались в Зимнем дворце. В период, когда в связи с кончиной императрицы Марии Александровны все светские развлечения были отменены, наследник записал в дневнике: «Не живем, а прозябаем. Никаких театров и балов по случаю траура нет».

Размеренная, продуманно планируемая в занятиях, насыщенная развлечениями жизнь Аничкова дворца была прервана русско-турецкой войной. Войной в воздухе запахло уже в середине 1870-х гг., когда славянские народы стали подниматься на борьбу против ига Османской империи. Зверски подавляемые турками восстания сербов, черногорцев, болгар вызвали волну сочувствия в русском обществе. На Балканы отправлялись отряды добровольцев, по всей стране собирались денежные средства и медикаменты для оказания помощи восставшим братьям славянам.

В окружении наследника заинтересованно и пристрастно обсуждались события на Балканах и угроза вмешательства в их развитие европейских держав. Ключевой вопрос внешней политики России XIX в. — восточный — снова встал во всей своей остроте. Генерал Р. А. Фадеев познакомил Александра Александровича с записками, представленными им в Министерство иностранных дел и военному министру. Доказывая необходимость активной помощи славянским народам, Фадеев считал, что Россия наконец утвердится в проливах Босфор и Дарданеллы, обретя свободный выход в Средиземное море, без которого она «похожа на птицу с одним крылом». Наследник эту позицию разделял. Близки ему были и доводы К П. Победоносцева, настроенного весьма воинственно. Полагая, что мирный исход из сложившейся на Балканах ситуации невозможен, Победоносцев рассчитывал, что для России война будет иметь значение «не для внешней политики только». Он доказывал, что она сможет отвлечь общество от остро вставших внутренних проблем, вызывающих недовольство и брожение. По его словам, война была бы как раз кстати в момент; «когда громче чем когда-либо слышится ропот на тягости, толк о другом управлении и о неспособности многих лиц, составляющих администрацию, жалоба на безумные траты и на расхищение казны, собираемой с народа». В письмах к наследнику 1876 г. Константин Петрович весьма резко критикует бездействие и нерешительность правительства, не сомневаясь в единомыслии своем с адресатом.

Александр II действительно находился в нерешительности. Министр финансов М. X. Рейтерн уверял, что Россия, едва освободившаяся к 1875 г. от бюджетного дефицита, не в состоянии выдержать войну. Перевооружение армии не было завершено. Не был воссоздан и Черноморский военный флот, право на который, потерянное после Крымской войны, Россия восстановила лишь в 1870 г. Император имел все основания опасаться, что война России с Турцией может легко превратиться в общеевропейскую.

Но он все более ощущал расхождение своей позиции с общественным настроением, требовавшим активного вмешательства России в события на Балканах. Все больше испытывал Александр II и давление «партии войны», лидером которой стал наследник. Аничков дворец становится своеобразным штабом по содействию восставшим славянам — не только деньгами и медикаментами, но и оружием. Посредником между Александром Александровичем и генералом М. Г. Черняевым, возглавившим сербскую повстанческую армию, случалось быть и Победоносцеву. Так, 18 сентября 1876 г. Константин Петрович, напоминая об острой нехватке оружия у сербов, обращает внимание наследника, что в военном министерстве есть резервный запас — 300 000 старых ружей. В окружении М. Г. Черняева не сомневаются, что часть их можно было бы отпустить восставшим, «если б государь наследник цесаревич сказал свое слово».

Для сторонников войны неподготовленность к ней России также была достаточно ясна. Побуждая цесаревича к более активному вмешательству во внешнеполитические дела, к воздействию на императора, Победоносцев не скрывал, что при слухах о войне все напоминают друг другу, «что у нас ничего нет — ни денег, ни начальников надежных, ни вещественных средств, что военные силы не готовы, не снабжены, не снаряжены». Вместе со всеми, кто пытался оценить готовность России к войне, Константин Петрович вопрошал: «Куда же девались невероятно громадные суммы, потраченные на армию и флот?» — возмущаясь грабежом «казенных денег в военном, морском и в разных других министерствах».

Но, зная о сложном положении в армии и флоте, в экономике и финансах, наследник и его бывший наставник стояли на том, что «без войны невозможно распутать узел, сплетенный нам дипломатией», «невозможно расчистить положение, достойное России». В «партии войны» царило вполне наполеоновское настроение: «сначала ввязаться в бой», а там уж действовать по обстоятельствам. Немалое воздействие на наследника, как и на самого императора, оказали оптимистические реляции Н. П. Игнатьева — посла при Оттоманской Порте, убеждавшего, что она накануне своего разложения, которое будет лишь ускорено войной. Нашлись и военные советники — в том числе генерал Фадеев, — которые доказывали небоеспособность Турции, прогнозируя легкий и быстрый успех русской армии. Желаемое не в первый раз вполне объяснимо принималось за действительное. 12 апреля 1877 г. Александр II издал манифест об объявлении войны Турции.

Война принесла наследнику огромное разочарование, крушение многих надежд, планов, расчетов. Прежде всего он был уязвлен той ролью, которая ему отводилась в боевых действиях. Цесаревич был назначен командующим отрядом, созданным для защиты тыла действующей армии от турецких войск, обосновавшихся в крепостях Шумле и Силистрии. Стоявший на Дунае в местечке Русе (Рущук) Рущукский отряд насчитывал 40 тысяч солдат. (Численность русской армии — 185 тыс., турецкой — 165 тыс.) Назначение цесаревича в его окружении рассматривалось как понижение в должности: он проходил военную службу командиром гвардейского корпуса, числился атаманом казачьих войск. Великий князь Владимир Александрович, привыкший пользоваться советами старшего брата, на этот раз сам горячо советовал Александру Александровичу серьезно и откровенно поговорить с отцом, попросить его пересмотреть свое решение. Однако решение императора — и это сознавал цесаревич — было твердым и продуманным. Не последнюю роль здесь, по-видимому, сыграло стремление не рисковать жизнью наследника.

Чрезвычайно раздражило и огорчило Александра Александровича назначение главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. С «дядей Низи» отношения у него и так были скверные, а на его посту он в своих тайных помыслах видел конечно же себя.

Наследник жаловался, что его не посвящают в планы боевых операций. Но у главнокомандующего и не было общего стратегического плана. Александр Александрович сетовал на отсутствие «всяких распоряжений», они действительно из штаба армии не поступали, а принимались, как правило на местах — на свой страх и риск. Сумбур и неразбериха в военном управлении приводили его порой в отчаяние. То, что из Аничкова дворца виделось как отдельные недостатки, здесь, на войне, осознавалось уже как результат общей неподготовленности к ней.

Но Рущукский отряд, возглавляемый наследником, находился, разумеется, на особом положении. В нем служили отпрыски аристократических семейств. Адъютантами Александра Александровича были граф И. И. Воронцов-Дашков, граф С. Н. Шереметев, князь В. А. Барятинский. Некоторое время в отряде пребывал великий князь Сергей Александрович. Здесь нес службу герцог Лейтенбергский (князь Романовский), погибший при рекогносцировке турецких позиций. Расположенный вдали от «горячих точек» отряд не испытывал особой нужды ни в продовольствии, ни в оружии, ни в медикаментах.

Представления наследника о военных буднях были достаточно ограниченны. Как ни парадоксально, но основные сведения о том, что творилось в армии, он получал не в Рущуке, а из Петербурга. Постоянным его корреспондентом военных лет был Победоносцев, письма которого оставляли далеко позади обличения военного ведомства в либеральной и демократической печати. Но они и предназначались только для «внутреннего пользования» — Константин Петрович первый бы воспротивился проникновению в прессу сведений, сообщаемых им наследнику. Уже забыв, как он жаждал войны, как подталкивал к решительным действиям цесаревича, осуждая колебания императора, Победоносцев в первые месяцы военных действий истово молится об их скорейшем завершении — столь грозной и опасной предстала война в своей реальности. Еще недавно не сомневавшийся в ее необходимости, он уже понимает, что она «грозит великими бедствиями целой России». Признает, что войны стоило избежать, а если уж «решились на войну, следовало к ней серьезно готовиться».

Размышляя о том, что приходится выносить армии по вине «бездарных военачальников» и «невозможного интендантства», Победоносцев опасается, что «грудь русского солдата» не выдержит тяжести этой войны. «Сердце обливается кровью, когда очевидцы ужасных картин (которых Вы не видите), вернувшись сюда, рассказывают, что видели в Зимнице, Фратешти, под Плевною», — писал Константин Петрович наследнику, сообщая, что в Зимнице, например, до 4000 несчастных лежало на голой земле, без пищи, без ухода, покрытые ранами, в которых роились черви, в пыли, в жару, под проливным дождем». Он передает свидетельства очевидцев о том, как гнали пешком раненых из-под Плевны — за 80 верст — «и во все время ни куска хлеба, ни перевязки».

Вспоминал ли Александр Александрович, читая эти письма, наставления своего учителя — генерала Драгомирова? Имя этого участника русско-турецкой войны было тогда у всех на слуху. Драгомиров доказывал, что к солдату надо относиться по-человечески — кормить, одевать, оказывать медицинскую помощь. Без соблюдения этих первоочередных требований невозможно сохранить «нравственную энергию» войска, которая и определяет в конечном счете победу. Не стесняясь в выражениях, зная, что найдет понимание Александра Александровича, Победоносцев резко критикует военное начальство, и прежде всего великого князя Николая Николаевича. «В последнее время на Вас одного возлагали надежду… из числа главных начальников, — не забывает добавить Константин Петрович, — одно Ваше имя поминалось с похвалой». «Ваша добрая слава растет, — повторяет он в другом письме, многозначительно заключая: — Ах, это большая сила на будущее».

Ужасаясь огромным потерям русской армии, наследник с удовлетворением отмечал, что его отряд лишился всего трех тысяч человек. Но, принимая во внимание, что Рущукскому отряду пришлось отбить лишь две атаки противника, а в остальном лишь пребывать в ожидании боевых действий, эту потерю надо признать немалой. Особого следа в ходе войны отряд наследника не оставил, хотя официальная историография и восславила его «великую стратегическую задачу». «Святое молчанье» рати цесаревича воспел князь В. П. Мещерский. В записной книжке Александра Александровича сохранились тщательно переписанные его рукой строки Мещерского о том, как Русь, «затаив дыханье», следила за Рущукским отрядом, «как будто из всех своих ратей та рать ей невольно милей».

Наследник заканчивал войну в Болгарии, в местечке Берестовец, на реке Янтра. По его заказу художник Д. Н. Поленов запечатлел эти места в серии картин — на память о военных годах. На память об участии в русско-турецкой войне остались и награды, врученные наследнику императором: орден святого великомученика и победоносца Георгия второй степени и золотая, украшенная бриллиантами сабля с надписью «За отличное командование Рущукским отрядом». При всей ограниченности военного опыта Александра Александровича, значение его в судьбе будущего императора было велико. Впервые увидев войну лицом к лицу, он воспринял ее как «страшный кошмар». И никогда уже не смог забыть ее зловещих проявлений: «Ночей для многих без рассвета, //Холодную немую твердь,//Подстерегающую где-то и настигающую смерть,//Болезнь, усталость, боль и голод, //Свист пуль, тоскливый вой ядра,//3альдевших ложементов холод,//Негреющий огонь костра». Может быть, именно тогда, на чужой земле, и зародилось в нем то отвращение к войнам, которое во многом определило внешнюю политику Александра III.

Еще высились в столице триумфальные арки, воздвигнутые в честь победоносного русского воинства, возвратившегося на родную землю, а военные события уже оттеснились иными тревогами и заботами. Стоившая народу стольких жертв, война усилила критическое отношение в обществе к существующим порядкам, к верховной власти. Резкое вздорожание жизни, сказывавшееся прежде всего на трудовых слоях, способствовало всеобщему недовольству и возбуждению. Все, казалось, жаждали перемен — социальных и политических.

В деревне расползались слухи о грядущем «черном переделе» помещичьих земель и прирезке к наделу. Начались стачки рабочих в Петербурге и Москве: пролетариат не желал мириться с установленными условиями труда. Оживилась либерально-земская оппозиция: послевоенное устройство независимой Болгарии, которая по воле Александра II обрела свою конституцию, будоражило воображение российских либералов. В адресах-ходатайствах от ряда земств робко намекалось на необходимость участия в управлении представителей от населения. Впечатление общего брожения усиливали студенческие беспорядки в университетских городх. На глазах менялся характер революционного движения: от пропаганды народники переходили к террору, выдвинув требование демократических свобод. В газетах замелькали сообщения о покушениях на представителей власти и о казнях первых террористов.

Наблюдая после возвращения с войны эту во многом незнакомую для него жизнь, которую лишь условно можно было назвать мирной, Александр Александрович не обнаруживает стремления разобраться в реальных корнях происходящего, понять истоки всеобщего недовольства. Для него как будто и не существует тех «проклятых» русских вопросов, над которыми бьется мысль славянофилов и либералов, демократов и социалистов. Он вроде бы не задумывается о причинах расстройства крестьянского хозяйства, бедствиях деревни, о мерах спасения ее от неурожаев и голода. И следа нет таких дум ни в дневнике, ни в переписке наследника престола (с Победоносцевым, В. П. Мещерским, И. И. Воронцовым-Дашковым). Все неурядицы действительности, все ее беды, все ее неблагополучие он склонен считать следствием реформ 60-х гг., нарушивших нормальное течение русской жизни.

Охотнее всего текущие события Александр Александрович обсуждал с бывшим своим наставником: в окружении цесаревича никто столь же критически не был бы настроен к окружающей жизни, как Константин Петрович. Сблизило их и общее дело — содействие Добровольному флоту. Оно возникло под эгидой наследника, но душой его стал Победоносцев, горячо ратовавший за возрождение Российского флота. На добровольные пожертвования — по подписке — было приобретено несколько быстроходных пароходов, курсировавших от Одессы до портов Тихого океана. Использовались они для торговых перевозок, прибыль от которых предполагалось направлять на покупку новых судов. В случае войны все они превращались в военные крейсера.

Контакты Победоносцева с цесаревичем становятся чаще, а общение теснее. Они уже давно ощущали себя единомышленниками. Особенно соединила их растущая неприязнь к реформам 60-х гг. Невзлюбивший и земские учреждения, и новые суды, наследник с годами стал сомневаться в целесообразности крестьянской реформы, задаваясь вопросом: «С уничтожением крепостного права не ослабла ли народная сила?» Константин Петрович с радостью замечает, что его отношения с цесаревичем становятся все теплее. «Иногда сижу у него, — признается он своему давнему другу Е. Ф. Тютчевой, — не испытывая того напряжения и ощущения, что чем скорее уйдешь, тем приятнее будет хозяину освободиться. Боже, как бы в нем мысль и воля окрепли».

Победоносцев не только возносит к небу свои молитвы, но и сам активно воздействует на «мысль и волю» наследника. Он последовательно, не боясь наскучить повторениями, внушает ему свою излюбленную идею, что «вся тайна русского порядка и преуспеяния наверху, в лице верховной власти». Если власть слабеет и распускается, слабеет и распускается и вся земля.

Подобные рассуждения вполне соответствовали как истинам, усвоенным наследником с детства, так и его нынешнему мироощущению.

Александру Александровичу были столь же ненавистны либеральные надежды на уступки и «послабления» самодержавного режима, сколь близок пафос передовиц «Московских ведомостей». Редактор официоза М. Н. Катков, также видевший в колебаниях власти причину общественного расстройства, призывал ее явить себя во всеоружии и «карающим мечом» искоренить крамолу.

Твердая позиция наследника — сторонника жесткой, репрессивной политики, противника каких-либо уступок общественным требованиям — определилась не без влияния катковской публицистики и доверительных бесед с Победоносцевым. В полной мере она проявилась после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., организованного народовольцами.

«Утро провел у папа, — записывает Александр Александрович в дневник 7 февраля, — много толковали о мерах, которые нужно же наконец принять, самые решительные и необыкновенные, но сегодня не пришли к результату».

8 февраля, выступая на созванном царем совещании, наследник предлагает создать Верховную следственную комиссию с чрезвычайными полномочиями. Идея поддержки не получила, Александр II явно колебался. В тот же день после совещания Александр Александрович обращается к отцу с письмом, где настаивает на своем предложении. И 9 февраля император решается на учреждение Верховной распорядительной комиссии с целью «положить предел действиям злоумышленников — поколебать в России государственный и общественный порядок». Во главе ее был поставлен генерал М. Т. Лорис-Меликов, наделенный неограниченными полномочиями.

Идея диктатуры с неизбежностью вызревала в «верхах» в этот кризисный для самодержавия период. На авторство — одновременно с Александром Александровичем — могли претендовать целый ряд приверженцев существующего строя. Еще в апреле 1879 г. (после покушения на Александра II землевольца А. К. Соловьева) М. Н. Катков в своих изданиях заговорил о необходимости в борьбе с крамолой исключительных мер, опирающихся не на закон, а на насилие. Для самодержавия и не было иного выхода из кризиса. Мера, которая представлялась Александру Александровичу «самой решительной и необыкновенной» оказывалась как раз самой обыкновенной и привычной для авторитарного режима.

В разгар правительственного кризиса наследник престола становится важной фигурой в развернувшейся борьбе группировок в «верхах», своего рода козырной картой, которую мечтают заполучить и непреклонные сторонники самодержавия, и либеральные администраторы. Ставка делалась разумеется, не на государственные способности Александра Александровича, а на его возможность влиять на императора, на решения Государственного совета и Комитета министров.

Едва ли не первым почувствовал усиление роли наследника К. П. Победоносцев. Побывав 26 февраля в Аничковом дворце на праздновании дня рождения Александра Александровича, он пишет своему верному конфиденту Е. Ф. Тютчевой о необычайно многолюдном и представительном для этой резиденции приеме. Ему было с чем сравнить: накануне Константин Петрович посетил Зимний дворец, где пышно отмечалось 25-летие царствования Александра II. «Или люди чуют уже восхождение нового солнца?» — задавался вопросом бывший профессор, ставший уже опытным царедворцем. Новоявленный диктатор М. Т. Лорис-Меликов усиленно «обхаживает» наследника. Александр Александрович знал о дружеских отношениях Лориса с Е. М. Долгорукой, но было известно, что диктатор посещает и больную императрицу — одинокую в своем горе, покинутую не только Александром II, но и его приближенными. Глава Верховной распорядительной комиссии демонстративно учитывал интересы цесаревича. Он ввел в ее состав не только самого Александра Александровича, но и близких ему генерала П. А. Черевина и К. П. Победоносцева. В апреле последний назначается обер-прокурором Синода, а в октябре — членом Комитета министров, хотя статус обер-прокурора этого не предусматривал.

Сколько раз в письмах к наследнику Победоносцев заверял его в том, что не ищет ни должностей, ни наград, а лишь бескорыстно служит истине и справедливости. Но Александр Александрович, по-видимому, неплохо разбирался в людях. В «смиренном христианине» он разглядел незаурядное честолюбие и властолюбие и постарался их удовлетворить: Победоносцев был ему нужен. Гордые заявления обер-прокурора Синода, что он довольствуется лишь «нравственной властью» и не стремится к иной, оставались фразой. Оказывать «нравственное влияние» Победоносцев был способен, лишь обладая властью политической. Именно такой в самодержавном государстве была власть над иерархами Церкви, давно уже ставшей частью государственной системы. А близость к наследнику неизмеримо усиливала могущество обер-прокурора Священного Синода.

Заинтересованность в наследнике и у Лорис-Меликова была велика. В марте 1880 г. Александр Александрович записывает в дневнике о визите Михаила Тариэловича в Аничков дворец и многочасовой беседе с ним. Диктатор заверял цесаревича, что «дал себе обет действовать не иначе как в одинаковом с ним направлении», находя, что от этого зависит успех порученного ему дела.

Александр Александрович поначалу встретил назначение Лорис-Меликова главой Верховной распорядительной комиссии с энтузиазмом. Боевой генерал, прославившийся в русско-турецкой войне 1877-1878 гг. взятием Карса, быстро справившийся с эпидемией чумы-ветлянки в Астраханской губернии в 1879 г., Лорис на посту харьковского генерал-губернатора показал незаурядные административные способности. Все, казалось бы, характеризовало его как деятеля, который действительно сможет «положить предел» всем покушениям на государственный порядок. Однако курс, проводимый диктатором, все более отклонялся от замысленного при учреждении Верховной распорядительной комиссии. Опытный и умный, наделенный острым политическим чутьем, Лорис-Меликов все яснее понимал невозможность преодоления кризиса власти с помощью одних только карательных мер. Не прекращая репрессий против революционеров, он попытался обрести поддержку общества, а для этого стремился учесть хотя бы некоторые общественные потребности.

11 апреля 1880 г. Лорис-Меликов представил царю доклад, где обосновал необходимость привлечения к обсуждению местных нужд представителей от дворянства, земства и городов. Еще ранее, 9 апреля, Лорис познакомил со своим проектом наследника — противодействия тот не оказал. Но в январе 1881 г., когда Александр II решил предварить рассмотрение плана Лорис-Меликова обсуждением проектов общественного управления, предложенных П. А. Валуевым и великим князем Константином Николаевичем, наследник высказался вполне определенно. Он выступал противником идеи представительства вообще как таковой.

28 января Лорис передал царю доклад, в котором вопрос о созыве общественных представителей получил еще более радикальное решение. Предусматривалось участие 10-15 выборных от них в Государственном совете при рассмотрении законопроектов, касающихся подготовленных преобразований. На созванных Александром II Особых совещаниях в Аничковом дворце (9 и 14 февраля) последовало общее одобрение проекта Лорис-Меликова. К. П. Победоносцев с горечью рассказывал Е. Ф. Тютчевой о том, что обсуждение конституционных планов было от него сокрыто. Он потрясен тем, что «все (!) согласились на сей раз, что это дело невинное и благодеяние для России, коего Россия ждет». Восклицательный знак в этой желчной фразе о многом говорит. Ведь Константин Петрович хорошо знал неприязнь наследника к «конституционным затеям».

Сколько раз он убеждался в этом, обсуждая с Александром Александровичем идею представительства, ее приложимость к России. Воспринимая конституционные веяния в пореформенном обществе как реальную угрозу самодержавию, Победоносцев постоянно призывал цесаревича к бдительности, предостерегая, что настанет момент, когда льстивые люди «станут уверять Вас, что стоит лишь дать русскому государству так называемую конституцию на западный манер — все пойдет гладко и разумно, и власть может совсем успокоиться. Это ложь, и не дай Боже истинному русскому человеку дожить до того дня, когда ложь эта может осуществиться». Победоносцев встречал полное сочувствие наследника. И вот момент, которого они оба так страшились, казалось, наступил. Проект Лорис-Меликова не являлся, разумеется, «конституцией на западный манер», но он грозил внести новые начала в традиционные формы управления.

Тонкий политик Лорис-Меликов защищал свой план выборного представительства как антиконституционный. Он обрушивался в своем докладе на «лжеучения», пропагандирующие конституционные формы. Он отвергал мысль о каких-либо западных образцах, как чуждых духу народа, настаивая, что только самодержавие выведет страну из кризиса. Если он и не успокоил этими заверениями наследника, то, во всяком случае, затруднил возможность для возражений. Но, думается, главное, что определило позицию Александра Александровича, не только не возразившего против лорис-меликовского замысла, но и вместе со всеми за него проголосовавшего, было могущество всесильного тогда диктатора, пользовавшегося безграничным доверием Александра II.

Эта вынужденная поддержка проекта Лорис-Меликова лишь усилила возрастающую неприязнь наследника к диктатору. Александр Александрович все более убеждался в несоответствии политики Лориса своему собственному пониманию диктатуры. Расхождения осложнялись и чисто личными мотивами. Впрочем, как уже говорилось, ничего личного у наследника престола быть не могло, все в его жизни — в том числе и семейной — становилось фактом политическим.

Стремясь продвинуть свой проект, Лорис-Меликов активно поддерживает план императора короновать княгиню Юрьевскую, ставшую после смерти императрицы Марии Александровны морганатической супругой Александра II. Именно введение представительного управления должно было, как разъяснял Лорис, дать основания для беспрецедентной в истории династии Романовых коронации.

Александр Александрович был шокирован этими планами едва ли не больше, чем самим морганатическим браком, заключенным слишком быстро после кончины его матери. Из его дневника видно, насколько болезненно он и Мария Федоровна воспринимали «легализацию» княгини Юрьевской в качестве новой жены царя, осуществлявшуюся при всемерной поддержке Лорис-Меликова. Ее появление на семейных обедах во дворце или в дворцовой церкви вместе с царской семьей, по признанию наследника, ставили его в фальшивое положение. И ему самому, и Марии Федоровне странно и тревожно было видеть своих детей вместе с детьми Юрьевской. С кончиной отца опасность, нависшая над семьей цесаревича, исчезла. Та, заботу о которой поручил ему отец, была незамедлительно удалена из дворца и навсегда отторгнута от императорской семьи. Но о роли Михаила Тариэловича в этой семейной истории, прямо касавшейся интересов династии, Александр Александрович не забыл. Именно ему теперь предстояло завершить обсуждение проекта Лорис-Меликова, назначенное покойным императором на 4 марта.

6 марта Лорис вручил Александру III свой «всеподданейший доклад» и проект правительственного сообщения о предстоящих изменениях в системе управления. В тот же день, 6 марта 1881 г., император получил письмо Победоносцева, с этими документами уже ознакомившегося.

Заявляя, что «час страшный и время не терпит», Константин Петрович выдвигает альтернативу: «или теперь спасать Россию, или никогда». Он умоляет не слушать либеральных призывов и настаивает на немедленном и решительном разрыве с политикой Лорис-Меликова.

7 марта Победоносцев имел часовую беседу с царем, который, по-видимому, несколько успокоил его относительно своих намерений. А 8 марта — ровно через неделю после катастрофы, в воскресный же день, — состоялось обсуждение проекта Лорис-Меликова. В два часа пополудни в Зимнем дворце собрались великие князья, министры, обер-прокурор Синода. Приглашен был и консервативнейший член Государственного совета граф С. Г. Строганов, уже за возрастом от дел отставленный. Присутствовавшие, как и сам император, понимали, что речь будет идти не только и не столько о предложении Лорис-Меликова, сколько о дальнейшем пути России.

Официально Александр III еще не определил своей позиции перед лицом общества. Его заявление 2 марта перед членами Государственного совета и высшими чинами двора, приносившими ему присягу, было весьма расплывчатым. «Я принимаю венец с решимостью, — сказал он, вступая на престол. — Буду пытаться следовать отцу моему и закончить дело, начатое им». Заявление звучало несколько двусмысленно, давая возможность разного толкования. Великое дело преобразований, начатое Александром II, велось им без должной последовательности и твердости. Реформатор, особенно во второй половине своего царствования, он отступал от собственных начинаний, тем самым предавая их. Слова нового царя способны были породить надежды и одновременно опасения и у либералов и у консерваторов. И вот наступил момент, когда позиция преемника Александра II должна была проясниться: продолжит ли он преобразования, в которых нуждалась Россия, или же откажется от них.

В центре обсуждения планов Лорис-Меликова и 8 марта в Зимнем дворце, и позднее — 21 апреля в Гатчине оказался вопрос о совместимости самодержавия и представительства. Либеральная группировка в лице самого министра внутренних дел, военного министра Д. А. Милютина, министра финансов А. А. Абазы и их сторонников доказывала возможность полной гармонии между избранниками городского и земского самоуправления и верховной властью. Совещательный характер представительства, оставлявший все прерогативы самодержавия неприкосновенными, казалось, был тому порукой. Но ортодоксальные приверженцы самодержавной монархии этих доводов не приняли, усмотрев в проекте Лориса как раз угрозу ограничения самодержавия. Именно поэтому граф С. Г. Строганов, министр почт и телеграфа Л. С. Маков называли замысел министра внутренних дел вредным и опасным.

Наиболее резко о несовместимости самодержавного правления с общественным представительством высказался К. П. Победоносцев. Он прямо провозгласил, что осуществление проекта Лорис-Меликова будет гибелью России. Доказывая конституционный характер мер, предложенных министром внутренних дел, обер-прокурор Синода утверждал их несоответствие традициям и потребностям народа.

Численно противники «конституции» Лорис-Меликова оказались на заседании 8 марта в меньшинстве. Против созыва общественных представителей подали голос лишь К. П. Победоносцев, Л. С. Маков, С. Г. Строганов и К. Н. Посьет. Умеренные консерваторы (князья С. Н. Урусов и А. А. Ливен, принц А. П. Ольденбургский) воздержались от оценки доклада Лорис-Меликова, предложив еще раз вернуться к его обсуждению. Министра внутренних дел поддержали не только его ближайшие соратники (Д. А. Милютин, А. А. Абаза), но и государственный контролер Д. М. Сольский, министр просвещения А. А. Сабуров, министр юстиции Д. Н. Набоков, а также великие князья Константин Николаевич и Владимир Александрович. Мысль о необходимости уступок — хотя бы частичных — назревшим общественным стремлениям уже проникла и в высший эшелон власти а первые обсуждения планов Лорис-Меликова, состоявшиеся по воле Александра II, ее как бы узаконили. И тем, кто в ту пору поддержал министра внутренних дел, еще трудно было перестроиться.

И все же оказавшиеся в большинстве сторонники преобразования в системе управления победителями себя не ощущали: все решало в конечном счете мнение царя, а оно достаточно ясно обозначилось на заседании. Не произнося речей, скупыми репликами Александр III дал понять, как он относится к реформам прошлого царствования и к их продолжению.

Важным «козырем» Лорис-Меликова была ссылка на волю Александра II, поддержавшего его начинания. В подготовленный им проект сообщения для печати о «всемилостивейшем решении» министр внутренних дел вписал новый фрагмент. Здесь говорилось о решимости Александра III «твердо следовать по пути, предуказанному в Бозе почившим незабвенным родителем», и «исполнить в точности родительский завет». Однако этот «козырь» был выбит императором из рук министра. Предваряя обсуждение, Александр III заявил, что «вопрос не следует считать предрешенным». Это было и своеобразным опровержением Лорис-Меликова, и одновременно приглашением к дискуссии.

Надо признать, что основания для подобной дискредитации ссылок на «волю державного родителя» существовали: воли своей покойный император так и не высказал четко и твердо. Останься он жив, трудно предугадать, чем бы закончилось назначенное им на 2 марта обсуждение в Совете министров лорис-меликовского проекта. Вполне возможно, что царь снова бы проявил нерешительность и отложил бы окончательное заключение. Александр Александрович не мог не знать о сомнениях, которые одолевали его отца — тот не скрывал их, уподобляя созыв представителей, предусмотренный планом министра внутренних дел, «Генеральным штатам» или «собранию нотаблей Людовика XVI».

Александр III вправе был считать, что вопрос о созыве выборных от земств и городов так и не был решен его отцом, и соответственно признать неуместными ссылки на его волеизъявление. Сам же он не скрывает своего отрицательного отношения к проекту Лорис-Меликова. В частности, утверждение графа С. Г. Строганова, что проект этот «прямо ведет к конституции», Александр III сопроводил признанием: «Я тоже опасаюсь, что это первый шаг к конституции». Российский самодержец обнаружил здесь явную близость к марксистской оценке плана Лорис-Меликова. Ведь и В. И. Ленин полагал, что его осуществление «могло бы при известных условиях быть шагом к конституции».

Отвага Победоносцева, столь резко выступившего против большинства министров, и объяснялась его осведомленностью о настроении нового царя. Со вступлением Александра III на престол Константин Петрович чувствовал себя как за каменной стеной, разоблачая вред либеральных начинаний. Еще недавно — в пору всесилия Лорис-Меликова — он и не пытался бороться с либеральной опасностью. Не пытался и наследника воодушевить на эту борьбу. Только когда Александр Александрович стал неограниченным повелителем страны, и он сам, и его бывший наставник ощутили возможность противодействовать планам, которые тайно ненавидели.

Александр III, однако, не спешил объявить войну либеральным администраторам во главе с Лорис-Меликовым. Медлил он и с традиционным для нового правителя заявлением о направлении своей политики. Он выжидал, изучая обстановку, хотя ему было «невыносимо и странно» слушать «умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России, точно заученные фразы, вычитанные ими из нашей паршивой журналистики и бюрократического либерализма».

И все— таки и 8 марта в Зимнем дворце, и 21 апреля в Гатчине он внимательно вслушивался в речи тех, кто убеждал его в том, что, призвав выборных от общества, власть лишь укрепит свои позиции. Не только интуиция, политическое чутье и здравый смысл заставляли императора с заведомым недоверием отнестись к этим доводам. Курс на stutus quo самодержавия, на отказ от всяких новшеств диктовался и сложившимся типом мышления, приверженностью к исторической традиции. Опасность реформ для власти, претендующей на монополию в общественно-политической жизни, по-своему подтверждал и опыт царствования Александра II. Кончина отца-реформатора являлась как бы грозным предупреждением тем, кто пытается изменить веками сложившийся порядок. В потоке писем, который в те мартовские дни 1881 г. получал Александр III, огромное впечатление на него произвела анонимная записка, пересланная им для ознакомления Победоносцеву и принадлежавшая, по предположению этого последнего, духовному лицу. «Отец твой не мученик и не святой»,-обращался к императору автор, оспаривая расхожие определения Александра II в официальной печати. Он утверждал, что покойный царь «пострадал не за церковь, не за крест, не за христианскую веру, не за православие, а за то единственно, что распустил народ, и этот распушенный народ убил его».

«Мартовские иды» — так образно определил первые месяцы царствования Александра III в своем дневнике П. А. Валуев. Но роль Цезаря он отводил отнюдь не императору: обречен на поражение был Лорис-Меликов.

Представ блестящим политиком в пору, когда он пользовался поддержкой самодержца, Михаил Тариэлович оказался беспомощным и бессильным, лишившись ее. Ему так и не удалось сплотить и организовать своих сторонников — поначалу весьма многочисленных. Александр III с удовлетворением наблюдал, как от всемогущего недавно министра отпадали союзники, на которых он легковерно рассчитывал. Одни меняли свою ориентацию, уловив консервативный настрой нового царя, чтобы не повредить карьере. Другие — разочаровались в способности Лорис-Меликова отстоять свой проект. Иных устранял и сам император. Так, великий князь Константин Николаевич, считавшийся главой либеральной партии в высших сферах, был отправлен в отставку и фактически изолирован от участия в политике. С братом Владимиром Александровичем Александр III, по-видимому, провел соответствующие «политбеседы». «Вы могли слышать, — пишет царь Победоносцеву 21 апреля 1881 г., — что Владимир, мой брат, совершенно правильно смотрит на вещи и совершенно, как я, не допускает выборного начала».

Либеральная группировка, судя по дневнику Д. А. Милютина, лишь в двадцатых числах апреля попыталась заручиться поддержкой великого князя Владимира, но было поздно: он уже сделал свой выбор. Задумавший преобразование отживших форм государственности, Лорис-Меликов сам оказался прочно связан с ними, его действиям в полной мере присуща такая черта российской политической жизни, как патриархальность, персонификация отношений в политике. Неограниченная власть диктатора во многом основывалась на личном влиянии его на Александра II, на особой близости к нему. С приходом нового императора Лорис-Меликов вновь делает главную ставку именно на него. Борьба за свой проект, по сути, становится для министра внутренних дел борьбой за привлечение на свою сторону Александра III. Он, по сути, сам отказывается от общественной поддержки, цензурными карами пресекая выступления печати в защиту идеи представительного управления: расположение и доверие императора рассматриваются как главный залог успеха его начинаниям.

Поначалу Лорис-Меликову вполне могло показаться, что он близок к цели: именно ему поручает император переговоры с княгиней Юрьевской и наблюдения за ней. Конфиденциальные сообщения на эту тему, подготовляемые министром для царя, создают впечатление особой доверительности. Но Михаил Тариэлович ошибался. Для Александра III он и его соратники оставались прежде всего политическими противниками, неприязнь к которым усиливалась еще и личными мотивами. Представители либеральной группировки в той или иной мере все были связаны дружескими отношениями с княгиней Юрьевской. Ее доверием и симпатией пользовался великий князь Константин Николаевич, военный министр Д. А. Милютин крестил ее детей, а о роли Лориса в реализации матримониальных планов своего отца Александр Александрович никогда не забывал.

Поддерживавшие Лорис-Меликова либеральные администраторы — Д. А. Милютин, А. А. Абаза, Д. Н. Набоков, государственный секретарь Д. М. Сольский, — деятели способные, знающие, опытные, были на голову выше теснившихся вокруг Победоносцева — таких, как Л. С. Маков, С. Н. Урусов, К. Н. Посьет, М. Н. Островский. Среди них не было ярких личностей, но этим посредственностям оказалось гораздо легче договориться между собой и сплотиться, чем их либеральным противникам. «Коалицией честолюбий» метко назвал либеральную группировку М. Н. Катков. Внутренняя ее разобщенность объясняется не только идейными разногласиями — свою роль играли и амбиции либеральных реформаторов, заглушавшие чувство ответственности перед страной.

Характерно, например, поведение П. А. Валуева. Автор более радикального проекта представительного управления, чем лорис-меликовский, он 8 марта 1881 г. в Зимнем дворце весьма вяло и неохотно поддержал этот последний. В дневнике он признавался, как тягостно ему выступать союзником Лориса: он хотел быть отделенным от его «клики» в глазах царя. Вроде бы сама идея участия общества в управлении ему дорога, но Валуев со злорадством наблюдает, как падает влияние Лорис-Меликова, как теряет этот «ближний боярин» свое могущество.

Стремительный взлет Лорис-Меликова к вершинам власти создал ему немало недоброжелателей. А вскоре отступившиеся от «премьера» в эти решающие дни весны 1881 г. уже скорбели о том, что «дикая допетровская стихия берет верх», не осознавая своего содействия этому.

Непреклонные сторонники самодержавия во главе с Победоносцевым между тем ждали от императора прямых и открытых заявлений о разрыве с политикой реформ. Промедление с соответствующим манифестом Победоносцев расценивал как слабоволие царя. На отсутствие воли у монарха он жалуется в письмах к Е. Ф. Тютчевой — предельно откровенных и потому посланных не по почте, а с верной оказией. В письмах к императору — почти ежедневных — Константин Петрович призывает к решительным действиям, объявлению о «новой политике». О том же вещал и М. Н. Катков, называвший себя «сторожевым псом» самодержавия. Его голос, почти неслышный в последние годы царствования Александра II, звучал все громче и увереннее. «Более всего требуется, чтобы показала себя государственная власть в России во всей непоколебимой силе своей, ничем не смущенная, не расстроенная, вполне в себе уверенная».

Однако нетерпения и пыла своих ортодоксальных приверженцев император не разделял. Он шел к власти неспешно и осторожно, продумывая каждый новый шаг. Основательность — черта, изначально ему присущая во всем. Неопределенность его позиции в течение двух первых месяцев царствования вовсе не свидетельствует о безволии. Император внимательно присматривался к борющимся группировкам в верхах, к общественным настроениям. Регулярные доклады министров, начальника Главного управления по делам печати, записки, адреса, ходатайства, исходившие из разных общественных течений, убеждали, что идея участия общества в управлении через выборных представителей проникла в самые широкие слои. Своеобразным подтверждением тому явились непрекращавшиеся весной 1881 г. слухи о готовящемся манифесте с объявлением о созыве депутатов от общества. Изучая своих противников, знакомясь с предложениями и планами, касавшимися преобразований в управлении, царь не мог не увидеть, как трудно будет их авторам сговориться и действовать в одном направлении. Могли ли объединиться те, кто требовал передачи «общественных дел в общественные руки» (как Н. К. Михайловский), с теми, кто подобно Б. Н. Чичерину наряду с созывом представителей от населения ждал спасения от ужесточения режима, усмирения печати, укрепления самодержавия.

Послужить объединению либеральных и демократических сил мог бы лозунг Учредительного собрания, выдвинутый «Народной волей». Ведь народовольцы предлагали именно собранию народных представителей, созванному на основе всеобщего избирательного права, определить государственное устройство России. Обещали подчиниться его решению, даже если народные избранники санкционируют самодержавную монархию. Но забрызганная кровью убитого императора народовольческая программа не могла уже стать связующим началом в борьбе за государственное обновление. Революционеры дискредитировали ее своим способом действий. Те кто пытался завоевать гражданские права с помощью динамита, вряд ли могли рассчитывать на доверие и поддержку общества. Оно устало от состояния внутренней войны, от напряженного ожидания предстоящих террористических акций и возможных переворотов.

Около пяти лет, начиная с русско-турецкой войны 1877— 1878 гг., Россия находилась в состоянии неустройства — социального и политического. Трудности военного и послевоенного существования усугубились в 1880 г. из-за голода в Поволжье — вследствие неурожаев. В обществе, несколько лет стоявшем на пороге революционных событий, все большее сочувствие находит мысль о твердой руке, способной навести порядок, обеспечить стабильность. Победоносцев был не так уж не прав, когда доказывал, что «смятенная и расшатанная Россия „жаждет“, „чтобы повели ее твердой рукой“. Тяга к твердой власти с ее чрезвычайными мерами, как реакция на затянувшуюся революционную ситуацию, сказалась и в либеральной среде, отразившись, в частности, в записке Б. Н. Чичерина, переданной Победоносцевым Александру III. Подобные настроения, которые, надо сказать, и император и Победоносцев склонны были преувеличивать, воодушевляли самодержца не менее, чем разброд и растерянность в рядах либеральной оппозиции. К концу апреля Победоносцев, следивший за малейшими душевными движениями императора, уловил, что тот почти готов внять призывам к решительному волеизъявлению, явив себя на троне самодержцем.

После совещания в Гатчине 21 апреля, где М. Т. Лорис-Меликов, Д. А. Милютин, А. А. Абаза снова доказывали преимущество представительных учреждений при самодержце и, не получив отпора, уехали этим обнадеженные, Победоносцев резко усиливает активность. В письме царю 23 апреля он делится соображениями о происходящем. Подтверждая факт повсеместных толков о готовящихся якобы переменах в управлении, он настаивает на том, что «для успокоения умов в настоящую минуту необходимо было бы от имени Вашего обратиться к народу с заявлением твердым и не допускающим никакого двоемыслия. Это ободрило бы всех прямых и благонамеренных людей». С этого момента его письма становятся ежедневными. 25 апреля он напоминает: «Вчера я писал Вашему Величеству о манифесте и не отстаю от этой мысли», сообщая, что работает над его проектом. 26 апреля Победоносцев направляет императору редакцию манифеста, которая, по его словам, «совершенно соответствует потребности настоящего времени». Константин Петрович убеждает, что случай для объявления манифеста представляется прекрасный. В среду 29 апреля царь должен был впервые появиться в столице — на параде — после двухмесячного пребывания в Гатчине.

Благоприятность момента для манифеста была точно определена не только со стороны этих внешних обстоятельств. Главным было состояние духа самого императора, его умонастроение, которое его советник безошибочно распознал. Победоносцеву не раз случалось писать для Александра Александровича официальные документы, но всегда, разумеется, по его поручению. Впервые он взялся за это по собственной инициативе, и его не одернули: император будто ждал подобного «толчка». 27 апреля он телеграфировал из Гатчины: «Одобряю вполне и во всем редакцию проекта».

29 апреля манифест был опубликован. «Посреди великой Нашей скорби, — возвещалось в нем, — глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верой в силу и истину самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного, от всяких на нее поползновений».

«Нежданно-негаданно явился манифест…— записал 30 апреля 1881 г. в дневнике генерал А. А. Киреев, адъютант великого князя Константина Николаевича. — Он должен был явиться 2 марта. Явился очень кстати, ибо идеи конституциионные и раздражающие о них толки слишком начали укрепляться».

«Нежданным-негаданным» манифест 29 апреля явился и для либеральных администраторов — он, можно сказать, застал их врасплох. Явившийся в результате сговора (заговора) царя и его советника, манифест готовился в глубокой тайне. Победоносцев специально просил царя ни с кем не советоваться об этом их совместном предприятии, дабы оно не было в последний момент сорвано. И царь, надо отдать ему должное, оказался неплохим конспиратором.

Лорис— Меликов и его соратники, которые рассчитывали еще долго убеждать Александра в преимуществах представительного правления, были разобижены и возмущены подобными действиями за их спиной. Но Константин Петрович на случай, если бы они открыто высказали недовольство, подготовил и ответ им царя. Однако заготовленные им тезисы не понадобились. Лорис-Меликов, Милютин, Абаза (только они и подали прошения об отставке) ушли без шума, так и не узнав то, что же по наущению Победоносцева готовился сказать им Александр III. А доводы были весьма существенные: «Вы не конституционные министры. Какое право имели вы требовать, чтобы Государь в важных случаях обращался к народу не иначе как через вас или по совещанию с вами?» Вряд ли на это можно было что-либо возразить.

«Что означает отставка графа Лорис-Меликова? — задавался вопросом либеральный журнал „Русская мысль“. — Смена ли это только лиц или направлений?» «Призыв графа Лорис-Меликова к власти был началом новой эпохи; вот почему в удалении его от управления думаем видеть как бы окончание этой эпохи», — отвечал либеральный «Вестник Европы».

Впрочем, большинство либеральных изданий, еще недавно заявлявших о своей приверженности к общественному управлению, встретило манифест оптимистически. «Верховная власть ободряет и обнадеживает нас в эти дни тяжких испытаний, — уверяла передовая газета „Порядок“. — Россия теперь знает свое будущее: в действиях учреждений, дарованных ей покойным государем императором, будут водворены „порядок и правда“, а это одно уже само по себе облегчит достижение и прочих целей, обозначенных манифестом».

Обещание самодержца навести порядок в земствах и судах, в котором ясно слышалась угроза контрреформ, «страна» также предпочла прочесть как посул дальнейших преобразований. В такой своеобразной форме либеральная печать высказывала свои пожелания власти, принародно и гласно отказавшейся от каких-либо уступок общественным требованиям.

«Я вместе с Вами радуюсь происшедшей перемене, — писал Победоносцеву идеолог либерализма Б. Н. Чичерин по поводу обнародования манифеста 29 апреля, — потому что павшие, так называемые государственные люди, очевидно, шли ложным путем». Восприятие «царского слова» либеральной оппозицией во многом проясняет ее неспособность возглавить борьбу за гражданские права. Ставка на самодержавие вступала в противоречие с идеями свободы личности, законности, правопорядка, обрекая либералов на бессилие в освободительном движении. Убедительной альтернативы революционной демократии они так и не составили, способствуя тем самым ее росту.

В письме к Е. Ф. Тютчевой 1 мая 1881 г. Победоносцев, имея в виду издание манифеста 29 апреля и его восприятие в обществе, написал, что произошел «coup d'etat»[28]. Шутливое это выражение, однако, не лишено и серьезного смысла. Произошло нечто большее, чем смена правительства и даже правительственного курса. Прерывалась сама линия развития России на мирные преобразования, на реформы «сверху». Непоследовательная, зигзагообразная, эта линия все же ясно обозначилась в эпоху Александра II, вселяя надежды как антитеза революционному пути. Насильственный обрыв этой политической линии говорил о смене самой концепции перспектив развития России. При всей своей непоследовательности и противоречивости политика Александра II предусматривала движение вперед. Разрыв с реформизмом грозил стране «попятным» движением.

Манифест 29 апреля 1881 г., возвращающий, по словам М. Н. Каткова, «русскому народу русского царя самодержавного», объявлял ту «новую политику», которой домогались сторонники абсолютной монархии. Приводя отрывки из манифеста, «Таймс» заключала, что он «достаточно ясно указывает на действительное направление внутренней политики страны». Отмечалось, что циркулировавшие в Петербурге и за границей предсказания «конституционных перемен „не оправдываются“.

В российской истории часто драматическое соседствует со смешным. Манифест 29 апреля прозвали «ананасным», имея в виду нарушавшую его торжественно-велеречивый стиль фразу: «А на Нас возложить священный долг самодержавного правления». Автором поначалу считали Каткова: ведь именно он, называвший себя «сторожевым псом» самодержавной власти, яростно защищал ее «от всяких на нее поползновений». Но Победоносцев не скрывал своей роли в появлении «царского слова», как и того, что за образец был взят манифест Николая I 19 декабря 1825 г. Тень деда — императора Николая Павловича — будет сопровождать Александра III на протяжении всего его царствования.

Весна 1881 г. дала новые доказательства того, что самодержавие отвергает любые посягательства на свои прерогативы и вести переговоры с этой властью можно только с позиции силы. Но такой общественной силы, с которой царь должен был считаться, не оказалось. Дело, разумеется, не в том, что у народовольцев не хватило ресурсов продолжить борьбу: новые покушения на царя только оттолкнули бы общество, в котором росло отвращение к террору с его подкопами, выстрелами и динамитными взрывами. Так и не сложилась либерально-демократическая коалиция, которая могла бы оказать натиск на самодержавие, заставить власть пойти навстречу общественным требованиям. Сторонникам представительного правления расхождения в их программах показались более существенными, нежели сходство. Способность политических сил к объединению, к компромиссам — черта развитого гражданского общества, к которому Россия делала только первые шаги.

В той огромной почте, которая направлялась к Александру III в первые дни его царствования, изобилующей планами преобразований, доносами, угрозами, советами, как уберечься от супостатов, было и послание от тех, кто вынес и свершил смертный приговор его отцу. Отпечатанное на веленевой бумаге специально для императора, оно одновременно распространялось по стране в виде прокламации, обычным для народовольческой печати тиражом (2-3 тыс.).

«Ваше Величество, — обращался к Александру III Исполнительный комитет „Народной воли“. — Вполне понимая то тягостное настроение, которое Вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время». Народовольцы заявляли, что не ставят условий: «Условия, необходимые для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей». В письме утверждалась необходимость созыва представителей от народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни. Впредь до решения Народного собрания правительство должно допустить свободу слова, печати, сходок. Предусматривалась и амнистия по всем политическим преступлениям. Социалистических требований в письме ИК не было. «Итак, Ваше Величество, решайте», — призывали народовольцы, утверждая, что если политика правительства не изменится, то «страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России завершат процесс разрушения старого порядка».

Царь не ответил на письмо «государственных преступников». Но он игнорировал и вполне умеренные требования тех, кто действовал в рамках легальности. Нельзя было не увидеть, что при всем различии устремлений и «нигилисты», и земская оппозиция, и либеральная бюрократия сближались в признании необходимости привлечения к делу управления общества, народа.

Письмо ИК «Народной воли» Александру III прочно вошло в арсенал революционной литературы, неоднократно перепечатывалось подпольными типографиями, гектографировалось, распространялось в переписанном от руки виде и в царствование Николая II.

Именно императору Николаю Александровичу пришлось стать свидетелем исполнения народовольческого пророчества.

Провозглашенное Катковым «возвращение самодержавия» сопровождалось массовыми арестами, высылками, репрессиями, полностью обезглавившими и обескровившими «Народную волю». Александр III верил в действенность террора не меньше, чем его враги-народовольцы. Но насилие могло породить только насилие. Прервать эту цепную реакцию, проявить добрую волю, отказаться от возмездия призвал императора великий русский писатель. Л. Н. Толстой в искреннем душевном порыве обратился к Александру III с письмом, где призывал его к милосердию. Сторонник непротивления злу насилием, он не сочувствовал террористам, не оправдывал их. Думая о судьбе России, переполненной враждой и насилием, писатель просил царя отказаться от казни тех, кто по законам Российской империи ее заслужил. Только милосердие, убеждал Толстой, способно оздоровить общество, заставить его всмотреться в себя, вдуматься в происходящее без ненависти и злобы. Нельзя бороться с революционерами, «убивая, уничтожая их», убеждал писатель. «Не важно их число, а важны их мысли. Для того чтобы бороться с ними, надо бороться духовно. Их идеал есть общий достаток, равенство, свобода. Чтобы бороться с ними, надо поставить против них идеал такой, который бы был выше их идеала, включал бы в себя их идеал».

Письмо Толстого шло к царю сложным путем. Победоносцев, к которому через критика Н. Н. Страхова обратился Лев Николаевич, отказался передать его императору. От Страхова оно попало в руки историка К. Н. Бестужева-Рюмина (одного из основателей Высших женских курсов, известных в обществе как «бестужевские»). Тот передал письмо писателя великому князю Сергею Александровичу, который и вручил его царю.

Александр III не счел нужным ни пригласить к аудиенции, ни написать писателю, чья слава давно перешагнула пределы России. Через тех же посредников он «велел сказать графу Льву Николаевичу Толстому, что, если бы покушение было на него самого, он мог бы помиловать, но убийц отца он не может простить». Цена этого царского слова станет ясной, когда речь пойдет о казнях новых первомартовцев.

Призыв о милости прозвучал и в публичной лекции В. С. Соловьева — профессора Петербургского университета и Высших женских курсов. Философ, снискавший популярность своей критикой отвлеченности христианских истин от жизни, ратовавший за их активное применение на практике, собирал огромные для того времени аудитории. "Сегодня судятся и, верно, будут осуждены на смерть убийцы 1 марта, — обратился он к слушателям. — Царь может простить их. И если он действительно вождь народа русского, если он, как и народ, не признает двух правд, если он признает правду Божью за правду, а правда Божья говорит: «Не убий», то он должен простить их».

В переполненном зале Кредитного общества, где собралось около тысячи человек — цвет столичной интеллигенции, студенты, курсистки, — эти слова встретили овацией. Лишь несколько офицеров и дам в знак протеста покинули лекцию. Молодежь вынесла Соловьева из зала на руках. Его речь, отпечатанная на гектографе, распространялась довольно широко, а самому философу публичные выступления были запрещены. Но царь все-таки не решился на высылку Соловьева, как и на лишение его профессорского звания, хотя эти меры и обсуждались. Немалую роль сыграло то обстоятельство, что возбудивший царский гнев философ был сыном известного историка С. М. Соловьева, преподававшего эту науку Александру Александровичу, который после кончины историка в 1879 г. по совету Победоносцева обратился к семье Соловьевых со словами участия и поддержки.

По-видимому, не только Л. Н. Толстой и В. С. Соловьев — два ярких мыслителя, являвшихся идейными противниками, пытались остановить руку монарха, готовую подписать смертный приговор первомартовцам.

30 марта 1881 г. встревоженный Победоносцев обобщает свои наблюдения на эту тему в письме к царю: «Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавить осужденных преступников от смертной казни». Ссылаясь на мнение народа, которое ему, «жившему среди народа», хорошо известно, он требовал возмездия. Константин Петрович мнил себя истинным христианином, а Толстого и Соловьева — еретиками. Он и веру Достоевского воспринимал как «розовое христианство», хотя при случае любил сообщить, что старец Зосима из «Братьев Карамазовых» — романа, читавшегося тогда нарасхват, — был задуман при его, Победоносцева, участии. Но поучения героя Достоевского «любить человека во грехе», «побеждать зло смиренной любовью» оказались непригодными для обер-прокурора Святейшего Синода, когда речь зашла об интересах власти.

Царь был полностью солидарен с главой русского духовенства. «Будьте спокойны, — ответил он Победоносцеву, доносившему о просьбах о помиловании, — с подобными предложениями ко мне не посмеет прийти никто, и что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь». Повешенных оказалось пять — А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Н. И. Кибальчич, Т. М. Михайлов, Н. И. Рысаков. Гесе Гельфман казнь была отсрочена ввиду ее беременности. Она сама умерла после того, как у нее отняли родившуюся девочку. Надо ли говорить, что казнь первомартовцев 3 апреля 1881 г. в глазах молодежи превращала их в героев-мучеников и способствовала пополнению рядов «Народной воли». В откликах на казнь народовольцев в европейской печати справедливо утверждалось, что для террористов «законы цивилизованных стран не предусматривают снисхождения». Но здесь же признавалось, что противостояние самодержавной власти и революционной партии еще более обостряется этой казнью, которая не в состоянии ликвидировать самого заговора против существующей государственной системы.

Есть какая-то символика в этих пяти виселицах, ознаменовавших начало царствования Александра III, подобно тому как казнями пятерых декабристов был отмечен приход к власти Николая I. Но, в отличие от своего деда, Александр III, подобно отцу, чувствует себя не только охотником, но и дичью. Он вынужден скрываться от внутренних врагов, объявивших ему войну, принимать всемерные предосторожности против покушений на свою жизнь. Чтобы представить атмосферу, в которой жил император в первые месяцы своего правления, достаточно перелистать письма Победоносцева того времени. «Когда собираетесь ко сну, извольте запирать за собой не только в спальне, но и во всех следующих комнатах, вплоть до выходной», — наставлял Константин Петрович царя, напоминая о необходимости каждый вечер осматривать «под мебелью, все ли в порядке». По-видимому, вера в неприступность и всемогущество власти помазанника Божьего на земле пошатнулась и у самых твердых ее приверженцев. Согласимся, что самодержец, ищущий злоумышленников у себя под кроватью, отнюдь эту веру не укреплял.

Паническим настроениям в окружении Александра III способствовал и недостаток точной информации о положении дел в революционном подполье. Некоторые подследственные намеренно сообщали завышенные данные о резервах «Народной воли». Но и среди приближенных императора нашлись такие, кто в своих целях нарочито подчеркивал опасность, подстерегающую его везде и повсюду. Таким оказался петербургский градоначальник Н. М. Баранов, назначенный на этот пост по рекомендации Победоносцева после марта 1881 г. Н. Баранов не останавливался перед прямым враньем, рассказывая о заговорах, якобы им раскрытых. Он обнаруживал злоумышленников в самых неожиданных местах столицы, в Зимнем дворце и на подступах к Гатчине — роющих подкопы, закладывающих мины, готовящих новые покушения. Этим мистификациям невольно способствовал Победоносцев. Плохо разбиравшийся в людях, Константин Петрович восхищался энергией и способностями своего ставленника вплоть до его полного разоблачения. Когда Баранов был отправлен губернатором в Архангельск, обстановка в столице несколько разрядилась.

Трусом Александр III не был. Но постоянное ощущение опасности развило в нем мнительность. Напряженное ожидание внезапного нападения сделало его невольным виновником гибели офицера дворцовой стражи (барона Рейтерна, родственника министра финансов). При неожиданном появлении царя в дежурной комнате офицер, куривший папиросу, спрятал ее за спину. Заподозрив, что он прячет оружие, Александр III выстрелил.

Основным местом пребывания императора становится Гатчина. Современники называли его «гатчинским пленником». Его поспешный отъезд после похорон Александра II в Гатчину в зарубежной печати расценивали как бегство. И жители столицы, и европейская общественность были поражены отсутствием царя в Петербурге на панихиде на 40-й день после кончины отца, а также на Пасху. Безвыездное сидение в Гатчине порождало всевозможные толки, в том числе и слухи о болезни императора. Победоносцев, донося о них, настойчиво, но безуспешно звал Александра Александровича появиться в столице: тот как бы не слышал этих призывов. Современникам уже не дано было узреть императора гуляющим по столичным улицам или в Летнем саду, где Маша Миронова повстречала Екатерину II и где — до покушения Каракозова — Александр II назначал свидания Е. М. Долгорукой. Все перемещения Александра III совершались под усиленной охраной, предваряемые порой нарочито неверной информацией о времени выезда и маршруте. Тот царский выезд, что изображен А. Блоком в поэме «Возмездие» — с толпящимся у дворца народом, собравшимся поглазеть на самодержца, стал возможен лишь в 90-е годы: «В медалях кучер у дверей//Тяжелых горячил коней, //Городовые на панели//Сгоняли публику…„Ура“//Заводит кто-то голосистый,// И царь — огромный, водянистый,//Ссемейством едет со двора…» В начале 1880-х гг. выезд «со двора» совершался как можно скромнее и незаметнее.

Особая привязанность Александра III к Гатчинскому дворцу вызывала у современников невольные ассоциации между ним и Павлом I. Судьбу Павла I предсказывали ему такие разные писатели, как Н. С. Лесков и П. А. Кропоткин. Несмотря на полное несходство внешности и характеров двух императоров, многие в окружении Александра III говорили о какой-то их неуловимой близости. Преследуемый в собственном царстве, загнанный в Гатчинский дворец, Александр III действительно чем-то напоминал Павла I, здесь же обреченно ожидавшего своей страшной участи. Сходство усиливаюсь и тем обстоятельством, что жены двух императоров были полными тезками.

Образ этого представителя династии Романовых сопровождал Александра Александровича с детства. Шести лет от роду, в форме рядового лейб-гвардии Павловского полка, в который был записан при рождении, он стоял на часах у памятника Павлу III в Гатчине при его открытии 1 августа 1851 г. Интерес к эпохе Павла I у Александра Александровича никогда не угасал. В Гатчинском дворце сохранялся архив Павла I, который пользовался неизменным вниманием Александра III. Он лично содействовал документальному изданию «Архива Государственного совета в царствование императора Павла I» (СПб., 1888 г.). Когда княгиня М. А. Мещерская (урожденная Панина) прислала ему документы из семейного собрания с целью опровергнуть участие в заговоре против Павла I графа П. Н. Панина, император, хотя и не согласился с этой версией, попросил разрешения оставить их у себя.

Кабинет Павла в Гатчинском дворце сохранялся в неприкосновенности. Его украшал портрет императора в облачении гроссмейстера Мальтийского Ордена кисти Тончи, писанный во весь рост. На отдельном столике, на куске штофа лежало принадлежавшее Павлу Священное Писание. Как рассказывали впоследствии дворцовые слуги, Александр III приходил сюда молиться. После всего этого уже не кажется случайностью, что царице, искавшей подарок Александру Александровичу на Рождество, А. А. Половцев посоветовал приобрести мраморный барельеф Павла. Думается, к концу своего царствования Александр III больше, чем кто-либо, знал о Павле I — этом едва ли не самом загадочном из русских самодержцев. Не пытавшийся изложить эти знания в обобщенном, систематизированном виде, Александр Александрович многое унес с собой.

Построенный архитектором Ринальди для фаворита Екатерины II Г. Орлова Гатчинский дворец имел все, чему положено быть во дворце, — бальные залы, картинную галерею, библиотеку, роскошные апартаменты бельэтажа. Но семья Александра III занимала комнатки с низкими потолками, предназначавшиеся скорее для прислуги. Их в свое время облюбовал и Павел I. Дворец был одновременно и крепостью. Расположенный на лесистой возвышенности, окруженный озерами Белым, Черным и Серебристым, он был защищен рвами со сторожевыми башнями, откуда потайные лестницы вели в царский кабинет. Здесь имелся подземный ход к озерам, а также подземная тюрьма. Именно в этом средневековом замке Александр III чувствовал себя по-настоящему дома Он не любил Зимний дворец — слишком свежи были воспоминания о взрыве, от которого чуть не погиб его отец. Возвращаясь из Петербурга в Гатчину, он, по свидетельству Марии Федоровны, от удовольствия начинал «отбивать шаг» прохаживаясь по дворцу. Императрица, тянувшаяся к светской жизни с ее балами, раутами, зрелищами, любившая общество, тяготилась пребыванием в Гатчине, хотя и безропотно смирялась с временной изоляцией, сознавая ее необходимость. Гатчинская резиденция — не просто быт царской семьи, это и своеобразный символ александровской монархии, стремящейся искать опору в прошлом, удержать его в исторических реалиях, укрыться в нем от живой жизни.

Манифест 29 апреля послужил сигналом к смене правительства и перегруппировке сил в «верхах». 30 апреля подал в отставку министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов, вслед за ним — министр финансов А. А. Абаза и военный министр Д. А. Милютин. А. А. Сабуров был смещен с поста министра просвещения несколько ранее, а великий князь Константин Николаевич не только лишен должности главы морского ведомства, но и удален от двора вообще.

Отставки либеральных администраторов были неизбежны — Лорис-Меликов и его соратники не годились для того, чтобы охранять самодержавную власть «от всяких на нее поползновений». Это были люди, убежденные, что вывести страну из кризиса, превратить в действительно великую державу может только «решительное движение вперед в смысле улучшения политического и экономического строя государства».

Отстоять свою позицию они так и не смогли, но и не изменили ей, не предали ее. Со своих постов уходила блестящая плеяда государственных деятелей, политиков, администраторов, самой этой жизнью, казалось, призванных к ее преобразованию. Вместе с ними уходила и надежда на реформы «сверху» — мирным путем.

Образованных и способных, мыслящих по-государственному на череде власти сменяли лишенные каких-либо дарований, озабоченные собственной карьерой, готовые не столько служить, сколько прислуживаться.

Сам царь признавал, что генерал П. С. Ванновский, поставленный во главе военного министерства, не был сколько-нибудь достойной заменой Д. А. Милютину. Но начальник штаба Рущукского отряда был, что называется, «свой» человек — лично преданный именно Александру Александровичу, одинаково с ним думавший о том, какой быть России. Оставались на своих постах«и те, кто заявил о поддержке манифесту 29 апреля, который на протяжении весны являлся своеобразным „тестом“ на пригодность к службе при новом императоре. „Сегодня утром был у меня Набоков, — пишет 30 апреля Александр III Победоносцеву, — который вовсе не находит ничего обидного для себя в манифесте и вполне разделяет сущность манифеста“. Так же как министра юстиции, не смутил манифест и государственного контролера Д. М. Сольского, хотя и он тоже примыкал к группировке Лорис-Меликова, до поры поддерживая либеральные начинания.

Знаниями, опытом и известной независимостью среди вновь назначенных министров выделялся Н. X. Бунге, сменивший А. А. Абазу, а также А. П. Николаи, ставший в апреле 1881 г. министром просвещения. За стремление исходить не из партийных, а из общегосударственных интересов они воспринимались самодержавными ортодоксами как чужаки, подвергались травле в официальной и официозной печати.

Несколько пестрое по составу, это правительство соответствовало переходному характеру начала царствования Александра III. Соответствовала ему и фигура министра внутренних дел, пришедшего на смену Лорис-Меликову, — графа Н. П. Игнатьева.

Имя это проявилось в переписке царя с Победоносцевым еще в первые дни марта. Советуя поскорее удалить Лориса, Победоносцев рекомендует на его место Н. П. Игнатьева с характерной оговоркой: «Возьмите его на первый раз». По-видимому, и Александру III назначение Н. П. Игнатьева представлялось временным. Граф сделал карьеру на дипломатическом поприще, приобретя популярность содействием удачному для России Сан-Стефанскому мирному договору. Тяготевший к славянофилам, Игнатьев не имея твердых убеждений и принципов — в политике склонялся на сторону силы. Будучи министром государственных имуществ в правление Лорис-Меликова, поддерживал его, но после первомартовской катастрофы начал быстро сближаться с Победоносцевым. Зыбкость нравственных устоев Игнатьева, его склонность к интригам и лжи не смущала ни Константина Петровича, ни царя — им по душе пришлись рассуждения Игнатьева о российской государственности как твердыне с незыблемыми принципами, о нерасторжимом единстве народа и царя, о жидах и поляках как главных виновниках смуты в отечестве. В переписке Александра III с приближенными весной 1881 г. Игнатьев характеризуется как «истинно русский» человек, подлинный патриот, на которого «вполне можно надеяться».

Понятие «русскости» служит здесь не национальной, а прежде всего политической характеристикой. Быть «истинно русским» в сознании императора означало почитать историческую традицию, связанную с самодержавием и православием, признавая изначальное преимущество отечественных форм государственной жизни перед европейскими. С этой точки зрения в глазах Александра III ни Дмитрий Алексеевич Милютин, посвятивший себя усилению мощи и боеспособности российской армии, ни Михаил Тариэлович Лорис-Меликов, доблестный участник Кавказской и русско-турецкой войн, не были патриотами: они посягнули на изменение российской государственности. Победоносцев с удовлетворением пересылает императору записку неизвестного приверженца казенного миросозерцания, где утверждается, что Лорис-Меликов не понимает России и русского народа. При этом имелась в виду вовсе не армянская национальность министра, а его тяготение к либеральным мерам, по мысли автора — вредным и гибельным для страны. «Граф Игнатьев, — откровенничал Константин Петрович в письмах к Е. Ф. Тютчевой, — человек не из чистого металла, напротив, весь из лигатуры, но в нем звенит серебро русского инстинкта, если бы не оно, эту монету надо бы выбросить далеко-далеко».

Щедрые объяснения Н. П. Игнатьева в любви к России, национальным достоянием которой, священным и неприкосновенным, он признавал самодержавие, во многом определили выбор нового министра внутренних дел. Александр III, как и его ближайшее окружение, узрели в Игнатьеве некий антипод Лорис-Меликову, и это решило дело. Константин Петрович не сомневался, что под его контролем и руководством дурные черты характера Николая Павловича не смогут сказаться на его деятельности. Стоит отметить, что граф Игнатьев счел контроль и руководство со стороны обер-прокурора Синода вполне правомерными. Опека Константина Петровича над министром внутренних дел не только не тяготила последнего — Игнатьев и сам постоянно обращался к нему за инструкциями и советами, будь то меры по отношению к печати, местному самоуправлению или же, говоря современным языком, кадровые перестановки.

Управляя Игнатьевым, Победоносцев порой приходил в ужас от лжи и изворотливости министра. Но, сознавая, что Игнатьев «весь сплетен из интриги и лжет и болтает невероятно», считал, что, «кроме его, выставить в настоящую минуту некого». Поистине для неограниченной монархии настали времена, когда исполнилось пророчество Исайи: «Десятеро ухватятся за одного негодяя».

Положение самого обер-прокурора Синода еще более упрочилось после выхода манифеста 29 апреля. Начало 1880-х гг. — это кульминация его деятельности как ближайшего советника царя. В эти первые годы царствования его роль была исключительной — никто из окружения Александра III не мог претендовать на подобную, никто так близко не стоял у трона российской империи. Для Александра Александровича он был не только верным соратником, который помог в час роковой борьбыодолеть противников. Константин Петрович оказался нужен как опытный политик, способствующий становлению царской стратегии и тактики на новом этапе. Их единомыслие в понимании «новой политики» самодержавия порой поражало царя. «Это правда странно, как мы сходимся мыслью», — вырывалось порой у императора, получавшего очередной совет Константина Петровича.

Начало царствования, когда сам Александр III призвал Победоносцева «облегчить» ему его «первые шаги», характеризуется полной гармонией в их отношениях. С Победоносцевым обсуждались кандидаты на новые должности, ему поручались переговоры с ними, а также составление многих важных официальных бумаг. Но главное — правительственный курс вырабатывался императором при его теоретической и политической поддержке. Ни одно мероприятие в государственной сфере Александр III не провел, не согласовав его предварительно с Победоносцевым.

Константин Петрович остается для императора важнейшим источником информации. Он более обстоятельно и широко знакомился с печатью разных направлений — столичной и провинциальной, с цензурными делами. Близость к царю сделала обер-прокурора Синода своеобразным центром притяжения самых разных общественных сил. Он, как никто, много знал о стремлениях и планах группировок в высших сферах.

Именно к нему обращаются их представители с записками, письмами, планами и прожектами, стремясь довести их до царя. Константин Петрович, как ни один министр, мог ответить на все вопросы царя, но еще чаще обращался к нему по собственной инициативе, как бы упреждая их. Поистине он был незаменим для Александра III в первые трудные годы царствования, а влияние Победоносцева на царя, как и его могущество, казалось, не имело пределов. К нему обращались министры и чины высшей администрации за рекомендациями и инструкциями, зная о его осведомленности о позиции царя в том или ином вопросе. Через Победоносцева делались важные государственные дела, его связи, его поддержка или, напротив, противодействие в Комитете министров или в Государственном совете значили очень много.

А. А. Блок, увлекавшийся александровской эпохой, которая помогала ему постигать современность, увековечил Победоносцева как некий ее символ в поэме «Возмездие». Победоносцев уподоблен здесь сове — птице, живущей во тьме не выносящей солнечного света и, по приметам, приносящей несчастье. В набросках к поэме значится: «1 марта. Победоносцев бесшумно садится на трон, как сова». Думается, картина, созданная воображением поэта, иллюзорна: на троне сидел только его тезка — Александр Александрович Романов, не оставлявший места ни для кого другого. Сама мысль о том, что он с кем-то делит власть, не то что уступает ее, была для самодержца невозможна. Это и определило в дальнейшем непростое развитие его отношений с Победоносцевым.

И волеизъявление Александра III 29 апреля 1881 г., и увольнение им либеральных министров, казалось бы, ясно давали понять о его намерениях. Однако в обществе еще сохранялись иллюзии относительно его политического курса. Царистские иллюзии и сопровождавшее их ожидание честного, разумного и справедливого монарха были свойственны отнюдь не только крестьянству — ими была заражена и интеллигенция. Мучительно трудно оказалось расставаться с надеждами на изменение существующего порядка «сверху»— волею царя, без потрясений.

Потребность в следующем шаге к преобразованиям, к гражданскому обществу была настолько сильна, что и наиболее просвещенные слои общества готовы были принять желаемое за действительное. Слухи о новом повороте в политике Александра III, о случайности его первых шагов циркулировали и летом 1881 г. Так, начальник Медико-хирургической академии профессор Н. И. Козлов рассказывал М. Е. Салтыкову-Щедрину как нечто вполне достоверное, как царь жалеет, что расстался с Лорисом и Милютиным, и «это якобы только вопрос времени, что Лорис вновь будет у дела». И Щедрин с его проницательностью и скептицизмом не только верит этому, но и спешит поделиться полученными сведениями с другими… Однако императору для его «новой политики» нужны были совсем иные люди, чем Лорис-Меликов и его соратники.

Думая о выходе из кризиса, Александр III не предполагал никаких реформ — источник кризиса он искал не в социально-экономическом положении страны и не в отсталости ее политического строя, а в ложных, занесенных с Запада идеях, помутивших общественное сознание. Но предстоявшая борьба за укрепление власти мыслилась совсем не в идейной области.

В сентябре 1881 г. вступило в действие «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». На территориях, объявленных на исключительном положении, вводились чрезвычайные меры: генерал-губернаторы и градоначальники получали особые полномочия. Административные высылки без суда, военные суды, закрытые судебные процессы — все эти меры, к которым имели право прибегать местные власти, становились, по сути, нормой авторитарного государства, все более сближавшегося с тоталитарным в области карательной политики. «Положение об охране» подтверждало неспособность самодержавия управлять на основе собственных же законов. Объявленное как временная мера, оно просуществовало вплоть до 1917 г.

После издания «Положения об охране» Александр III распускает Священную дружину — добровольную тайную организацию, созданную для защиты царя в марте 1881 г. Во главе ее стоял великий князь Владимир Александрович, в числе руководителей — граф И. И. Воронцов-Дашков, князь А. А. Щербатов, князь П. П. Демидов-Сан-Донато. Возомнившая себя неким карательным орденом, Священная дружина имела список лиц, подлежащих уничтожению, куда заносились русские и европейские революционеры, а также лица, им сочувствующие и помогающие. Если ставкой в борьбе народовольцев была их собственная жизнь, то члены дружины собой не рисковали. Они создали целую сеть шпионов и провокаторов. Одним из способов действия предполагался наем бретеров, вызывавших на дуэль намеченную жертву. С кодексом дворянской чести это плохо согласовывалось, зато вполне совпадало с принципом «цель оправдывает средства», который имел своих сторонников и в революционной среде.

Не без помощи Каткова и Победоносцева Александр III понял опасность этой организации, возникновение которой встретил благосклонно. Взяв на себя карательные функции, но действуя вне закона, Священная дружина по-своему подрывала авторитет власти, подтверждая ее неспособность расправиться самой со своими врагами.

Манифест 29 апреля, несомненно, ударил по конституционным стремлениям, они, по выражению Н. П. Игнатьева в одном из докладов царю, «стали замирать». И все же их отзвуки то и дело доходили до верховной власти, свидетельствуя о живучести враждебных ей тенденций. Мысль о необходимости общественного представительства содержалась порой в самых верноподданнических записках, где обличались всякие притязания на ограничение абсолютной монархии. Либерал Б. Н. Чичерин доказывал, что только с помощью представительного законосовещательного органа власть обретет нужную ей силу в борьбе с революционным движением и престиж в обществе. Да и некоторые консерваторы видели в привлечении общественных представителей способ стабилизации положения в стране. Они не собирались наделять депутатов какими-либо правами, отводя им чисто ритуальную роль, но доказывали, что без таких перемен самодержавие не сможет ни сохранить, ни укрепить себя. Это едва ли не главная мысль книги графа И. И. Воронцова-Дашкова и генерала Р. А. Фадеева «Письма о современном состоянии России», составленной из писем авторов к Александру II, в течение 1881 -1882 гг. выдержавшей ряд изданий в России и за границей.

И после апрельского манифеста 1881 г. продолжали поступать адреса от земств, призывавшие царя «войти в непосредственное общение с землей» — через земских депутатов. Такие просьбы исходили от Новгородского, Тверского и Черниговского земств, но царь догадывался, что они не исключение, а скорее лишь более смелые выразители общих земских настроений.

В январе 1882 г. к Н. П. Игнатьеву обратился И. С. Аксаков. Идеолог славянофильства предложил министру план, «способный посрамить все конституции в мире, нечто шире и либеральнее их и в то же время удерживающее Россию на ее исторической, политической и национальной основе». Речь шла о Земском соборе с прямыми выборами от сословий на основе имущественного ценза, обеспечивающего первенство крупных землевладельцев. Из 4 тысяч выборных 1 тысяча предполагалась от крестьян.

«Всенародное» подтверждение собором необходимости самодержавия заставило бы «замолкнуть всякие конституционные вожделения». Честолюбивый, ищущий популярности Игнатьев внял этим предложениям, вознамерившись получить одобрение царя. Его расчеты основывались на приверженности императора к казовой, ритуальной стороне монархического правления, к ее давним традициям. Он, в частности, вспоминал о симпатии к Земскому собору как атрибуту русской старины, которую высказывал Александр Александрович при их встрече в 1876 г. в Крыму. Поводом к созыву собора должна была послужить предстоящая коронация Александра III, которая все откладывалась из-за нестабильной обстановки.

В начале марта 1882 г. Игнатьев и заговорил с императором о Земском соборе, созыв которого сделал бы коронацию особо праздничной и исполненной глубокого смысла. «Я напомнил Его Величеству мои беседы с ним о Земских соборах и сказал, что самое благоприятное время для возобновления исторического предания — день коронации», — рассказывает министр в своих «Воспоминаниях».

В записке, явно предназначенной для царя, Игнатьев доказывает, что, разрешая Земский собор, самодержец ничего не уступает из своей власти, а лишь находит «верное средство узнать истинные нужды страны».

Доводы в пользу созыва Земского собора Игнатьев, судя по его воспоминаниям, приводил и в еженедельных докладах царю. Министр внутренних дел, не получая прямого одобрения, не встретил и отпора. Уверенный в благоприятном исходе, он продолжал все решительнее претворять свой план в жизнь. 30 марта 1882 г. министр внутренних дел составил проект манифеста о созыве Земского собора, а 12 апреля представил его Александру III на утверждение.

Подготовка манифеста велась в тайне. Консультантами Игнатьева были И. С. Аксаков и рекомендованный им как специалист по Земским соборам славянофил П. Д. Голохвастов. Однако в то время, как сообщники переписывались с помощью условного шифра, в Министерстве внутренних дел благодаря несдержанности Игнатьева о его планах прознали многие. Катков, у которого здесь были свои осведомители, первым забил тревогу. В дело, разумеется, активно вмешался и Победоносцев. Несмотря на запрет обсуждать вопросы государственного устройства в печати, Катков разразился рядом передовиц, где и обличал и высмеивал либеральные иллюзии, связанные с созывом депутатов от народа. Перебирая славянофильские доводы в пользу собора, который «положит конец нашему нравственному неустройству», «пересоздаст русскую землю», «изведет самодержавную власть из плена бюрократии», издатель «Московских ведомостей» предлагал задуматься о главном. «Если речь идет о Земских соборах в смысле старого времени, то и учреждать нечего, потому что их никто не отменял», — резонно заявлял он, доказывая, что «русский царь имеет, несомненно, право призывать и созывать, когда окажется надобность, людей разных сословий по тому или иному вопросу». Если же подразумевается другое учреждение, грозно предостерегал он, то это будет уже нечто новое и с самодержавием несогласуемое. «Вообразите, что кто-то предложил бы созвать Земский собор, — приглашал Катков читателей, называя такое предложение открытой крамолой. — Разве не того хотели Желябов и Нечаев?» Подобная мера свидетельствовала бы о неспособности правительства держаться самому. «Если наше правительство кому-то кажется слабым, нуждающимся в сборе людей, которые сами не знали бы, зачем они призваны, не следует ли искать причин этой слабости в неспособности ее случайных органов?» А в «Русском вестнике» Каткова в очерках Н. А Любимова под характерным названием «Против течения» (начатых еще до первомартовской катастрофы) продолжался анализ уроков французской революции. «Когда в стране от тех или других причин распространено недовольство существующим порядком, а власть в то же время слаба, то для правительства нет ничего опаснее представительных собраний и нет ничего выгоднее для революции».

Отзвуком этих выводов, возможно, явились тревожные мысли императрицы: Игнатьеву пришлось успокаивать Марию Федоровну, что судьба Марии-Антуанетты ей не угрожает.

Не надеясь только на публицистику своих изданий, Катков в мае 1882 г. обращается к Александру III с письмом, убеждая в рискованности затеи с Земским собором. «При государственном маразме всякая интрига, всякое враждебное дело могут иметь успех», — запугивал он царя, прибегая к выражениям отнюдь не деликатным. Впрочем, он знал, что слова о маразме власти будут отнесены к итогам предшествующего царствования, хотя сам толковал их шире.

Не без помощи Каткова и Победоносцева Александр III спохватился, что дело зашло слишком далеко. «Я все более и более убеждаюсь, что гр. Игнатьев совершенно сбился с пути и не знает, как идти и куда идти, так продолжаться далее не может. Оставаться ему министром трудно и нежелательно», — подводил царь в письме к Победоносцеву итоги их общим наблюдениям 15 мая 1882 г. При этом ни он, ни его адресат не вспоминали более о патриотизме Игнатьева и его русском характере. А ведь министр попытался извлечь элемент государственной жизни из недр российской истории. И текст манифеста в изобилии украсил ссылками на национальные традиции, на «великих предков наших». Возмечтав о представительном правлении, Николай Павлович потерял в глазах императора свою «русскость».

27 мая в Петергофе на созванном Александром III совещании Игнатьеву было предложено зачитать заготовленные им манифест и рескрипт на имя министра внутренних дел с объявлением о созыве Земского собора. (Император вынул их из своего стола.) Документы эти подверглись сокрушительной критике присутствовавших: К. П. Победоносцева, председателя Комитета министров М. X. Рейтерна, министра просвещения И. Д. Делянова, министра государственных имуществ М. Н. Островского. Напрасно Игнатьев пытался оправдаться, доказывая, что подготовляемая им акция чисто успокоительного характера и не претендовала на изменения в системе управления. «Государь перебил меня с неудовольствием, — рассказывает он, — и в раздраженном тоне сказал, что доверие его ко мне было полное и неограниченное до моего возбуждения вопроса о соборе, который я преследую непонятной настойчивостью». Здесь же император во всеуслышание заявил, что «согласия своего на созыв собора он не дает». Но ведь эта акция, как уже говорилось, готовилась вовсе не за спиной царя, не без его ведома. Склонный ко лжи, Николай Павлович мог и в своих воспоминаниях многое присочинить, мог преувеличить степень сочувствия государя своему замыслу, мог для красного словца от себя добавить, что тот был до слез растроган текстом манифеста о созыве собора. Но он никогда бы не пошел против воли императора. Угодливый и несмелый, Николай Павлович был достаточно чуток к настроениям самодержца — своеобразному политическому барометру, которым он руководствовался: Игнатьев думал прежде всего о своей карьере, он вовсе не готовился в борцы или герои и никогда бы не осмелился противоречить царю.

Но Александр III до времени своего отношения к созыву Земского собора не высказывал. Он даже несколько подыгрывал своему министру в той неспокойной и не во всем ясной для него обстановке. Но акция Игнатьева вышла из-под контроля императора. Испугавшись последствий, он отказался от всякой причастности к замыслам министра внутренних дел, по сути предав его. А министр (он вовсе не был Лорис-Меликовым), в свою очередь, предал свой проект, полностью отрекшись от него.

Отворачиваясь от преобразований, Александр III все менее боялся общественного противодействия. Его высказывания о неколебимости самодержавия становятся все более категоричными. Он уже не называет вопрос о представительстве «непредрешенным», то есть дискуссионным. Александр Александрович решил его жестко, определенно и, по его мнению, окончательно. «Я слишком глубоко убежден в безобразии выборного представительного начала, чтобы когда-либо допустить его в России в том виде, как оно существует по всей Европе», — заявил он, давая понять, что переходный период правления кончился вместе с отставкой Н. П. Игнатьева.

Началось царствование Александра III.

Назначение нового министра внутренних дел графа А. А. Толстого было, пожалуй, более определенным и весомым заявлением о разрыве с политикой преобразований, чем манифест 29 апреля 1881 г. «Имя гр. Толстого само по себе уже есть манифест, программа», — метко выразился Катков, приветствуя указ о новом назначении в «Правительственном вестнике». Толстой «представляет собой целую программу», «имя его служит знаменем целого направления», — вторил Победоносцев.

Дмитрий Андреевич Толстой принадлежал к ортодоксальным «охранителям», непримиримым противникам реформ 1860-х гг. Если либералы воспринимали его как обскуранта то и в среде разумных консерваторов он не снискал популярности по причине своих взглядов — крайних и односторонних — и по личным качествам. «Человек неглупый, с твердым характером, но бюрократ до мозга костей, узкий и упорный, не видевший ничего, кроме петербургских сфер, ненавидевший всякое независимое движение, всякое явление свободы, при этом лишенный всех нравственных побуждений, лживый, алчный, злой, мстительный, коварный, готовый на все для достижения личных целей, а вместе доводящий раболепство и угодничество до тех крайних пределов, которые обыкновенно нравятся царям, но во всех порядочных людях возбуждают омерзение» — такую характеристику дал Толстому Б. Н. Чичерин, не склонный сгущать краски в отношении современников.

В свое время отставка Д. А. Толстого с поста министра просвещения и обер-прокурора Синода, которой М. Т. Лорис-Меликову удалось добиться с огромным трудом, расценивалась в обществе как огромная победа. Тогда, в апреле 1880 г., всем, да и самому графу Толстому, казалось, что его карьера государственного деятеля завершилась. И вот на новом повороте истории самодержавия он вновь признан и призван.

Александр III, неплохо разбиравшийся в людях, постоянно сетовал на недостаток личностей честных, правдивых и светлых, считая их для своей эпохи «огромной редкостью». «А пожалуй, и есть, — иронизировал он, — да из ложного стыда скрываются». Александр Александрович вряд ли мог узреть в Толстом светлую личность. Соглашаясь с Победоносцевым, что у Толстого «громадные недостатки», он остановил на нем выбор, имея в виду прежде всего пригодность для проведения курса на «обновление России», предусматривавшего натиск на реформы 60-х годов, колебавшие устои самодержавия. И надо сказать, что император не разочаровался в своем избраннике. При всем карьеризме и своекорыстии, Толстой руководствовался в первую очередь интересами власти. Личность это была по-своему цельная, по убеждениям монолитная и на фоне ближайшего окружения Александра III казалась крупной и значительной. Смерть в 1889 г. министра внутренних дел император воспринял тяжело. «Потеря гр. Толстого для меня страшный удар, и я глубоко скорблю и расстроен», — делился он переживаниями с Победоносцевым. И то же записал в дневнике: «Скончался бедный гр Толстой. Страшная потеря. Грустно»

Грустить было о чем. Таких, кто, подобно Толстому, был «тверд в мнении и решителен в мерах», все меньше оказывалось в поле зрения царя. Назначенный на место Толстого И. Н. Дурново уступал ему не только в твердости и решительности, но и в уме и образовании. Однако, занимая должность товарища министра внутренних дел, он прошел выучку Толстого, это и определило выбор Александра III.

Уволив либеральных министров и призвав к управлению надежного соратника, царь наконец решается на коронацию. Откладывать ее далее было невозможно: в истории династии правление некоронованного самодержца более двух лет по восшествии на престол — случай беспрецедентный, своего рода свидетельство глубокого кризиса власти.

Манифест, назначавший коронацию на май 1883 г., был объявлен 1 января. В конце 1882 г. правительство через посредников предпринимает переговоры с «Народной волей», дабы обеспечить безопасное и спокойное течение предстоящих торжеств. Однако в результате массовых арестов и «откровенных показаний» ряда революционеров становится ясно, что продолжать борьбу народовольцы не в состоянии, и переговоры с ними прерываются. В феврале 1883 г. была схвачена полицией В. Н. Фигнер — последний член ИК «Народной воли» первого состава, остававшийся на свободе. «Слава Богу! Эта ужасная женщина арестована!» — воскликнул царь при этом известии, как рассказывали позднее Вере Николаевне. Она вспоминает, как А. Ф. Добржинский (товарищ прокурора Петербургской судебной палаты), перебирая ее снимки, о особым ударением сказал прокурору Н. В. Муравьеву: «Надо выбрать хороший: вы знаете для кого». Рассматривая фотографию народоволки, гордое и горькое выражение ее красивого лица, Александр III уже знал, что в революционной организации не осталось ни деятелей подобного масштаба, ни прежнего энтузиазма и решимости в борьбе.

Но уверенности в безопасности в собственной стране у самодержца по-прежнему не было: в Москву на коронацию он ехал, тщательно скрывая от подданных время выезда и «ощетинив свой путь часовыми». В первопрестольной столице полицейские меры предосторожности были приняты «и самые мелкие, и самые крайние, но достаточно маскированные». Так, «массы» народа, заполнившие Кремль, большей частью были набраны полицией.

Разумеется, допуск на церемонию коронации в Успенский собор в Кремле был ограничен — его удостоились лишь представители высшего чиновничества и аристократии.

В частности, Министерство двора отказало в приглашении на торжество М. Н. Каткову: ни по происхождению, ни по социальному положению этот ярый защитник сословных привилегий не мог присутствовать среди родовой знати царской свиты и иностранных послов. В письме к царю он униженно добивался этой милости, доказывая, что «достоинство знамени», которому он служит, делает его присутствие на «священной коронации» необходимым.

Зато Победоносцев мог быть доволен — на коронации он оказался в ближайшем окружении царя. В письме к А. Г. Достоевской, вдове писателя, он назвал эти майские дни 1883 г. в Москве «поэмой коронования». Выражение показалось ему удачным: он повторил его в ряде писем, в том числе и к царю. С упоением описывает он проявления «всенародной любви» к императору на московских улицах. Константин Петрович искренен в своем пафосе, но нельзя не отметить, сколь произвольные манипуляции с понятием «народ» он себе позволяет. Грандиозное шествие, в которое превратились похороны Ф. М. Достоевского, в восприятии Победоносцева было толпой, оскорблявшей его в самых святых чувствах. А вот толпу, заполнившую московские улицы в дни коронации, он именовал народом, выражавшим «истинно национальные свои черты».

Между тем энтузиазм москвичей, принадлежавших к разным социальным слоям, был столь же неподделен, сколь мало свидетельствовал о серьезном выборе в пользу неограниченной монархии. И все же в те майские дни людей влекло на улицу не только ожидание праздника, жажда зрелищ и даровые угощения. Каждый народ в основе своей консервативен — он тяготеет к прочности, устойчивости бытия и потому уже чтит традиции. Такой традицией на Руси была и царская власть. В массе народа царь воспринимался как изначальная принадлежность русской действительности — почти как природное явление. Пословицы и лрисловья многих поколений по-своему свидетельствуют об этом.

Решись тогда Александр III на созыв Земского собора — депутаты скорее всего санкционировали бы монархию в ее специфически царистской форме. Не случайно к такому прогнозу склонялись самые разные по убеждениям подданные империи. Достоевский, много и мучительно размышлявший над проблемой «царь и народ», не сомневался, что «серые зипуны», «мозольные руки» подтвердили бы свою приверженность «царю-отцу». Но ведь и ярые противники самодержавия — народовольцы предусматривали возможность подобного волеизъявления Учредительного собрания. Обещая ему подчиниться, революционеры оставляли за собой право агитации за свою программу. Да и Александр III, не сомневавшийся, что народ своего царя любит и почитает, предвидел благоприятный для династии исход Земского собора. Самодержец боялся не народного мнения и народной воли, он страшился непредвиденных итогов и последствий подобного обращения к подданным. Да и с точки зрения основ официальной идеологии оно было неуместным. Власть, по природе своей призванная быть всемогущей и недосягаемой, не должна была обращаться к обществу за подтверждением своей законности и целесообразности. Для самодержавия это было бы проявлением несостоятельности.

Именно коронация должна была продемонстрировать в. глазах всего мира единство царя и народа, всенародное признание самодержавной монархии. Капризная майская погода ничуть не помешала торжеству. Напротив, непредвиденные перемены в ней были удачно обыграны в передовой Каткова. «Когда появлялся царь перед народом, являлось и солнце во всем облике своих лучей, скрывался царь из глаз народа, небо покрывалось облаками и шел дождь. Когда выстрелы орудий известили о свершении таинства, облака мгновенно разошлись», — рассказывал московский публицист, явно намекая на участие в процедуре высших небесных сил.

Подобные же погодные метаморфозы зафиксировали в дневниках П. А. Валуев и А. А. Половцев, отметившие, что дождь прекратился и солнце заблистало, когда процессия во главе с царем направилась в Успенский собор. Окруженный представителями древних дворянских родов — Апраксиных, Голицыных, Гагариных, Мещерских, Уваровых, Юсуповых, — Александр III принял царский венец и миропомазание. Читая уставную молитву, он был заметно взволнован. О чем думал коленопреклоненный император, ощутив на голове бриллиантовый клобук в форме короны? О многотрудном пути к этой торжественной минуте? О предстоящей борьбе за подлинное, не обрядное утверждение своей власти? Присутствовавшие заметили слезы на его лице…

Торжество, по выражению П. А. Валуева, явилось «поистине торжественным». Александр III был как бы создан для подобного рода ритуалов. «Что-то грандиозное в нем было, — выразил свое впечатление от царя В. И. Суриков, присутствовавший в Успенском соборе, где, по словам художника, Александр III оказался „выше всех головой“. Есть нечто символическое в том, что казавшийся могучим исполином самодержец в действительности был человеком нездоровым. Смолоду часто болел — в том числе и совсем не царскими болезнями (перенес, в частности, брюшной тиф). Рано обнаружились нелады с почками. Болезни оставляли свой след в виде явных и скрытых недугов. Они подтачивали царский организм, заведомо сокращая срок пребывания Александра Александровича на троне. Но в момент своего торжества он, не достигший еще и сорока лет, выглядел полным сил и здоровья

Русоголовый, русобородый, с голубыми глазами, взгляд которых казался светлым, Александр III в восприятии В. И. Сурикова явился «истинным представителем народа». Действительно, в облике царя было нечто мужицкое, нарочито подчеркнутое костюмом. Когда для официальных приемов не надо было облачаться в мундир, Александр Александрович предпочитал зипун, поддевку, солдатские сапоги с простецки заправленными в них штанами. Его трудно вообразить в лосинах и ботфортах — привычном одеянии Николая I и Александра II: он был лишен присущего им аристократизма. На коронации Александр III был в парчовой мантии, эффектно развевавшейся от его широкого шага.

Церемония, освященная многовековой традицией, тщательно подготовленная, оказалась действительно грандиозным и впечатляющим зрелищем. Обрядовая сторона монархии с ее ритуалом коронации сохранилась и сейчас в ряде стран, где монархи царствуют, но не правят. Сохранилась как некий символ разумного консерватизма, связующее звено между прошлым и настоящим, знак преемственности между историей и современностью. В России свержение самодержавия сопровождалось искоренением связанной с ним символики и обрядов. Это определилось не только ходом революционных событий, но в немалой степени самими представителями династии Романовых, оставившими по себе недобрую память.

18 мая вослед коронации состоялось освящение храма Христа Спасителя, строительство которого, растянувшееся на десятилетия, наконец завершилось. Александр III, присутствовавший на церемонии, издал по этому случаю манифест. Задуманный как памятник воинам-победителям в войне 1812 года, храм должен был остаться «памятником мира после жестокой брани, предпринятой не для завоевания, но для защиты Отечества от угрожавшего завоевателя». Предполагалось, что он будет стоять «многие века в знак благодарности до позднейших родов вместе с любовью и подражаниям идеалам предкам». Храм Христа Спасителя простоял не намного более, чем самодержавие, — полстолетия с лишним.

А тогда, в мае 1883 г., далеко над первопрестольной столицей разносился звук его колоколов. Храм в эти весенние дни был переполнен народом, и стоявшие вокруг толпы внимали льющимся из него песням Рождества Христова и радостным гимнам вознесения.

Коронация, как водится, сопровождалась раздачей царских милостей — титулов, награждений, орденов, ценных подарков. Были сложены недоимки, прощены штрафы. Однако политической амнистии, хотя бы частичной, которой так ждали в связи с коронацией, не последовало.

Не оправдались и слухи об отмене «Положения об охране».

Милости изливались главным образом на приближенных царя — одних бриллиантов было роздано на 120 тысяч рублей. Раздавались эти награды, разумеется, не из личных средств царя, а из казны. Между тем, унаследовав громаднейшее состояние отца, Александр Александрович оставался самым богатым человеком в Российской империи. Драгоценности царской семьи оценивались примерно в 160 млн. рублей. Важным источником дохода были земли и владения удельного ведомства, оценивающиеся в 100 млн. золотом. Около 200 млн. рублей Александр оставил в заграничных банках. Рачительный хозяин, Александр приумножил богатства Романовых и попытался упорядочить их распределение между членами царской семьи. На основе указа Павла I об императорской фамилии, он в 1886 г. издал свой, вносивший уточнения в регламентацию доходов членов Дома Романовых. В частности, каждому новорожденному в царской семье выделялся из казны капитал в 1 млн. рублей. Каждый из великих князей по достижении совершеннолетия получал ежегодную ренту в 200 тыс. рублей. Установленные правила должны были обеспечить царской фамилии «и в существование и деятельность, направленные к пользе дорогой сердцу нашему родине». Но судьбу династии определили не царские указы.

Одним из видов приращения богатств стало для царя собирание предметов искусства и живописи. Коллекционером Александра III вряд ли можно назвать: его увлечение не подчинялось личным вкусам, интересам и пристрастиям. Он относился к собирательству скорее как к выгодному вложению капитала. Стягивал в свои дворцы все ценное, что попадалось в его поле зрения. Скульптуры, ковры, фарфор, картины уже не помещались в галереях Зимнего и Аничкова дворцов. Гатчинский замок превратился буквально в склад несметных сокровищ.

Основание собрания живописи Александра III положили картины, подаренные ему отцом, а также оставшиеся от брата Николая Александровича. Еще в 1870-е гг., будучи наследником, он приобрел (за 40 тыс. руб.) богатейшую коллекцию Русской живописи золотопромышленника В. А. Кокорева. Пополнявшееся и покупками, и приносимыми в дар картинами, царское собрание живописи включало в себя всех выдающихся художников XVII-XIX вв. Здесь, судя по каталогу, находились Д. Левицкий, В. Боровиковский, В. Тропинин, А. Венецианов, С. Щедрин, К. Брюллов, И. Айвазовский, К. Верещагин, Ф. Бруни, К. Маковский, Н. Крамской, К. Савицкий и много других прославленных имен. Здесь же были и не любимые им передвижники, и третируемый за антихудожественность И. Репин, и не раз запрещавшийся к выставкам по идейным соображениям Н. Ге.

Западная живопись в собрании Александра III менее интересна и значительна. Он приобретал порой полотна модных художников, не оставивших серьезного следа в истории искусства.

Многие из картин покупались через подставных лиц-царю пришлось бы платить дороже. Но Александр III не останавливался и перед значительными тратами, пополняя свою коллекцию. Покупая «по случаю» картины современных художников за ничтожную даже для той поры цену (40-50 руб.), он выкладывал тысячные суммы за произведения самых дорогих тогда живописцев — И. Айвазовского, К. Брюллова, П. Федотова.

Император не любил жанровой живописи, предпочитая портретную и пейзажную, и с особым пристрастием относился к батальной. Но предметом его подлинного увлечения была иконопись. Понимавший в ней толк и обладавший тонким вкусом, К. П. Победоносцев доставлял императору «в дар» подлинные шедевры безвестных мастеров. Александр III охотно принимал в качестве подарков художественные ценности. За подношением обычно следовала аудиенция, где даритель мог изложить свою просьбу. Некоторые дарители просто стремились заручиться расположением царя на будущее: он не забывал оказываемых ему услуг такого рода. Никто, и в том числе Победоносцев — обличитель взяточничества и коррупции в «верхах», не считал такого рода подношения подкупом. Царь был не только главой государства, он провозглашался отцом своих подданных, а с точки зрения этих патриархальных отношений дары ему как главе огромного семейства от его «детей» считались вполне допустимыми.

Но те же идейные соображения заставляли порой и отвергать подарки. Так, в 1891 г. во время поездки наследника Николая Александровича в Японию через Дальний Восток буряты-ламаиты вознамерились подарить царской семье одного золотого и восемь серебряных (позолоченных) идолов в две четверти аршина ростом. Этого подношения в голодном 1891 году хватило бы на нужды голодающих. Но Победоносцев успел предупредить об опасности: благосклонность императора к иноверцам могла быть истолкована в том смысле, что «их вера так же уважаема верховной властью, как православная».

Дары бурятов не были приняты.

Александр III был одним из самых набожных российских самодержцев. Его вера — искренняя, неформальная — была выражением естественной тяги к опоре, которая казалась единственно твердой. Усиливать самодержавие без помощи религии в последней четверти XIX века было попросту невозможно. Теоретические доводы с их ссылками на историческую традицию, самобытность «русского пути», отрицательный опыт европейских конституционных государств оказывались явно недостаточными для подтверждения целесообразности существования власти, в глазах общества себя изжившей. Здесь требовалось нечто иррациональное. Провиденциализм в идеологии самодержавия при Александре III получает ощутимое преобладание: идея царя-помазанника Божьего на земле первенствует в провозглашении самодержавной монархии неизменной принадлежностью российской истории и вершиной ее государственности. Самодержец — не только наследник династии, но и преемник кесарей. Божественное происхождение его власти, Божественный Промысел как основа его политики противопоставляются всем покушениям на неограниченную монархию как кощунственным и еретическим.

Ссылки на Божью волю, как и упования на милость Божью, постоянно мелькают в дневнике и письмах императора. Ими пестрят его манифесты, рескрипты, указы. Исполнение церковных обрядов император почитал неуклонной обязанностью. Наиболее важные богослужения, (великопостные на Страстной неделе или пасхальные) он посещал в Исаакиевском, Петропавловском соборах или Александро-Невской лавре, отстаивая их до конца, истово молясь и наслаждаясь церковными песнопениями. Духовную музыку любил более, чем светскую. Прекрасные службы были и в дворцовых церквах, где были собраны певчие высокого класса и излюбленные царем грандиозные сочинения Бортнянского «Ныне силы», «Чертог твой», «Вкусите и видите», «Да исправится» исполняли не хуже, чем в главных храмах столицы. Но Александр Александрович любил и простые обедни, справляемые единственным священником в Ливадии, Царском Селе, Петергофе. Он охотно жертвует на постройку новых церквей и восстановление древних, на монастыри, но требователен к исполнению ритуалов и обрядов — согласно установленной регламентации. Вторгаясь в сферу деятельности Синода, император проявлял к некоторым частностям внимание, достойное государственных проблем. Он мог, например, горячо обсуждать вопрос, где священник должен носить орден — на рясе или на ризе, настаивая на первом варианте. Он искренне негодует, не застав дежурного монаха у святых мощей при своем внезапном посещении Александро-Невской лавры «Требую, чтобы этого больше не было — непростительно. Пора, кажется, привести эту орду в лавру». В этом гневном окрике столь же мало уважения к священнослужителям, сколько велико сознание их вторичной, подчиненной по отношению к самодержавию роли.

Обвинения Александра III в клерикализме, встречающиеся в литературе, ошибочны. Император вовсе не думал усиливать политические позиции духовенства: руками церковников он хотел укрепить свою власть. Собственно, он и воспринимал Церковь как часть государственной системы, подвластную общим законам управления. Когда киевский митрополит Филофей, уподобляясь Иоанну Златоусту, обличавшему царей, упрекнул Александра III за отдаление от народа, император предложил освидетельствовать его умственные способности. При всей своей набожности самодержец не потерпел бы критики и отцов Церкви.

Надо ли говорить, что идея церковноприходских школ (начальных школ, отданных в ведение Церкви) нашла полное одобрение у царя. Более, чем знания, Александр III ценил веру, вполне разделяя мысль своего первого публициста Каткова, что «только через горнило церкви должны прийти к народу знания». Закон 1884 г., разрешавший наряду с земскими школами создание церковноприходских, был, по объяснению Каткова, «первым проблеском того серьезного попечения, которое правительство намерено уделить столь важному государственному делу, как народное образование». Лишь отсутствие средств, которых у правительства всегда не хватало на образование, — в отличие от земств, открывавших новые школы, — помешало предоставить преимущества церковным училищам перед светскими, на чем настаивал обер-прокурор Синода.

Религиозные убеждения Александра III не отягчались сомнениями: он изначально, как аксиому, принял догматы религии, усвоив их вместе с детской молитвой. Вопросы, которые бесконечно тревожили и мучили русские умы, — поиски доказательства бытия Божия, бессмертия души — не занимали царя. Веру его можно было бы назвать детски простодушной, наивной, если бы не утилитарный подход императора к религии, стремление использовать ее в целях политических. Считавший себя истинным христианином, Александр III в государственной деятельности не только не руководствовался заповедями Христа, но как раз склонен был подчинять их политическим задачам. Не случайно обращавшиеся к нему как к христианину за милосердием нашли в нем только самодержца, непримиримого и беспощадного к врагам. Личностное отношение к противникам самодержавия у Александра III было значительно сильнее, чем у его отца. В тех кто покушался на существующий порядок, он видел прежде всего своих собственных врагов. Он никогда не пытался понять идеи тех, кого относил к «государственным преступникам». Следственные дела революционеров просматривал только с целью узнать об их планах и намерениях. Скупые пометки на полях, сделанные собственной рукой его императорского величества: «мерзавец», «подлец», «негодяй», говорят, что он отнюдь не смотрел на взбунтовавшихся «русских мальчиков» как на сбившихся с пути и вовсе не думал о том, как их вернуть на правильную дорогу. Карая их, самодержец удовлетворял прежде всего жажду отмщения. «Месть, узаконенная правосудием» — так точно определил репрессии против революционеров князь-бунтовщик П. А. Кропоткин.

Не случайно Александра III глубоко возмутила картина Н. Ге «Что есть истина?». Христос изображен здесь объясняющим Пилату свое осознание истины: он видит в Пилате пусть заблудшего, но человека, и хочет быть им понятым. Ревнители православия — царь и обер-прокурор Синода — узрели в этой картине, которой восхищался Л. Н. Толстой, разрушение образа Христа и запретили ее выставлять. По-видимому, у Александра III был свой Христос — нетерпимый к инакомыслящим, взывающий не к прощению и покаянию, а к отмщению, к беспощадной расправе с врагами. И надо признать, что только такой образ Спасителя и мог вдохновлять в борьбе за власть.

Вера императора сочеталась с самыми темными суевериями, которые при нем получают широкое распространение. Александр Александрович склонен был в окружающем мире усматривать различные знамения, зловещие или благие приметы. Порой они оказывали прямое влияние на его поведение, заставляя принять то или иное решение или отказаться от очередного начинания.

Когда во время грозы в мае 1881 г. был разрушен обелиск Павла I в Гатчине, это произвело на императора устрашающее впечатление. Восприняв событие как знак беды, он с семейством тут же покинул Гатчину, выехав в нелюбимый Петербург. 17 октября 1888 г. царский поезд, идущий с юга, потерпел крушение в пункте Борки — в 50 км от Харькова. Семь вагонов оказались разбиты вдребезги, но разрушенная крыша того, в котором ехала семья царя, образовала нечто вроде купола, и все здесь остались целы. Крушение это, по выражению одного из царедворцев, стало весьма счастливым в политическом смысле. В специальном манифесте Александра III событие 17 октября оценивалось как знак Божьего благодарения. До конца своей жизни и Александр Александрович, и его наследник будут отмечать эту дату как день проявления милости Божией к династии Романовых. Николай II не забудет о ней и в дни революции 1905-1907 гг. и во время войн — русско-японской и мировой. Отец и сын черпали в событии 17 октября 1888 г. необходимую долю оптимизма, уповая и впредь на Божий Промысел.

«Праздник крушения» — так окрестили обыватели торжества по случаю благополучного возвращения в столицу царского семейства — длился несколько дней. В церквах служили благодарственные молебны, воспитанники учебных заведений были освобождены от занятий, толпы людей вышли на улицу посмотреть на торжественную процессию во главе с императором и его семьей. В общем хоре славословий как-то потонуло сознание того, что для многих людей и семей случившееся явилось подлинной катастрофой: двадцать человек погибли в аварии, семнадцать, и среди них два офицера, были тяжело ранены. Характерна изданная генералом Богдановичем картинка для народа: обломки царского поезда, груда тел убитых и раненых — а в отдалении царь с семьей в сиянии небесных лучей.

Министр путей сообщения К. Н. Посьет был отправлен в отставку, но в обществе ходили слухи, что причина аварии — не гнилые шпалы, а очередное покушение на царя.

Зимой 1883 г. такие же слухи сопровождали несчастный случай с императором, когда, выпав из саней, он сломал руку Чтобы не повредить авторитету коронованной особы, в печати лишь глухо сообщили о болезни Александра III, что и породило домыслы о новом покушении. Они не прекратились и с появлением успокоительных бюллетеней о здоровье императора, опубликованных по настоянию Победоносцева. Страна, казалось бы, успокоенная, замиренная, продолжала жить в ожидании возобновления борьбы, вроде бы уже завершившейся. Ощущение нависшей опасности не покидало императора, с годами все более уверенно чувствовавшего себя на троне. Н. А. Бенуа, встретив Александра III в 1889 г. в Мариинском театре, навсегда запомнил случайно перехваченный взгляд царя — грозный и тревожный одновременно. По словам художника, это был взгляд человека, ежесекундно опасающегося за свою жизнь и за жизнь своих близких.

Характерна помета, сделанная Александром III на полях следственного дела новых первомартовцев — А. И.Ульянова и его товарищей, арестованных накануне подготовленного ими покушения на царя 1 марта 1887 г.: «На этот раз Бог спас, но надолго ли?»

Но уповая на Бога, Александр III и сам не бездействовал, поставив главной задачей своего царствования всемерное укрепление единодержавия, искоренение всего, что служит источником крамолы.

Граф П. А. Валуев передавал со слов Д. А. Толстого разговор его с царем при назначении министром внутренних дел. Граф Толстой сказал тогда Александру III, что не признает «крестьянской России», и добавил: «Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали». По словам Толстого, государь «покраснел и отвечал, что он этого не забывает».

И царь и министр вполне сошлись как в понимании роли дворянства, так и в определении приоритетов текущей политики. Правящий в крестьянской стране, Александр III был поистине дворянским царем. По сути, у него в выборе социальной опоры альтернативы и не было. Он нащупал ее отнюдь не только интуитивно. Целый отряд консервативных публицистов трудился над теоретическим обоснованием роли дворянства в самодержавной монархии. М. Н. Катков, К. П. Победоносцев, В. П. Мещерский, Р. А. Фадеев еще в прошлом царствовании доказывали, что самодержавие не сможет обойтись без организованной политической поддержки хотя бы части общества, и только дворянство способно ее оказать, как оказывало в предшествующие столетия. Катков справедливо обращал внимание на полную гармонию интересов самодержавия и дворянства, их взаимозависимость и взаимную нужду друг в друге. По его верному замечанию, дворянство — единственное сословие, не имеющее своих отдельных от самодержавия целей и стремлений: все иные сословия их имеют. Катков не уставал повторять об опасности упадка и оскудения дворянства, в котором всегда «с особой силой» отзывалось то, что «вредно русскому государству». Сделав ставку на этот класс феодальной России, уходящей в прошлое, Александр III должен был озаботиться возрождением его в условиях развивающегося капитализма, к которым дворянство оказалось наименее всех других сословий приспособлено. Царская политика в этом направлении оказалась последовательной и неуклонной.

В самый день коронации — 15 мая 1883 г. — как бы для того, чтобы подчеркнуть нерасторжимость единства самодержавия и дворянства, выходит указ царя о возмещении помещикам из казны выкупных платежей, от которых освобождались крестьяне. Помещики получали 80% выкупной суммы и в придачу — 8,5% от стоимости надела. Тогда же в Москве император на собрании волостных старшин, прибывших на коронацию, обратился к ним с призывом во всем подчиняться «своим предводителям дворянства». Подобная формулировка не была обмолвкой, обычной для раскладной речи императора. Она воспринималась как директива о руководящей роли дворян на местах, идущей на смену былой их вотчинной власти.

В 1885 г. учреждается Дворянский банк, предоставлявший владельцам имений долгосрочный и дешевый кредит. Финансовую помощь получали помещичьи хозяйства, по сути не способные к выживанию. В банк, как правило, обращались те землевладельцы, которые так и не сумели наладить хозяйство в новых условиях. Но полученная под залог имения ссуда, как правило, в хозяйство и не вкладывалась, а проживалась («проматывалась»). Как пригодились бы эти промотанные дворянами средства в крестьянском хозяйстве!

Столетие с издания Жалованной грамоты дворянству, дарованной Екатериной II, Александр III использовал, чтобы подчеркнуть дворянскую ориентацию политики верховной власти и главенствующую роль, отводимую этой властью «благородному сословию». Рескрипт, написанный Победоносцевым по поручению царя, возвещал, что ныне, как и прежде, потребно, чтобы российские дворяне сохраняли первое место «в предводительстве ратном, в службе государственной, в делах местного управления и суда»… «В сознании необходимости более, чем когда-либо, в настоящее время видеть русское дворянство руководителями местной общественной, народной и государственной жизни», власть обещала этому сословию «облегчение условий экономической жизни», а также сохранение и расширение дворянских привилегий». «Из долгих блужданий мы наконец возвращаемся в нашу родную православную самодержавную Русь. Призраки бледнеют и исчезают. Мы чувствуем пробуждение» — так приветствовали «Московские ведомости» рескрипт 21 апреля 1885 г. В восстановлении принципа сословности Катков усматривал серьезную преграду новым веяниям.

Сто лет назад, когда прабабка Александра Александровича даровала дворянству Жалованную грамоту, европейские страны уже расставались с сословными привилегиями. Тогда, в конце XVIII в., существование привилегированного слоя в России еще соответствовало общенациональным интересам — дворянская интеллигенция развивала науку и культуру, поставляла на государственную и военную службу европейски образованных представителей сословия. Пореформенные условия сразу же поставили под сомнение эту монополию дворян, как и их привилегии. Разночинная Россия стала пополнять ряды предпринимателей и ученых, двигать вперед науку, культуру, промышленность. Были сделаны первые шаги если не к бессословному, то к всесословному обществу. И вот Александр III поворачивал это движение вспять, усугубляя сословную обособленность. Но выходцы из крестьян, купечества, духовенства, мещан — разночинцы, в отличие от дворян, более успешно приспосабливавшиеся к пореформенным условиям, не желали признать себя людьми второго сорта по сравнению с «россиянами, принадлежащими к благородному сословию». Думая создать себе твердую опору в привилегированном сословии, самодержец тем самым усиливал социальную рознь, способствовал обострению общественных противоречий и тем самым еще более расшатывал колеблющиеся устои самодержавной монархии.

Вступив на престол, Александр III с ходу отверг крестьянские притязания на землю: назвал слухи о прирезке к наделу за счет помещичьих земель «вредными». Демократическая и либеральная печать на основе земской статистики уже доказала, что крестьянское малоземелье — реальная проблема пореформенной деревни, источник ее неустройства и бедствий. Но Александр III дал понять, что не считает земельный вопрос злобой дня. Он явно разделял уверенность, высказанную в охранительной и славянофильской публицистике, что установленный земельный надел должен обеспечить крестьянскую семью — при соответствующих приработках у того же помещика.

Либеральные и народнические экономисты разработали целую систему мер социальной помощи деревне: прирезка за счет казенных земель, организация переселений на свободные земли, мелкий поземельный государственный и земский кредит, облегчающий покупку земли, пропаганда агрономических усовершенствований. Меры эти не способны были радикально решить аграрный вопрос, но они сдерживали разорение деревни, делая процесс «раскрестьянивания» менее мучительным. Эти меры способствовали бы росту среднего слоя крестьянства, противостоящего ее пауперизации. Но Александр III не пошел на сколько-нибудь серьезное распределение бюджета в интересах деревни — это затронуло бы оберегаемые им интересы дворянства. Предпринятое им понижение выкупных платежей при переводе крестьянских хозяйств на обязательный выкуп (с 1 января 1883 г.), как и отмена подушной подати (1882-1886), было подготовлено еще в царствование Александра II. С организацией переселений правительство Александра III не спешило, руководствуясь теми же интересами помещичьих хозяйств, которые должны были иметь под боком рабочие руки. Дело сдвинулось лишь с постройкой Сибирской железной дороги, начатой в 1893 г. и завершенной уже при Николае II.

По инициативе Александра III был учрежден Крестьянский банк, который льготными ссудами должен был облегчить приобретение крестьянами земельных участков.

В верхах нашлось немало противников этой меры, к которым принадлежал и Победоносцев. Константин Петрович открыто признавался в том, что «желал бы потопить Крестьянский поземельный банк», являвшийся в его глазах «фальшивым учреждением, одним из звеньев той цепи, которую заплела политика Лорис-Меликова и Абазы». По его мнению, «это трата даром государственных денег и внесение в народное сознание начал развращенности».

Политику Александра III в крестьянском деле можно определить как попытку контрреформ. Реформа 1861 г., сохраняя общинное землевладение, предусматривала, что с выплатой выкупных платежей за землю крестьяне станут ее полными собственниками. Однако Александр III активно препятствовал становлению крестьянской частной собственности на землю, пытаясь законсервировать общинное землевладение. Здесь царь оказался единомышленником Победоносцева, видевшего в общине с ее круговой порукой надежную гарантию оседлости сельского населения, а также препятствие пролетаризации крестьян. В 1880-е гг. и Катков становится по тем же причинам приверженцем общинного уклада, который в 1860— 1870-е гг. в его публицистике порицался как тормоз хозяйственного развития. Идеологи самодержавия, как и сам царь, менее всего интересовались при этом крестьянскими думами об общинном житье-бытье, они и в расчет не принимались в законотворчестве Александра III, обращенном к деревне.

Закон 1886 г. ставил препятствия семейным переделам крестьянской земли. Закон 1893 г. затруднял распоряжение надельной землей и для тех, кто ее выкупил. Запрещался залог земли, а продать ее можно было только в собственность своей же общине.

Укрепляя общинные путы, привязывая крестьянина к наделу, Александр III, по сути, ревизовал важнейшее положение реформы 1861 г., нацеленное на создание в деревне независимых земельных собственников, которые действительно могли способствовать экономической и политической стабильности земледельческой страны.

Голод, разразившийся в 1891 г. и повторившийся в 1892— 1893 гг., явился свидетельством упадка сельского хозяйства. В стране, призванной по своим природным ресурсам быть житницей Европы, периодически голодали миллионы земледельцев — в 1868, 1873, 1880 годы.

Но ни в письмах, ни в дневниках императора нет и следа усиления внимания к нуждам деревни, тревоги за нее. Граф И И Воронцов-Дашков советовал в 1891 г., в разгар голода, объявить, что «при высочайшем дворе не будет ни балов, ни больших обедов, а деньги, на это обыкновенно истрачиваемые, Вы жертвуете как первую лепту в фонд комитета для продовольствия». Если царь и внес свою лепту в пользу голодающих то из казны — на дворцовых обедах она не отразилась. Меню их, красочно оформленное художником В. М. Васнецовым, свидетельствовало, что они не стали скромнее. Граф И И. Воронцов, как и прежде, был их непременным участником. Продолжались и балы — царский двор жил привычной жизнью, казавшейся, может быть, еще более яркой и праздничной от электрического света, проведенного во дворцах.

А за их окнами снова становился явью сон Мити Карамазова — столь же обыденный в своей реальности, сколь и вещий. Снова выходили из деревень на проезжую дорогу бабы с темными от горя лицами, с плачущими детьми на руках — просить милостыню. Снова, подобно герою Достоевского, разночинская интеллигенция терзалась вопросом: что же делать, «чтобы не плакало дите, чтобы не плакала черная, иссохшая мать дитяти»? Похоже, Александр III этими мыслями не мучился. Прозванный со времен братьев Гракхов аграрным, вопрос о земле не был признан царем безотлагательным даже в годы, когда богатейшая страна голодала. Но великий этот вопрос предрекал и великие потрясения.

Между тем Александр III, думая о будущем России, видел ее страной аграрной, где главное занятие населения — земледелие, главное богатство — хлеб. Но, как и большинству Романовых, ему чуждо оказалось представление, генетически заложенное в национальное самосознание россиян: все, что плохо и вредно для земледельцев, плохо и вредно для страны в целом, ибо на них держится ее благосостояние.

Всемирная промышленная выставка 1882 г. подтвердила отсталость России во всех областях индустрии. Александр III отдавал себе отчет в том, что только современный уровень промышленного производства мог бы обеспечить военную мощь империи, утверждение ее на мировым рынке и сохранение статуса великой державы.

Темпы промышленного и железнодорожного строительства, замедлившиеся к концу 1870-х гг., вновь возрастают. Но расширение внутреннего рынка мыслилось не за счет увеличения покупательной способности масс (весьма низкой в России), а путем устранения иностранной конкуренции. Государственный протекционизм выступал под любимым девизом Александра III: «Россия для русских» — как защита национальных интересов от посягательств иностранного капитала. Таможенный тариф при Александре III вырастает почти вдвое. Особо высокие пошлины были установлены на привоз чугуна и железа, а также на вывоз нефти, что должно было служить поощрению отечественной тяжелой промышленности. Покровительственные пошлины привели к резкому изменению торгового баланса. Если вывоз в 1880 г. достигал 492 084 тыс. рублей, то в 1893-м — 594 688 тыс. рублей. Привоз в 1880 г. составил 589 776 тыс. рублей, а в 1893-м — 421 956 тыс. рублей.

Общий пересмотр таможенного тарифа в 1891 г. способствовал его централизации в руках государства, уничтожению местных тарифов. Напрасно либеральная печать доказывала, что «национальная политика» не должна сводиться к искусственному ограждению отечественной промышленности от конкуренции с иностранной. Только подъем производства, ведущий к удешевлению цен и тем самым к расширению внутреннего рынка, сделает национальную индустрию способной соперничать с иностранной. Император верил охранительной печати во главе с Катковым, считавшим протекционизм основным средством развития промышленности в России, формой его регулирования и государственного контроля над ним и к тому же — средством серьезного пополнения казны.

Стремление самодержавия занять ключевые позиции в экономике обнаруживается при Александре III и в области железнодорожного строительства. Резкое увеличение казенных железных дорог было достигнуто не только путем выкупа в казну линий несостоятельных владельцев, но и строительства новых. При Александре III было начато (в 1893 г.) строительство Сибирской железной дороги, которой назначалось связать европейскую часть страны с побережьем Тихого океана. Хотя оно осуществлялось и завершалось уже в царствование Николая II, но само решение о столь грандиозном предприятии, принятое Александром III, и подготовка к нему были важнейшим делом его правления. При Александре III построена и Екатерининская железная дорога (1881 — 1884), имевшая особое значение для развития топливно-металлургической базы в Донецко-Криворожском районе. Александр III все более проникался сознанием хозяйственного и стратегического значения железных дорог, необходимости сосредоточить основные из них в руках государства. И Катков, и С. Ю. Витте (в ту пору один из директоров Юго-Западной дороги) доказывали это еще Александру II, но при нем казенное железнодорожное хозяйство не выросло. В 1881 г. протяженность казенных магистралей составляла 161 версту, а в 1894 г. — 18 776. Протяженность частных линий, составлявшая к началу царствования Александра III 21 064 версты, к его концу уменьшилась почти вдвое.

Поощряя промышленное развитие, Александр III с тревогой думал о его социальных последствиях, чреватых, как показывал опыт Запада, противоречиями и конфликтами. Пытаясь их упредить, он берет на себя роль посредника в отношениях между капиталом и трудом. В пору, когда фабричное законодательство еще не было разработано, такая посредническая (попечительская) роль императора, умерявшего притязания фабрикантов, была достаточно велика.

Издав в 1882 г. закон об ограничении работы малолетних, Александр III вводит для надзора за его исполнением фабричную инспекцию. Впервые в России стал осуществляться контроль за условиями труда рабочих. В 1885 г. последовало запрещение ночного труда женщин и детей, а в 1886 г. — закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями. Эти меры, положившие начало фабричному законодательству, были приняты под влиянием крупнейшей для того времени стачки на Иваново-Вознесенской мануфактуре ( 1885 г.).

Министр внутренних дел ежедневно докладывал царю о ходе стачки. Требуя расправы с зачинщиками и верховодами, Александр III одновременно высказывает недовольство позицией управления фабрики, побуждая его к уступкам.

Стачки в ту пору еще не стали обыденным явлением, воспринимаясь как чрезвычайные события. «Это прискверно и весьма печально», — пренебрегая, как всегда, орфографией, заключает император, узнав о стачке в Юзовке в 1892 г. Условия труда и оплаты на угольных шахтах были действительно прескверными. Но зная, что царь следит за ходом борьбы рабочих, хозяева быстрее шли на уступки.

Роль примирителя, объективного посредника, пекущегося об интересах обеих сторон, Александр III исполнял с особой охотой. Он любил предстать в глазах общества царем-отцом, которому одинаково дороги все его дети, к какому бы сословию они ни принадлежали. Нельзя не признать, что попечительная политика Александра III оказывала сдерживающее влияние на хищнические инстинкты молодого российского капитализма. Однако права на проведение стачек, на организацию профессиональных союзов, которыми уже были вооружены европейские рабочие, царь давать не собирался — они бы сделали царскую опеку лишней.

Александр III унаследовал страну, находившуюся в тяжелом экономическом положении. Финансы были подорваны русско-турецкой войной, а неурожай 1880 г., голод в Поволжье и внутренние политические неурядицы еще более усугубили их расстройство. Задача избавления экономики от хронического дефицита стала для царя важнейшей.

Первый министр финансов Александра III Н. X. Бунге пытался решить ее комплексными мерами, делая ставку на подъем промышленности и сельского хозяйства, упрочение средних слоев. Бывший профессор Университета св. Владимира (Киев), сотрудник изданий Каткова, Бунге был ими же травим за свою политику, которую охранители называли антинациональной: Бунге не видел панацею в запретительных тарифах, ограждающих российскую промышленность от конкуренции. В обстановке этой травли Бунге продержался на посту министра финансов до 1886 г. В 1887 г. он был назначен председателем Комитета министров — при великом возмущении «партии порядка». Александр III, не оспаривавший мнения о неспособности Бунге освободить страну от дефицита, а часто и сам критиковавший его, уважал его знания и опыт и вполне доверял ему.

Выбор царя пал на И. А. Вышнеградского. Еще до назначения этого видного ученого министром финансов царь ввел его в Государственный совет. Профессор Вышнеградский сотрудничал в изданиях Каткова и был его выдвиженцем. Противники его назначения (а к ним принадлежал и Д. А. Толстой), ссылались на то, что в конце прошлого царствования профессор слыл либералом. Агентура собрала для министра внутренних дел сведения об участии Вышнеградского в сомнительных коммерческих операциях. Однако блестящие финансовые способности профессора математики и механики оказались решающим доводом для Александра III, который умел не замечать и более серьезные недостатки нужных ему людей. В отличие от своего предшественника, Вышнеградский решил проблему «финансового оздоровления» страны в финансовой же сфере — путем накопления денежной массы и повышения курса рубля. Средством для этого был не подъем производительных сил, а биржевые операции. К концу царствования Александра III, хотя расходы и возросли — в сравнении с 1880 г. на 36%, — доходы за то же время увеличились на 60%. Превышение доходов над расходами исчислялось в 98 790 455 рублей. Резко возросли и вклады в сберегательные банки — 329 064 748 рублей в 1894 г. (в 1881 г.-9 995 225).

Однако, несмотря на бездефицитный бюджет, положение масс оставалось трудным, процветала плутократия. Высокие темпы промышленного и железнодорожного строительства, финансовые успехи были достигнуты за счет высочайшего напряжения производительных сил, истощения народных сбережений, оскудения деревни, оттока из нее населения в город.

Экономическая политика Александра III дает свои подтверждения невозможности радикального улучшения экономики путем использования финансов как главного рычага ее подъема — без соответствующих мер в области промышленности и сельского хозяйства, от состояния которых зависят сами финансы.

Выявившийся еще в первые пореформенные десятилетия разрыв между современной монополизирующейся промышленностью и разоряющейся, опутанной крепостническими пережитками деревней еще более усилился.

Уже в самом начале царствования Александра можно говорить о существовании у него общего плана контрреформ, то есть преобразований, призванных устранить противоречия, внесенные в самодержавную монархию учреждениями и установлениями 60-х гг. Контуры этого плана вырисовываются еще в дебатах вокруг «конституции Лорис-Меликова», когда и консерваторы, и сам царь отмечали пагубное влияние на государственность нововведений Александра II. «Сверхзадачей» императора, если так можно выразиться, его стратегической целью становилась ликвидация общественных завоеваний прошлого царствования (земской, судебной и университетской реформ).

Благосклонно внимая требованиям реакционной печати уничтожить эти чужеродные установления, Александр III отдавал себе отчет в невозможности незамедлительного и радикального осуществления своей программы — максимум. За два пореформенных десятилетия новые учреждения — земства, суды — органически вошли в русскую жизнь, став ее привычным достоянием, которого общество не собиралось лишаться. «Законодательством минувшего 25-летия до того перепутали все прежние учреждения и все отношения властей, внесено в них столько начал ложных, не соответственных с внутренней экономией русского быта и земли нашей, что надобно особливое искусство, дабы разобраться в этой путанице. Узел этот разрубить невозможно, необходимо развязать его, и притом не вдруг, а постепенно».

Обращаясь к царю с подобными наставлениями, Победоносцев бил Александру Александровичу «челом, его же добром». Царь не был любителем «разрубать узлы». Двигаясь к намеченной цели — воссоздания дореформенной целостности и «чистоты» системы управления, — он изучал предстоящие препятствия на своем пути, чтобы определить, как и куда сделать следующий шаг, избегая ломки и потрясений.

Университетская реформа 1884 г. по сути пересматривала устав 1863 г. Подготовленная еще при Д. А. Толстом — министре просвещения, — при активном участии Каткова и профессора Н. А. Любимова, она была отложена в связи с отставкой Толстого. В первые же дни правления Александра III Катков обращается к нему с письмом, где объясняет «крайнюю необходимость и неотложность реформы университетов», напоминая о полной готовности ее проекта.

Проект нового университетского устава предусматривал ликвидацию автономии университетов. Введением государственных экзаменов он ставил под контроль не только студентов, но и профессуру. Ректор и декан назначались Министерством просвещения, а не избирались самими преподавателями из их среды, как это было по уставу 1863 г. Авторы проекта не сомневались, что такой полностью «огосударствленный» университет будет способствовать формированию нужных самодержавию научных и чиновничьих кадров казенной интеллигенции.

Как и всякий самодержец, Александр III конечно же мечтал об интеллигенции послушной, благомыслящей, управляемой, живущей заботами власти, в унисон с ней. Он, пожалуй, еще более остро, чем его отец, ненавидел «паршивую» разночинскую интеллигенцию с ее свободомыслием, извечным недовольством существующим порядком и порывами к иному общественному устройству. Усматривая в ней источник многих бед, помеху для утверждения единодержавия, Александр Александрович, как и авторы проекта, полагал реформу высшего образования необходимейшей и неотложной.

Катков развернул в печати кампанию за пересмотр устава 1863 г., поддержанную «Гражданином» Мещерского. Охранители видели в университетской автономии «опыт конституционного режима» в самодержавном государстве. С университетским самоуправлением связывали и рост нигилизма, и студенческие беспорядки, и расшатанность умов, и нездоровые, то есть оппозиционные, настроения.

Но для сторонников университетской контрреформы, как и всякой иной, ее подготовка отнюдь не ограничивалась идейным обоснованием. Особое, если не решающее, значение приобретала та закулисная борьба — интриги и сговоры,-которая должна была обеспечить им влиятельных союзников в «верхах». Борьба шла не за голоса в Государственном совете — при его законосовещательном характере их количество не решало исход дела. Более важным становилось привлечение в свой стан тех, кто был способен повлиять на Александра III, держать под контролем его позицию: великих князей, особоблизких царедворцев.

Катков любил напоминать слова Н. М. Карамзина: «Государь внемлет мудрости, где находит ее, но в самодержавии и не надобно никакого одобрения для законов, кроме подписи Государя». Но век на дворе был уже иной, и волеизъявление монарха нуждалось если не в опоре на общественное мнение, то хотя бы в подкреплении мнением ближайших сановников. А Государственный совет начала 1880-х гг., вобравший в себя отставных министров-«шестидесятников», оказался по-своему строптивым. Ряд его членов поддерживали реформы прошлого царствования. Среди них А. В. Головнин, Д. Н. Набоков, Н. X. Бунге, К. К. Грот, Д. Н. Замятин, Н. И. Стояновский.

Вопреки традиции и статусу этого учреждения Александр III стал назначать его членами своих верных и послушных ставленников, никогда не бывших министрами. В 1883 г. император вводит в Государственный совет московского предводителя дворянства графа А. В. Бобринского и полтавского уездного предводителя дворянства Г. П. Галагана, в 1886 г. — члена совета, министра просвещения профессора И. А. Вышнеградского, а в начале 1890-х гг. — пензенского губернатора А. А. Татищева и черниговского — А. К. Афанасьева, прославившегося употреблением розог.

Барон А. П. Николаи, поспешно назначенный министром просвещения в 1881 г., явно не годился для проведения университетской контрреформы: на посту товарища министра просвещения А. В. Головнина он участвовал в выработке устава 1863 г. и сохранил к нему приверженность. «Я положительно расхожусь во многом с Николаи, — писал Александр III Победоносцеву, — и не могу одобрить многие из его действий, а главное, что его подкладка — это Головнин, сей злосчастный гений и друг в. кн. Константина Николаевича, и я знаю из верных источников, что они оба работают и пихают Николаи идти против желаний правительства».

И. Д. Делянов, назначенный вместо А. П. Николаи, был из тех, кто никогда бы не пошел «против желаний правительства». Потому он и оставался на этом посту до своей смерти в 1897 г. Он был ставленником Каткова и Толстого и полностью подчинялся их указаниям. Ничего не меняя в проекте Университетской контрреформы, он внес его в мае 1884 г. в Государственный совет, где обстановка оказалась достаточно сложной. В оппозиции к проекту числили здесь не только Д. А. Милютина, А. А. Абазу, М. Т. Лорис-Меликова, но и бывших министров просвещения — Е. П. Ковалевского, А. В. Головнина, А. П. Николаи, а также таких влиятельных сановников, как Н. X. Бунге, А. А. Половцев и даже сам К. П. Победоносцев.

Противник университетской реформы 1863 г., Победоносцев с сомнением отнесся к той роли, которая отводилась новым уставом науке. Признавая необходимость ее подчинения государственным интересам, бывший университетский профессор все же устрашился столь полного принесения ее в жертву политическим целям. Благонадежность фактически выдвигалась здесь более важным критерием оценки преподавания, нежели его научный уровень. Поистине «храмы науки» превращались, по выражению П. А. Валуева, в «высшие полицейско-учебные заведения». Победоносцев выступил против введения государственных экзаменов, настаивая, что экзаменовать студентов должны сами преподаватели, а не назначенные Министерством просвещения чиновники (как было задумано авторами проекта).

Его защитники в Государственном совете (И. Д. Делянов, М. Н. Островский, П. П. Шувалов, Т. И. Филиппов) выглядели жалко на фоне блестящих выступлений сторонников университетской автономии и остались здесь в меньшинстве. Это заставило Александра III отложить решение вопроса, для него самого вполне ясного, до осени. Однако императору не терпелось внести новый устав в предстоящем 1884/85 учебном году, и в августе он созывает совещание в Ропше (под Петербургом), куда вместе с защитниками проекта контрреформы приглашает и Победоносцева.

Доводы Константина Петровича об опасности падения уровня образования не казались Александру III столь уж важными. Гораздо ближе и понятнее ему были соображения о том, что университеты — дело государственное, а профессора — должностные лица, находящиеся на коронной службе, и потому должны не выбираться, а назначаться правительством. Да и принцип выборности был столь ненавистен царю, что уже одно это предрешало его мнение. Александр III принял сторону меньшинства, поддержав проект нового университетского устава.

Надо ли говорить, что и Победоносцев в ходе обсуждения присоединился к сторонникам проекта. «Вице-император», как его называли в придворных кругах, умел стоять один против всех, если чувствовал поддержку самодержца. Но пойти против него — даже в союзе с подавляющим большинством Государственного совета — никогда бы не осмелился. Впрочем, вопрос, который особенно смущал Константина Петровича, — об отделении экзаменов от преподавания — был решен компромиссно. Наряду с государственными экзаменами вводились и факультативные, которые принимались профессурой.

Устав 1884 г. резко ограничивал автономию университетов, усиливая власть над ними попечителей учебных округов и Министерства просвещения. Должности ректора, декана, профессоров замещались по назначению этого последнего.

Публицист Катков, особо ценимый Александром III, горячо приветствовал университетский устав 1884 г. как «первый органический закон нового царствования», значение которого далеко выходит за рамки учебного дела. По словам редактора «Московских ведомостей», если устав 1863 г. был «началом системы упразднения государственной власти», то устав 1884 г. знаменовал ее возрождение. «Итак, господа, — злорадно и торжествующе обращался идеолог самодержавия к тем, чьи надежды на либерализацию не сбылись, — встаньте, правительство идет, правительство возвращается».

Ограничение доступа к образованию становится принципом политики Александра III. Изучая следственное дело вторых первомартовцев, он был неприятно поражен, обнаружив среди студентов, причастных к нему, выходцев из социальных низов. Циркуляр министра просвещения И. Д. Делянова, изданный в июле 1887 г., должен был «урегулировать» социальный состав учащихся. Прозванный «циркуляром о кухаркиных детях», он предписывал не принимать в гимназию (а путь в университет открывался только из нее) «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и т.п.». Регулятором социального состава служила и высокая плата за обучение: в царствование Александра III она повышалась несколько раз.

При таких взглядах на народное просвещение Александр Александрович, естественно, не стремился к расширению сети учебных заведений. Однако жизнь брала свое, и при нем были открыты Технологический институт (в Петербурге) и Томский университет. Создание научно-образовательного Центра в Сибири трудно переоценить. Среди противников этого мероприятия были люди, которым Александр III особенно доверял (как К. П. Победоносцев, А. А. Половцев). Они доказывали, что университет в Сибири усилит сепаратистские стремления в этом крае. На решение царя повлияло то, что казне университет почти ничего не стоил — он был основан на средства местных предпринимателей.

Одновременно с проведением университетской контрреформы министром внутренних дел Д. А. Толстым по заказу царя был разработан проект контрреформы земской. Александр III не собирался уживаться со всесословным выборным представительством — «земским парламентом». Проект покушался на основы местного самоуправления: ликвидировалась зависимость земских учреждений, они вводились в систему государственную — под контроль губернаторов. Ликвидировалась выборность земских органов и их всесословный характер. Министр внутренних дел хорошо знал намерения царя — проект отвечал заветным чаяниям Александра Александровича, ненавидящего земство, земскую интеллигенцию, земскую оппозицию — рассадник либерализма. Однако с осуществлением контрреформы местного самоуправления не спешил. Правитель канцелярии министра внутренних дел А. Д. Пазухин — участник работы над проектом — жаловался Каткову на императора, который, по его словам, мало занимается земской реформой, «даже не прочел всеподданнейшей записки о ней». Катков, развернувший наступление на земства в своих изданиях, обратился к царю с письмом, где с большей, чем в печати, резкостью обличал вредность земства для монархии.

Александр III разделял мысли о несовместимости самодержавия с принципами выборности и всесословности. И он всей душой хотел бы «очистить земства от недворянских элементов». «Нерадивость» царя к контрреформе, на которую сетовали ее нетерпеливые сторонники, объяснялась пониманием невозможности провести ее в жизнь в том виде, как было задумано. Земства стали неотъемлемой частью русской жизни. Эту жизнь в самых глухих углах страны уже невозможно было представить без земских школ, больниц, без земских учителей и врачей — без тех бескорыстных и самоотверженных земских деятелей, тип которых уже ясно обозначился к началу 1880-х гг. и получил повсеместное распространение. Не отступая от замысла уничтожения земского самоуправления, Александр III сознает, что реализация его может быть лишь постепенной и многоступенчатой. Важным шагом на этом пути явилось Положение о земских начальниках ( 1889 г.). Назначавшиеся губернаторами из среды местного дворянства земские начальники сосредоточивали отныне в своих руках огромную власть на местах. Поставленные над крестьянскими и волостными правлениями, они унаследовали и функции мирового суда, по этому Положению отменявшегося. Закон 1889 г. решал сразу несколько важных задач для самодержавия. Подчиняя крестьянское самоуправление земским начальникам, он укреплял позиции власти на местах и создавал возможности для престижной службы дворянам. Власть земских начальников становилась своеобразной заменой вотчинной власти помещиков, об исчезновении которой после реформы 1861 г. так тосковали реакционеры. Крестьяне, по сути, были поставлены в личную зависимость от земских начальников, получивших право без суда подвергать их штрафам и арестам.

При обсуждении в Государственном совете «против» подготовленного Д. А. Толстым проекта законов о земских начальниках высказалось подавляющее большинство (39 против 13). Александр III присоединился к меньшинству. А вот проект земской реформы, подготовленный Толстым, так и не удалось осуществить. Дружное неприятие, которое встретил в Государственном совете проект, внесенный на обсуждение преемником Толстого — И. Н. Дурново, заставило царя отступить. Впрочем, он был готов к отступлениям. Александр III продвигался к своей цели столь же последовательно, сколь и осторожно: он считал, что впереди у него еще много времени, чтобы достичь желаемого. «Положение о земских учреждениях» (1890 г.) серьезно ограничивало независимость земств, подчиняя местное самоуправление контролю бюрократии. Ни одно сколько-нибудь существенное постановление земства не могло быть реализовано, не будучи утвержденным губернатором или министром внутренних дел. За счет снижения имущественного ценза и увеличения числа гласных от дворян усилились в земстве позиции дворянства. Принцип выборности был сохранен с серьезным изъятием: крестьяне лишались права избирать гласных, они назначались губернаторами из выбранных от крестьян представителей. Основные производители страны — земледельцы — по-прежнему оставались самыми бесправными. Царь, любивший заявлять о прекрасных чертах народа, о своем единстве с ним, на деле настойчиво устранял его от участия в общественно-политической жизни, от решения собственных судеб.

Еще более длительным и трудным оказалось наступление Александра III на новые суды. Судебная реформа 1864 г. — самая последовательная из проведенных его отцом — пользовалась и наибольшей популярностью. «Могучий зародыш новой России» видел в суде присяжных Ф. И. Тютчев. «Трибуна наших новых правовых судов — решительная нравственная, школа нашего общества», — писал Ф. М. Достоевский.

Надо ли говорить, что независимый от правительства, гласный, состязательный суд присяжных заседателей, избиравшихся из всех сословий, был особо ненавистен правоверным сторонникам неограниченной монархии. Катков еще в 70-е годы начал разъяснять, насколько опасна эта «судебная Республика» в самодержавном государстве. При Александре III он это делал с особой резкостью и безудержностью, настаивая, что власть, «не отрекаясь от самой себя», не может оставлять народ на произвол судебных корпораций, «действующих самоуправно и бесконтрольно и не чувствуя никакой зависимости от высшей государственна власти».

Вторил этому и «Гражданин» В. П. Мещерского, повторявший, что верховная власть, терпящая независимый от нее суд присяжных, «отдает все свои исторические, святые крепкие и здоровые прерогативы».

Александр III и сам был проникнут подобными настроениями. Желчь и раздражение, переходящие в ярость, изливаются в его письмах, где речь заходит о приговорах присяжных заседателей. Обращая внимание министра внутренних дел Д. А. Толстого на один из «образчиков безобразия наших судов», он со свойственной ему нескладностью, но вполне определенно выражает свое отношение к их независимости: «Правительство не должно, а преступно оставлять подобные безобразия безнаказанно».

Александр Александрович и не собирался оставлять суд таким, каким он был создан реформой 1864 г. Ощущая за новыми судебными установлениями серьезную общественную поддержку, император отказывается от фронтального на них натиска. Он постепенно, но неуклонно ограничивает функции суда присяжных, изымая из его ведения ряд делопроизводств. Столь неудобные для власти принципы независимости, гласности, несменяемости суда ущемляются не разом, а в продуманной очередности. Выдающийся судебный деятель А. Ф. Кони называл эту политику «членовредительством» судебной реформы.

Министр юстиции Д. Н. Набоков подготовил закон ( 1885 г.), по которому Высшее дисциплинарное присутствие из сенаторов получало право увольнять и перемещать судей по своему усмотрению. Однако он обставил это право столь многочисленными оговорками, что практического значения мера не имела.

Сменивший Набокова в ноябре 1885 г. А. Н. Манасеин менее стойко выдерживал давление реакционных сил. При нем в судебные уставы были внесены серьезные изменения. Принцип гласности ограничивался введением закрытого судопроизводства «там, где оно целесообразно» ( 1887 г.). Был повышен имущественный и образовательный ценз для присяжных, что было прямо направлено против демократизации их состава. Из ведомства суда присяжных изымалась значительная категория дел, в том числе и о сопротивлении властям ( 1889 г.).

Все эти «поправки» к судебной реформе были введены, по сути, волеизъявлением Александра III — в Государственном совете они большинства голосов не получили. Царь неизменно присоединялся к мнению меньшинства, возглавляемого К. П. Победоносцевым — ярым врагом судебной реформы. Среди этого меньшинства, как правило, оказывались великий князь Владимир Александрович, министр государственных имуществ М. Н. Островский, товарищ министра внутренних дел И. Н. Дурново, профессор И. А. Вышнеградский. Председатель Государственного совета великий князь Михаил Николаевич чаще занимал нейтральную позицию.

Незадолго до своей кончины в 1894 г. Александр III назначил на пост министра юстиции Н. В. Муравьева, который должен был наконец осуществить то, что не удалось его предшественникам. Муравьев по всем статьям подходил для проведения судебной контрреформы: сотрудник изданий Каткова, главный прокурор на политических процессах, он планировал полный пересмотр судебных уставов 1864 г. Но после смерти Александра III обстановка в стране быстро менялась, и план пришлось отложить. Новый суд, несмотря на серьезные удары, все же уцелел до 1917 г., когда был сметен революцией.

Вынужденный до поры терпеть действующие судебные установления, Александр III постоянно вмешивался в судопроизводство, предрешая или же изменяя приговоры по делам, которыми заинтересовался. Дела по политическим преступлениям император предпочитал отдавать военному суду, отличавшемуся быстротой следствия и тяжестью наказания. В мае 1885 г. Александр Александрович высочайше повелел записать в Военно-судебный устав, что в случае выяснения «уменьшающих вину обстоятельств» суд входит с ходатайством о смягчении наказания перед царем». Избегая беспокоить царя, военные суды стали обходиться без «смягчения».

В последней четверти XIX в. самодержавие явно было не способно сохранять равновесие под сенью собственных же законов — требовались чрезвычайные меры. Непрерывное продление принятого в 1881 г. как «временного» «Положения о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия» — тому свидетельство. По натуре Александр Александрович не был ни злым, ни деспотичным, но в его политике можно отчетливо проследить это нарастание внесудебного произвола, неизбежного для власти, не ощущающей серьезной общественной поддержки. Политический режим при предпоследнем российском самодержце неуклонно приближался к тоталитарному, обнаруживая сходство с ним не столько в степени жестокости репрессивной политики, сколько в ряде ее исходных принципов. Нетерпимость к инакомыслию, к расхождениям с официальной идеологией, преследование личности не только за противоправные действия, а за сам образ мыслей — эти черты тоталитарного государства характерны и для монархии Александра III, государства по природе своей авторитарного.

Дела административно высланных без суда (по «Положению об охране») за период с начала 1880-х гг. до начала 1890-х гг. свидетельствуют, что мотивами высылки служили не только антиправительственная пропаганда, распространение и хранение запрещенной литературы, укрывательство государственных преступников, недоносительство, жительство по фальшивому виду, но и «вредный образ мыслей» «вредное влияние на окружающих», «неблагонадежное поведение», «сомнительные знакомства», «сомнительное поведение», «сомнительная благонадежность», «принадлежность к вредному семейству» (то есть к такому, где имелись лица, разыскиваемые полицией).

И все же самодержавная власть превращала своих врагов в людей, «лишенных всех прав состояния, но не в „лагерную пыль“. „Государственные преступники“ могли жаловаться самому императору на условия содержания и на несправедливость приговора. Личным волеизъявлением Александр III неоднократно заменял смертную казнь пожизненным заключением в Шлиссельбурге. Возможно, император догадывался, что большинство „смертников“ предпочло бы ее медленному умиранию в „государевой тюрьме“. Прочитав сотни томов следственных дел, он основательно познакомился с психологией революционеров, жаждавших, по выражению Достоевского, „скорого подвига“.

Вторых «первомартовцев» (А. И. Ульянова и его соратников) император помиловать отказался, позабыв, как видно, о своем ответе Л. Н. Толстому, просившему о милосердии к участникам цареубийства 1 марта 1881 г. Тогда он заверил писателя, что собственных врагов он простил бы. Однако карательная политика Александра III говорит о том, что к своим врагам он был жесток и непреклонен. За 1883-1890 гг. вынесено 58 смертных приговоров, из которых 12 приведены в исполнение. Напомним, что только в 1879-1882 гг. казней было 29. Цифры эти кажутся ничтожными в сравнении с теми, в которых выражаются репрессии в послереволюционном обществе — при большевистской диктатуре. Но современники, не ведая о грядущем, сравнивали александровскую монархию с правовыми европейскими государствами.

Сам Александр Александрович склонен был считать свое правление самым гуманным и просвещенным в истории династии Романовых. Искренне восхищаясь своим дедом, много перенимая из его политики, Александр III признавал, что в николаевскую эпоху царил произвол, который лишал самодержца широкой общественной поддержки. Но и желая сам обрести такую поддержку, царь в «державных» интересах постоянно нарушал законы собственного царства.

Исследователь царских тюрем за период 1762-1917 гг. М. Н. Гернет пришел к выводу, что режим для политических был самым тяжелым при Александре III, особенно с 1884 г., когда в Шлиссельбурге открылась «государева тюрьма». Весь мир в 1889 г. облетела весть о трагедии на Карийской каторге. Народоволка Н. К. Сигида за «оскорбление власти» (пощечина коменданту) подверглась наказанию розгами и в тот же день покончила с собой. В знак протеста приняли яд и несколько ее товарищей по заключению.

По свидетельству И. Н. Дурново, именно Александр III потребовал такого наказания каторжанке, наложив резолюцию: «Дать ей сто розог». «Постыдная деятельность виселиц, розг, гонений», — говорил о политике Александра III Л. Н. Толстой, имея в виду не только репрессии против революционеров.

Император вмешивался не только в дела государственных преступников, которые всегда держал под контролем. Он «корректировал» и приговоры по уголовным процессам. Главный военный прокурор светлейший князь А. К. Имеретинский жаловался на царские поправки к решениям суда, несообразные с юстицией. Так, Александр III «простил» офицера В. А. Жеребкова, застрелившего в ссоре товарища, «простил» корнета А. Бартенева, убившего актрису Висновскую. Царь руководствовался при этом не столько материалами следствия, сколько личным впечатлением. В деле Бартенева (которое легло в основу рассказа И. А. Бунина «Дело корнета Елагина») симпатии Александра Александровича оказались явно не на стороне жертвы: сочувствие его вызвал как раз преступник. Русский офицер, дворянин, полюбивший актрису Варшавского драматического театра, Бартенев не решился жениться на ней — польке, католичке, женщине достаточно легкого поведения. Но и разлюбить не сумел — как и сам император, он был из породы однолюбов. Подействовало на Александра III, по-видимому, и красноречие защитника Бартенева Ф. Н. Плевако — одного из лучших российских адвокатов. И вот одним росчерком пера царь круто изменил приговор: вместо 8 лет каторги Бартенев оказался лишь разжалованным в рядовые.

В 1881 г. возникло дело о злоупотреблениях на Петербургской таможне. Тесть К. П. Победоносцева А. А. Энгельгарт наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных махинациях, нанесших убыток казне. Но по велению императора Энгельгардт был отдан на поруки Победоносцеву (под залог в 50 тыс. рублей, которые тот так и не заплатил), а само дело прекратили. Слух о вмешательстве императора в дело родственника обер-прокурора Синода быстро распространился в обществе, как бы подтверждая, что законы в самодержавном государстве пишутся не для всех. Александр III не раз предоставлял подданным подобные доказательства того, что независимого суда при неограниченной монархии быть не может.

Понимая, насколько важно выглядеть в глазах подданных справедливым, Александр III иногда по-своему пытался быть объективным, невзирая на лица. Когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего министра внутренних дел Л. С. Макова, Александр III приказал предать суду и его, и ряд высокопоставленных чиновников. И настолько страшным показалось им это решение царя, что некоторые из обвиняемых так и не захотели дожидаться суда. Маков застрелился, С. С. Перфильев (правитель канцелярии министра внутренних дел) покушался на самоубийство.

Столь же нелицеприятной была позиция Александра III в «логишинском деле», получившем громкую огласку в середине 80-х гг. Минский губернатор В. С. Токарев незаконно, как казенную, приобрел за бесценок землю крестьян села Логишина в Пинском уезде. Через генерала Лошкарева — своего покровителя в Министерстве внутренних дел — Токарев добился, чтобы искавшие правды крестьяне были подвергнуты массовой порке. По воле императора Токарев и Лошкарев были отданы под суд. Дело закончилось рассмотрением в Государственном совете. Подсудимые были уволены со своих должностей, с запрещением впредь поступить на государственную службу. Напрасно великий князь Михаил Николаевич ходатайствовал за них в целях «поддержания власти». Александр III понял, что именно ее престиж требует наказания виновных в столь беззастенчивом попрании закона. Произвол, несовместимый с правопорядком, обнаруживал самодержец и в своих отношениях о прессой. Российская журналистика, оживившаяся в конце царствования Александра II, чахла на глазах под воздействием Временных правил о печати. Подготовленные при Н. П. Игнатьеве и принятые при Д. А. Толстом в дополненном виде, они ставили прессу под жесткий контроль администрации, усилив цензурный гнет. Одно за другим гибнут либеральные издания «Молва», «Страна», «Порядок», «Земство». В 1884 г. закрыт лучший демократический журнал «Отечественные записки». Журнал «Дело» после разгона редакции и ареста ряда сотрудников теряет свой передовой характер и вместе с тем подписчиков. Видные деятели народнической журналистики — Н К. Михайловский, С. Н. Кривенко, К. М. Станюкович — были высланы из столицы. Легальные публицисты, по сути, загоняются в подполье: многие наблюдения о русской жизни можно было высказать только в нелегальной печати. Но и она из-за полицейских преследований почти не имела распространения. «Народная воля» выпустила последний номер своей газеты в октябре 1885 г.

Александр III целеустремленно добивался единомыслия в печати. Вставший во главе цензуры в 1883 г. Е. М. Феоктистов, верный соратник М. Н. Каткова, соответственно направлял работу Главного управления по делам печати.

Обсуждение правительственной политики вообще изымалось из журналистики, а специальными циркулярами предписывалось «воздерживаться» от сообщений о земских постановлениях, о положении дел в учебных заведениях, об отношении крестьян к помещикам и т.д. Накануне 25-летия отмены крепостного права было запрещено упоминать об этой дате в газетах и журналах, не говоря уж о том, чтобы праздновать юбилей великой реформы.

Отечественную журналистику Александр III воспринимал как досадную помеху самодержавному правлению. Под напором цензуры неофициальные издания продолжают сдавать позиции: в середине 80-х гг. перестают выходить либеральные газеты «Голос», «Русский курьер», «Московский телеграф». В то же время умножаются препятствия для возникновения новых органов, получить разрешение на которые становится чрезвычайно трудно.

Самодержец не оставлял вниманием и книгоиздательство. Отпечаток его вкусов и пристрастий, о которых прекрасно знали в Главном управлении по делам печати, лежит на многих постановлениях этого учреждения. Цензурных гонений не избежали признанные классики русской литературы. Запрещаются «Мелочи архиерейской жизни» Н. С. Лескова, признанные цензурой «дерзким памфлетом на церковное управление в России». Запрещается «Крейцерова соната» Л. Н. Толстого, которую Александр III посчитал «циничной». Правда, после усиленных хлопот Софьи Андреевны Толстой, вняв ее просьбе, царь разрешает включить это произведение в собрание сочинений писателя. Отношение к автору «Войны и мира» — романа, любимого императором, — у него было двойственное. Похоже, что Александр Александрович предвосхитил оценку Толстого как «великого художника», который «жалок как философ». Такие его сочинения, как «В чем моя вера», «Исповедь», становятся запретными, за их чтение и распространение преследуют. Но, карая читателей, автора царь трогать не велит.

Цензура Александра III запрещает и другую исповедь -. старца Зосимы из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Подготовленный для отдельного издания отрывок из романа с размышлениями этого героя о глубоком социальном неблагополучии в стране, с его мечтой о времени, когда «самый развращенный богач устыдится богатства своего перед бедным», был признан вредным, «несогласным с существующими порядками государственной и общественной жизни». По верному заключению современного либерального публициста, политика Александра III в области печати усиливала «влияние мнений, процветающих во мраке, опирающихся на молчание». Процветала «охранительная» пресса — издания Каткова, Мещерского и другие, официальные и официозные. Но эти же условия — «мрак» и «молчание» оказались благоприятны и для крайне левых общественных течений. Именно в эпоху Александра III, по признанию В. И. Ленина, «всего интенсивнее работала русская революционная мысль, создав основы социал-демократического мировоззрения».

Народническая интеллигенция в этот период отворачивается от политики, выдвинув на смену требованиям гражданских свобод и социальных преобразований теорию «малых дел». В усыпленной или, по выражению А. А. Блока, «заспанной стране» Александр III все более входил в роль неограниченного повелителя. Казалось, протестовать против установившегося режима бессмысленно и бесперспективно: он исключал даже малейшую критику власти. Деятель народнической журналистики М. К. Цебрикова безуспешно пыталась организовать адрес императору от интеллигенции, где высказать общее ощущение опасности от утеснений мысли и печати. Потерпев неудачу, Мария Константиновна от своего имени написала открытое письмо Александру III, сама издала его (в 1889 г. в Женеве) и на себе, под одеждой перевезла весь тираж (1000 экз.) через границу.

Цебрикова призывала царя с высоты трона вглядеться в страну, которой он правит, в ее беды и нужды. Она писала о том, что, ничего не дав обществу, Александр III многое отнял. Обращая внимание на травлю, которой подвергается в империи интеллигенция, Цебрикова утверждала, что гонения на нее всегда были симптомом отчуждения власти от общественных интересов. Досталось в письме и самой интеллигенции, ее равнодушию к политике, терпимости к безобразным проявлениям режима.

Ответом царя была высылка Цебриковой в Вологодскую губернию. Дочь генерала, мать семейства подлежала изоляции за суждения, которых не имела права иметь. И никто больше не нарушал покой императора подобными обращениями.

Пожалуй, именно во внешней политике склонность Александра III к консерватизму, нелюбовь к переменам и тяга к стабильности сыграла вполне положительную роль.

Продолжая миролюбивую политику своего отца, он действовал еще более осторожно и взвешенно, не давая втянуть страну ни в один из намечавшихся международных конфликтов. Свою роль при этом играли и природные свойства его натуры, отнюдь не агрессивной, а также живая память о русско-турецкой войне, которая так дорого обошлась России.

После смерти в 1882 г. престарелого канцлера А. М. Горчакова министром иностранных дел становится исполнявший должность товарища министра Н. К. Гире, уступавший Горчакову и в дипломатических способностях, и в образованности. А между тем положение России после Берлинского конгресса, который свел почти на нет завоевания Сан-Стефанского договора, было сложным.

В Средней Азии, завоевание которой началось при Александре II, российская экспансия столкнулась с английской. Граница владений Российской империи после взятия Геок-Тепе вплотную придвинулась к Афганистану — где господствовало влияние Англии. Ее продвижение и усиление в Азии угрожало осложнением Восточного вопроса. В 1885 г. русские войска, уже завоевавшие большую часть Туркмении, у границы Афганистана, на реке Кушке, столкнулись с афганскими войсками, предводительствуемыми английскими офицерами. Афганцы потерпели поражение, а Россия и Англия оказались на волосок от войны. Александр II получил тогда ряд докладных записок от высших правительственных лиц, предупреждавших о вероятной возможности войны с Англией. В частности, генерал-майор императорской свиты, член совета министра внутренних дел граф Кутайсов обращал особое внимание на необходимость защиты Черноморского побережья от британского флота. Сознавая реальную опасность войны, Александр III не сделал ни единого неосторожного движения ей навстречу.

Афганский кризис удалось ликвидировать с помощью Союза трех императоров (Германии, Австро-Венгрии и России), заключенного еще при Александре II (в 1881 г.).

Не менее напряженной была обстановка на Балканах, где слабело русское влияние и усиливалось австрийское. Отрешиться от всяких обязательств по отношению к России, воевавшей за освобождение Болгарии, пожелал ее правитель — князь Баттенбергский. Русский ставленник, родственник Александра III, князь Александр повел себя неожиданно для царя. Не согласовав с ним своих действий, даже не упредив о них, правитель Болгарии в 1885 г. присоединил к ней Восточную Румелию — автономную провинцию Турции. Эта акция, идущая вразрез с Берлинским трактатом и интересами Турции, грозила международным конфликтом. Александр III однако, отказался от военного вмешательства в болгарские дела, которого ожидала от него Европа. Он вычеркнул Александра Баттенбергского из списков офицеров русской армии и отозвал русских офицеров из армии болгарской. Император тайно содействовал государственному перевороту в Болгарии (в августе 1886 г.), для чего пригодилась мощная сеть заграничных агентов царской полиции.

Вскоре, однако, изгнанный из Болгарии князь Баттенбергский был вновь приглашен на болгарский престол. Он обратился к Александру III с просьбой о прощении и помощи, но ни того, ни другого не получил. В глазах царя он был предателем и, по словам Александра III, должен был сам расхлебывать кашу, которую заварил. Без поддержки царя князь Баттенбергский не решился принять власть и покинул Болгарию. Правительство Стамбулова, остававшееся в стране, ориентировалось на Австро-Венгрию, все более отдаляясь от России. Александр III пытался восстановить позиции России в Болгарии мирным дипломатическим путем. И хотя терпел неудачу за неудачей, иных способов достижения этой цели не планировал.

Отказавшись после некоторых колебаний вступить в Тройственный союз, в котором место России рядом с Австрией и Германией заняла Италия, Александр III склонялся все более к сближению с Францией.

Отношения России с Германией, на союз с которой первоначально ориентировался Н. К. Гире, осложнились благодаря жесткой таможенной политике самодержца, лишавшей, по сути, германскую промышленность ее важнейшего рынка сбыта. Бисмарк, в свою очередь, грозил России таможенной войной. Катков развернул против Гирса шумную кампанию в своих изданиях, требуя смещения «антинационального» министра иностранных дел.

После отставки Бисмарка в 1890 г. его преемник генерал Каприви отказался возобновить договор с Россией 1887 года, что подтолкнуло царя к союзу с Францией. Давняя антипатия Александра III к Германии выражалась все более откровенно и, как считали приближенные, не без влияния Марии Федоровны. Императрица на всю жизнь сохранила неприязнь к Германии, воевавшей с ее родной Данией и отторгнувшей в пользу Пруссии Шлезвиг и Голштинию.

В 1891 г. Александр III посетил Французскую промышленную выставку в Москве и лично приветствовал визит французской эскадры в Кронштадт. Европейские газеты сообщали, как российский самодержец стоя выслушал «Марсельезу» — гимн Французской республики — и предложил тост за ее президента.

В дипломатических делах Александр III был по-своему обычаю немногословен и предельно конкретен, предпочитая заверениям поступки. Когда К. П. Победоносцев напомнил ему о необходимости сделать традиционное заявление перед европейскими дипломатами о миролюбии России, царь совет отклонил: «Я не намерен вводить этот обычай у нас, из года в год повторять банальные фразы о мире и дружбе ко всем странам, которые Европа выслушивает и проглатывает ежегодно, зная хорошо, что все это одни только пустые фразы, ровно ничего не доказывающие».

И Европа, которую царь не стал заверять в стремлении к миру, признала его миротворцем. Александр III не только избегал рискованных ситуаций, чреватых войной для своей страны, но и сумел повлиять на общеевропейскую обстановку, способствуя смягчению напряженности между Германией и Францией. Когда в 1887 г. Вильгельм I под видом маневров сосредоточил на французской границе большое количество войск, именно Александр III без особого шума стабилизировал ситуацию путем приватных переговоров с германским императором.

Памятью о доброй воле русского царя, проявленной в сложной обстановке назревающих международных противоречий, остался мост Александра III в Париже — один из красивейших в Европе.

«Титул» миротворца Александр III действительно заслужил своей внешнеполитической деятельностью. Но, имея в виду его государственную деятельность в целом, назвать его миротворцем мешает многое. Он решился на добрые отношения с Французской республикой, написавшей на своем знамени столь ненавистный самодержцу девиз: «Свобода, равенство, братство». Но не сделал и попытки пойти на сближение с оппозиционной интеллигенцией своей страны, выслушать и понять ее представителей, пекущихся совсем не о собственных интересах. Всем, кто покушался на ограничение самодержавной власти, он объявлял беспощадную войну.

На своей земле, сберегаемой им от внешних войн, он не стал миротворцем. И надо сказать, что Александр III внес тем самым свой вклад в подготовку той братоубийственной бойни, что развернулась при его сыне.

В мае 1884 г. по случаю совершеннолетия наследника Николая Александровича и принятия им присяги на верность престолу М. Н. Катков разразился специальной передовой. Он призывал будущего царя не следовать пожеланию поэта «быть на троне человеком». Идеолог самодержавия поучал по-видимому, не только цесаревича, но и приближавшегося к своему сорокалетию императора, доказывая, что «все побуждения и требования человеческой природы» должны умолкнуть, подчинившись государственным интересам.

Царствование Александра III дает свою пищу для размышления о взаимодействии «человеческого» и «государственного» в правителе, облеченном неограниченной властью. Несомненно, в натуре Александра Александровича было заложено от природы немало достоинств — доброта, трудолюбие, трезвый ум, верность в привязанностях. Однако пребывание на троне во всеоружии вседозволенности наложило отпечаток на личность царя, подавив и исказив многие из его достоинств и развив как раз дурные черты его характера.

А характер Александра III был незаурядным, это была личность крупная и значительная. Еще более значительной эта фигура воспринималась в царствование Николая Александровича. С. Ю. Витте рассказывает, как в революционном 1907 году накануне роспуска 2-й Государственной думы в его кабинет пришел министр двора барон В. Б. Фридерикс с вопросом: «Как спасти Россию?» В ответ Витте обернулся к портрету Александра III: «Воскресите его!»

Витте вспоминал об Александре III как о человеке со «стальной волей», но консервативные правители, как правило, и выглядели волевыми и непоколебимыми. Те же из самодержцев, кто проявлял стремление к преобразованиям, готовность к уступкам общественным требованиям, оценивались порой как люди непоследовательные, слабовольные. И надо признать, что тем, кто хотел «законсервировать» существующий порядок, было легче проявить твердость и последовательность, чем вступавшим или собиравшимся вступить на путь реформ.

При недостаточной образованности Александр III, безусловно, обладал природным умом — практическим, здравым, хотя неразвитым и довольно ограниченным. Ум императора был сосредоточен на защите интересов самодержавия и императорского дома, которые Александр Александрович отождествлял с интересами страны, народа. Нераздельность их он никогда не подвергал сомнению. «Сомненья дух» был так же неведом царю, как и его врагам — революционерам. Уже поэтому трудно согласиться с С. Ю. Витте, находившим У Александра III «громадный выдающийся ум сердца». Политике предпоследнего царя как раз не хватало «сердечности» — широты, терпимости.

Считавший себя христианином, он был жесток и непоколебим по отношению к иноверцам. В империи с одинаковым упорством преследовали духоборов, пашковцев, штундистов, толстовцев — всех отступников от официального вероисповедания. Бесценные древние рукописи сектантов конфисковывались, дети отнимались у родителей.

Под любимым девизом царя «Россия для русских» ущемлялись права «инородцев» при поступлении на государственную службу и в хозяйственной деятельности. А. А. Половцев, отнюдь не противник русификации национальных окраин, не раз в дневнике возмущался тем, как топорно и прямолинейно она проводится. «Смешение принципов национального и религиозного достигло последних пределов уродства, — писал князь С. М. Волконский о „политически-умственных трафаретах“ александровской политики. — Только православный считался истинно русским, и только русский мог быть истинно православным. Вероисповедной принадлежностью человека измерялась его политическая благонадежность».

Одержимый вслед за Победоносцевым мыслью, что «жиды всюду проникли, все подточили», Александр III дает волю и антисемитским настроениям. Сокращается черта оседлости, все новым изъятиям подлежат места, где разрешено селиться евреям. В 1891 г. по инициативе великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора, выселили 17 тыс. ремесленников-евреев, что заметно дестабилизировало городскую жизнь.

На почве религиозно-национальной политики александровского царствования выросло позорное Мултанское дело (1892-1896), когда обвинение в ритуальном жертвоприношении было предъявлено целому народу. В действительности же получилось, что именно крестьяне-удмурты, обвиненные в убийстве, которого якобы требовало их языческое вероисповедание, были принесены в жертву стереотипам религиозным и политическим.

Национализм и шовинизм, проповедуемые с высоты трона, призванные отвлечь внимание от острых социальных и политических проблем, разжигали самые низменные страсти. Накопившееся недовольство масс направлялось в нужное правительству русло. Александр III, следуя традициям династии, верил, что национальная и религиозная общность может сплотить страну, раздираемую общественными противоречиями. Национализм становится одним из ведущих принципов его правления, вызывая все новые проблемы многонациональной империи.

Сознавал ли сам император, сколь грозные конфликты зреют в управляемом его уверенной рукой государстве? В дневнике, где он, оставаясь с самим собой наедине, мог высказаться без оглядки и опасений, нет и следа подобных тревог. Дневник Александра III фиксирует лишь внешние события его окольного мира: завтраки, обеды, ужины, домашние дела, охота. О занятиях государственными делами говорится здесь бегло и глухо — отмечается лишь время, отведенное для чтения государственных бумаг и приема министров. Эта пунктирная хроника жизни царской семьи при всей насыщенности ее встречами со множеством лиц, балами, путешествиями, официальными приемами и домашними застольями, при всей пестроте и блеске рождает впечатление скудости духовного мира самого «хроникера».

Александр III выделялся среди российских самодержцев трудолюбием и усидчивостью. Чтению и подготовке официальных документов он посвящал по нескольку часов в день. Спать ложился не ранее 2-3 часов ночи. Правда, всегда имел днем часы для отдыха и сна (перед ужином).

Любимыми видами отдыха императора были охота и рыбная ловля. Для охоты царь предпочитал Беловежскую пущу. Ему не надо было выслеживать добычу, подвергаясь опасности, — опытные егеря обеспечивали, чтобы она находилась на досягаемом расстоянии от царя, ничем ему не угрожая. Трофеи царской охоты всегда громадны. Поштучно забивались лишь медведи и зубры. Счет кабанам, лисицам, оленям шел на десятки, а зайцы убивались сотнями. По-видимому, те же чувства самоутверждения и довольства собой испытывал царь, вылавливая (вынимая) из гатчинских озер, где для него разводили ценные породы рыб, по 60-80 форелей зараз.

Во дворцах по установившейся традиции играли любительские спектакли, давали домашние концерты. Из русских композиторов императорская чета предпочитала Чайковского и Глинку. Мария Федоровна любила Шопена и Моцарта. Полюбившийся спектакль в театре смотрели по нескольку раз. Так, судя по дневнику Александра III, в 1891 г. они не единожды побывали на «Женитьбе Белугина» в драматическом театре, многократно прослушали «Фиделио» Бетховена и «Ромео и Джульетту» Гуно.

Император не любил «грубого реализма» ни в живописи, ни в литературе, но отнюдь не был сторонником «чистого искусства», подходя к нему с утилитарными требованиями. Идейность признавал более важным, чем художественность. Запрещая для сцены «Власть тьмы» Л. Н. Толстого, Александр III признавал, что пьеса «написана мастерски и интересно», однако идеи ее посчитал вредными. Не разрешив выставлять полотна И. Е. Репина и Н. Н. Ге, он опять-таки исходил не столько из эстетического, сколько из «идейного» воздействия их живописи. Самодержец во многом предвосхитил требования к искусству тоталитарной системы.

В своих привязанностях и симпатиях Александр III оставался не менее консервативен, чем в политике. Характерно, что на очередные дворцовые празднества он, по свидетельству А. А. Половцева, распоряжался звать тех, «кто обычно бывает». При неизбежных изменениях близкое окружение царя оставалось в основном постоянным. Непременными участниками дворцовых приемов и торжеств оставались его друзья молодых лет, адъютанты времен русско-турецкой войны с их женами — Барятинские, Воронцовы-Дашковы, Шереметевы.

С 1860— х гг. сохранялись у царя тесные, хотя и неровные, отношения с князем В. П. Мещерским, унаследованные от покойного брата Николая. Они неоднократно прерывались по причине возникавших вокруг Владимира Петровича скандалов. В начале 1880-х гг. репутация князя -представителя славного и древнего рода — становится настолько скверной, что отношения с ним Александра III принимают полуконспиративный характер — поддерживаются тайком при посредничестве Победоносцева. С. Ю. Витте, рисуя образ Александра Александровича как человека чрезвычайно прямого, открытого, который «ничего не делал тайком», погрешил против истины. Царь тайно дружил с человеком, от которого отвернулись родственники, кого открыто презирали в обществе. Мещерского перестали принимать во многих домах, но к царю он по-прежнему был вхож, хотя и «с заднего крыльца». В 1887 г. Александр III субсидирует возобновившийся «Гражданин». 100 тысяч рублей были выданы Мещерскому из сумм, предназначавшихся на женское образование. Царь считал его ненужной и вредной блажью: слова «курсистка» и «нигилистка» были для него синонимами. Мещерского же ценил как даровитого писателя, имея в виду не столько его романы из жизни «большого света», сколько публицистику. Яростно ополчаясь на «пошлый либерализм», занесенный с Запада, «Гражданин» снова — однообразно и монотонно — отстаивал дорогие Александру III «устои».

Судя по их переписке, дружба была далеко не идиллическая. Царь упрекал Мещерского в нахальстве, навязчивости, попрошайничестве. Но, как ни парадоксально, эти черты по-своему привлекали императора, придавая его отношениям с князем иллюзию простоты и равенства, которых так не хватало в общении с другими. Мещерский по своей недалекости временами терял дистанции, соблюдавшуюся императором контактах со всеми подданными. Но фамильярность и бесцеремонность Владимира Петровича позволяли царю несколько передохнуть от всеобщей лести и угодничества: и то и другое оказывалось по-своему нужным.

В последние годы правления Александра III среди приближенных к нему замаячила фигура начальника царской охраны генерала П. А. Черевина. Царь любил с ним рыбачить, охотиться, играть в карты, а также и выпить. Последним, впрочем, вопреки воспоминаниям Черевина, Александр Александрович не злоупотреблял. Среди приближенных Александра III трудно разглядеть настоящих друзей: были соратники, на которых он опирался, и приятели, с которыми любил коротать досуг. Среди соратников еще современники выделяли Д. А. Толстого, М. Н. Каткова и К. П. Победоносцева. Имя Победоносцева, по сути, стало метафорой: эпоха Александра III часто определяется и как эпоха Победоносцева. Его идеи наложили отпечаток на имперскую политику, люди, им выдвинутые, им рекомендованные, занимали ключевые посты на государственной службе.

Могущество Победоносцева, основанное на его близости к императору, сделало его неким центром притяжения всех жаждущих устроить свои дела, и тех, кто стремился повлиять на «ход идеи и ход вещей» в империи. Через него пытались продвинуть тот или иной вопрос в Государственном совете или Комитете министров — голос Победоносцева значил много. С его помощью решались проблемы продвижения по службе, повышения в чинах, получения титулов, награждения и назначения окладов.

Константин Петрович брался решать подобные дела не только по свой отзывчивости и доброте. Он хотел и себе и другим подтвердить свою способность воздействовать на события, на сильных мира сего, от которых уже себя не отделял! Но обретенное в первые годы царствования влияние на Александра III он использовал нерационально. Он обращается к нему не только по важным государственным вопросам, но и по мелким, частным, решать которые было вовсе не царское дело. Вот, например, он пишет (нечто вроде доноса) о вредоносности журнала «Русская мысль», сообщает о беспорядках в Московском Кремле, негодует по поводу неправильного распределения помещений в здании морского министерства. Можно себе представить, как утомляли царя подобные письма, как досаждали ему. Всеохватывавшая опека Победоносцева не просто тяготила — Александр III, не без помощи Марии Федоровны, все более понимал, что она вредит ему в глазах окружающих. К тому же рассуждения Константина Петровича о положении дел в империи все меньше нравились царю. Резко-критическое, постоянно мрачное их восприятие, относившееся уже не к прошлому царствованию, а к нынешнему, раздражало Александра III. Отношения его с Победоносцевым с середины 1880-х гг. становятся все холоднее, они редко общаются, переписка их явно оскудевает.

Но, отдалив от себя обер-прокурора Синода, царь не прервал сотрудничества с ним, которое просто стало не столь интенсивным, как в первые годы царствования. Победоносцеву доверил он преподавание наследнику. Утратив всемогущество, Константин Петрович не потерял своего влияния при дворе. Огромные его связи в высших сферах, колоссальная осведомленность о том, что там происходит, делали его фигуру весьма значительной. И сам император, укротив энергию своего советника, продолжал с ним считаться.

Победоносцев оставался одним из главных и надежных единомышленников Александра III, но настоящей близости между ними не было и в ту пору, когда царь шага не ног ступить без своего «тайного советника». Слишком разными людьми они были по мироощущению. Для главы Церкви земная жизнь не представляла самоценности, являясь некоей ступенью к переходу в иной мир. Кроме горя и печали, в ней не могло быть ничего постоянного. И только как воздаяние за земные страдания в царстве Божьем могли явиться и радость и утешение.

Александр III любил и ценил радости земные и знал в них толк. Он получал их и от удачного решения государственных задач, и от своей семейной жизни, в которой был счастлив Семейная жизнь Александра Александровича, исполненная мира, любви и согласия, выгодно выделяла его среди монархов, давая современникам надежду на то, что в царе будут проявляться «человеческие» чувства. Его державные родители жили каждый своей отдельной жизнью, у них же с Марией Федоровной она была в основном единой и общей. Мария Федоровна сопровождала супруга не только на балах и раутах, празднествах и парадах. Она была его спутницей в далеких и утомительных поездках по святым местам, участницей охоты — в том числе и медвежьей. Вместе с ним посещала солдатские казармы и богадельни. Судя по дневнику Александра III, только в январе 1891 г., к примеру, они вместе посетили Пажеский корпус, Смольный институт, Николаевский институт, Александровское училище, Педагогические курсы, Конногвардейский корпус, Александровскую барачную больницу, Дом для престарелых, Вдовий дом. В том же 1891 г. в разгар холерной эпидемии Мария Федоровна вместе с мужем входила в холерный барак — утешить, ободрить безнадежных больных.

По просьбе императрицы А. А. Половцев составлял для нее специальные «мемории» об очередных заседаниях Государственного совета. Она интересовалась прохождением здесь тех или иных вопросов, ходом дискуссии, голосованием. Мария Федоровна вовсе не пыталась играть роль Эгерии при державном супруге, да Александр III с его патриархальными понятиями о семье вряд ли бы это и потерпел. Она хотела жить с мужем одними заботами и тревогами.

Эти заботы и тревоги составляли часть ее мира, заполненного любовью к семье, к детям, к радостям жизни. К последним Минни (так звал ее Александр Александрович) относила танцы, наряды, легкий флирт, наслаждение музыкой и живописью и многое другое. Обожала балы, особенно костюмированные, где появлялась обычно в русском костюме XVI — XVIII вв. Неутомимая в танцах, она, по свидетельству А. А. Половцева, бывало, по 4-5 часов «не сходила с паркета».

Доброжелательная, снисходительная к слабостям окружающих, Мария Федоровна любила посплетничать, но никогда не злословила. Вступив в ранней молодости в брак с российским самодержцем, она быстро освоилась со своим положением. Государственный порядок, при котором она являлась царицей всея Руси, воспринимала как единственно возможный. Она не разделяла ненависти к российской интеллигенции, которую питал Александр III, но и не понимала и не принимала демократических и либеральных идей в приложении к России. Нельзя не признать, что Мария Федоровна была хорошей женой и вполне соответствовала статусу императрицы.

Любящий муж, Александр III был и чадолюбив. С какой отцовской гордостью писал он о своих детях, как радовался их успехам в верховой езде, купанью в прохладных балтийских водах (сам принимал только теплые ванны с целебными грязями). Обычное косноязычие, свойственное его официальным письмам, здесь оставляет его — речь становится выразительной, передавая искренность и полноту чувства отцовства, осознававшегося им как совершенно особое, не похожее ни на какое другое.

Стремясь воспитывать детей по-современному — приобщая к спорту, закаляя, — образованию их император уделял явно недостаточное внимание. Сам не страдавший избытком знаний, он не считал их столь важными и для своего наследника. Близко наблюдавший уклад царской семьи, художник И. А. Бенуа считал воспитание цесаревича не соответствующим его будущей «сверхчеловеческой» роли самодержца. Это было не более чем обычное воспитание детей в состоятельных семьях. Столь же критически оценивал подготовку Александром III сына к государственной деятельности и С. Ю. Витте.

Александр III был не только отцом большого семейства, но и главой могущественнейшего и разросшегося клана Романовых, который составляли великие князья, отпрыски боковых ветвей династии и их семьи. Родственные чувства у императора также были весьма развиты: дядья пользовались его уважением, а братьев он любил и опекал. Всем им были уготованы высшие должности в государстве, однако далеко не все по своим способностям оказались к ним пригодны. И если затруднительно определить вклад в культуру и науку великого князя Владимира Александровича — президента Российской академии наук, то относительно деятельности великого князя Алексея Александровича у современников мнение сложилось однозначное. Поставленный во главе военно-морского ведомства, он привел Российский флот в упадок, что сказалось в русско-японской войне. Сергей Александрович, ставший в 1891 г. губернатором Москвы, вызвал неприязнь москвичей мелочной регламентацией городской жизни и жестокостью карательных мер. Даже его страшная кончина от эсеровской бомбы не смягчила это неприязненное к нему отношение.

В громадном клане Романовых были свои противоречия, соперничество, интриги, распри. Но всех его представителей объединяла преданность власти, вне которой они теряли свои посты, привилегии, богатую ренту. И несмотря на внутрисемейные раздоры, они дружно поддерживали и режим, и лично самого императора.

В октябре 1894 г. вся большая царская семья и основные представители клана Романовых собрались в Ливадии, где умирал царь. Не дожив до 50-летия, Александр III погибал от нефрита — болезни почек, осложнившейся после перенесенной им инфлюэнцы.

Александр III уходил из жизни умиротворенным, с чувством исполненного долга, не сомневаясь, что служил благу страны и народа.

Похороны были пышными и многолюдными. Гроб с телом Александра III был перевезен из Крыма в столицу через Севастополь, Спасов Скит (место крушения царского поезда в 1888 г.), Харьков, Орел и Москву. Столь долгого и торжественного прощания с царем Россия не помнила: как будто предчувствовали, что хоронить Романовых больше не придется. И могила Александра III в царской усыпальнице — это последняя могила российских самодержцев. У Николая Александровича уже не будет ни похорон, ни могилы. Царствование Александра III как будто было призвано убедить подданных империи в том, что любые уступки, завоеванные при самодержавии, непрочны, поскольку зависят от воли очередного монарха. Деятельность предпоследнего самодержца Л. Н. Толстой определил как «разрушившую все то доброе, что стало входить в жизнь при Александре II, и пытавшуюся вернуть Россию к варварству времен начала нынешнего столетия».

Остановив Россию в ее движении к преобразованиям, Александр III разрушил надежды на мирное эволюционное ее развитие. Он оставил сыну тяжелое наследство: страну с нерешенными социальными и политическими проблемами, сословными и классовыми противоречиями, обострению которых способствовал. Для интеллигенции александровская эпоха была «сумеречной» и душной, и по-своему тяжкой оказалась она для крестьянства. Нежелание царя решать земельный вопрос, его аграрная политика определили рост новых, отнюдь не «царистских» настроений в деревне. В крестьянской массе нарастала враждебность к самодержавию как власти чужеродной, действующей наперекор стремлениям народа к воле, земле, собственности. Это едва ли не главный итог царствования предпоследнего самодержца. Дворянский царь крестьянской страны приблизил Россию к революции.

А. Н. БОХАНОВ

НИКОЛАЙ II

Он появился на свет 6(18} мая 1868 г. в Александровском дворце Царского Села, там, где в 1845 г. родился его отец, Александр Александрович (в будущем — император Александр III); в том самом дворце, который весной 1917 г. станет первой тюрьмой для семьи последнего русского царя. Его нарекли Николаем, в память умершего за три года до того цесаревича Николая, старшего сына императора Александра II. Смерть в апреле 1865 г. наследника короны вызвала горечь и сожаление во многих русских сердцах, но особенно остро ее переживали родители, император Александр II и императрица Мария Александровна (урожденная гессен-дармштадтская принцесса) и брат цесаревича Александр. Он искренне любил старшего брата, который был близок ему по духу, был его единственным верным другом, хранителем юношеских тайн.

Так уж получилось, что от брата Николая (Никса) Александр унаследовал не только нежеланный статус цесаревича, но и его невесту, урожденную датскую принцессу Дагмар (Мария-София-Фредерика-Дагмар). Это брачная партия не была холодным династическим союзом, во имя которого приносятся в жертву личные симпатии. Молодые люди любили друг друга. Дочь датского короля Христиана IX приняла православие и при миропомазании получила имя Марии Федоровны.

28 октября 1866 г. в Петербурге состоялась торжественная брачная церемония. Марии Федоровне было тогда девятнадцать лет, Александру Александровичу — двадцать один год. Брак был счастливым. Они прожили в мире и согласии 28 лет. Помимо сына Николая в этой семье родилось еще пятеро детей: Александр (1869-1871), Георгий(1871-1899), Ксения (1875-1960), Михаил (1878-1918), Ольга (1882-1960). Рождение первенца цесаревич и цесаревна ждали с большим волнением, ждали полтора года, пережив за это время страхи и опасения. Александра даже стала посещать страшная мысль, что, может быть, и вообще у них с Минни (так все в семейном кругу звали Марию Федоровну) не будет детей. Но Бог оказался милостив к ним, и жена родила здорового и крепкого мальчика.

Это событие счастливый отец описал в дневнике: «Минни разбудила меня в начале 5-го часа, говоря, что у нее начинаются сильные боли и не дают ей спать; однако по временам она засыпала и потом опять просыпалась, [и так] до 8 часов утра. Наконец мы встали и отправились одеваться. Одевшись и выпив кофе, пошел скорее к моей душке, которая уже не могла окончить свой туалет, потому что боли делались чаще и чаще и сильнее… Я скорее написал Мама записку об этом, и Мама с Папа приехали около 10 часов, и Мама осталась, а Папа уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно и даже кричала по временам. Около 12 1/2 жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папа вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец в 1 /2 3 пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы назвали Николаем. Что за радость была — это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал как дитя и так было легко на душе и приятно».

В императорской фамилии появился новый великий князь, а у императора Александра II — первый внук. Событие было ознаменовано 101 орудийным залпом в Петербурге, наградами высшим должностным лицам империи. Через две недели, 20 мая (1 июня), в церкви Большого Царскосельского дворца состоялись крестины. Восприемниками были: Александр II, великая княгиня Елена Павловна (вдова брата царя Николая I, великого князя Михаила Павловича), датская королева Луиза и наследник датского престола принц Фредерик (король Дании Фредерик VIII в 1906-1912 гг.). По давней традиции малютке — великому князю были пожалованы высшие ордена России: Святого Апостола Андрея Первозванного, Александра Невского, Белого Орла, а также Святой Анны и Святого Станислава первых степеней. Все были счастливы, но больше всех — родители. Через несколько дней Александр Александрович записал: «В этот год свершилось пламенное и самое большое наше желание с женой, а именно: Бог послал нам свое высочайшее благословение — сына. За это мы будем всегда благодарить Всевышнего, тем более что оно нам не легко досталось, и несмотря на ужасные минуты, где мы приходили в отчаяние с женой, мы постоянно надеялись на Бога, и Он нас не оставил и вознаградил наше терпение столь отрадным появлением на свет нашего ангела — первенца».

Великий князь Николай Александрович родился тогда, когда его отец был наследником престола. Сын цесаревича становился в перспективе сам цесаревичем, а затем — монархом. Законы о престолонаследии появились в России в самом конце XVIII в., когда император Павел I в 1797 г. издал особый указ и собрание нормативных актов, получивших название «Учреждение об императорской фамилии». Прожив много лет под угрозой отлучения от прав на трон, нелюбимый сын Екатерины II решил придать законодательную форму процессу перехода власти и кодифицировать статус всех членов императорской фамилии. Эти положения определяли права и преимущества членов правящей династии на протяжении почти всего XIX в., вплоть до 1886 г., когда, при императоре Александре III, в существовавшую практику были внесены некоторые изменения и коррективы. Если раньше все потомки императора имели звания великих князей, титуловались императорскими высочествами и имели право получать ежегодное денежное содержание, то после 1886 г. это право получали лишь дети и внуки императора. Все же остальные именовались «князьями императорской крови», титуловались просто «высочествами» и получали лишь единоразовую денежную выплату при рождении.

По своему положению члены фамилии подразделялись на несколько степеней, в зависимости от их родственной близости к монарху. С начала XIX в. состав династии постоянно расширялся. У императора Павла I было девять детей, а у его сына, императора Николая I, — семь. За исключением Ольги Павловны (1792— 1795), все имели собственные семьи, и эти родственные узы опутали царский дом густой сетью семейных связей со многими владетельными домами, особенно в Германии, которую злоязычный германский канцлер князь О. Бисмарк называл «племенной фермой Европы». В XIX в. в составе императорской фамилии появились носители иностранных титулов, узаконенные в России: герцоги Мекленбург-Стрелицкие (брак племянницы Николая I Екатерины Михайловны с герцогом Георгом Мекленбург-Стрелицким в 1851 г.); принцы Ольденбургские (брак дочери Павла Екатерины с принцем Петром-Фридрихом Ольденбургским в 1809 г.); герцоги Лейхтенбергские (брак дочери Николая I Марии с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским в 1839 г.).

С середины XIX в. династические связи Романовых заметно расширяются и постепенно выходят за пределы многочисленных германских княжеств, герцогств и королевств. Королевой Нидерландов (Нассаутская династия) с 1840 г. была сестра Николая I великая княгиня Анна Павловна (1795-1865), в 1816 г. вышедшая замуж за наследника нидерландской короны принца Вильгельма (Вильгельм II). Женитьба в 1866 г. цесаревича Александра на датской принцессе Дагмар способствовала возникновению династических уний между Романовыми и датским королевским домом, а также английским (Ганноверская династия) и греческим королевскими домами (Шлезвиг-Голштейн-Зонденбург-Глюксбургская династия). Старшая сестра Марии Федоровны принцесса Александра (1844-1925) с 1863 г. состояла в браке с наследником английского престола Альбертом-Эдуардом, принцем Уэльским (король Эдуард VII в 1901 -1910 гг.), а брат цесаревны Вильгельм (1845-1913) правил с 1865 г. в Греции под именем Георга I (с 1867 г. женат на внучке Николая I великой княгине Ольге Константиновна). В 1874 г. возникла и еще одна связь между английским королевским домом и царской семьей: единственная дочь Александра II Мария (1853-1920) вышла замуж за второго сына королевы Виктории принца Альфреда-Эрнста-Альберта, герцога Эдинбургского (1844-1900).

В кругу русской императорской фамилии иностранные принцы, женатые на великих княгинях, представляли боковые ветви рода и прав на престол не имели. Иное дело русские великие князья — дети и внуки императоров. Во второй половине XIX в. в составе династии возникает несколько параллельных линий, старшинство которых определялось степенью родства с венценосцем. Александровичи (от Александра III), Владимировичи (от имени третьего сына Александра II Владимира), Павловичи (от младшего сына Александра II Павла), Константиновичи, Николаевичи, Михайловичи (от сыновей Николая I Константина, Николая, Михаила). В конце XIX в. в состав императорского дома входило около 50, а к началу Первой мировой войны более 60 человек. Это было чрезвычайно влиятельное сообщество, представители которого занимали многие важные посты в государственном аппарате и оказывали большое влияние на внешнюю и внутреннюю политику империи.

Старшим в роду по положению всегда был царь, который, согласно закону, являлся «на всегдашнее время попечителем и покровителем» фамилии. Всем прочим членам династии надлежало ему беспрекословно подчиняться и быть первыми и верными слугами государя. Такова была традиция. Таковы были заповеди предков. В своем духовном завещании император Александр II восклицал: «Заклинаю их (детей. — А. Б.) не забывать никогда слов их Дедушки, которые я им часто повторял, что вся их жизнь должна быть посвящена службе России и ее Государю. Чувство, которое в сердце их должно быть нераздельно. То же заклинаю и всем прочим членам нашего семейства… Заклинаю всех сыновей моих и всех членов нашего многочисленного семейства любить и чтить своего Государя от всей души, служить Ему верно, неутомимо, безропотно, до последней капли крови, до последнего издыхания и помнить, что им надлежит примером быть другим, как служить должно верноподданным, из которых они — первые».

Служение высшему предназначению, преодоление собственных желаний, стремлений и слабостей во имя престижа династии, во имя интересов страны и империи было делом сложным, а для многих членов царской фамилии и непосильным. Человеческие страсти, личные амбиции, сиюминутные порывы порой превалировали над долгом, и некоторые великие князья из «верных слуг» превращались если и не в противников, то в оппонентов царя, ставя собственные представления и желания на первый план. Это стало заметно уже при императоре Александре II, но со всей очевидностью проявилось в период последнего царствования, и императору Николаю II приходилось тратить немало времени и сил на улаживание и разрешение различных щекотливых, а порой и просто скандальных ситуаций, инспираторами которых являлись родственники.

Правившую в России династию в европейских справочниках с конца XVIII в. именовали часто не как династию Романовых, а как династию Романовых-Гольштейн-Готторпов. В буквальном, родственно-генетическом смысле, это было справедливым: отцом императора Петра III был Карл-Фридрих, герцог Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский. Но в России подобное титулование официально не употреблялось, хотя разговоры на тему о том, насколько цари были русскими, велись постоянно в различных кругах. В связи с этим возникает вопрос об этнокультурном и национально-психологическом значении понятий «русский» и «русскость». Что делает человека русским? Какие черты характера, привязанности, взгляды и представления примечательны для подобного исторического типа? Это большая и спорная проблема, непосредственно связанная с исторической судьбой русского народа и его национально-духовной самоидентификацией. Умозаключений и суждений в этой области существует много, но приведем лишь одно, принадлежащее перу писателя Ивана Шмелева. «Русский тот, кто никогда не забывает, что он русский. Кто знает родной язык, великий русский язык, данный великому народу. Кто знает свою историю. Русскую Историю, великие ее страницы. Кто чтит родных героев. Кто знает родную литературу, русскую великую литературу, прославленную в мире. Кто неустанно помнит: ты — для России, только для России! Кто верит в Бога, кто верен Русской Православной Церкви: Она соединяет нас с Россией, с нашим славным прошлым. Она ведет нас в будущее; Она — водитель наш, извечный и верный». Данная формула в полной мере отражает духовный облик и мировоззренческие ориентиры последнего царя.

Пошло— дотошные критики установили, что у Николая II была лишь 1/128 часть «русской крови». С примитивно-обывательских позиций это якобы свидетельствовало о «нерусскости» царя и косвенно служило подтверждением расхожего тезиса о его безразличии к судьбам России. Но подобные вульгарные построения и примитивные выводы ничего не объясняют, а лишь затемняют сущность сложного явления. Ведь не «состав крови» делает человека русским! Применять же подобный подход к правящей династии просто абсурдно. Это касалось не только русских царей, начиная с детей от второго брака Петра I, но и в не меньшей степени других монархов. В подавляющем большинстве случаев династические браки заключались между представителями различных владетельных домов, что само по себе исключало «чистоту национальной крови». И здесь наиболее яркий пример -английская королева Виктория, находившаяся на троне более шестидесяти лет и ставшая символом целой исторической эпохи. Она представляла немецкую Ганноверскую династию и была замужем за немецким принцем! Но никто в Великобритании не обвинял ее в этом и не занимался подсчетами долей «чисто английской крови»! Профессиональные хулители «царизма» (как историки, так и неисторики) или просто невежественны, или откровенно недобросовестны и используют любой прием, даже самый непристойный, лишь бы «уличить» и «разоблачить».

Последний русский император был своим в европейском династическом мире, где его близкие родственники всегда занимали самые престижные места. Когда он родился, то его дедушка был королем Дании, а дядя — королем Греции. Когда же он отрекся от престола в 1917 г., то один его двоюродный брат являлся английским королем (Георг V), другой — королем Греции (Константин I), а третий — королем Дании (Христиан X). Его кузены и кузины, племянники и племянницы, дяди и тети носили самые высокородные титулы чуть ли не во всех европейских странах, занимали видные места в общественной жизни своих государств. И самые влиятельные, наиболее именитые отреклись от поверженного русского родственника, а затем многие стремились предать забвению эту родственную связь. Расчетливо-циничные сиюминутные интересы и устремления возобладали над человеческими симпатиями и семейным долгом. Но это все проявилось потом, уже в XX в., когда рушились троны не только в России. XIX в. для монархов был куда более спокойным. И когда Николай Александрович появился на свет, то невозможно было вообразить грядущие социальные бури и политические потрясения.

Николая II воспитывали по нормам, принятым в то время в высшем свете, давали образование в соответствии с порядком и традицией, установленными в кругу императорской фамилии. Регулярные занятия у великого князя начались в восьмилетнем возрасте. Руководителем их и наставником к Николаю был назначен генерал Г. Г. Данилович. Он составил специальную учебную программу, которая была внимательно изучена родителями и ими одобрена. Она включала восьмилетний общеобразовательный курс и пятилетний — высших наук. Основу общеобразовательного курса составляла измененная программа классической гимназии: вместо латинского и греческого языков было введено преподавание минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. В то же время программа преподавания истории, русской литературы и иностранных языков была существенно расширена. Курс высшего образования включал политическую экономию, право и военное дело (военно-юридическое право, стратегию, военную географию, службу Генерального штаба). Кроме того, были еще занятия по вольтижировке, фехтованию, рисованию, музыке.

Весь день был расписан по минутам, и старшему сыну цесаревича, а затем императора надо было почти каждодневно проводить много часов за уроками, заниматься самоподготовкой. Преподаватели подбирались тщательно и должны были не только давать знания, но и прививать отроку духовно-нравственные представления и навыки: аккуратность, исполнительность, уважение к старшим. Генерал Г. Г. Данилович регулярно сообщал родителям о ходе обучения.

В числе педагогов были блестящие знатоки своего предмета, известные государственные и военные деятели: К. П. Победоносцев (маститый правовед, профессор Московского университета, с 1880 г. — обер-прокурор Святейшего Синода); Н. Х. Бунге ( профессор-экономист Киевского университета, в 1881 — 1886 гг. — министр финансов); М. И. Драгомиров (профессор Академии Генерального штаба); Н. Н. Обручев (начальник Генерального штаба, автор военно-научных трудов); А. Р. Дрентельн (генерал-адъютант, генерал от инфантерии, герой русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг.); Н. К. Гире (министр иностранных дел в 1882— 1895 гг.) и другие.

Преподаватели не могли ставить своему ученику оценки за успеваемость. Но все они отмечали усидчивость и аккуратность Николая Александровича. У него была прекрасная память. Раз прочитанное или услышанное запоминал навсегда. То же касалось и людей, их имен и должностей. Общавшиеся с последним царем поражались порой тому, что монарх мог в разговоре с кем-нибудь вдруг вспомнить эпизод служебной биографии собеседника многолетней давности. Из всех предметов Николаю больше всего нравились литература и история. Еще с детства он стал страстным книгочеем и сохранял эту привязанность буквально до последних дней своего земного бытия. Всегда переживал, если в какой-то день у него не было достаточно времени для чтения. Его пристрастия здесь с годами стали вполне определенными, он отдавал предпочтение русской литературе. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов — вот круг особо любимых, читаемых и перечитываемых авторов. Он прекрасно владел английским, французским и немецким языками, писал очень грамотно по-русски.

С ранних лет последний русский царь испытывал большой интерес и тягу к военному делу. Это было у Романовых в крови. Многие его родственники служили с юности в различных войсках, занимали командные должности в гвардейских полках, в системе военного управления. Смотры, парады, учения Николая Александровича никогда не утомляли, и он мужественно и безропотно переносил случавшиеся неудобства армейских буден на лагерных сборах или маневрах. Традиции офицерской среды и воинские уставы неукоснительно соблюдал, чего требовал и от других. Любой офицер, запятнавший себя недостойным поведением, однозначно им осуждался. Этому правилу он оставался верен всегда.

О том, сколь радостные чувства вызывала у Николая Александровича воинская служба, свидетельствует множество документов разных лет. Сошлемся лишь на один. В 1887 г., в письме к своему другу юности, великому князю Александру Михайловичу (Сандро), наследник престола писал: «Это лето буду служить в Преображенском полку под командою дяди Сергея, который теперь получил его. Ты себе не можешь представить мою радость; я уже давно мечтал об этом и однажды зимой объявил Папа, и Он мне позволил служить. Разумеется, я буду все время жить в лагере и иногда приезжать в Петергоф; я буду командовать полуротой и справлять все обязанности субалтерн-офицера. Ура!!!»

Согласно традиции, в день рождения внук императора был зачислен в списки гвардейских полков (Преображенского, Семеновского, Измайловского, Егерского, Кавалергардского и других) и назначен шефом 65-го пехотного Московского полка. В пятилетнем возрасте, в 1873 г., Николай Александрович — шеф лейб-гвардии Резервного пехотного полка, а в 1875 г. зачислен в лейб-гвардии Эриванский полк. Шли годы, мальчик взрослел, и служебная «военная карьера» продолжалась. В день именин, 6 декабря 1875 г., Николай Александрович получил свое первое воинское звание — прапорщик. В 1880 г. молодой великий князь производится в подпоручики.

Резкие изменения в судьбе юноши происходят в 1881 г., когда его отец становится императором, а он — престолонаследником. На второй день после восшествия на престол Александра III Николай Александрович назначается атаманом всех казачьих войск. Прошло еще три года, и в 1884 г. цесаревич Николай поступает на действительную военную службу, а 6 мая того же года приносит воинскую присягу в Большой церкви Зимнего дворца. Очевидец этого события, великий князь Константин Константинович (президент Российской академии наук, переводчик, поэт — литературный псевдоним «К. Р.»), записал в тот день в дневнике: «Нашему цесаревичу сегодня 16 лет, он достиг совершеннолетия и принес присягу на верность Престолу и Отечеству. Торжество было в высшей степени умилительное и трогательное. Наследник — с виду еще совсем ребенок и очень невелик ростом. Прочитал он присягу, в особенности первую, в церкви детским, но прочувствованным голосом; заметно было, что он вник в каждое слово и произносил свою клятву осмысленно, растроганно, но совершенно спокойно. Слезы слышались в его детском голосе. Государь, Императрица, многие окружающие, и я в том числе, не могли удержать слез».

Но изменение общественного положения не отразилось существенно на чинопроизводстве, и воинские звания присваивались почти всегда лишь по выслуге лет. В августе 1884 г. Цесаревич стал поручиком. В июле 1887 г. девятнадцатилетний юноша приступает к регулярной военной службе в Преображенском полку и производится в штабс-капитаны. В апреле 1891 г. наследник престола получает звание капитана, а через год, в мае 1891 г., — полковника. На этом производство было завершено, и в чине полковника последний Царь оставался до самого конца, так как считал неприличным присваивать себе новые воинские звания.

Нравственный облик, культурные запросы, жизненные привычки семнадцатого монарха из династии Романовых формировались в той среде, где он родился и вырос. Мир русской императорской фамилии, патриархальный уклад жизни царской семьи непосредственно влияли на личность. И здесь первенствующую роль играли отец и мать. Александр III, при всей своей внешней строгости и, как считали многие, жесткости по отношению к своим близким неизменно оставался всегда преданным семьянином и любящим отцом. Но непосредственно детьми занималась мать — императрица Мария Федоровна, которой муж полностью доверял все, что касалось воспитания и образования. Скромность, учтивость, светские манеры, глубокое религиозное чувство — все это им прививалось с младенческих лет. Мать все время повторяла: никогда не забывайте о своем происхождении и предназначении, ни на минуту не позволяйте себе забыть, что на вас всегда обращено множество глаз и вы не имеете права своим поведением бросить хоть тень на высокий общественный статус семьи, на роль и престиж своего отца. Ноша царского долга была трудна, порой непереносима, и не все дети Александра III достойно прожили свою жизнь. Случалось всякое. Лучше всех следовать наставлениям родителей удавалось старшему сыну.

Это был скромный, воспитанный юноша, отличавшийся деликатностью. Его любили родственники, для них он был «милым Ники». Потом, когда он стал императором и одновременно главой правящей династии, некоторые члены фамилии продолжали взирать на него снисходительно, с высоты своего возраста и жизненного опыта, позволяя в первые годы его царствования недопустимое амикошонство. На первых порах молодой монарх уступал волевому напору родни, но это воспринималось как должное и вело все к новым и новым проявлениям недопустимого своеволия. Происходили неприятные выяснения отношений. В 1897 г., после одного из таких случаев, Николай II писал великому князю Владимиру Александровичу (брат Александра III, командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа. Президент Академии художеств): «Несправедливо пользоваться теперь тем обстоятельством, что я молод, а также, что я ваш племянник. Не забывай, что я стал главой семейства и что я не имею права смотреть сквозь пальцы на действия кого бы то ни было из членов семейства, которые считаю неправильными или неуместными! Более чем когда-либо необходимо, чтобы наше семейство держалось крепко и дружно, по святому завету твоего Деда. И тебе бы первому следовало мне в этом помогать».

Николай Александрович мог себе позволить немногое из того, на что имели право его сверстники. Нельзя было шумно себя вести, привлекать к себе внимание играми и детской возней, не допускались неразрешенные прогулки, бесконтрольные забавы. Все свое детство Николай Александрович провел в императорских резиденциях: зимой жили в Петербурге в Аничковом дворце, а летом или в Гатчине, или в Царском Селе, или в Петергофе. Кругом были придворные, слуги и наставники, и нельзя было побежать на пруд когда хотелось, и невозможно было общаться с кем хотелось. Его друзьями могли быть только лица определенного происхождения.

В юности Николай Александрович общался с небольшим кружком сверстников-родственников и детей близких ко двору царедворцев. Это были: брат, великий князь Георгий Александрович; двоюродные дяди — великий князь Александр Михайлович и великий князь Сергей Михайлович, а также дети министра императорского двора графа И. И. Воронцова-Дашкова и дети обер-егермейстера графа С. Д. Шереметева. Зимой они вместе катались на коньках, строили ледяные горки в парке Аничкова дворца, а летом плавали на лодках, удили рыбу, играли в различные игры и обязательно пекли в укромном уголке парка картошку на костре. Это кушанье считалось лакомством, и молодые аристократы воспринимали этот ритуал как некое таинство, а участвовавших и посвященных называли «картофелем».

Но жизнь не была лишь чередой занятий и приятного времяпрепровождения с друзьями. Приходилось сталкиваться со сложными, а порой и трагическими обстоятельствами. Первая такая ситуация возникла весной 1877 г. во время русско-турецкой войны, когда его отец, которого Николай просто обожал, почти на целый год уехал на фронт. Сыну тогда еще и десяти лет не было, но он знал, что его «дорогой Папа» выполняет свой долг, и переживал вместе с матушкой, когда от него долго не было известий. И когда Александр вернулся в феврале 1878 г., то радость была в семье великая.

Осенью 1880 г. цесаревич, цесаревна и их дети отправились отдыхать в Крым. Эта поездка была вызвана прямой просьбой Александра II, что являлось фактически приказом. По своей воле ни его старший сын, ни Мария Федоровна никогда бы не поехали в Ливадию, которую давно любили, но где последнее время бывать им совсем не хотелось. Все объяснялось тем, что в императорской фамилии произошло невероятное событие, которое могло в дальнейшем привести к расколу династии и к непредсказуемым потрясениям в империи. Император, похоронив в мае 1880 г. свою супругу — императрицу Марию Александровну, через сорок дней, в начале июля 1880 г., женился второй раз на своей давней привязанности — княгине Екатерине Михайловне Юрьевской (урожденной Долгорукой), имевшей к тому времени от царя троих детей.

Все было обставлено тайно, но уже через несколько недель после случившегося придворные и петербургский высший свет знали о скандальном событии. Верховный носитель и блюститель закона нарушил то, что им самим однозначно осуждалось: вступил в морганатический брак. Такого в России не было со времен Петра I. Но тогда не было законодательных актов, регулировавших семейные отношения членов императорской фамилии, тогда не было давней традиции, да и вся петровская история являлась уже данью времени. Но теперь, в конце XIX в., все выглядело скандально и могло окончиться трагически. Упорно циркулировали слухи, что царь обещал «своей Катрин», как только минет год после смерти императрицы, официально объявить о новом браке и короновать вторую жену. У многих невольно возникал вопрос: каков будет статус у его детей от первого брака? У Александра II от Юрьевской был сын Георгий («наш Гого», как звал его император), и беспощадная молва утверждала, что монарх намерен в будущем именно его (незаконнорожденного!) сделать престолонаследником. А как же законный сын, цесаревич Александр?

При дворе царили неопределенность и уныние. В подавленном состоянии находились и цесаревич с цесаревной. Страшные слухи доходили до их ушей, но они отказывались верить, что нечто подобное может случиться и что сам царь, верховный хранитель закона, пойдет на разрушение традиционных основ и принципов. Но, с другой стороны, общаясь с Александром II постоянно, и Александр Александрович, и Мария Федоровна не могли не заметить происшедшей в правителе перемены, не могли не ощутить несомненное влияние, оказываемое на монарха второй женой. Чем дальше, тем больше они приходили к заключению, что «эта женщина» полностью закабалила волю царя и может добиться от него всего. Все эти страхи и опасения цесаревич и цесаревна не делали достоянием публики. Особенно они оберегали своих детей. Им, как они были уверены, совершенно не обязательно знать что-либо об этом скандале. Но наступил момент, когда скрывать было уже невозможно, и старший сын цесаревича Николай Александрович вдруг оказался перед лицом сложной и непонятной для него ситуации.

У Александра II возникла мысль, что надо сблизить свои две семьи. Осенью 1880 г. он с «дорогой Катрин» и своими незаконнорожденными отпрысками поехал отдыхать в Ливадию и вытребовал туда семью цесаревича. Александр Александрович безропотно подчинился, но своенравная натура Марии Федоровны с трудом приняла волю монарха. Однако и ей пришлось смириться, и они поехали.

Тринадцатилетний Николай Александрович был озадачен. Он увидел в Ливадии дедушку в обществе какой-то дамы и троих детей, двух девочек и одного мальчика, которым дедушка оказывал большое внимание. Он не знал, кто они, но вопросы возникали, а ответы ничего не объясняли. На первом же обеде поразило, что эта дама обращалась к царю по имени, не стесняясь, прерывала его, отдавала во весь голос приказания. Это было ново, неожиданно, ничего подобного старший сын цесаревича не видел. Он спросил у Марии Федоровны: «Эта дама наша родственница?» Мария Федоровна готова была сквозь землю провалиться. Она воспитывала своих детей честными, искренними людьми, а теперь должна была лгать им и сочинять идиотскую историю о том, что император женился на вдове и усыновил ее детей, но сделал все это тайно. На это будущий русский царь резонно возразил: «Как он мог это сделать, мама? Ты ведь сама знаешь, что в нашей семье нельзя жениться так, чтобы об этом не узнали все». Позже, не удовлетворившись разъяснениями своей матери, Николай Александрович сказал гувернеру: «Нет, тут что-то неясно, и мне нужно хорошенько поразмыслить, чтобы понять».

Трудно сказать, как бы развивалась в дальнейшем эта царская брачная история, если бы не наступило 1 марта 1881 г. — день гибели от рук убийц императора Александра II. Эхо того взрыва, как говорил сам Николай II, навсегда запечатлелось в памяти. Последний монарх редко делился с кем-либо своими мыслями и чувствами, только с самыми доверенными из родни, членов двора и свиты. В число этих близких входила и фрейлина, баронесса Софья Карловна Буксгевден, сохранившая верность царской семье до конца и после отречения Николая II последовавшая за ней в Сибирь. Позже ей удалось выбраться из России и написать воспоминания, куда включен и фрагмент о событиях 1 марта 1881 г. в том виде, как его запомнила мемуаристка. Баронесса благоговейно относилась к памяти венценосной семьи, бережно сохраняла и описывала самые мелкие подробности ее быта и времяпрепровождения. Поэтому данный рассказ можно рассматривать как истинное повествование самого Николая И.

В середине дня 1 марта 1881 г. семья наследника завтракала в Аничковом дворце, когда вбежал слуга и сообщил, что с царем несчастье. Цесаревич тотчас бросился на улицу, крикнув Николаю и Георгию, чтобы они немедленно ехали в Зимний дворец. И они, в сопровождении генерала Г. Г. Даниловича, поехали. Все, что там представилось их взору Николай II изложил следующим образом: «Когда мы поднимались по лестнице, я видел, что у всех встречных были бледные лица. На коврах были большие пятна крови. Мой дед истекал кровью от страшных ран, полученных от взрыва, когда его несли по лестнице. В кабинете уже были мои родители. Около окна стояли мои дяди и тети. Никто не говорил. Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным. Оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты. Мой отец подвел меня к постели. „Папа, — сказал он, повышая голос. — Ваш „луч солнца“ здесь“. Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но он не мог ни поднять рук, ни сказать то, что он хотел, но он несомненно узнал меня. Протопресвитер Бажанов подошел и причастил его в последний раз. Мы все опустились на колени, и Император тихо скончался. Так Господу угодно было».

Вечером того мартовского дня отец Николая Александровича стал императором, а сам он — наследником престола. Его повседневная жизнь внешне мало изменилась. Правда, обязанностей прибавилось. И родители теперь стали заняты еще больше, и меньше приходилось проводить времени вместе. Общались лишь во время совместных поездок, которых в первые годы после воцарения Александра III было немного. Раньше часто ездили к дедушке и бабушке в Копенгаген, где собирались шумные компании родственников со всех концов Европы. Здесь не было занятий, почти отсутствовали различные представительские обязанности, да и придворный этикет был не таким строгим, как в России. Данию Николай II полюбил с детства и всегда приезжал туда с большой радостью.

Теперь ситуация изменилась. Поездок с родителями стало меньше, они сделались более короткими, и куда бы ни приезжали, везде встречали уже иное отношение. Его «дорогой Папа» теперь царь, а он сам — наследник русского престола. В 1881 г. выехали всей семьей лишь один раз: летом посетили Москву, Нижний Новгород, затем проехали на пароходе до Рыбинска, откуда вернулись в Петербург. На следующий год вообще никаких путешествий не было. Зато следующий, 1883 г. был полон событий и впечатлений. В мае того года в Москве происходили пышные коронационные торжества, и цесаревич был в центре событий. Хотя сама коронация Александра III происходила в Успенском соборе Кремля 15 мая, но приехали в первопрестольную за неделю до того и оставались здесь до конца месяца. И каждый день был полон торжественных церемоний, праздничных шествий, официальных приемов, красочных салютов, величественных парадов. В те дни пятнадцатилетний цесаревич посетил Троице-Сергееву лавру под Москвой и был на освящении грандиозного храма Христа Спасителя, построенного в память победы России над Наполеоном.

Николай, на удивление всем, ни разу не пожаловался на усталость. Он сознавал торжественность момента и уезжал из Москвы с радостным чувством. Именно тогда впервые, по-настоящему глубоко и искренне почувствовал свой непростой земной удел, ощутил тяжесть и ответственность царского предназначения. Но это все было еще слишком удалено от настоящего, и молодой человек оставался таким, каким был до того, сохранял все те черты поведения, наклонности и пристрастия, которые и раньше имел.

К началу 80-х гг. относится и еще одно примечательное событие в жизни последнего русского царя: он начал вести дневник. До нас дошло пятьдесят толстых тетрадей, последняя запись в которых оставлена за три дня до убийства семьи Николая II в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. Первая же запись сделана 1 января 1882 г., когда ему еще не исполнилось и четырнадцати лет. Более тридцати шести лет постоянно, каждый вечер, с неизменной аккуратностью император записывал несколько фраз о прошедшем дне. Когда рухнула монархия, когда достоянием публики стали многие свидетельства и документы, то исследователи (и неисследователи) стали с пристрастной скрупулезностью изучать царские тексты, находя в них, как им казалось, ответы на важнейшие вопросы русской истории: почему пала монархия, почему власть оказалась бессильной отстоять исконные основы и принципы. Ну и конечно же всех интересовал вопрос: что представлял собой последний царь, что это был за человек и за политик? На основании дневниковых записей бессчетное количество раз делались выводы, в подавляющем большинстве случаев неблагоприятные для Николая II.

Самое удивительное в подобных умозаключениях, что они построены на документе, который не позволяет делать никаких широких исторических обобщений. Но их тем не менее делали и делают. Действительно, зачем годами сидеть в архивах, переворачивать массу документов, тратить бездну времени на выявление и анализ разнородных источников, когда можно спокойно открыть дневники царя, не выходя из дверей своего дома (записи за различные годы издавались неоднократно), и, сославшись вроде бы на «бесспорное свидетельство», в очередной раз написать о том, что у «царя не было воли», что он «был безразличен к судьбам России», что "это был человек с ограниченным кругозором», «ограниченных интеллектуальных способностей» и т.д. и т.п.

Дневники Николая II позволят с достаточной полнотой и последовательностью установить лишь два момента его биографии: где он был и с кем встречался. Это сугубо личный глубоко камерный документ, отражавший в самой общей форме повседневное времяпрепровождение. Царь не думал оставлять потомкам историческое свидетельство; никогда не предполагал, что его личные, лапидарные поденные заметки когда-нибудь смогут использовать в политических целях. Он писал, потому что «так надо», потому что это было принято в его кругу. Первоначально его мать, тогда еще цесаревна Мария Федоровна, рекомендовала сыну обзавестись дневником. Затем вел его уже по привычке и любил в зрелых летах иногда перечитать о своем житье-бытье в давние годы. И сколько всего высвечивалось в памяти и как приятно было вспоминать ушедшее, но такое милое и радостное время. На страницах дневника довольно редко встречаются эмоциональные пассажи, а с годами они почти совсем исчезают. Что же касается каких-либо политических оценок и суждений, то их вообще практически нет.

Только в последние месяцы своей жизни, находясь в унизительном положении обреченного заключенного, он запечатлел на бумаге свою боль за судьбу страны, за положение дорогой и любимой России. Не о себе думал, не о себе пекся и переживал, когда через год после отречения (2(15) марта 1918 г.), занес в дневник горькие слова: «Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше, терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего делать? А все-таки никто как Бог! Да будет воля Его Святая!» Но никогда царь даже не пытался лично себя оправдать или возвеличить, чем отличались авторы многих других дневников и мемуаров, стремившихся запечатлеть свой образ в истории «в благоприятном освещении». Николай II начисто был лишен подобных устремлений. Это был скромный, деликатный человек, лично для себя никогда не искавший никаких выгод, ничего не просивший, но никогда не пренебрегавший собственными обязанностями и до воцарения, но особенно — после.

Помимо династических (присутствие на семейных собраниях, посещение родни в дни праздников, участие в различных фамильно-государственных мероприятиях) существовали и конкретные служебные обязанности. Чем старше становился Николай Александрович, тем больше времени ему приходилось отдавать службе. Надо было представлять особу государя и Россию за границей. В марте 1888 г. цесаревич присутствовал на погребении германского императора Вильгельма I в Берлине; в ноябре того же года представлял русского царя на 25-летнем юбилее царствования датского короля Христиана IX в Копенгагене; в июне 1889 г. с подобной же миссией был на торжествах в Штутгарте у короля Вюртембергского, а в октябре — представлял царскую фамилию в Афинах на бракосочетании наследника греческого престола Константина с прусской принцессой Софией и т.д. Представительская миссия входила в круг его обязанностей и в последующие годы.

В 1890— 1891 гг. в жизни престолонаследника произошло примечательное событие: он совершил многомесячное путешествие вокруг Азии. Смысл этой экспедиции состоял в том, чтобы, с одной стороны, способствовать расширению кругозора будущего царя, а с другой -научить его самостоятельно принимать решения и нести полную ответственность за свои слова и дела. Программа путешествия обсуждалась несколько месяцев и предусматривала осмотр достопримечательностей различных стран, посещение правителей и высших должностных лиц иностранных государств.

В сопровождении небольшой свиты цесаревич Николай с братом Георгием выехали из Гатчины 23 октября 1891 г. По железной дороге прибыли в Вену, а оттуда в Триест, где 26 октября пересели на фрегат «Память Азова». Несколько дней провели в Греции в гостях у короля Георга и королевы Ольги, а 7 ноября отправились в Египет, где провели около трех недель. Затем через Аден проследовали в Бомбей, куда пришли 11 декабря. В Индии и на Цейлоне провели почти два месяца. В пути тяжело заболел брат цесаревича, великий князь Георгий Александрович, и из Бомбея ему пришлось возвратиться домой.

Затем были Сингапур, остров Ява, Таиланд, Сайгон, Гонконг, Ханькоу, Шанхай. 15 апреля 1891 г. экспедиция русского престолонаследника прибыла в Нагасаки (Япония), где была торжественно встречена. Затем была поездка по Японии, а 29 апреля 1891 г. при посещении города Отцу на Николая Александровича было совершено покушение. К счастью, фанатик-террорист не успел нанести смертельный удар: цесаревич увернулся, и сабля лишь задела его голову, не причинив серьезных повреждений. Все были шокированы и возмущены. Свои личные извинения принес сам микадо, и Николай писал родителям, что ему «жалко смотреть на японцев — так они все переживают». Еще сильней переживали России. Александр III приказал сыну прервать путешествие и возвратиться в Россию, куда цесаревич и прибыл 11 мая 1891 г.

Здесь его уже ждали дела. Наследник престола присутствовал во Владивостоке на закладке памятника адмиралу Г. И. Невельскому и сухого дока во Владивостокской гавани. На Дальнем Востоке цесаревич получил императорский рескрипт на свое имя, где говорилось: «Повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дарами природы Сибирские области с сетью внутренних рельсовых сообщений, Я поручаю Вам объявить таковую волю Мою, по вступлении Вами вновь на Русскую землю, после обозрения иноземных стран Востока». Наследнику поручалось совершить закладку Уссурийского участка Сибирской магистрали. Все было исполнено в точности: сын царя принял участие в начале строительства главной железной дороги России, а 19 мая 1891 г. — в закладке здания вокзала на станции Владивосток.

Затем была длинная дорога домой, через всю Сибирь, знакомство с людьми и природой этого замечательного края. Виденное здесь произвело неизгладимое впечатление на молодого человека, и сила этого воздействия была не меньше, чем от увиденного за границей. Все осматривал с жадным интересом. Через Хабаровск, Благовещенск, Нерчинск, Читу, Иркутск, Красноярск, Томск, Тобольск, Сургут, Омск, Оренбург и Москву прибыл 4 августа в Петербург, где был с большой радостью встречен родственниками. Через несколько дней он отправил весточку своему другу, великому князю Александру Михайловичу (Сандро), где восклицал: «Я перед тобой страшно виноват за то, что не отвечал на твои письма, но подумай сам, где мне было сыскать время в Сибири, когда каждый день и без того был переполнен до изнеможения. Несмотря на это, я в таком восторге от того, что видел, что только устно могу передать впечатления об этой богатой и великолепной стране, до сих пор так мало известной и (к стыду сказать) почти незнакомой нам, русским! Нечего говорить о будущности Восточной Сибири и особенно Южно-Уссурийского края…»

Круг служебных обязанностей цесаревича все более расширяется. Еще в мае 1889 г. цесаревичу пожаловано флигель-адъютантство. Теперь не только по положению, но и по должности, как член свиты, он должен был выполнять определенные функции (присутствия, дежурства). Одновременно с этим, именным Высочайшим указом он назначен членом Государственного совета и членом Комитета министров. Вскоре, описывая свое житье-бытье в послании другу Сандро, Николай Александрович заметил: «Во-первых, я стал твоим товарищем по свите, сделавшись флигель-адъютантом; мой восторг не имел границ! Кроме того, я назначен членом Государственного совета и Комитета министров, предоставляю тебе судить об этом! Во-вторых, я служу с 1 мая в Гусарском полку и крепко полюбил свое новое дело».

Несомненно, что его больше всего радовала военная служба. Сидеть в Государственном совете и Комитете министров, слушать споры и пререкания сановников по различным вопросам государственного управления было далеко не всегда интересно. Здесь было много рутины, утомительных и продолжительных схоластических споров. И хоть цесаревич своими обязанностями никогда не пренебрегал и аккуратно высиживал на заседаниях, но душа рвалась в родную и близкую гвардейскую среду, где был порядок, дисциплина, где он был нужен, где чувствовался дух товарищества и дружбы. Но его положение и здесь налагало ограничения: нельзя было забывать о своем происхождении и непозволительно было сближаться с кем-либо более положенного по службе.

Родители зорко следили за поведением своего старшего сына. Особенно щепетильной была мать, придававшая огромное значение соблюдению писаных и неписаных норм и правил — всему тому, что называлось «приличием». Цесаревич это знал и старался ничем не огорчать «дорогую Мама», которой постоянно отправлял подробные письма-отчеты о своих служебных делах. В одном из первых таких посланий, относящихся к лету 1887 г., сообщал: «Теперь я вне себя от радости служить и с каждым днем все более и более свыкаюсь с лагерною жизнью. Каждый день у нас занятия: или утром стрельба, а вечером батальонные учения, или наоборот. Встаем утром довольно рано; сегодня мы начали стрельбу в 6 часов; для меня это очень приятно, потому что я привык вставать рано… Всегда я буду стараться следовать твоим советам, моя душка Мама; нужно быть осторожным во всем на первых порах!»

С января 1893 г. цесаревич служил в должности командира 1-го («царского») батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Он очень дорожил службой, безусловно исполняя все требования уставов, весь «воинский артикул». Его непосредственный начальник, командир Преображенского полка великий князь Константин Константинович, записал в своем дневнике 8 января 1893 г.: «Ники держит себя совсем просто, но с достоинством, со всеми учтив, ровен, в нем видна необыкновенная непринужденность и вместе с тем сдержанность; ни тени фамильярности и много скромности и естественности». Прошел год, и впечатления командира не изменились. «Ники держит себя в полку с удивительной ровностью; ни один офицер не может похвастаться, что был приближен к цесаревичу более другого. Ники со всеми одинаково учтив, любезен и приветлив; сдержанность, которая у него в нраве, выручает его», — записал свои наблюдения великий князь в дневнике 6 января 1894 г.

Ровность, деликатность, сдержанность в проявлении собственных эмоций говорили о хорошем воспитании. Но, с другой стороны, эти качества, выдававшие благородство характера и светскость манер, потом бессчетное количество раз ставились в вину последнему царю. Сдержанность интерпретировали как слабоволие, спокойствие — как безразличие, деликатность — как лживость и т.д. Почему? Почему имя последнего монарха окружено таким количеством беспощадных личностных оценок и суждений, в свое время циркулировавших в обществе, а затем воспроизводившихся некритически многие десятилетия? Неужели действительно на престоле в России более 22 лет находился незначительный человек, неспособный управлять государством и приведший в конце концов эту огромную страну к крушению? И мог ли вообще один человек, какими бы особенностями он ни обладал, разрушить государственную твердыню? Вопросы, вопросы… Ответы же, всегда однозначные, прямолинейные и безапелляционные, не столько раскрывают нам личность монарха, развитие самого исторического действия, сколько говорят об идеологической заданности, политической и мировоззренческой ангажированности тех, кто примитивными формулами объясняет сложные социальные коллизии, сотрясавшие и в конце концов сокрушившие Россию. Это — великая трагедия народа, страны и правителя, а ее все еще нередко преподносят неискушенной публике как пошло-скабрезный фарс.

Очень много всегда говорили о том, что Николай II «не был готов» к царствованию, что «он был слишком молод», «неопытен» для того, чтобы управлять огромной империей и принимать ответственные и «мудрые» решения. В этих утверждениях заключалась своя логика. Он действительно боялся роли правителя, роли, которой он не искал, но в судьбе своей не мог ничего изменить. А кто был готов к этому? Из пяти монархов, правивших в России с начала XIX в., лишь двое — Александр II и Александр III — приняли монарший скипетр в зрелых летах: первому было при восшествии на престол 37 лет, а второму — 36. В то же время Николай I стал царем в 29 лет, а Александр I — в неполные 24 года. И никто из них не считал, что он готов. Все в большей или меньшей степени, но неизбежно испытывали сомнения, страхи, колебания. И при каждом воцарении придворные и всезнающие «светские кумушки» всегда шушукались о том, что «царь не тот», что «у него мало опыта», что он «недостаточно образован» и т.д. Николай II надел корону на 27-м году жизни и до последней земной минуты Александра III надеялся на то, что Господь не допустит несчастья и оставит на земле его искренне почитаемого отца.

Но случилось то, что случилось, и «милому Ники» пришлось принять бразды правления в огромной стране, полной противоречий и контрастов, скрытых и явных несуразностей и конфликтов. Он стал царем тогда, когда все, что веками копилось и бродило под спудом, должно было вырваться наружу. Время предъявляло жестокий счет грандиозной исторической аномалии под названием Россия. В том же, что пала самодержавная Россия, исчезло это удивительное «тысячелетнее царство», роль последнего венценосца была заметной, но никогда не была (и не могла быть) определяющей. Черты личности и характера царя конечно же воздействовали на исторический процесс, но, по крупному счету, не определяли судьбоносный маршрут. Утверждать обратное — значит опять оказаться в плену старых догматических схем и представлений, не выдерживающих никакой беспристрастной критики.

Никто не знал, когда наступит срок воцарения старшего сына Александра III. Не знал этого и сам Николай Александрович. Но мысль о том, что ему в будущем грядет невероятно тяжелая и ответственная царская ноша, как позже признался, повергала его в ужас. Никогда и ни с кем, ни письменно, ни устно, цесаревич ни разу не затронул эту тему. Он старался об этом не думать и делал то, что ему надлежало делать. В 1890 г. окончилось его образование, «раз и навсегда», как заметил в дневнике. Дальше ждала регулярная военная служба и участие в деятельности государственных учреждений.

Присутствие на заседаниях Государственного совета и Комитета министров расширяло кругозор, и хоть эти «сидения» особого удовольствия не доставляли, но позволяли многое и многих узнать и понять. В январе 1893 г. Николай Александрович был назначен председателем Комитета Сибирской железной дороги, в ведение которого входили все вопросы по сооружению самой протяженной в России железнодорожной магистрали. А еще раньше, в ноябре 1891 г., цесаревич возглавил Особый комитет для помощи нуждающимся в местностях, постигнутых неурожаем. В тот год в ряде губерний наблюдался сильный недород, и положение крестьян там сделалось критическим. С целью оказания им поддержки и был учрежден вышеназванный орган. Комитет собирал частные благотворительные пожертвования со всей России и распределял их по районам, охваченным бедствием. Цесаревич тогда понял, как много в повседневной русской жизни нераспорядительности, халатности, преступного безразличия. Его, человека ревностно исполнявшего свой долг, поражала нераспорядительность многих должностных лиц, приводившая часто к игнорированию своих прямых обязанностей, что неизбежно обостряло положение. Летом 1892 г., когда на восточные районы Европейской России стало надвигаться новое бедствие — холера, в письме великому князю Александру Михайловичу Николай Александрович заметил: «А холера-то подвигается медленно, но основательно. Это меня удивляет всякий раз, как к нам приходит эта болезнь; сейчас же беспорядки. Так было при Николае Павловиче, так случилось теперь в Астрахани, а потом в Саратове! Уж эта русская беспечность и авось! Портит нам половину успеха во всяком деле и всегда и всюду!»

Рядом и параллельно со службой, учебой, государственными занятиями текла и светская жизнь молодого гвардейского офицера с ее обычными радостями и увлечениями. Каждую зиму захватывала круговерть балов, званых ужинов, музыкальных вечеров. Самостоятельно выезжать в свет цесаревич начал в сезон 1886/87 г. В конце марта 1887 г. престолонаследник сообщал своему другу Сандро: «Теперь я должен сказать: я очень веселился и танцевал приусердно до самого конца балов; особенно веселы были небольшие, которых было три: один у вас, два у нас. Ваш был первый и принес мне огромную пользу тем, что там я перезнакомился со всеми молодыми мамзельками, которые начинают выезжать с нового года. Из них я особенно подружился с дочерью Рихтера (Оттон Борисович, генерал-адъютант, заведующий делами Комиссии прошений на Высочайшее имя. — А. Б.) и княжной Долгорукой; за каждым ужином мы сидели все вместе за одним столом… Кавалеры каждый раз меняли своих дам, но состав стола никогда не менялся».

С ранних пор Николай Александрович испытывал большую тягу к театру, его особенно увлекали музыкальные спектакли. Интерес к драматическому искусству у него пробудился позже. Незамысловатые оперетты, комедии положений веселили и развлекали. Но и большие, серьезные веши волновали и надолго запоминались. В пятнадцатилетнем возрасте, 6 февраля 1884 г. он был на премьере в Мариинском театре и вечером записал: «В половине восьмого поехали в Большой театр, где давалась в первый раз опера Чайковского „Мазепа“. Она мне совершенно понравилась. В ней три акта, все одинаково хороши, актеры и актрисы пели превосходно». Музыка Петра Ильича Чайковского вообще была особенно им почитаема. Это всегда был любимый его композитор.

Театр являлся непременным атрибутом жизни, увлечением, которое не прошло с годами. Зимними месяцами цесаревич успевал побывать на десятках спектаклей. Вот, например, январь 1890 г. Цесаревич три раза был на балете «Спящая красавица», четыре — на опере «Борис Годунов», наслаждался «Русланом и Людмилой», «Евгением Онегиным», «Мефистофелем». Посмотрел 6 пьесок-водевилей в Михайловском (французском) театре; в Александрийском театре присутствовал на спектакле «Бесприданница» (бенефис знаменитой М. С. Савиной) и на спектакле «Царь Федор Иоаннович» на сцене домашнего театра князей Волконских. Не менее напряженный «театральный график» был и в последующие недели.

Той зимой в жизни молодого русского принца произошло и одно удивительное событие, которое потом уж больше никогда не повторилось. Он дебютировал на сцене. Жена его дяди, великого князя Сергея Александровича, великая княгиня Елизавета Федоровна загорелась мыслью поставить пьесу на сцене своего домашнего театра. После долгих размышлений и собеседований выбор пал на популярного в России «Евгения Онегина». Решили сыграть некоторые сцены, причем роль Татьяны должна была исполнять сама Елизавета Федоровна, а роль Онегина — цесаревич. Николай согласился на предложение своей тетушки не без некоторых колебаний. Выйти на сцену ему мешала стеснительность. Но в конце концов он согласился, и в феврале 1890 г. начались репетиции. Обладая прекрасной памятью, он очень быстро выучил полагающийся текст, а вот «тете Элле» русские стихи давались значительно сложней. Репетиции проходили под наблюдением великого князя Сергея Александровича, очень внимательно и придирчиво оценивавшего результаты, так как спектакль приурочивался к дню рождения императора Александра III, которому 26 февраля исполнялось 45 лет.

На следующий день, 27 февраля 1890 г., во дворце великого князя Сергея состоялась премьера. Вечером цесаревич записал в дневнике: «В 5 часов началось представление нашими двумя сценами с тетенькой, прошедшими удачно. Публика — одно семейство». Были аплодисменты, поцелуи и поздравления. Всем было весело. Слух об этом необычном действии быстро распространился в высшем свете, и актерам, под воздействием просьб и увещеваний, пришлось выступать еще раз, но уже перед более широкой аудиторией. По окончании «сценического дебюта» тетя Элла наградила племянника лавровым венком, а он послал ей браслет. Через неделю после спектакля Елизавета Федоровна и Николай Александрович поехали к известному петербургскому фотографу Бергамаско, где запечатлели себя в сценических костюмах. Один альбом с этими изображениями потом хранился у Николая II а второй — в доме великой княгини Елизаветы Федоровны.

Интерес к театру связан был с увлечением молодого человека прима-балериной императорской сцены, миниатюрной, раскованной и жизнелюбивой Матильдой Кшесинской (1872-1971). Собственно, до свадьбы у Николая Александровича было несколько сердечных привязанностей: в детстве он «обожал» свою английскую кузину, дочь герцога Уэльсского Викторию, с которой состоял в переписке долгое время. Позже он увлекся милой и добродушной княжной Ольгой Александровной Долгорукой (в замужестве — Дитрихштейн), а затем балериной Кшесинской. Это был серьезный роман в жизни цесаревича. Познакомились они лично на выпускном акте императорского балетного училища в марте 1890 г., потом встречались от случая к случаю, а в 1892— 1893 гг. их отношения сделались очень близкими. Будущий русский царь немало времени проводил в обществе балетной «этуали». Их связь сошла на нет в начале 1894 г., когда цесаревич занялся устройством своей семейной жизни, в которой «дорогой Малечке» места не могло быть.

Через много десятилетий «великолепная Матильда» написала в Париже воспоминания, где немало страниц отвела своему роману с последним русским царем. Это сочинение было прочитано в разных странах, и многие приняли на веру рассказ старой женщины, посвятившей всю жизнь сценическому искусству и любви. Но бывшая прима многое перепутала, а о многом умолчала. Забыла, например, рассказать, как уже после помолвки цесаревича посылала его невесте в Англию анонимные письма, где всячески чернила жениха. Николай был потрясен этой низостью, все рассказал своей будущей жене, а неугомонную «Малечку» после того видел лишь несколько раз на сцене и всегда испытывал «тяжелое чувство». Все эти увлечения были более или менее продолжительными по времени, но лишь мимолетными по значению эпизодами в жизни Николая II. Единственной настоящей любовью, захватившей со временем его всего, которую он пронес до своего последнего земного часа, была любовь к той, которая стала его женой. Это была русская царица Александра Федоровна, урожденная принцесса из Гессенского дома, младшая дочь владетельного герцога Людвига IV и его жены, дочери королевы Виктории, английской принцессы Алисы. Перипетии судьбы императрицы Александры, высокая история любви последнего царя и царицы описывались и комментировались многократно. Может быть, и не надо было бы подробно говорить об этом в очередной раз, если бы некоторые существенные обстоятельства. Во-первых, сколько-нибудь достоверно эта история так и не была описана, хотя браку последнего царя и роли царицы Александры очень многие придавали (и придают) роковой для России характер. Именно она, как нередко уверяют сочинители, «закабалила» царя, «подчинила» его своей «сильной воле» и «заставляла» проводить гибельную для империи политику. Этот расхожий исторический стереотип часто используется для объяснения «скрытых причин» крушения монархии. Во-вторых, в большинстве случаев историю жизни и судьбы последних венценосцев излагали тайные или явные враги и недоброжелатели, а нередко и откровенные невежды. Исключения единичны.

Но вне зависимости от степени объективности и компетенции авторов, все признают одно: Александра Федоровна играла в жизни Николая II огромную роль, что конечно же соответствует действительности. Они прожили в мире и согласии почти четверть века, и никогда этот союз не омрачила ни одна ссора или серьезная размолвка. И через годы после свадьбы они любили друг друга как молодожены. А люди злословили, сочиняли небылицы, распространяли всякие пошлости о сторонних «интимных привязанностях» царицы, о каких-то «греховных утехах» императора. Отголоски тех лживых измышлений до сих пор можно найти в некоторых публикациях. Никогда эти сплетни не имели под собой никакой реальной основы. Что бы ни происходило вокруг них, какие бы крушения и разочарования они ни испытывали, Николай II и Александра Федоровна в одном оба были абсолютно уверены всегда: в нерасторжимости собственных чувств и собственных жизней. Трудно себе даже представить, как один из них мог бы пережить другого. И Господь наградил их горькой, но сладостной судьбой: они покинули земные пределы вместе, в один и тот же миг.

Алиса Гессенская родилась в 1872 г. в столице Гессенского герцогства городе Дармштадте. В шестилетнем возрасте потеряла мать и большую часть своего детства и юности провела в Англии, при дворе бабушки королевы Виктории, которая души не чаяла в своей младшей внучке. Принцесса хоть и не была в ранних летах красавицей, но была удивительно ласковым, нежным ребенком. Близкие называли ее Санни (Солнышко). Все биографы царицы Александры уверяют, что смерть матери серьезно повлияла на характер будущей царицы, сделав из жизнерадостного существа замкнутое и печальное создание. Не подлежит сомнению, что это трагическое событие маленькая Алиса-Аликс переживала глубоко и долго. Душевная рана от потери матери осталась на всю жизнь.

Достоверных свидетельств той поры ее жизни сохранилось чрезвычайно мало. В то же время хорошо известно, что из всех детей Людвига IV именно младшая дочь с ранних пор отличалась невероятной аккуратностью, как и тягой к серьезным занятиям и предметам. Она великолепно выучилась играть на фортепьяно, и ее мастерство граничило с виртуозностью. Она прекрасно шила, вязала, вышивала, знала названия растений и птиц, разбиралась в европейской литературе к истории. Окружающих удивляло, что принцесса еще с юности тянулась к серьезным сочинениям по теологии и философии. Она не увлекалась чтением романтических рыцарских романов, чем просто упивались многие сверстницы ее круга. Ее интересовали сущностные вопросы бытия, вопросы жизни и смерти. Она читала и конспектировала сочинения философов и мыслителей, и это занятие не могло не вызывать добродушных снисходительных улыбок у сестер, которых эти вещи совсем не занимали. Она, как и ее покойная мать, была чрезвычайно религиозна.

Впервые в Россию принцесса Алиса приехала в начале лета 1884 г. Ей было тогда двенадцать лет. Она прибыла вместе с родственниками на свадьбу своей старшей сестры Елизаветы, выходившей замуж за брата царя Александра III великого князя Сергея Александровича. Грандиозность происходившего поразила Алису. Подобной роскоши и великолепия, такого скопления народа, величия и торжественности она никогда раньше не видела. Принцесса была очарована и смущена, так как целыми днями приходилось быть на публике, находиться под пристальными взорами тысяч глаз. Для нее это было тяжелым испытанием. По складу своего характера она была затворницей, и многолюдье ее пугало, утомляло. Но судьбе было угодно так распорядиться, что ей пришлось стать объектом пристального внимания толпы на протяжении десятилетий.

Тогда, в 1884 г., свою дальнюю родственницу (бабка Николая II императрица Мария Александровна приходилась сестрой деду Алисы Гессенской, герцогу Людвигу III) впервые увидел и цесаревич Николай. Молодой человек сам нахохлился в состоянии волнения, так как ему на предстоящей свадьбе предназначалась ответственная роль шафера. Но он не мог не заметить, как красивы эти «дармштадтские цветы». После первого дня, проведенного вместе, записал: «В 1/2 восьмого обедали со всем семейством. Я сидел с маленькой двенадцатилетней Аликс, которая мне ужасно понравилась; Ella — еще больше». Но прошло немного времени, всего несколько дней а Николай уже полностью был очарован молодой золотокудрой принцессой, которая при близком знакомстве оказалась умной и приятной девочкой. Ей он тоже очень и очень понравился. Пройдет 32 года, и в 1916 г. в письме Николаю II, вспоминая давнее время, Александра Федоровна напишет, что тогда «мое детское сердце уже стремилось к тебе с глубокой любовью».

31 мая (9 июня) 1884 г. они тайком от всех нацарапали свои имена на окошке итальянского домика в Петергофе: «Alix, Niki». Вечером цесаревич занес в дневник: «Мы друг друга любим». Но все имело свой срок. Через две недели родственники принцессы Елизаветы, ставшей после свадьбы благоверной русской великой княгиней Елизаветой Федоровной, должны были уезжать. Цесаревич был опечален. «Мне очень и очень грустно, что Дармштадтские уезжают завтра, а еще больше, что милая Аликс покинет меня», — запечатлел он свои чувства в дневнике 8 (20) июня 1884 г.

В следующий раз Алиса приехала зимой 1889 г., когда провела несколько недель в гостях у своей сестры Елизаветы. Тогда она неоднократно встречалась на балах и вечерах с цесаревичем, и записные знатоки «светской кухни» уже уверенно утверждали, что гессенская принцесса вскоре будет обручена с Николаем Александровичем. Но тогда под этими разговорами не было никакой почвы. Нет, самому наследнику Аликс более чем нравилась; он был ею просто очарован. Но выбор невесты для будущего русского царя замыкался на интересы большой политики; здесь всегда фокусировались различные скрытые стремления и потаенные намерения. Это было дело первостепенной государственной важности, и решать его мог лишь сам монарх. Но ни Александр III, ни императрица Мария Федоровна не считали тогда, что наступило необходимое для их дорогого Ники время.

Сам Николай не решился поднять эту тему в разговоре с родителями, и все окончилось ничем. В марте 1889 г. престолонаследник с грустью писал великому князю Александру Михайловичу: «Ты, разумеется, слышал, что моя помолвка с Аликс Гессенской будто состоялась, но это сущая неправда, это вымысел из ряда городских и газетных сплетен. Я никогда так внутренне не страдал, как в эту зиму; даже раньше, чем они приехали в город, стали ходить слухи об этом; подумай, какое было мое положение перед всеми на вечерах, в особенности когда приходилось танцевать вместе. Она мне чрезвычайно понравилась; такая милая и простая, очень возмужала…»

Не прошло и года, как гессенская принцесса приехала снова в гости к сестре Элле, но наследника тогда не видела: он находился в кругосветном плавании. Однако разговоры о нем неизбежно возникали, и окружающие не могли не заметить, что гостью чрезвычайно волнует эта тема. Сестра Николая, великая княжна Ксения Александровна, писала ему в конце декабря 1890 г.: «Милую Аликс видим каждую субботу; она действительно прелестна! Помнишь наш разговор в Спале про нее? Тебя ей очень недостает. Она всегда думает о тебе…» Будучи натурой впечатлительной, человеком, ничего не умеющим делать наполовину, последняя русская царица ярче всего раскрывалась в крайних ситуациях. Она умела или любить, или ненавидеть. Никакие промежуточные состояния и проявления чувств ей были неведомы. Ее страстные, порой безбрежные эмоции захватывали целиком, заставляли невероятно глубоко переживать, хотя внешне это почти не проявлялось. Воспитанная при чопорном английском дворе, принцесса конечно же на публике ничего себе не позволяла. Но в своем будуаре, в узком кругу самых близких, «своих», она нередко изливала душу, а накал ее чувств порой озадачивал и удивлял даже родственников. Сохранившиеся письма ее к дорогим людям, особенно Николаю II, переполненные эмоциональными признаниями, уверениями и суждениями, раскрывают характер чувственный и нервный. Она, искренне любя русского престолонаследника, не могла предпринять ничего, что могло бы нарушить правила и традицию. Прекрасно знала, что династический брак совершается по особым канонам, которые надлежит соблюсти.

Важная, особо щекотливая проблема состояла в перемене религии. В случае замужества Алисе надлежало перейти из лютеранства в православие. Для русской царицы принадлежность к этой конфессии была обязательной. Многие представительницы иностранных владетельных домов, выходя замуж за русских великих князей, довольно быстро принимали верования своей новой родины, другие же десятилетиями сохраняли приверженность исконной конфессии своих предков. Насилия здесь никакого не допускалось. В России всегда это рассматривалось как добровольное проявление воли и чувства. Но у жены наследника, а тем более у императрицы такого выбора не было. Принцесса это знала, и это ее мучило, угнетало несколько лет. Она не сомневалась, что подобный шаг похож на предательство, что это беспринципность, которая ею всегда однозначно осуждалась. При ее преданности убеждениям решиться на такое было непросто.

Существовали и другие сложности. Надо было получить согласие глубоко чтимой бабушки, королевы Виктории, которая на протяжении всей своей жизни питала стойкие антирусские чувства. Хотя она и дала в 1873 г. согласие на брак своего второго сына Альфреда, герцога Эдинбургского, с дочерью царя Александра II, великой княжной Марией, а в 1884 г. — на брак ее внучки Елизаветы с великим князем Сергеем Александровичем, но на внешнеполитические и династические чувства королевы это повлияло мало. Кроме того, надо было получить согласие русского царя и царицы, что тоже было делом нелегким. Но здесь уже почти все зависело от Ники.

Цесаревич один раз, в середине 1890 г., в разговоре с отцом затронул этот вопрос, но «дорогой Папа» не проявил никакого желания обсуждать его. Затем тема была надолго изъята из обращения, хотя тяга к семейной жизни у цесаревича проявлялась. В конце 1891 г. он написал: «Я замечаю, что мне пора жениться, так как я невольно все чаще и чаще начинаю засматриваться на красивенькие лица. Притом мне самому ужасно хочется жениться, ощущается потребность свить и устроить себе гнездышко». Но до осуществления желания было еще очень далеко.

21 декабря 1891 г. наследник записал в дневнике: «Вечером у Мама втроем с Апрак. (фрейлина императрицы, Александра Оболенская, урожденная Апраксина. — А. Б.) рассуждали о семейной жизни теперешней молодежи из общества: невольно этот разговор затронул самую живую струну моей души, затронул ту мечту и надежду, которыми я живу изо дня в день… Моя мечта — когда-либо жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она провела шесть недель в Петербурге! Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты. Но когда Eddy (сын принца Эдинбургского, делавший предложение Алисе, но получивший отказ. — А. Б.) оставил или был отказан, единственное препятствие или пропасть между нею и мною — это вопрос религии! Кроме этой преграды, нет другой; я почти уверен, что наши чувства взаимны! Все в воле Божией. Уповая на Его милость, я спокойно и покорно смотрю в будущее». Через месяц в дневнике он вернулся к этой теме и 29 января 1892 г. записал: «В разговоре с Мама она мне сделала некоторый намек насчет Елены, дочери графа Парижского, что меня поставило в странное положение. Это меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону, а, по-видимому, Мама желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?» Никто тогда на подобный вопрос ответить не мог.

Во внутренней жизни царской семьи главную роль играла императрица Мария Федоровна. Александр III полностью доверял своей Минни во всем, что касалось семейных дел. Естественно, что первостепенным вопросом являлся брак сына-цесаревича. Царица не думала, что гессенская партия является наилучшей. Она вообще вначале не сомневалась, что юношеское увлечение Ники пройдет со временем. Но одно она знала точно: никогда не поставит свою волю наперекор сыновнему чувству. Она сама вышла замуж по любви и всегда считала, что и династические браки могут быть счастливыми. Ники надо подсказывать, советовать, но ни в коем случае нельзя ему ничего навязывать. Он должен давать согласие на брак добровольно.

Трудно сказать, как бы развивались в дальнейшем отношения между русским престолонаследником и гессенской принцессой, если бы у них не оказалось мощных союзников. Без содействия брата царя, великого князя Сергея Александровича, и его жены, великой княгини Елизаветы Федоровны, вряд ли на русском престоле оказалась бы Александра Федоровна. Об этом мало кто знал тогда, почти не писали потом.

Князь Сергей был в числе особо близких к царской семье лиц. Когда в июне 1884 г. великий князь Сергей Александрович женился на гессенской принцессе Елизавете, то свадьба была обставлена с небывалой пышностью, а избранница великого князя сразу же стала своей в семье императора. Мария Федоровна трогательно опекала Эллу, помогая ей освоиться в новой обстановке. В ноябре 1884 г. Елизавета Федоровна сообщала своей бабушке королеве Виктории: «Может быть, Вы захотите узнать о нашем пребывании в Гатчине, где я так хорошо провожу время. Саша и Минни оба такие добрые, и я провожу все послеобеденное время с Минни. Утром мне дают уроки русского языка, потом, после завтрака, Императрица приходит ко мне, и мы вместе пишем красками, потом выходим вместе, а после чая Император читает — таким образом время проходит очень приятно. Иногда после обеда мы все остаемся вместе — или пишем, или читаем». Душевной симпатии был нанесен страшный удар, когда выяснилась роль Эллы в сватовстве цесаревича.

А роль эта была ключевой. Елизавета Федоровна проявила необычайную целеустремленность, делая все возможное (и невозможное) для устройства женитьбы цесаревича на своей младшей сестре, которой надлежало преодолеть немало препятствий. Труднейшее среди них — перемена религии. Алиса любила русского принца и не скрывала от Эллы своих чувств. Когда Аликс вернулась в Англию из России в конце 1890 г., то написала сестре: «Мне было так грустно уезжать из России. Не знаю отчего, но каждый раз, когда я покидаю место, где мне было хорошо, и страну, где живут особенно дорогие мне люди, к горлу подступает комок. Когда не знаешь, вернешься ли сюда снова когда-нибудь, и что произойдет за это время, и будет ли так же хорошо, как прежде».

Элла же была более уверена в будущем. В октябре 1890 г в письме цесаревичу она сообщает: «Посылаю тебе фотографию, которую она передала мне для тебя и просила, чтобы ты хранил ее тайно, только для себя. Твоя фотография, которую я послала ей, находится на ее письменном столе под моей фотографией, невидимая и близкая. И она может в любое время смотреть на нее. Мы можем лишь молиться и молиться. Я верую в то, что Бог даст решимость и силу». Тетушка постоянно сообщала русскому престолонаследнику о своей сестре, о ее любви к нему. Весной 1891 г. она определенно уже утверждала, что Аликс обожает русского принца. В мае 1891 г. Елизавета Федоровна писала Николаю Александровичу: «Теперь все в руках Божьих, в твоей смелости и в том, как ты проявишь себя. Будет трудно, но я не могу не надеяться. Бедняжка, она так страдает, я единственный человек, кому она пишет и с кем она говорит об этом, и оттого ее письма часто так печальны».

И великий князь Сергей Александрович деятельно был занят тем, чтобы «свеча любви» не погасла в душе Ники. 30 августа 1890 г. писал наследнику престола: «Большое смущение — религия, — оно понятно, но это препятствие будет преодолено — это можно заключить из ее разговоров. Элла смотрит на это так серьезно и добросовестно: по-моему, это хороший залог и верный. Вообще ты можешь быть спокоен — ее чувство слишком глубоко, чтобы могло измениться. Будем крепко надеяться на Бога; с его помощью все сладится в будущем году». Завершая свое интимное послание, великий князь изрек: «Если кто осмелится прочесть это письмо кроме тебя — да будет ему постыдно вовеки!!!» Конспиративная деятельность по устройству брака русского престолонаследника продолжалась несколько лет, и все вдруг неожиданно выплыло наружу лишь в конце 1893 г.

Императрица думала о будущей женитьбе сына, но была спокойна и уверена, что все решится по милости Всевышнего, для счастья ее Саши, России и самого Ники. Ей и в голову не могло прийти, что в столь важном, первостепенном деле они с императором окажутся в стороне до самого последнего момента. Цесаревич несколько раз намекал о своих чувствах к гессенской принцессе, но Мария Федоровна не поддерживала этих разговоров и старалась переключить беседу на другие темы. Эта партия ей не нравилась. Нет, ничего компрометирующего Алису она не знала. Но какое-то тайное женское чувство ей подсказывало, что эта холодная красавица не может сделать Ники счастливым. И неоднократно возникал такой простой, вечный материнский вопрос: что сын в ней нашел? Ответов вразумительных не было. Ники лишь сказал, что любит Аликс. Он-то, может быть, ее и любит, но вот любит ли она его? Мария Федоровна знала, что гессенская принцесса не хочет менять религию, а раз это так, то и говорить не о чем. Значит, надо думать о других комбинациях. И вдруг она узнает, что Сергей и Элла несколько лет заняты устройством брака Ники! Это был страшный удар. Потрясенная императрица решила во всем разобраться сама. Сын, который никогда не обманывал мать, показал ей переписку по этому поводу с дядей Сергеем и тетей Эллой. И выяснились, что Сергей и Элла давно вели все переговоры с Аликс, с ее отцом, а после его смерти ( 1892 г.) с ее братом Эрнстом-Людвигом, ставшим владетельным Гессенским герцогом. К осени 1893 г. дело очень подвинулось вперед, и Элла была убеждена, что вопрос о религии уже не будет препятствием. Дядя Сергей убеждал цесаревича поехать в Германию и самому провести решительное объяснение. Но наследник не мог пускаться в путешествие без согласия родителей. И он спросил у Марии Федоровны соизволения поехать. У той возникли вопросы, и мало-помалу стала вырисовываться вся картина. Царица была уязвлена до глубины души и немедленно все рассказала мужу. Тот был удивлен и озадачен. Согласия на поездку сына он не дал.

Еще ничего не зная о том, что эта история уже стала достоянием царя и царицы, но получив ответ Ники, где тот сообщал о невозможности своего приезда в Германию, великий князь Сергей Александрович в состоянии крайнего возбуждения 14 октября 1893 г. писал племяннику: «Какое фатальное впечатление произведет на нее твой ответ. Или у тебя нет ни характера, ни воли, или же твои чувства совсем изменились, а в таком случае более чем прискорбно, что ты прямо не сказал это жене или мне, когда мы с тобой об этом говорили в августе. Ты сам уполномочил жену поднять с нею этот вопрос: она все сделала, и когда все было готово — появляется твой непонятный ответ. Еще раз повторяю, что после этого все кончено, и жена тебя просит больше с нею не поднимать этого вопроса». Но все еще лишь только по-настоящему начиналось.

Когда великий князь с женой вернулись из-за границы в ноябре 1893 г., для них грянул гром. Мария Федоровна просто клокотала от негодования. Она имела резкое объяснение с Сергеем, но тот проявил, как она говорила, «удивительную бестактность» и не только не ощутил неловкости от всей этой истории, но и стал выговаривать ей, матери, что она губит счастье своего сына. Царица же заявила, что требует от Сергея и его жены, чтобы они никогда больше не касались этой темы и раз и навсегда усвоили, что это не их дело. Но Сергей Александрович считал, что это и «его дело», что, как член династии и как русский человек, он обязан содействовать тому, чтобы женой наследника и будущей русской царицей стала девушка серьезная, образованная, любящая своего супруга. Брат царя не сомневался, что лучше Алисы невесты для Ники не найти.

После неприятного объяснения с царицей Сергей Александрович сообщал брату Павлу, что свидание Ники и Аликс могло бы все решить, но оно «не состоялось только из-за каприза Минни, из глупого чувства ревности к нам! Теперь ей горько придется в этом каяться; конечно, Ники теперь пустится во все нелегкие… Просто страшно подумать — и мне делается нравственно и физически холодно! Все это тем кончится, что Ники женится без любви на первой попавшейся принцессе или, чего доброго, на черногорке (князь имел в виду двух слишком эмансипированных дочерей князя Черногорского Милицу и Анастасию, ставших женами членов династии. — А. Б.) — и все из-за каприза Минни… Вот уж именно «счастье было так близко, так возможно», ибо, разумеется, при личном свидании любовь пересилила бы рассудок. Я глубоко скорблю и возмущаюсь на преступное легкомыслие Минни — это страшный грех на ее душе».

Александр III ни с братом, ни со свояченицей об этом деле не говорил, но царица знала, что он одного с ней мнения. Оба они были противниками этого брака.

В декабре 1893 г. Мария Федоровна заключила, что гессенская история завершилась. Ники получил сообщение от Аликс, что она окончательно решила не менять свою веру, а следовательно, вопрос о браке, как казалось, отпал сам собой.

Но Николай все еще не терял надежду и упросил родителей позволить ему самому переговорить со строптивой принцессой, которую одну только они любит. Случай представился весной 1894 г., когда в Кобурге должна была происходить свадьба гессенского герцога Эрнста-Людвига с дочерью Марии и Альфреда Эдинбургских Викторией-Мелитой (Даки). В столицу Саксен-Кобург-Готского герцогства город Кобург съезжались именитые гости со всей Европы во главе с королевой Викторией. И Ники должен был представлять там Дом Романовых. Мария Федоровна была убеждена, что «его история» близка к завершению, и Ники лишь испытает моральные муки. Она сочувствовала ему. 2 апреля 1894 г. из Петербурга вышел поезд, в котором ехали наследник престола Николай Александрович, великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Владимир Александрович, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Павел Александрович. Четвертого апреля русские гости прибыли в Кобург.

Мария Федоровна оставалась в России, ждала известий и переживала. 7 апреля она писала своему сыну Георгию на Кавказ: «Бедный Ники был на грани отчаяния, потому что именно в день его отъезда Ксения получила письмо от сестры Эллы, в котором она сообщала, что никогда не переменит религию и просит сообщить об этом Ники. Ты представляешь, как приятно нам было это узнать и, главным образом, Ники уезжать под ударом этой новости. Если бы она написала об этом раньше, он бы, конечно, не поехал. Но в последний момент уже невозможно было изменить решение. От всего этого я ужасно переживаю за Ники, которого все эти годы ложно обнадеживали… Все мои надежды только на Бога. Он все делает к лучшему, и если Он хочет, чтобы это свершилось, это свершится, или же Он поможет нам найти настоящую [невесту]». Действительно, накануне отъезда Ксения Александровна получила письмо, где, размышляя о возможности своего брака с Ники, Алиса писала: «Душка, зачем ты опять говорила об этом предмете, который мы не хотели упоминать никогда? Это жестоко, ведь ты знаешь, что этого никогда не может быть — я всегда говорила это, и подумай, как это тяжело, если знаешь, что ты причиняешь боль тому человеку, которого больше всех ты хотела бы порадовать. Но этого не может быть — он это знает — и потому, молю тебя, не говори об этом снова. Я знаю, Элла опять начнет, но что в том толку, и жестоко все время говорить, что я ломаю ему жизнь, если для того, чтобы сделать его счастливым, я совершила бы осознанный грех. Все и так уже тяжело, и начинать все снова и снова так немилосердно».

Но искать больше «настоящую» не пришлось: 8 апреля 1894 г. в Кобурге было объявлено о помолвке цесаревича и принцессы Алисы. Любовь сломала все преграды. Счастливый жених писал матери: «Милая Мама, я тебе сказать не могу, как я счастлив и также как я грустен, что не с вами и не могу обнять Тебя и дорогого, милого Папа в эту минуту. Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, все кажется милым, добрым, отрадным. Я не мог совсем писать, руки тряслись… хотелось страшно посидеть в уголку одному с моей милой невестой. Она совсем стала другой: веселою, и смешной, и разговорчивой, и нежной. Я не знаю, как благодарить Бога за такое благодеяние». И Мария Федоровна была счастлива тоже. Она предала забвению все свои опасения и неудовольствия. На все воля Божья, а с этим спорить было невозможно. Летом 1894 г. императрица писала сыну в Англию: «Наша дорогая Аликс уже совсем как дочь для меня… Я более не хочу, чтобы она звала меня „тетушка“; „дорогая мама“ — вот кем я для нее буду с этого момента».

Потом много судачили по поводу того, почему же так долго «холодная красавица» сопротивлялась, но в конце концов согласилась? Кто видел в этом каприз, кто — позу, кто — расчетливую игру.

Что же в действительности заставляло Алису так долго не соглашаться на брак, несмотря на уговоры близких и дальних родственников, в числе коих был даже германский император Вильгельм II? В конце концов и бабушка, английская королева Виктория, сказала свое слово в пользу русской партии. Но даже это не сняло всех страхов и сомнений.

Конечно, вопрос перемены религии являлся первостепенным. При стойкой приверженности своим убеждениям гессенской принцессе было трудно переломить натуру. В таких вопросах для нее не имели особого значения голоса других. Подобная верность своим представлениям, неспособность переступить через себя во имя общественных целей, потом, когда она оказалась в России, сыграла в ее жизни весьма печальную роль. Алиса-Александра не умела (и не хотела уметь!) нравиться другим, не умела завоевывать к себе расположение. Но существовало и еще одно обстоятельство, способное объяснить всю предбрачную коллизию последнего русского царя. Страшила родовая болезнь монархов, в том числе и потомков королевы Виктории, которая уносила в могилу до срока немало представителей европейских владетельных фамилий. Эта болезнь — гемофилия.

Принцесса из Дармштадта прекрасно знала, что она не только должна выйти замуж за красивого молодого человека, которого одного и любила, но и исполнить свой исторический долг: подарить Ники и огромной России здорового наследника.

Много читая и размышляя, она знакомилась и с тем, что написано о гемофилии. Но книги мало что объясняли. Утверждалось, например, что это Божья кара за грехи и, чтобы ее избежать, надлежало вести праведную жизнь. А в такой жизни, в этом она не сомневалась, не может быть места клятвопреступлению, то есть перемене религии.

Когда же она стала русской царицей, то все ее мысли, все ее страстные мольбы были обращены к Всевышнему, чтобы простил ей и ниспослал им с Ники высшее счастье — сына. И через десять лет после свадьбы, родив уже четырех дочерей, она познает эту несказанную радость: летом 1904 г. у них появится долгожданный сын, которого нарекут Алексеем. Но пройдет всего несколько дней, и откроется сокрушительная правда: мальчик болен гемофилией. И всю оставшуюся жизнь, каждый день, каждый час, она с исступленной преданностью станет бороться за спасение их «Солнечного Луча», используя все возможные и невозможные средства в кризисные минуты обострения болезни. Когда же на перепутье жизни появится Распутин и докажет живыми примерами наперекор врачам, что только он способен вырывать «Маленького» из лап смерти, то изболевшееся сердце матери увидит в нем посланца свыше. Александра Федоровна беспредельно поверит этому человеку и останется верной ему до конца.

Несмотря на тяжелые предчувствия, сомнения и страхи, будущего не знал никто. Не знала его и принцесса Аликс. Она бесконечно любила цесаревича, «своего мальчика», и наконец решилась сказать «да». Они расстались в конце апреля 1894 г.: он поехал в Россию, у него были служебные обязанности. А она поехала к родным, сначала в Дармштадт, а затем в Англию, куда должен был тем летом приехать ее суженый. Они переписывались. Она отправляла письма пространные и страстные.

«Не забудь поговорить с твоим Отцом, о чем я просила, т. е. о том, чтобы мне не пришлось „клятвенно отрекаться“ от моего прежнего вероисповедания. Дорогой мой, ты мне поможешь, не правда ли? Ведь ты знаешь, что будет тяжело, но с Божьей помощью я научусь любить твою религию и постараюсь быть лучшей христианкой, а имея около себя тебя — все будет легче». «О, как я хотела бы прижать тебя к моему сердцу и поцеловать твою голову, дорогой мой, милый! Я так одинока без тебя. Да благословит и да сохранит тебя Бог, дорогой мой, и да ниспошлет Он тебе безмятежный и сладкий сон». «Ах, как я скучаю без тебя, любимый ты мой, ты для меня ВСЕ». «Ах, если бы ты был здесь, ты бы меня поддержал, ты такой религиозный, ты должен меня понять. Как я волнуюсь, но Бог мне поможет и ты тоже, дорогой мой, для того, чтобы я стала лучшей христианкой и служила бы моему Богу так же, как до сих пор, и даже лучше. Смогу ли я достаточно отблагодарить Его за то, что Он мне подарил твое сердце!» «Дорогой мой, если бы ты был всегда около меня, ты бы помогал мне и направлял бы меня на путь истины. Я не стою тебя, я знаю, что мне еще надо многому научиться, потому повторяю — отложим пока нашу свадьбу, хоть разлука и тяжела, но лучше не спешить. Подумай хотя бы о религиозном вопросе: ты не можешь ожидать, чтобы я все сразу поняла, а знать что-либо наполовину нехорошо. Я должна хоть немножко знать язык, чтобы быть в состояний хоть немного следить за службами».

Вопрос о дате свадьбы еще не был решен: Николай настаивал на том, чтобы это произошло как можно скорее, а невеста хотела отложить все на весну следующего, 1895 г. Так же считали и царь с царицей. Однако скоро события приняли совершенно неожиданный оборот. Все завертелось, ускорилось и решилось так, как невозможно было предвидеть еще совсем недавно.

1894 год оказался переломным рубежом в истории России. Главным событием его стала смерть императора Александра III и воцарение последнего российского самодержца. Однако произошла не только смена венценосца; постепенно стали обозначаться перемены в курсе государственной политики, во всем строе жизни государства и общества. В любой авторитарной системе личность верховного правителя играет огромную роль, вольно или невольно накладывая заметный отпечаток на различные стороны общественной и политической деятельности. Особенно велика эта роль при монархическом авторитаризме русского образца — единовластии, базировавшемся на харизматическом принципе.

Власть царя опиралась на божественное соизволение; он венчался на царство и принимал присягу у алтаря. Монарх в России отвечал за свои дела не перед смертными, а перед Богом, что для православного христианина (последние монархи были глубоко верующими людьми) являлось абсолютной формой ответственности. Известный деятель правого толка князь В. П. Мещерский уже в XX в. писал, что «самодержавный русский царь ответственностью перед Богом и своею совестью несравненно более ограничен, чем президент Французской республики». Подобные представления о верховной власти, лежавшие в основе монархической государственности, возникли еще до воцарения Романовых. В имперский же период русской истории самодержавная модель государственного устройства проявилась во всем блеске своих достоинств, несуразностей и недостатков. И последним коронованным носителем этой идеи, последним полноправным самодержцем был именно Александр III, преждевременно сошедший в могилу на пятидесятом году жизни. Его сыну досталась во многом уже совсем иная роль.

В январе 1894 г. стало известно, что царь тяжело заболел пневмонией и несколько дней находился в критическом состоянии. Хотя он вскоре излечился от простуды, но обострилась давняя почечная болезнь, и на протяжении последующих месяцев его состояние то улучшалось, то ухудшалось, пока не наступили роковые дни октября. Уже с сентября по совету врачей монарх находился в Ливадии, в Крыму, где несколько недель под контролем лучших отечественных и европейских медиков боролся за жизнь. Развязка наступила 20 октября: в 14 часов 07 минут император скончался. Его кончина стала огромным потрясением для императорской фамилии, для всех русских монархистов, видевших в умершем сильного, властного и справедливого самодержца, более тринадцати лет управлявшего Россией и сумевшего побороть смуту, растерянность и неопределенность последних лет царствования его отца, императора Александра II.

Русская великая княгиня и греческая королева Ольга Константиновна (жена греческого короля Георга I и двоюродная сестра Александра III) в письме своему брату, президенту Российской академии наук великому князю Константину Константиновичу, описала смерть императора в Ливадии и свое состояние: «Надо только удивляться, что сердце человеческое может вынести подобное волнение! Императрица убита горем; с каждым днем это горе становится тяжелее, потеря ощущается все больше, пустота ужасная! Конечно, один Господь может утешить, исцелив такую душевную боль. Перед ее скорбью как-то не решаешься говорить о своей, а ведь нет души в России, которая бы не ощущала глубокой скорби, это собственная боль каждого русского человека! Он умер как Он жил: просто и благочестиво; так умирают мои матросики, простой русский народ… В 10 часов утра, когда Он причащался, Он повторял каждое слово молитв: „Верую Господи и исповедую“ и „Вечери Твоей тайный“ и крестился. Всем нам он протягивал руку, и мы ее целовали… Никогда не забуду минут, когда Ники позвал меня под вечер посмотреть на выражение Его лица… Мы долго с Ники стояли на коленях и не могли оторваться, все смотрели на это чудное лицо».

Греческая королева стояла вечером 20 октября 1894 г. на коленях перед гробом усопшего монарха рядом с новым императором Николаем II. Уже через полтора часа после смерти отца в маленькой ливадийской церкви ему стали присягать лица императорской свиты и другие должностные чины. Началась эпоха последнего царствования, длившаяся более 22 лет. «Милый Ники» превратился в самодержца, наделенного огромными властными функциями. Он стал руководителем великой мировой державы и главой императорской фамилии. Ему было всего 26 лет.

О последнем русском царе за последние сто лет написано и сказано невероятно много. Если же приглядеться ко всем этим суждениям и умозаключениям, то нельзя не заметить две главные тенденции, два основных подхода, которые условно можно обозначить как уничижительно-критический и апологетический. В первом случае на Николая II Александровича возлагают главную ответственность за крушение монархии и России; его обвиняют в неумении владеть ситуацией, в неспособности понять нужды времени, потребности страны и осуществить необходимые преобразования для предотвращения нарастания напряженности. Согласно этим расхожим представлениям, в критический момент русской истории на престоле оказался недееспособный правитель, человек небольшого ума, слабой воли, рефлексирующий, подверженный реакционным влияниям.

Другая мировоззренческая тенденция прямо противоположна первой и оценивает последнего монарха в превосходных степенях, приписывая ему множество благих дел, чистоту помыслов и величие целей. Его жизнь — это крестный путь России, это судьба истинного православного христианина, павшего жертвой злокозненных устремлений космополитических антирусских кругов, довершивших свое черное дело ритуальным убийством царской семьи в Екатеринбурге в 1918 г. Подобные взгляды до сих пор широко распространены в кругах русской монархической эмиграции, а Русская Зарубежная Православная Церковь в 1981 г. причислила царя и его близких к лику святых.

Кто прав? Где истина? В какой же цветовой гамме, в темной или светлой, создавать облик Николая II? Какими красками рисовать последние годы его царствования? Однозначно на эти вопросы вряд ли кто-либо рискнет сейчас отвечать. Одномерные подходы, схематизм и догматизм, так долго определявшие ракурс видения прошлого, не могут адекватно отразить то время. Все, что было написано о последнем русском царе, почти всегда ангажировано политическими интересами, идеологическими и политическими пристрастиями авторов. Тема эта до настоящего времени еще не освобождена от предубеждений прошлого, от клише и ярлыков длительной социально-идеологической конфронтации. И неудивительно, что до сих пор не написано сколько-нибудь полной исторической биографии Николая II. Существующие же сочинения в подавляющем большинстве откровенно необъективны.

Николай II принял монарший скипетр на переломе эпох; ему пришлось стоять у руля огромной державы в сложное и бурное время, когда подвергались переосмыслению и отбрасывались многие традиционные идеологические ценности, когда все громче и громче звучали голоса о необходимости преобразования России по меркам западных стран. Молодой император, выросший и воспитанный в простой атмосфере патриархальной русской семьи, в первые годы своего правления никаких новаций не признавал, намереваясь «тверда и неколебимо» стоять на страже тех принципов власти, тех устоев и основ, которые так твердо и последовательно отстаивал Александр III.

Для Николая II смерть отца была глубоким потрясением 20 октября 1894 г. он занес в дневник: «Боже мой, Боже мой что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется — кажется до того неправдоподобной ужасная действительность». Любящий и послушный сын переживал не только потерю близкого человека. Его мучили страхи и опасения, связанные с новой для себя общественной ролью, с той невероятной ношей, которая была возложена судьбой на его плечи. Через шесть месяцев после воцарения царь писал своему дяде, великому князю Сергею Александровичу: «Иногда, я должен сознаться, слезы навертываются на глаза при мысли о том, какою спокойною, чудною жизнь могла быть для меня еще на много лет, если бы не 20-е октября! Но эти слезы показывают слабость человеческую, эти слезы — сожаления над самим собой, и я стараюсь как можно скорее их прогнать и нести безропотно свое тяжелое и ответственное служение России».

При жизни Александра III цесаревич хоть и касался дел государственного управления, однако никаких ответственных решений не принимал. Теперь же все взоры были устремлены на него. Он стал центром огромной империи, ее верховным хранителем и поводырем.

В связи с воцарением Николая II много было разговоров о том, успел ли отец передать сыну какие-либо наставления по управлению государством. В некоторых публикациях можно даже найти ссылки на завещание Александра III, содержавшего перечень рекомендаций и заповедей. Но на самом деле никакого предсмертного документа подобного рода не существовало. Великий князь Константин Константинович имел разговор по этому поводу с молодым царем. «Я спрашивал, — записал К. Р. в своем дневнике 7 декабря 1894 г., — слыхал ли Он советы от Отца перед кончиной? Ники ответил, что Отец ни разу и не намекнул Ему о предстоящих обязанностях. Перед исповедью Отец Янышев спрашивал умирающего Государя, говорил ли Он с наследником? Государь ответил: нет, он сам все знает». Да и не существовало никаких магических секретов, никаких сформулированных правил по управлению державой. Надо было иметь чистое сердце, искренне любить Россию и верить в Бога. Этими качествами сын обладал, и отец его знал об этом.

Для Николая II самодержавие было символом веры, тем догматом, который не мог подлежать не только пересмотру, но и обсуждению. Россия и Самодержавие были вещи неразрывные. В том он никогда не сомневался, и когда уже в конце, под воздействием драматических событий, отрекся от прав на прародительский престол, то с болью в сердце увидел правоту своего старого убеждения: падение власти царей неизбежно ведет и к крушению самой России. Он прекрасно знал русскую историю, дела своих предков, а любимыми и особо почитаемыми среди них были второй царь из династии Романовых Алексей Михайлович и отец, император Александр Ш.

Николай II на первых порах многого не знал, во многие таинства государственного управления не был посвящен. Но одно он знал наверняка с самого начала: надо следовать курсом, каким вел страну его дорогой отец, при котором, как он это знал наверняка, страна добилась социальной стабильности и завоевала прочные позиции на мировой арене. Но в первые недели царствования знакомиться с глобальными проблемами, решать какие-то перспективные вопросы просто было некогда. Навалилась такая лавина текущих дел и забот, что и дух перевести было некогда.

Тяжелое состояние императора Александра III заставило ускорить приезд невесты цесаревича: уже 10 октября 1894 г. она была в Ливадии. Здесь ее благословил царь. Эти дни были для нее неимоверно трудны: кругом царила напряженная атмосфера, всё и все вращались около умирающего императора и на гессенскую принцессу мало обращали внимания. Было не до нее. Ей даже Ники приходилось видеть урывками, так как в те дни на него «наседали» со всех сторон. Потом наступило это ужасное 20 октября. На следующий день, 21 октября, в жизни Алисы произошло важное событие: она приняла православие и была при миропомазании наречена благоверной великой княгиней Александрой Федоровной.

Надлежало решать вопрос о браке. Решать незамедлительно. Думали, что успеют совершить бракосочетание при жизни Александра III, но не успели. Как быть дальше? В стране объявлен национальный траур, впереди длительные печальные похоронные церемонии. Николай II и императрица Мария Федоровна считали, что надо венчаться еще в Ливадии, рядом с покойным, который так радовался счастью Ники и от всего сердца благословил жениха и невесту. Сыну и матери казалось, что не должно быть никаких торжеств; все надлежит сделать скромно, по-семейному. Но против этого единым фронтом выступили великие князья. Они были уверены, что это важное государственное событие и его следует обставить с подобающей торжественностью. В конце концов великокняжеская точка зрения одержала верх: 14 ноября 1894 г., в день рождения императрицы Марии Федоровны, когда церковная традиция разрешала ослабить траур, в Зимнем дворце в Петербурге Николай II и Александра Федоровна стали мужем и женой. В тот день в России появилась новая императрица, а Мария Федоровна получила официальный титул «вдовствующая императрица». По окончании брачной церемонии не было никаких балов, а молодожены не совершали традиционного свадебного путешествия.

За неделю до того, 7 ноября 1894 г., в Петропавловском соборе состоялось погребение Александра III. В России началась эпоха последнего царствования. Вскоре после восшествия на трон Николай II заявил: «Да поможет мне Господь служить горячо любимой родине так же, как служил ей мой покойный отец, и вести ее по указанному им светлому и лучезарному пути». Он целиком разделял точку зрения ревностного охранителя незыблемых основ исторической власти князя В. М. Мещерского, в 1914 г. написавшего царю: «Как в себе ни зажигай конституционализма, ему в России мешает сама Россия, ибо с первым днем конституции начнется конец единодержавия, а конец самодержавия есть конец России». Русские консерваторы, убежденные сторонники неограниченной («исконной») монархии, не имели для страны никаких рецептов, использование которых осовременило бы политическую систему, придало бы новые импульсы государственному организму. Сформулированный еще в первой половине XIX в. теоретический постулат: самодержавие, православие, народность, служил лишь для декоративного украшения фасада исторической власти и в силу своей отвлеченности и неопределенности не мог быть реализован на практике.

В отличие от традиционных консерваторов, неизменно искавших ориентиры для будущего лишь в прошлом, Николай II со временем все больше и больше убеждался, что такой подход в государственных делах неприемлем. Улучшения и изменения необходимы, в том последний царь никогда не сомневался. Однако всегда считал, что любые новшества надо вводить постепенно при непременном сохранении в неприкосновенности главного элемента русской государственности — самодержавного института. Он деятельно поддерживал в 90-е годы XIX в. курс министра финансов С. Ю. Витте, нацеленный на индустриальную модернизацию страны. Эта политика — форсированного развития промышленности — приносила свои плоды, и к началу XX в. Россия из страны аграрной превращалась в аграрно-индустриальную (удельный вес промышленного сектора в совокупном национальном доходе приблизился к 50%). Но по иронии русской судьбы все последующие лавры преобразователя достались амбициозному министру финансов, хотя без поддержки монарха никаких результатов Сергею Витте достичь бы не удалось, а его служебная карьера завершилась бы очень скоро.

Схожая ситуация сложилась и в начале XX в., когда власть приступила к обширной, жизненно важной программе переустройства землевладения и землепользования на принципах частной собственности, в соответствии с законами рыночной экономики. Реализатором ее был премьер-министр и министр внутренних дел Петр Аркадьевич Столыпин, по имени которого она и была названа «столыпинской». Почти пять лет, начиная с конца 1906 г., «сильный премьер» олицетворял курс, имевший целью глубокую социальную реорганизацию, создание обширного слоя мелких «крепких» хозяев, справедливо видя в этом исходное условие общей политической стабилизации в стране. С исторической точки зрения очевидно, что это была последняя попытка удержать Россию на эволюционном пути развития.

А со всех сторон улюлюкали, отовсюду неслись крики недовольных, постоянно звучали голоса возмущения «методами», «приемами», «целями». Негодовали все левые круги, прекрасно осознавая, что претворение в жизнь столыпинской программы неизбежно сведет на нет все их попытки разжечь революционный пожар. Возмущались правые, укоряя премьера в либеральном уклоне, считая, что политика кабинета ведет к подрыву «исконных основ и начал». «Праведным гневом» горели сердца русских либералов, убежденных «раз и навсегда», что власть архаична, реакционна и не способна превратить Россию «в современное государство». Лишь немногие понимали, что столыпинские реформы — действительно единственный спасительный шанс, что, невзирая на сложности, препятствия, противоречия, в обозримой перспективе именно такой путь — единственно возможный и верный. Но политические «потребности момента» превалировали над здравым смыслом и стратегически значимой целью. В числе немногочисленных сторонников премьера был и император, для которого обустройство крестьянства было давним желанием и мечтой. Он об этом неоднократно писал и говорил. Когда же началась революция 1905— 1907 гг., то окончательно убедился, что надо форсировать государственную деятельность по улучшению положения крестьянства.

Принимая в Царском Селе 18 января 1906 г. депутацию курского крестьянства, царь говорил: «Всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принадлежит ему, то, что принадлежит крестьянину, при надлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещиков, принадлежит им на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам. Иначе не может быть, и тут спора быть не может». Через две недели, 2 февраля 1906 г., обращаясь к представителям Тамбовского и Тульского дворянства он заявил: «Вы знаете, как дороги мне интересы всех сословий, в том числе и интересы дворянства, но в данное время меня наиболее заботит вопрос об устройстве крестьянского быта и облегчения земельной нужды трудящегося крестьянства, при непременном условии охранения неприкосновенности частной собственности.

В подходе царя к аграрному — важнейшему вопросу русской жизни, можно выделить два основных момента. Во-первых, реформы нельзя проводить в период смуты; необходим общественный порядок и спокойствие. Во-вторых, ни в коем случае нельзя подыгрывать низшим инстинктам и признавать в какой-то форме принцип насильственного перераспределения земли, к чему призывали радикалы всех мастей и в сторону чего склонялись либералы и их главная политическая организация — конституционно-демократическая партия («кадеты»). Он был согласен со Столыпиным, что задача состоит не в том, чтобы у одних отнять, а другим дать. Таким путем решить проблему крестьянского малоземелья было нельзя.

Требовалось без ущемления имущественного интереса других создать финансовые и административные рычаги для обустройства крестьян, для подъема агрокультуры, развития современных способов хозяйствования. Тогда и потом много говорили о том, что нежелание царя покуситься на латифундии диктовалось тем, что он защищал лишь «интересы помещиков». Но царь стоял на страже основополагающего государственного принципа, что в условиях России, где в народной среде были очень сильны уравнительно-общинные настроения, являлось залогом постепенного реформирования, а не разрушения. Николай II относился к числу немногочисленных сторонников первого министра. Если бы не поддержка монархом Петра Столыпина, то главе кабинета не только бы не удалось осуществлять намеченное, идя против течения, но и самого бы его просто не было бы на втором по важности посту в империи.

«Сильный премьер» находился на своем посту более пяти лет, и почти все это время вокруг его персоны циркулировали слухи и предположения самого нелицеприятного свойства. О нем судили и рядили все кому не лень; его обвиняли во всевозможных грехах и провинностях — от скудоумия до казнокрадства. Причем об этом шушукались не только в гостиных, в кругу «своих», оскорбительные намеки и ярлыки сыпались с трибуны Государственной Думы и со страниц столичных газет. И чуть ли не каждую неделю предрекали «падение кабинета». Так как «падения» все никак не происходило, то сочиняли всякие другие небылицы. Очень распространенной была, например, такая: царь с трудом выносит первого министра, но боится его и не решается отправить в отставку.

Когда же 1 сентября 1911 г. в результате халатности, безответственности и головотяпства некоторых чинов полиции в Киевском театре на Петра Столыпина было совершено покушение и он вскоре скончался, то тут же началась настоящая вакханалия версий и предположений. Тот факт, что террорист некоторое время являлся платным информатором полиции, разогревал воображение. Говорили и писали невесть что. Некоторые в пылу разоблачительного угара намекали даже на возможность причастности к убийству самых высокопоставленных лиц. Потом уже, когда пала монархия, ретивые разоблачители царизма договорились до того, что тот роковой выстрел якобы прозвучал с молчаливого благословения самого царя! Ни одного факта, ни одного документа в пользу подобного утверждения никогда не было приведено, так как их просто не существовало.

Николая II трудно причислить к разряду убежденных реформаторов, но его и несправедливо относить (как это часто делается) к числу политических ретроградов, стремившихся не допустить никаких нововведений. Он обладал одним очень ценным качеством для политика: умел принимать новые реальности даже в тех случаях, когда они не соответствовали его собственным представлениям. Во имя высших интересов он находил мужество переступить через собственное «я», хотя это давалось с большим трудом. Так было в 1905 г., когда он пошел на издание Манифеста 17 октября, так было в период учреждения и существования Государственной Думы, так было и 2 марта 1917 г., когда во имя блага России он перечеркнул собственную судьбу и жизнь.

Первые годы после воцарения Николая II во внешней и во внутренней политике России ничего существенно не менялось. Большое влияние при дворе продолжали сохранять те же лица, которые играли важные роли при правлении Александра III. Это такие известные деятели консервативного толка, сторонники неограниченной монархии, как возглавлявший с 1880 г. Ведомство Священного Синода его обер-прокурор К. П. Победоносцев; издатель первого журнала «Гражданин», неустанный критик всех истинных и мнимых либеральных поползновений государственной власти князь В. П. Мещерский (внук историка Н. М. Карамзина); представитель родовитейшего российского барства, министр императорского двора граф И. И. Воронцов-Дашков, военный министр, генерал от инфантерии П. С. Ванновский и некоторые другие.

В состоявшем почти исключительно из сановно-аристократических персон чванливом «петербургском свете» сначала были убеждены, что царь молод и неопытен, в силу чего ему нужен умный и вполне благонадежный наставник в государственных делах, естественно, из числа тех, кто по праву своего рождения или служебного положения принадлежал к высшему обществу. В богатых столичных гостиных внимательно следили и заинтересованно обсуждали каждый шаг нового правителя, каждый реальный или намечавшийся «извив» политики. Позднее в этих кругах возобладало мнение: император «слишком слаб», чтобы железной рукой навести порядок в стране, покончить с беспрестанной «революционной смутой», а в своей деятельности он руководствуется советами «не тех людей».

Для истории последнего царствования характерна особенность, не присущая предыдущему периоду: недовольство, скептическое отношение ко всем начинаниям власти. Либерализация общей атмосферы в стране, отмирание старых приемов и норм государственного управления постепенно меняли и отношение к государственной службе, отношение к особе монарха. Решения царя уже не спешили исполнять даже те, кто был связан клятвой верности, которую давали при вступлении в должность все государственные служащие, как военные, так и гражданские. Какое бы решение он ни принял по совету одних, это тут же встречало противодействие и критику других. Воля монарха далеко не всегда превращалась в дело России. Русский традиционный (самодержавный) монархизм сходил на нет.

После восшествия на престол Николая II быстро стало ясно, что новый царь, в отличие от предыдущего, не обладает крутым нравом, а нерадивое исполнение поручений и приказов не чревато немедленной потерей должности, содержания, а уж тем более ссылкой. Можно было не спешить делать порученное дело, можно было выжидать, можно было волынить. Можно было распространять немыслимые слухи с венценосцах, и ими не только не возмущались, не только не препятствовали, но с жадным интересом подхватывали и распространяли. За сплетни и слухи уже не наказывали, не пытали и не ссылали (как, например, при столь чтимом отечественными интеллектуалами Петре I).

Называя себя монархистами, многие из родовитых и влиятельных господ деятельно способствовали падению монархии, так как в авторитарно-самодержавной системе сила власти и престиж власти — вещи неразрывные. Инсинуации и клевета по адресу царя, дискредитирующие разговоры, эпатирующие заявления и оскорбительные утверждения разрушали традиционный ореол верховной власти в глазах народной массы и ускоряли приближение крушения. По мере того как ситуация в стране усугублялась, немалое число должностных лиц и чуть ли не все общественные деятели начинали винить в неурядицах и неудачах исключительно монарха и его окружение. Накануне падения монархии эти оценки сделались беспощадными.

После убийства Распутина великий князь Николай Михайлович (внук Николая I, двоюродный дядя Николая II) занес в свою записную книжку: «Не могу еще разобраться в психике молодых людей (речь идет об убийцах одиозного проповедника. — А. Б.). Безусловно они невропаты, какие-то эстеты, и все, что они совершили, — хотя очистили воздух, но полумера, так как надо было обязательно покончить и с Александрой Федоровной и с Протопоповым (министр внутренних дел. — А. Б.)». И это написал член династии! Или вот еще один образчик социального безумия: выдержка из письма жены председателя Государственной Думы М. В. Родзянко, Анны Николаевны, к княгине 3. Н. Юсуповой (матери убийцы Распутина), отправленного в середине февраля 1917 г.: «Эта кучка, которая всем управляет, потеряла всякую меру и зарывается все больше и больше. Теперь ясно, что не одна Александра Федоровна виновата во всем; Он, как русский царь, еще более преступен».

Подобное писали люди, близко стоявшие к трону, жившие в благополучии и роскоши, обязанные своим положением той самой монархической власти, которую в лице царя так страстно поносили. Они были недовольны, что царь слушал «не тех», назначал на должности «не тех». К таким недовольным относился, например, историк-графоман Николай Михайлович, сочинявший обширные труды, примечательные лишь тем, что содержали уникальные документы из фамильных архивов, к которым другим историкам доступа не было. Этот великий князь вместе со своим братом Александром Михайловичем, другом юности последнего царя, вступил в масонскую ложу, что было для представителей их круга шагом недопустимым, оскорбляющим дела предков, память умерших, так как принадлежность к тайному братству «вольных каменщиков» исключала уважительное отношение и к самодержавию, и к православию.

Царь не слушал и «умных наставлений» председателя Думы, «камергера двора Его Императорского Величества» Михаила Родзянко. Это было действительно так по той простой причине, что ничего вразумительного этот шумный пустослов не предлагал и предложить не мог. Все его призывы, вся его скандально-бесславная карьера — наглядное тому подтверждение. Он, как и его жена, у которой, как некоторые утверждали, глава парламента был «под каблуком», прослыли в столице записными сплетниками. Именно Родзянко был одним из самых деятельных пропагандистов распутинской истории, несколько лет непрестанно раздувая «общественное возмущение».

И уж если подобные настроения отличали тех, кто находился на верху социальной пирамиды, то что же надо было ждать от других, не вознесенных в высокие сферы, кто был вне царских милостей и благодеяний, кто сызмальства воспитывался и пропитывался стойкими чувствами ненависти к царской «деспотии», к русской «азиатчине». В той ситуации позиция, скажем, таких деятелей, как А. Ф. Керенский или В. И. Ленин, была понятной, логичной и единственно возможной для них. Но для представителей дворянства, аристократии, фабриковавших антицарские сплетни, а затем и почти открыто ратовавших за насильственные действия против власти, да еще в период жесточайшей войны, это было показателем глубокого психологического недуга. И здесь не имела особого значения реальная политика, конкретные шаги и решения, принимаемые властью; все они безусловно встречались в штыки. Сначала ограничивались лишь тихими разговорами в своих салонах и кабинетах, а со временем так осмелели, что могли уже и публично поносить и хаять всех и вся.

Многие из тех, кто пережил революцию, коротали свои дни на «дальних берегах» и через годы, вспоминая «погибшую Россию», с маниакальной одержимостью все еще твердили, что «главная вина на царе и его окружении». Сами же они, именитые и безродные, влиятельные и безвестные, делали свое дело исключительно честно и самоотверженно, а вот царь… Никто почти не раскаялся и не покаялся и не понял того, что стало очевидностью: в русском апокалипсисе все были виноваты и все стали жертвами. Конечно, степень вины различна, но ведь оказалась различной и «цена жертвы». В конечном итоге последний царь заплатил самую дорогую из возможных.

Та государственная система, которую наследовал Николай II, первое время работала в «ранее заданном режиме», и надобности в существенных политических преобразованиях не было никакой. Хотя сразу же после воцарения со стороны некоторых общественных групп раздались голоса о необходимости «привлечь представителей общества к принятию государственных решений», но подобные робкие голоса в расчет можно было не принимать. Однако и в первые десять лет правления, в эпоху «чистого абсолютизма», курс государственной политики никогда не был результатом своеволия или каприза монарха.

Практически любой государственный акт, любая законодательная или административная мера всегда были результатом усилий определенного круга, выражением коллективных усилий. Но настало такое время, когда надо было принимать решения, касающиеся изменений традиционной практики власти. Драматическое столкновение между традицией и новыми веяниями — стремлением ввести представительные учреждения, установить либерально ориентированные общественные порядки, «как в Европе», — произошло в 1905 г. В том году в России началась революция, смута, которой, начиная со времен XVII в., в России не было. Неудачная русско-японская война 1904-1905 гг. стала непосредственным детонатором событий.

Отсчет хронологии этого «политического землетрясения» ведется от воскресенья 9 января 1905 г., когда в Петербурге состоялось многотысячное шествие рабочих к Зимнему дворцу, закончившееся трагически. Тот день получил название «Кровавого воскресенья» и навсегда остался в летописи отечества днем скорби. О событиях его написано множество книг, опубликовано огромное количество материалов, но до сих пор не все в тех событиях поддается простому и однозначному объяснению. В центре драмы оказался уроженец Полтавской губернии священник Г. А. Гапон (1870-1906) — личность во многих отношениях темная. Обладая даром слова и убеждения, он занял заметное место в рабочей среде Петербурга, организовав и возглавив в 1904 г. вполне легальную общественную организацию «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга».

Эта организация, как и ряд прочих, появившихся в России в первые годы XX в., пользовалась расположением властей, и ее деятельность первоначально протекала под покровительством департамента полиции То был период «полицейского социализма». Его возникновение неразрывно связано с именем полковника С. В. Зубатова, возглавлявшего в 1896-1902 гг. Московское охранное отделение, а затем занявшего в центральном аппарате Министерства внутренних Дел пост начальника Особого отдела. В молодости он сам увлекался революционным движением, но затем разочаровался в нем и превратился в убежденного сторонника самодержавия, считая, что гибель монархии станет гибелью России. «Те, кто идут против монархии в России, — наставлял С. В. Зубатов, — идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть». И он боролся, хотя результаты его деятельности оказались в некоторых отношениях обратными ожидавшимся.

Широко мыслившие правоверные монархисты, к числу которых относился полковник С. В. Зубатов, еще задолго до 1905 г. разглядели новую и невиданную раньше опасность — рабочее движение, которое постепенно разрасталось, охватывало новые районы, новые группы наемных тружеников. Имущественное и бытовое положение этой категории населения было чрезвычайно трудным. Рабочие, в отличие от крестьян, концентрировались компактными массами вокруг промышленных предприятий в крупных индустриальных центрах. Их проблемы и нужды мало кого интересовали, что делало их восприимчивыми к радикальной, в первую очередь к социалистической, агитации, исходившей от нарождавшихся радикальных группировок марксистского толка. Рабочая среда могла стать угрожающим «взрывным материалом». С целью предотвратить подобное развитие событий С. В. Зубатовым была предложена идея создания под контролем властей легальных союзов, выражающих и отстаивающих интересы рабочих.

Замысел базировался на убеждении, что русский царь находился вне партий, был главой всего русского народа, а не какой-то отдельной его части. Поэтому беды рабочих не могли оставаться безразличны властям, монархом поставленным. Министерство внутренних дел и его глава в 1899 — 1902 гг. Д. С. Сипягин выступали в известном смысле антиподом Министерства финансов, возглавляемого С. Ю. Витте, питавшим преувеличенное расположение к промышленникам. Идею создания под патронажем власти рабочих союзов и самого С. В. Зубатова поддержал дядя Николая II, московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович. Брату, великому князю Павлу Александровичу, он писал 6 февраля 1902 г.: «Сегодня у меня были приятные минуты: я принимал депутацию рабочих со всех механических заводов и мастерских Москвы, которым я устроил и провел устав общества самопомощи. Дело очень интересное, серьезное, даже скажу опасное — обоюдоострое, но, по моему крайнему разумению, необходимое по теперешним временам».

Власть не могла оставаться в стороне конфликта между рабочими и хозяевами и должна была стать бесстрастным арбитром в их спорах, дать рабочему люду надежду и поддержку против «акул капитализма» и «хищников наживы». Подобный социальный романтизм способствовал возникновению и гапоновской организации в Петербурге, устав которой был утвержден 15 февраля 1904 г. К концу года она уже имела 17 отделений (отделов) во всех рабочих районах столицы. Задача общества состояла в том, чтобы способствовать трезвому и разумному времяпрепровождению, укреплению русского самосознания, правовому просвещению. Члены организации платили небольшие взносы, имели возможность пользоваться бесплатной юридической консультацией, библиотекой, посещать лекции, концерты. Собирались рабочие в специальных помещениях, клубах или чайных, где и происходили встречи и беседы. Такие собрания посещала тысячи человек. И постоянно перед ними выступал Г. Гапон, страстно клеймивший хищников — хозяев, рисовавший проникновенные картины общественной несправедливости, что вызывало живой отклик у слушателей. «Батюшка» быстро прослыл радетелем за «народное дело». Вся эта деятельность протекала под контролем Департамента полиции, и из полицейских источников Гапон получал финансовые субсидии.

Трудно точно установить, когда именно возникла идея идти к царю и просить у него «правды и защиты», но уже в декабре 1904 г. она широко обсуждалась на собраниях. В начале января 1905 г. на крупнейшем предприятии Петербурга — Путиловском заводе вспыхнула стачка, вызванная увольнением нескольких рабочих. Забастовка быстро начала распространяться, и к ней начали примыкать рабочие других предприятий и районов. Это событие ускорило ход дел, и рабочие почти единогласно принимали решение идти к царю с петицией. Но с полным перечнем самих требований рабочие в массе своей ознакомлены не были: он был составлен небольшой «группой уполномоченных» под председательством Гапона. Рабочие лишь знали, что они идут к царю просить «помощи бедному люду». Между тем наряду с экономическими пунктами в петицию был внесен целый ряд политических требований, некоторые из которых затрагивали основы государственного устройства и носили откровенно провокационный характер. В их числе: созыв «народного представительства», полная политическая свобода, «передача земли народу» и др.

Знал ли сам Гапон и кучка его социалистов-приспешников, которые выдвигали требования заведомо невыполнимые, что сам акт «народного шествия» может привести к непредсказуемым результатам? Да, безусловно, знал и надеялся как раз на это. Составители петиции не только выдвигали перечень требований, но и желали, чтобы царь тут же перед толпой «поклялся выполнить их», что было совершенно нереально. Экстремистам, а к числу их несомненно принадлежал и непосредственный организатор, всегда, во все времена, нужна кровь, нужно насилие, способные сделать нереальное реальным, разрушить незыблемое для достижения своих бредовых и безумных целей. И провокация 9 января 1905 г. в полной мере удалась. Уже потом выяснилось, что Гапон давно замышлял провокационное действие, способное поколебать устои и вызвать смуту в стране. Этот человек был абсолютно аморален. Он лгал властям, изображая из себя законопослушного гражданина, лгал людям, уверяя, что их интересы и чаяния ему ближе всего на свете, лгал Богу, говоря о мире и любви, а в душе поклоняясь террору и насилию. Он мастерски лицедействовал.

Власти военные и полицейские показали свою беспомощность и вместо того, чтобы изолировать десяток организаторов, долго полагались на «слово Гапона», уверявшего их, что шествие не состоится. Самого Николая II в эти дни в Петербурге не было, и идея вручить ему петицию в Зимнем дворце была просто абсурдна. Власти наконец уразумели, что Гапон ведет двойную игру, и 8 января приняли решение ввести в столицу большие контингенты войск и блокировать центр города. В конце концов более ста тысяч человек все-таки прорвались к району Зимнего дворца. В разных местах города была открыта стрельба и имелись многочисленные жертвы. Спустя два дня за подписью министра внутренних дел П. Н. Дурново и министра финансов В. Н. Коковцова было опубликовано правительственное сообщение, в котором говорилось, что во время событий 9 января было убито 96 и ранено 333 человека. Враги же трона и династии во много раз завысили количество погибших и называли «тысячи убитых». (Эти фантастические данные до сих пор встречаются в литературе.)

«Кровавое воскресенье» случилось. Было много виноватых, но было и много жертв. Царь, находившийся в Царском Селе, узнав о случившемся, горько переживал. «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!» — записал он в дневнике 9 января. Но изменить уже ничего было нельзя. Престиж власти был серьезно поколеблен. Недовольство и возмущение охватили даже тех, кто не был замешан в антигосударственной деятельности. Как могло все это случиться? Почему власти проявили такую нераспорядительность? Как могла полиция поддерживать такого негодяя, как Гапон? Вопросы возникали, но ответы мало кого удовлетворяли. Был уволен начальник петербургской полиции, ушел в отставку министр внутренних дел, но это никого не успокоило. Радикалы всех мастей в своей беспощадной политической игре получили такую «козырную карту», о которой они еще совсем недавно и мечтать не могли.

После 9 января 1905 г. все отчетливей проявлялись признаки надвигающейся социальной бури. Недовольство стало открыто высказываться на страницах газет и журналов, на собраниях земских и городских деятелей. Учебные заведения, в первую очередь университеты, бурлили; по стране покатилась волна стачек и манифестаций. И на первом месте стояло требование политических перемен, которых желали очень и очень многие. Неудачная война усугубила старые проблемы, породила новые. Вопросы реформирования системы выходили на первый план общественной жизни. В высших коридорах власти начинали это отчетливо осознавать.

В июле 1904 г. в центре Петербурга бомбой террориста был убит министр внутренних дел В. К. Плеве — человек крайне консервативных взглядов, не желавший принимать никаких новых идей и считавший, что мир и порядок в империи можно поддержать только жесткой, бескомпромиссной политикой. Подобные представления были все еще достаточно широко распространены. Но вместе с тем начинали проявляться и иные подходы, нацеленные на то, чтобы изыскать формулу взаимодействия между властью и здоровыми общественными силами в лице земско-либеральной оппозиции. В августе 1904 г. на ключевой пост министра внутренних дел был назначен бывший товарищ министра внутренних дел, бывший виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор князь П. Д. Святополк-Мирский, провозгласивший политику доверия к общественным кругам. Началась «весна надежд и ожиданий».

В этот период в правящих кругах противодействовали две тенденции, два взгляда на будущее развитие. Один представляли русские традиционалисты-монархисты, сторонники неограниченной монархии, строгого единоначалия в общественной жизни, приверженцы твердой внешней и внутренней политики. К началу XX в. наиболее известными лидерами этого направления, помимо В. К. Плеве, были обер-прокурор Священного Синода К. П. Победоносцев, московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович и издатель журнала «Гражданин» князь В. П. Мещерский. И здесь неизбежно возникали (и возникают) принципиальные вопросы, в которых сфокусировано многое из того, что определило в конечном итоге трагическую судьбу России. Почему традиционные ценности, исконные институты и представления не выдержали испытания на переломном рубеже эпох? Почему русский консерватизм не стал сдерживающей преградой на пути легкомысленных общественных экспериментов и безответственного экспериментаторства?

Русский консерватизм, в отличие от консерватизма западноевропейского, принявшего в XIX в. форму разработанной и обусловленной общественной доктрины, не базировался на прагматическом и рационалистическом фундаменте. Он был консерватизмом не мысли, а чувства, опирался на историческую традицию и на православную веру. В этом было величие и беспомощность его. Любовь к России, преклонение перед ее прошлым, искренняя вера в Бога, почитание царя — вот те исходные и незыблемые постулаты, которые было очень сложно обосновать и артикулировать. Это патриархальное, традиционное русское мироощущение очень трудно, а часто и просто невозможно было защищать от нападок рационалистов и прагматиков; его нельзя было «насадить» насильственно, так как оно коренилось в глубинах души, было своего рода таинством любви.

Русские консерваторы могли быть жесткими, даже жестокими, смело могли принимать непопулярные решения, но никогда бы не согласились на то, что не отвечало их душевным привязанностям, их личным убеждениям. Они глубоко переживали, видя неполадки в общественной жизни, досадные и просто преступные провалы во внешней и внутренней политике, но никогда не признавали, даже теоретически, возможность пересмотра основы государственности — принципа самодержавности русского царя. Они считали, что властные прерогативы монарха ни в какой форме не могут умаляться никакими органами и институтами. Видя невозможность изменить ход вещей, часто ощущая собственную ненужность, многие консерваторы-традиционалисты отстранялись от активной политической деятельности, что было на руку лишь крайним силам и группам.

Но консерватизм никогда не был однородным. В его русле существовали различные оттенки и течения, некоторые из которых признавали необходимость и возможность изменений, считали допустимым проведение политических преобразований при сохранении в неприкосновенности самодержавного института. Они были уверены, что для укрепления власти нужно создать сильное единое правительство во главе с премьером, наделенное широкими полномочиями (объединенного кабинета до осени 1905 г. не существовало). Согласно этим представлениям, власти следует проводить различие между подпольными революционерами и теми общественными элементами и общественными силами, которые выступали не против системы, а лишь против произвола и мелочной регламентации общественной деятельности. К числу таких либеральных консерваторов и относился князь П. Д. Святополк-Мирский. Назначение его на этот важнейший пост, чему противились непримиримые, отражало изменение позиции императора, склонявшегося к конструктивному диалогу с умеренными оппозиционерами. 25 августа 1904 г. князь получил аудиенцию, на которой Николай II сообщил ему о принятом решении.

Новоназначенный сановник счел своим долгом откровенно высказаться о своих представлениях и взглядах. «Вы считаете меня единомышленником с двумя предшествующими министрами; но я, наоборот, совершенно противных воззрений; несмотря на мою дружбу с Сипягиным (предшественник В. К. Плеве, убитый в 1902 г. — А. Б.), я ведь должен был уходить из товарищей министра по несогласию с политикой Сипягина. Положение вещей так обострилось, что можно считать правительство во вражде с Россией, необходимо примириться, а то скоро будет такое положение, что Россия разделится на поднадзорных и надзираемых, что тогда?» Министр дал несколько интервью газетам, встречался с представителями либеральных кругов и популяризировал свою политическую программу, узловыми пунктами которой были: веротерпимость, расширение местного самоуправления, предоставление больших прав печати, изменение политики по отношению к окраинам, разрешение рабочих сходок для обсуждения экономических вопросов. Эти заявления производили сенсацию.

Политические деятели либерального толка отнеслись к ним весьма скептически. Они были уверены, что время самодержавия подходит к концу, и не хотели связывать себя никакими обязательствами с «уходящей властью». В середине 1904 г. П. Н. Милюков на страницах нелегального журнала «Освобождение» восклицал: «Будем патриотами для себя и для будущей России, останемся верными старой „народной поговорке“: „Долой самодержавие!“ Это тоже патриотично, а заодно гарантирует от опасности оказаться в дурном обществе реакционеров».

В самый разгар «святополковой весны», в конце сентября — начале октября 1904 г., отечественные либералы, сгруппировавшиеся вокруг журнала «Освобождение», который издавался с 1902 г. под редакцией П. Б. Струве сначала в Штутгарте, а затем в Париже, инициировали в Париже проведение съезда оппозиционных партий. На нем присутствовали различные либеральные и радикальные объединения. Из наиболее заметных отсутствовала лишь РСДРП. На этом собрании были единогласно вынесены резолюции о необходимости ликвидации самодержавия, о замене его «свободным демократическим строем на основе всеобщей подачи голосов» и о праве «национального самоопределения народностей России».

На съезде присутствовал цвет русской либеральной интеллигенции, составивший позднее костяк кадетской партии. Эти господа, борцы за свободу и демократию, сочли уместным определять политику совместных действий с крайними течениями и группами, с теми, кто запятнал себя кровавыми убийствами, например, с партией социалистов-революционеров («эсеров»), возникшей в 1902 г. и поставившей террор против власти во главу угла своей деятельности. Уже после революции, когда все прекраснодушные мечты либеральных краснобаев развеяла грубая реалия русской жизни, некоторые из них прозрели и осознали свое преступное легкомыслие. В начале 30-х гг. в эмиграции известный кадет В. А. Маклаков, говоря о пресловутом парижском конгрессе, писал: «Со стороны либерализма это соглашение было союзом с грозящей ему самому революцией. Спасти Россию от революции могло только примирение исторической власти с либерализмом, то есть искреннее превращение самодержавия в конституционную монархию. Заключая вместо этого союз с революцией, либерализм „Освобождения“ этот исход устранял; он предпочитал служить торжеству революции».

Провозглашенная Мирским «эпоха доверия» очень скоро начала демонстрировать свою бесперспективность. Оказалось, что легко давать обещания, но очень трудно их исполнять. Собственно, сразу в центре дискуссий и обсуждений стал уже старый и такой болезненный вопрос о создании общероссийского представительного органа, о его компетенции и путях формирования. Он непосредственно замыкался на проблему незыблемости прерогатив монарха. Князь П. Д. Святополк-Мирский был убежден, что самодержавие и представительство совместимы, а многие другие в правящих кругах не разделяли этой позиции. Они опасались, что создание любого не назначенного, а выборного органа неизбежно породит неразбериху в управлении и будет способствовать параличу власти, чем непременно и воспользуются враги трона и династии. Поводов для таких опасений в конце 1904 г. становилось все больше.

Страсти накалились особенно во время и после съезда земских деятелей, происходившего в Петербурге 7-9 ноября 1904 г. Министр внутренних дел съезд разрешил, но попросил участников заняться обсуждением «практических вопросов земской жизни». Однако в атмосфере социальной напряженности и резкой политизации всей общественной деятельности добиться регламентации было практически невозможно. Земцы вкратце обсудили некоторые свои специфические вопросы, но центр их внимания находился в русле общеполитических проблем. Было признано необходимым созвать «народное представительство», провести политическую амнистию, прекратить «административный произвол» и отменить «положения об усиленной охране» 1881 г., гарантировать неприкосновенность личности, утвердить веротерпимость. Хотя собравшиеся оставили за властью инициативу проведения преобразований и отвергли призывы некоторых участников поддержать требования созыва Учредительного собрания, но все равно состоявшееся событие было беспрецедентным. Впервые подданные царя, собравшиеся в имперской столице, не просили монарха по частным поводам, а выступили с призывом-требованием политического характера.

Наиболее вызывающим было одно, самое важное требование резолюции, «пункт десятый», гласивший, что только конституционный строй, ограничивающий самодержавную власть, может удовлетворить общественное мнение и дать России «спокойное развитие государственной жизни». Этот тезис вызвал решительные возражения умеренных участников съезда во главе с известным деятелем земско-либерального движения Д. Н. Шиповым, категорически заявившим, что не разделяет конституционных воззрений. В своей пространной речи он отстаивал старый славянофильский тезис: «Народу мнение, царю решение» — и не допускал никаких бумажных договоров и гарантий между властью и народом, считая, что их отношения зиждутся не на юридических, формальных началах, а на незыблемых началах нравственных. Эти доводы не возымели действия, и при голосовании этого пункта большинство голосов было отдано за конституцию.

Решения земского съезда вызвали значительный интерес и стали темой оживленных обсуждений и в прессе, и в частных собраниях. Первоначально появились предположения, что депутация земцев будет принята министром внутренних дел и царем, в чем усматривали поворот власти к конституционности. Консерваторы-традиционалисты негодовали. Великий князь Сергей Александрович 10 ноября записал в дневнике: «Узнал о подробностях земского съезда в Петербурге: вотировали конституцию!! Депутация земцев принята Мирским, будет принята Государем!! (Она принята не была. — А. Б.) Несчастный человек». И далее добавил: «Мне иногда кажется, что с ума схожу» Лидеры же либерального течения расценили петербургское собрание как великий успех. Один из них, И. И. Петрункевич, позднее писал, что земский съезд стал «отправной точкой движения, приведшего Россию к первой Государственной Думе».

Власть была шокирована; удовлетворить подобные крайние требования она не могла, так как это фактически означало самоликвидацию исторической власти, но и оставить все по-прежнему не имела возможности. Затянувшаяся и неудачная война обостряла ситуацию, и надо было сделать какие-то шаги, способные разрядить обстановку. В начале декабря 1904 г. в Царском Селе прошли совещания высших должностных лиц империи, где обсуждались неотложные меры для преобразования внутреннего строя. В центре дискуссий оказалась программа, предложенная министром внутренних дел. Особое внимание участников привлек пункт о выборных представителях в составе Государственного совета (до того все члены назначались лично монархом). Большинство собравшихся высказалось против этого. Обер-прокурор Священного Синода К. П. Победоносцев именем Бога заклинал царя не ограничивать самодержавие, и эту позицию поддержали министр финансов В. Н. Коковцов, председатель Комитета министров С. Ю. Витте и большинство других. Царь вначале колебался, но вскоре однозначно выступил за сохранение незыблемости власти и заметил: «Мужик конституцию не поймет, а поймет только одно: что царю связали руки, а тогда — я вас поздравляю, господа!»

По окончании царскосельских совещаний был опубликован указ Сенату, содержащий пожелание пересмотреть положения о печати, установить веротерпимость и т.д. О выборных представителях в нем не было ничего сказано. Либералы же надеялись, что выборное начало там будет оговорено. Но власть все еще не была готова к крутым переменам. Они наступили позднее, в следующем году. В январе произошли кровавые события в Петербурге, П. Д. Святополк-Мирский был уволен в отставку. Им были недовольны все, а представители «партии власти» обвиняли его в том, что своей мягкотелостью, нерешительностью, заигрыванием с оппозицией он расшатал порядок, и в результате случилось это абсурдное и бессмысленное побоище в центре столицы. Министром был назначен бывший московский губернатор, ближайший друг великого князя Сергея Александровича А. Г. Булыгин. Чтобы смягчить ситуацию, император принял 19 января депутацию рабочих, к которым обратился с речью: «Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Многое надо улучшать и упорядочивать, но имейте терпение». Далее, возвращаясь к событиям 9 января, он заметил, что «мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах преступно». Эта аудиенция ни на кого не произвела особого впечатления.

Страсти в стране накалялись. Зимой и весной 1905 г. начались беспорядки в деревне, сопровождавшиеся захватом, разграблением и поджогами дворянских усадеб. Начались волнения в армии. Летом произошло невероятное событие, произведшее сильное впечатление и в России, и за границей. 14 июня 1905 г. взбунтовалась команда эскадренного броненосца Черноморского флота «Князь Потемкин Таврический». Это был один из лучших кораблей флота, вступивший в строй всего лишь за год до того. Восстание вспыхнуло стихийно, хотя потом много усилий было положено на то, чтобы доказать, что руководили «революционным выступлением матросов» большевики-ленинцы. Восстание продолжалось до 25 июня, и все эти двенадцать дней и командование флотом, и военные власти, и высшая администрация в Петербурге, как и множество других лиц по всей империи, внимательно наблюдали и заинтересованно обсуждали всю потемкинскую одиссею, закончившуюся в румынском порту Констанца сдачей корабля румынским властям.

Император был ошарашен. Ничего подобного не случалось раньше. 15 июня записал в дневнике: «Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца „Князь Потемкин Таврический“ взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится». Но это была горькая правда. Опора монархии, «его армия», оказалась не так надежна, как еще совсем недавно казалось.

Натиск на власть все более смелевшего либерального общественного мнения не ослабевал. Общественные деятели уже открыто призывали к конституции. В мае в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей, где призыв к конституционным преобразованиям был принят подавляющим большинством голосов. Съезд избрал делегацию, которую 6 июня 1905 г. император принял в Петергофе и которая вручила ему свои требования. Это была первая встреча самодержца с представителями либеральных кругов. К этому времени монарх уже был уверен в необходимости введения представительного органа с выборным началом. В ответ на речь главы делегации князя С. Н. Трубецкого Николай II сказал: «Я скорбел и скорблю о тех бедствиях, которые принесла России война и которые необходимо еще предвидеть, и о всех наших внутренних неурядицах. Отбросьте сомнения: Моя воля — воля Царская — созывать выборных от народа — непреклонна. Пусть установится, как было встарь, единение между Царем и всею Русью, общение между Мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам. Я надеюсь, вы будете содействовать Мне в этой работе».

Царь не лукавил. Но в кругах «образованного общества» этим словам не придавали значения. Через тридцать лет когда все участники тех бурных события «стали историей», один из главных действующих лиц, страстный противник самодержавия, известнейший либеральный деятель В. Д Маклаков написал: «Государь сам не хотел ввести конституцию, боролся против нее и дал ее против желания. По натуре он реформатором не был. Все это правда. Но зато он умел уступать, даже более, чем нужно». Подобные прозрения наступили слишком поздно и ничего уже изменить в истории России не могли. Тогда же, в том приснопамятном 1905 г., подобные высказывания вызвали бы бурю возмущения и негодования соратников, а Маклакова, без сомнения, подвергли бы общественному остракизму в собственной среде.

Конец зимы, весна и лето 1905 г. стали временем выработки новых подходов, поиска адекватных форм разрешения социальной напряженности. 18 февраля 1905 г. был опубликован царский манифест, объявлявший о намерении создать законосовещательную Государственную Думу, а 6 августа 1905 г. появился новый манифест, устанавливавший создание в России законосовещательного органа на выборной основе. Этот проект по имени министра внутренних дел получил название «Булыгинской Думы», которая должна была собраться не позднее середины января 1906 г. Выборы не были прямыми и равными, а некоторые категории населения не должны были участвовать: женщины, военнослужащие, учащиеся, рабочие. Для крестьян предполагалось установить четырехстепенные выборы, для землевладельцев и горожан, имевших имущественный ценз, — двухстепенные. На крестьян приходилось 42 % выборщиков, на землевладельцев — 34 %, а 24 % — на городских избирателей, имевших имущество стоимостью не менее 1500 рублей, а в столицах не менее 3000 рублей. Этот проект означал существенные перемены в представительных функциях власти. Либеральные круги хоть и с оговорками, но поддержали этот проект. Группы социалистической ориентации выступили с критикой, а большевики сразу призвали к бойкоту, считая Булыгинскую Думу «обманом масс». Но через несколько недель события приняли столь драматический оборот, что власти пришлось идти значительно дальше по пути уступок.

В сентябре-октябре 1905 г. Россию охватила почти всеобщая политическая стачка. События начались 19 сентября в Москве, когда печатники объявили забастовку с экономикими требованиями. Скоро к ней присоединились представители других профессий, забастовки стали объявляться в других городах, а требования стали носить главным образом политический характер. Центральная власть оказалась неспособной противодействовать расширявшимся хаосу и анархии, проявлявшимся повсеместно в грабежах и насилиях. В правящих кругах заговорили о диктатуре и одним из претендентов на роль диктатора называли двоюродного дядю царя великого князя Николая Николаевича (Младшего), который уклонился от этих сомнительных лавров. О царившей тогда атмосфере на самом верху иерархической пирамиды поведал начальник канцелярии министра императорского двора генерал-лейтенант А. А. Мосолов: «Все признавали необходимость реформ, но почти никто не отдавал себе отчета в том, в чем они должны выразиться. Одни высказывались за введение либеральной конституции, другие — за создание совещательного органа, третьи — за диктатуру по назначению, а четвертые считали, что порядок и умиротворение должны быть водворены государем диктаторскими приемами».

На авансцене политического действия оказался С. Ю. Витте, только недавно вернувшийся триумфатором из Америки, где ему удалось подписать Портсмутский мирный договор с Японией. В атмосфере страхов и неопределенности многим стало казаться, что этот человек «может все». Ранее он не был сторонником выборных органов и неоднократно заявлял, что «представители и самодержавие несовместимы». С конца 1904 г. он популяризировал идею создания объединенного правительства, которое должно взять сильный и правильный курс. В самом начале 1905 г. в письме К. П. Победоносцеву С. Ю. Витте писал: «Нужно, чтобы публика знала и чувствовала, что есть правительство, которое знает, что оно хочет, и обладает волею и кулаком, чтобы заставить всех поступать согласно своему желанию. Оно должно вести публику, а не подчиняться толпе, и в особенности обезумевшей».

Осенью 1905 г. взгляды «его сиятельства» (враги присвоили ему кличку «графа Полу-Сахалинского») сильно изменились и заметно «порозовели». Он не оставил мысль об объединенном кабинете, но уже ратовал за создание выборного представительного органа с широкими законодательными, а не только совещательными правами. Им была составлена специальная записка, представленная царю 9 октября. Это была программа срочных преобразовании, основу которой составили предложения известного общественного деятеля, отставного генерала В. Д. Кузьмина-Караваева. Она предусматривала предоставление гражданских свобод, созыв народного представительства с законотворческими функциями, создание объединенного Совета министров, введение нормированного рабочего дня, государственного страхования и ряд других, более частных положений. Будучи по природе прагматиком, С. Ю. Витте понимал, что предлагаемые еще совсем недавно немыслимые уступки необходимы для спасения монархии и династии; что только таким путем можно ослабить сокрушительный натиск революции.

Он начинает доказывать императору, что полнота царской власти сохранится им при народном представительстве. Главное, по его мнению, надо было одержать тактическую и политическую победу над противником именно в настоящий момент, в данную критическую минуту, а потом все можно будет «урегулировать». «Ход исторического прогресса неумолим», — заявлял граф, обращаясь к монарху. И далее продолжал: «Идея гражданской свободы восторжествует если не путем реформы, то путем революции… Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, все повергнет в прах. Какою выйдет Россия из беспримерного испытания — ум отказывается себе представить; ужасы русского бунта могут превзойти все то, что было в истории… Попытки осуществить идеалы теоретического социализма — они будут неудачны, но они будут несомненно — разрушат семью, выражение религиозного культа, собственность, все основные права. Как в пятидесятые годы правительство объявило освобождение крестьян своим лозунгом, так и в настоящий, несоизмеримо более опасный момент государственная власть не имеет выбора: ей надлежит смело и открыто стать во главе освободительного движения… Государственная власть должна быть готова вступить на путь конституционный. Государственная власть должна искренно и явно стремиться к благу государства, а не к сохранению той или иной формы».

Император очень серьезно отнесся к доводам и аргументам С. Ю. Витте и 13 октября известил его о назначении председателем Совета министров, предлагая объединить деятельность кабинета для «восстановления порядка повсеместно». Однако граф этим не удовлетворился и проявил невероятное своеволие, заявив, что примет пост лишь при условии одобрения изложенной программы, которую советовал обсудить на совещании лиц «по усмотрению государя». Эти обсуждения состоялись в последующие дни. На них рекомендации Сергея Юльевича были одобрены, и 17 октября 1905 г. самодержец подписал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», текст которого был составлен главой правительства и его давним близким знакомым, членом Государственного совета князем А. Д. Оболенским. Это была важнейшая политическая декларация последнего царствования. Она содержала обещания «даровать народу незыблемые основы гражданских свобод»: неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний, союзов: привлечь к выборам в Государственную Думу все слои населения; признать Думу законодательным органом, без одобрения которого ни один закон не мог вступить в силу.

Манифест 17 октября 1905 г. — переломный момент в истории России, крупнейший шаг по пути конституционной эволюции, создания правового государства. Во имя мира и благополучия страны монархическая власть отказывалась от исконных, освященных веками истории и божественным соизволением прерогатив. Под напором событий и увещеваний С. Ю. Витте, великого князя Николая Николаевича и ряда других лиц из ближайшего окружения Николай II принял новые реальности. Через два дня после манифеста, описывая происшедшее событие, император сообщал матери в Данию: «В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно, наши разговоры начинались утром и кончались вечером при темноте. Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами раздавить крамолу; затем была бы передышка и снова пришлось через несколько месяцев действовать силою… Другой путь — предоставление гражданских прав населению — свободы слова, печати, собраний, союзов и неприкосновенности личности. Кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Государственную Думу — это, в сущности, и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь, говоря, что, хотя он и рискованный, тем не менее единственный в настоящий момент… Он прямо объявил, что если я хочу его назначить председателем Совета министров, то надо согласиться с его программой и не мешать действовать».

Получив большие властные полномочия, главе кабинета надлежало решить сложные задачи: создать сильную администрацию, покончить с анархией и кровавыми эксцессами, разработать серию законодательных мер по реализации положений Манифеста 17 октября. И все это в атмосфере паралича власти, паники, безответственности и финансового кризиса. Первая и самая насущная задача сводилась к наведению порядка, в установлении мирного и предсказуемого течения общественной жизни. Октябрьский манифест, как и предполагал С. Ю. Витте, внес некоторое замешательство в ряды оппозиции, умеренно-либеральные представители которой пришли к заключению, что борьба с властью выиграна. Хотя они не стали сторонниками правительства, но на некоторое время перестали выступать заодно с радикалами всех мастей, стремившихся лишь к разрушению. Лидер большевиков В. И. Ленин неистовствовал на страницах газеты «Пролетарий»: «Вперед же, к новой, еще более широкой и упорной борьбе, чтобы не дать опомниться врагу!»

Восторженный энтузиазм в либеральной среде разделяли далеко не все. Один из известнейших деятелей, П. Н. Милюков, находился в момент опубликования манифеста в Москве. Здесь, в литературном кружке, по получении известия о манифесте, восторженные посетители подняли его на руки, принесли в центр ресторанной залы, поставили на стол, дали в руки бокал шампанского и заставили произнести речь. И будущий бессменный глава кадетской партии сказал то, чего от него никто не ожидал: «Ничто не изменилось, война продолжается». Ученик известного историка В. О. Ключевского, много лет изучавший историю России, не принимал от власти никаких половинчатых уступок. Подобные деятели требовали всего и сразу: полной конституции, полных гражданских прав, всеобщего избирательного права и т.д., а пока «власть этого не дала, мы будем с ней бороться». И боролись. На банкетах в ресторанах, в своих имениях, на модных и дорогих европейских курортах, на страницах множества газет и журналов.

Но, пожалуй, самое отталкивающее в либерализме милюковского толка было то, что он, по сути дела, выступал соучастником кровавых преступлений левых радикалов-убийц. Конечно же сами эти господа рук не пачкали, но никогда и не осуждали террор, давая ему как бы моральное благословение. Однозначному осуждению подвергались лишь все силовые действия властей, когда же убивали губернатора, министра или простого городового, то голосов возмущения в либеральной среде слышно не было. В первые дни Февральской революции 1917 г., на заре «эры свободы», выступая в Таврическом дворце, П. Н. Милюков восклицал: «Мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место членов первого русского общественного кабинета». Очень скоро власть перешла «к самым левым из друзей слева», и либеральным краснобаям, обезумев от страха, пришлось бежать часто просто «куда глаза глядят». Но до этого было еще далеко, еще существовало «царство самовластья» и можно было не беспокоиться за свою жизнь.

Эти «борцы за счастье народное» умели инсинуировать, произносить страстные монологи о благе России, но так и не поняли этой самой России, не поняли того, что политическое убийство всегда аморально, так и не уяснили себе, что европейские модели общественного устройства могут сработать лишь через многие годы, после реализации обширной программы экономической и социальной модернизации. Оказавшись в эмиграции, такие деятели, как П. Н. Милюков, многие годы изворачивались, лгали и подтасовывали факты, лишь бы доказать свою историческую уместность. Даже когда бывшие соратники критиковали П. Н. Милюкова за то, что он был излишне категоричен, что он не захотел использовать существовавшие возможности, а требовал невероятного, то и тогда бывший историк винил кого угодно, но никогда — себя.

Главе объединенного кабинета не удалось договориться о деловом сотрудничестве с известными общественными деятелями либеральной ориентации, некоторым из которых он предложил министерские портфели. В их числе были: Д. Н. Шипов, М. А. Стахович, князь Е. Н. Трубецкой, А. И. Гучков, П. Н. Милюков и ряд других. Свое согласие «радетели и спасатели» обставили таким количеством условий и требований, принять которые было невозможно.

Манифест 17 октября хотя и привел к ликованию в некоторых салонно-либеральных кругах, но не погасил революционный пожар, достигший наивысшего размаха в ноябре— декабре 1905 г. Забастовки, митинги, манифестации, погромы усадеб, террористические нападения на должностных лиц, восстания в армии и флоте в эти первые недели «весны свободы» лишь множились. В середине декабря дело дошло даже до вооруженного восстания в Москве. За несколько дней до того царь принял представителей монархических организаций, которые чуть ли не в ультимативной форме потребовали от монарха отменить манифест и подтвердить незыблемость царской власти. Отвечая им, Николай II сказал: «Манифест, данный Мною 17 октября, есть полное и убежденное выражение Моей непреклонной и непреложной воли, и акт, не подлежащий изменению».

Первое время после 17 октября С. Ю. Витте находился в состоянии растерянности. Царь, предоставив главе правительства большие полномочия, ждал решений и действия, а исполнительная власть находилась в состоянии паралича. В письмах матери Николай II писал: «Вообще он (Витте) не ожидал, что ему будет так трудно на этом месте. Странно, что такой умный человек ошибся в своих расчетах на скорое успокоение» (27 октября 1905 г.). «У меня каждую неделю раз заседает Совет министров. Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее. Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять» (10 ноября). Витте жаждал лавров и изъявлений восторгов, но их не было ни с чьей стороны. Он явно недооценил инерционные силы революции и не предполагал, что после манифеста вместо успокоения в стране усилятся антигосударственные выступления.

Власть сделала невероятные уступки, а результат был обратный ожидаемому. От правительства требовалось принять силовые решения, и они после некоторых колебаний были приняты. Войска для усмирения беспорядков использовались многократно. Самые кровавые события развернулись в середине декабря 1905 г. в Москве, где в течение нескольких дней шли настоящие уличные бои между левыми и войсками. Были жертвы и разрушения. События произвели на многих сильное впечатление. Резко изменились и взгляды главы кабинета, что озадачило даже царя, который, как ему казалось, хорошо знал сановника. В одном из писем матери Николай II заметил: «Витте после московских событий резко изменился; теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я никогда не видал такого хамелеона».

Единого взгляда, универсальной оценки Манифеста 17 октября 1905 г. не было ни тогда, когда он появился, ни позднее. Некоторые считали, что это конституционный акт и что с этого момента идет отсчет конституционной эпохи; другие, и таких было немало, были убеждены, что это лишь «фиговый листок самодержавия», только тактический маневр царизма, желавшего обмануть «народные чаяния» и продлить свое существование. При этом критики никогда не пытались выяснить, в какой мере данное преобразование отражало действительные желания верховной власти, насколько царь был искренен в своем стремлении реорганизовать систему. Деятелям типа П. Н. Милюкова, А. Ф. Керенского, как и их приверженцам, было «раз и навсегда» ясно, что самодержавный режим не способен пойти ни на какие конструктивные изменения, что адепты его — «люди вчерашнего» дня, которым не может быть места в новой, «свободной России». Подобные умозаключения почти совпадали с убеждениями неистовых радикалов в лице большевиков и эсеров, для которых монархическая власть и олицетворявшие ее лица являлись лишь объектом поношения, мишенью, по которой надлежало стрелять, в том числе и в буквальном смысле слова.

Подпись под Манифестом 17 октября далась императору нелегко. Он долго переживал, колебался, но в конце кондов принял то решение, которое не отвечало его собственным представлениям, но, как его убеждали со всех сторон, было необходимо стране, благу России. К этому последний царь всегда был очень чувствителен и мог переступить через личные взгляды во имя благополучия империи. Когда Николаи II подписывал манифест, то он не сомневался, что у власти достаточно сил для подавления «крамолы». Что бы там ни говорили и ни писали политически пристрастные современники и идеологически ангажированные исследователи, но возможности силового решения осенью 1905 г. существовали.

Царь не прибег к этому средству по причинам, о которых поведал в письме матери, с ней он был всегда абсолютно откровенен. Говоря о возможности применения жестких мер, заметил: «Но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы неминуемо к теперешнему положению, т.е. авторитет власти был бы показан, но результат оставался бы тот же самый и реформы не могли бы осуществляться». Здесь особенно примечательны последние слова. Николай II уже не сомневался, что реформы нужны, что их непременно надлежит проводить. Речь теперь шла о том, как это сделать и кто это должен сделать.

Манифест 17 октября не был конституцией; это была декларация намерений. Власть намечала перспективу преобразований, которые надлежало проводить постепенно, в атмосфере стабильности и порядка. Перво-наперво надо было разработать законодательную основу для выборов в Государственную думу, а также осуществить некоторые первоочередные мероприятия, обусловленные положениями манифеста и находившиеся в компетенции исполнительной власти. Была объявлена амнистия политическим заключенным, введены новые правила о печати, упразднявшие предварительную цензуру, резко сокращены размеры выкупных платежей для крестьян (с 1907 г. они вообще отменялись). В разгар московского восстания, 11 декабря 1905 г., появился закон о выборах в Государственную Думу.

Принятию последнего акта предшествовали острые дискуссии в правительственных кругах. Собственно, дебатировались два различных подхода: сделать ли выборы общими, прямыми, равными и тайными (так называемая «четыреххвостка») или остановиться на более осторожном варианте. 8 декабря 1905 г. Николай II в письме к матери заметил: «У меня на этой неделе идут очень серьезные и утомительные совещания по вопросам о выборах в Государственную Думу. Ее будущая судьба зависит от разрешения этого важнейшего вопроса. Ал. Оболенский с некоторыми лицами предлагал всеобщие выборы, но я вчера это убежденно отклонил. Бог знает, как у этих господ разыгрывается фантазия». Царь понимал то, что иные в расчет не принимали: реальные условия России, психологию народной среды.

В конце концов была утверждена пропорциональная система. Ее горячо отстаивал С. Ю. Витте, опасавшийся, как и монарх, что в крестьянской стране, где большинство населения не искушено в политическом искусстве, свободные и прямые выборы приведут к победе безответственных демагогов и в законодательном органе будут заседать по преимуществу адвокаты. В результате был сохранен сословно-куриальный принцип, заявленный еще в булыгинском проекте, и выборы становились многоступенчатыми. Всего создавалось четыре курии: землевладельческая, городская, крестьянская, рабочая. Один выборщик приходился на 90 тыс. рабочих, 30 тыс. крестьян, 4 тыс. горожан и 2 тыс. землевладельцев. Подобный выборный принцип давал очевидные преимущества состоятельным слоям населения, но, с другой стороны, гарантировал присутствие в Государственной Думе действительных рабочих и крестьян, а не тех, кто лишь выступал от их имени. Общая численность Государственной Думы определялась в 524 депутата.

В начале 1906 г. была подготовлена новая редакция «Основных законов Российской империи», утвержденная монархом 23 апреля. Они подтверждали незыблемость самодержавия. «Императору всероссийскому, — гласила статья 4, — принадлежит верховная самодержавная власть». Последующие статьи определяли священность и неприкосновенность особы царя, его право издавать законы, руководить внешней политикой, армией, флотом, назначением высших чиновников. Но в Основных законах появился и новый момент, которого не было раньше. В статье 86 говорилось: «Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета и Государственной Думы и воспринять силу закона без утверждения Государя Императора». Следующая, 87 статья позволяла монарху между сессиями законодательных палат издавать законы в форме «чрезвычайных указов». Дума имела право делать запрос различным должностным лицам, выступать с законодательной инициативой. К ее компетенции относилось утверждение бюджета, утверждение штатов и смет различных ведомств, отчетов Государственного контроля, рассмотрение вопросов, связанных с железнодорожным строительством, и т.д.

Государственный совет реформировался и принимал форму высшей законодательной палаты, половина членов которой избиралась от различных групп населения, а половина назначалась царем. Государственный совет и Государственная Дума были наделены правом законодательной инициативы. Законопроекты, не принятые обеими палатами, считались отклоненными. Законопроекты, отклоненные одной из палат, могли снова выноситься на рассмотрение только с разрешения императора.

Даже не вдаваясь в нюансы правового обеспечения законотворческого процесса, вполне очевидно, что возникшая система мало походила на сколь-нибудь развитый парламентский строй, который существовал к тому времени в целом ряде европейских государств. Были существенно ограничены избирательные права населения, а представительный орган получал весьма скромные возможности воздействия на власть. Все это так. Об этом писали бессчетное количество раз, и вряд ли кто рискнет с этим спорить. Но очень часто при этом игнорировалось и игнорируется одно очень важное обстоятельство: реальные условия и возможности не столько самой власти, сколько того, что было принято в марксистской историографии называть «народными массами». Готовы ли были они к восприятию широкой демократии западноевропейского образца в тот период? Любой ответ здесь в большей или меньшей степени будет носить гипотетический характер.

С учетом последующих событий отрицательный ответ кажется более обоснованным, так как и через двенадцать лет, когда состоялись в 1917 г. в нескольких десятках губерний выборы в Учредительное собрание, основная часть избирателей отдала предпочтение не «свободе», «демократии» и поддерживавшим их силам, воспитанникам европейской политической культуры, а течениям и группам, являвшимся носителем и пропагандистом социального мифа о равенстве. Господам либералам с их шампанским, севрюгой и хартиями прав и свобод удалось получить лишь какие-то считанные проценты. Нет никаких оснований сомневаться, что свободные, равные и тайные выборы в высший законодательный орган России тогда, в 1905 г., привели бы не просто к социальным потрясениям, а к крушению всего миропорядка. И в этом отношении то, что предложила власть, можно считать почти пределом, отражавшим реальные условия страны и времени. Далее начиналась не переделка государственного здания, а его слом.

Очень скоро враги трона и династии получили в своей борьбе с властью такое идеологическое оружие, о котором они только могли мечтать. Речь идет о Распутине. Об этом человеке написано невероятно много; его имя бессчетное количество раз встречается на страницах мемуаров, дневников, романов, пьес, специальных исследовательских работ. Большой интерес к нему проявлялся всегда в зарубежных странах: образ загадочного, темного и распутною мужика, как утверждалось, околдовавшего властителя огромной империи, вызывал (и вызывает) стойкое любопытство. Все в этом сюжете западному обывателю казалось диким, невероятным, безумным, не имевшим прецедента. Да и в нашей стране вышло немало сочинений, наполненных баснословными сказаниями на распутинскую тему. Кто умышленно лгал, кто искренне заблуждался, но почти никто не стремился спокойно, без ажиотажа и скабрезной скандальности разобраться в истории Распутина, озарившей каким-то магически-демоническим светом заключительную главу существования монархии в России. В последние годы стали появляться и исследовательские работы, посвященные жизни Распутина, истории его взлета к вершинам власти и известности.

Что же действительно известно о Распутине и каковы были истинные масштабы его влияния? Бытующие оценки и суждения в большинстве случаев не подтверждены документальными свидетельствами. В этой теме факты сплошь и рядом заменены расхожими представлениями, формировавшимися в обществе, находившемся в истерически-апокалипсическом состоянии. Трудно найти в отечественной истории другой период, когда так часто и с такой неумолимой категоричностью случайная, а часто откровенно тенденциозная информация становилась аргументом и «бесспорным доказательством» в жесткой политической игре, приобретавшей характер беспощадной общественной борьбы. Лейб-медик Е. С. Боткин справедливо заметил однажды, что если бы действительно Распутина не было, то его «все равно непременно выдумали из кого-нибудь».

«Крестными отцами» пресловутого «Гришки-чародея» были не столько радикальные и либеральные деятели, смотревшие на происходившие события со стороны и воспринимавшие все через призму своих политических интересов и амбиций. Раздуванию антираспутинской истерики способствовали и близкие к трону лица, те, кто искренне стремился сохранить монархический режим, но под воздействием всеобщей напряженности перестал адекватно оценивать происходившее. Коллапс власти многие представители аристократически-сановного мира не выводили из кризиса системы; они были убеждены, что дела идут не так, как хотелось, оттого, что «царь слаб», а основную причину всех неурядиц видели в самовластье «не тех людей», в засилье «темных сил» с Распутиным во главе.

Вместе с тем бесспорно, что в последние годы монархии роль этого человека была достаточно необычна: он являлся интимным другом царской семьи, с которым венценосцы общались в узком кругу часто и с радостью. Такие встречи доставляли и Николаю II и императрице Александре Федоровне душевный покой, то состояние, которое иными путями и другими общениями они получить не могли. Любая авторитарная система неизбежно порождает временщиков. В истории России достаточно подобных примеров. В самом факте появления Распутина у подножия трона не было ничего уникального. Однако фигура эта была столь необычна, что затмила всех прочих.

Как же случилось, что простой сибирский крестьянин стал желанным гостем тех, кто символизировал высшую власть в стране, охватывавшей шестую часть суши? Тому было несколько причин. Последний царь и царица являлись глубоко верующими людьми, стремившимися в своей жизни и делах поступать в соответствии с заветами Всевышнего. Но как узнать Его волю, у кого получить ответы на постоянно возникавшие вопросы? Поводырями в сложных житейских лабиринтах исстари в России служили «Божьи люди»: странники, юродивые, старцы. Их советы, толкования, предсказания очень много значили для каждого истинного христианина. Особо на Руси всегда почитались старцы, опытом своей жизни постигшие бесценные христианские добродетели. (О сути старчества прекрасно написал Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых»). Старец не был ни монахом, ни священником. Это — истинный праведник, благочестивый христианин, строго соблюдавший все канонические принципы веры. Понять удивительный феномен Распутина невозможно, если рассматривать его (что в большинстве случаев и делается) вне контекста распространенных в народе представлений о праведной жизни.

Ко времени знакомства с царской четой (в 1905 году) проповедник из Сибири, еще с конца 90-х гг. XIX в. утверждавшийся в благочестивом подвижничестве, успел очаровать и вызвать симпатию к себе некоторых видных церковных деятелей (например, проповедника Иоанна Кронштадтского), имевших и глубокую веру, и кругозор, и разносторонние занятия. Это подчеркивает достаточную неординарность личности Распутина, который сам никуда «не лез». Ему помогали ценители его, как казалось, удивительных провидческих способностей. Покровители выводили его в свет, давали наилучшие рекомендации. Ум, сила воли, крестьянская сметка и уникальная природная интуиция делали из Распутина образ сильный, яркий, производивший глубокое впечатление на многих. Он хорошо знал Священное Писание и на своем веку много странствовал, бывал в крупнейших православных центрах России, посещал Афон и Иерусалим. В нем постоянно происходила борьба, о которой он неоднократно рассказывал, между божественным и «бесовским», но с годами темные стороны натуры начинали преобладать.

Первые свидания между сибирским старцем и императорской четой не привели ни к каким последствиям. Он говорил им о любви, о смирении, о грехе и покаянии, то есть о том, что являлось важнейшими сущностными категориями христианства. В принципе такие встречи не были сами по себе из ряда вон выходящими. В русских благочестивых семьях духовно-нравственная беседа издавна была важнейшим и обязательным элементом жизни. Не составляли исключения и цари, любившие разговоры на темы Священного Писания с известными теологами, священниками и просто Божьими людьми. Однако Распутин, появившись в числе многих, стал единственным не по этим хотя важным, но не определяющим причинам. Знатоков священных текстов было много; хватало и предсказателей. Роковой цепью общей судьбы, связавшей венценосцев и крестьянина Григория Ефимовича Распутина, стала страшная болезнь (гемофилия) наследника Алексея, родившегося в 1904 г.

Известно, что Распутину действительно удавалось благоприятно воздействовать на течение болезни и предсказывать счастливый исход тогда, когда надежд на спасение маленького принца у врачей уже не было. В последние годы императрица Александра Федоровна уже безусловно уверовала в то, что «дорогой Григорий» послан ей Всевышним, что молитва и заступничество этого человека спасают царскую семью от несчастий, сулят им и стране благополучие в грядущем. Постепенно подобное убеждение стал разделять и Николай II, однако у него вера в «дорогого Григория» никогда не носила того фанатического характера, который она приобрела у Александры Федоровны. Именно царица спровоцировала ситуацию, при которой стало возможным воздействие Распутина на дела государственного управления. Именно она стала спрашивать его мнение о делах и событиях, особенно внимательно относясь к распутинским оценкам различных лиц. Императрица присвоила, как она считала, «простецу и молитвеннику» роль «эксперта по душевным качествам», которую в последние годы монархии этот человек, плохо разбиравшийся в сложных хитросплетениях сановно-придворного мира, так неудачно пытался играть.

Распутинское вмешательство истинное, но чаще мнимое служило в свое время темой оживленных пересудов; ему присваивались военные неудачи, им объясняли бессилие административной власти в стране. Однако в действительности, в отличие от распространенных суждений, влияние Распутина никогда не было беспредельным и в силу этого не могло стать фатальным. По его пьяной прихоти никогда не сменяли министров, и по распутинской рекомендации никогда в одночасье не назначались случайные лица на высшие посты. Таких возможностей у царева друга, даже в самые звездные моменты его карьеры, не было. Все назначения шли от царя, который, выслушивая мнения других, окончательные решения принимал сам. Причем очень многие из этих решений откровенно не нравились и даже пугали императрицу и ее ментора. Если Александру Федоровну действительно можно, да и то с оговорками, назвать рупором Распутина, то Николая II считать его орудием просто нельзя.

Невзирая на сложности и конфликты, страна развивалась, экономические успехи были впечатляющими, социальные сдвиги заметными. И когда профессиональные хулители царизма постоянно только и пишут о «темном царстве», «жестокости», «коварстве», «лицемерии» последнего царя, о том, что монархическая система лишь препятствовала «прогрессу», они никогда не говорят о том, что именно в период последнего царствования Россия добилась невероятных успехов в различных областях, а русская культура заняла достойное место в ряду величайших мировых культур.

Трудно сказать, как бы развивались события в России, если бы не страшное бедствие, обрушившееся на страну, на народ, на монарха в середине 1914 г. Разразилась Первая мировая война… 15 июля 1914 г. Австро-Венгерская империя объявила войну маленькой Сербии. Россия, исстари являвшаяся покровительницей славян, приступила 17 июля к мобилизации. В ответ австрийская союзница Германия объявила 19 июля (1 августа) войну России. С этого момента война стала мировой.

Это была схватка имперских амбиций. Все давно шло к такому лобовому столкновению, о котором много и часто говорили еще с весны, а уже в июне, после убийства в г. Сараево наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, признаки надвигающейся воины стали вполне различимы: «выяснение отношений» между крупнейшими европейскими континентальными державами, Австро-Венгрией и Германией, с одной стороны, Россией, Францией и Англией — с другой, как-то само собой становилось неизбежным.

Разговоры о неизбежности войны велись уже несколько месяцев. Политическая обстановка в Европе была напряженной. Эта напряженность мало влияла на внутреннюю жизнь России: общественная ситуация оставалась относительно спокойной, экономическое положение — стабильным. Русская армия была в состоянии реорганизации, которая уже давала свои результаты. Начальник германского генерального штаба генерал фон Мольтке писал в феврале 1914 г.: «Боевая готовность России со времени русско-японской войны сделала совершенно исключительные успехи и находится ныне на никогда еще не достигавшейся высоте».

Россия втянулась в войну, которой никто не хотел и возможность которой у многих вызывала опасения и страх. Цели ее были отвлеченными, доступными пониманию лишь ограниченного круга лиц, и призывы защитить братьев славян, отстоять престиж империи, завоевать черноморские проливы и водрузить крест на соборе Святой Софии в Константинополе (Стамбуле) вызвать глубокого отклика в народе не могли. Подавляющая часть населения даже не представляла, где находится Австро-Венгрия или Германия и почему с ними надо воевать. Русскому крестьянину были неведомы никакие Дарданеллы, и он не мог понять, почему надо за них идти на войну и смерть. Но случилось то, что случилось и чего избежать в тех условиях было невозможно.

В начале июля 1914 г. царь с семьей традиционно отдыхал на императорской яхте «Штандарт» в финских шхерах. Погода стояла жаркая, но неровная: страшная духота чередовалась с ураганными ветрами и проливными дождями. Николай II наслаждался красотами пейзажа и тихими семейными радостями, 7 июля с официальным визитом в Россию прибыл президент Французской республики Раймон Пуанкаре. Ему была устроена пышная встреча, символизирующая тесные союзнические отношения между двумя державами. Четыре дня прошли в череде переговоров, парадов, смотров, торжественных приемов и обедов. Писатель и журналист Дон-Аминадо (Шполянский) уже в эмиграции, вспоминая те дни, писал: «Все было исполнено невиданной роскоши и великолепия незабываемого. Иллюминации, фейерверки, на много верст раскинувшиеся в зеленом поле летние лагеря. Пехотные полки, мерно отбивающие шаг; кавалерия, артиллерия, конная гвардия, желтые кирасиры, синие кирасиры, казаки, осетины, черкесы в огромных папахах; широкогрудые русские матросы, словно вылитые из бронзы. Музыка Гвардейского Экипажа, парадный завтрак на яхте „Александрия“. Голубые глаза русского императора. Царица в кружевной мантилье с кружевным зонтиком в царских руках. Великие княжны, чуть-чуть угловатые, в нарядных летних шляпах с большими полями. Маленький цесаревич на руках матроса Деревенько. Великий князь Николай Николаевич, непомерно высокий, худощавый, статный, движения точные, рассчитанные, властные. А кругом министры, камергеры, свитские генералы в орденах, в лентах, и все залито золотом, золотом, золотом». И никто не мог предположить тогда, что «русская сказка» скоро кончится, что век девятнадцатый (реальный, а не календарный) близится к концу и впереди немыслимые испытания, невероятные потрясения, кровь, холод, небытие. Уже с конца июня 1914 г. над головой венценосцев тучи сгущались, и одно неприятное известие сменяло другое. Сведения об убийстве эрцгерцога Фердинанда и покушение в селе Покровском на Распутина вывели из душевного равновесия Николая II и Александру Федоровну. Довольно быстро, правда, выяснилось, что Бог услыхал молитвы и жизнь «друга» (так называли они в интимной переписке Григория) вне опасности. Однако на сцене мировой политики ситуация обострялась. Русский самодержец, естественно, был возмущен до глубины души злодейским покушением на австрийского престолонаследника. Он целиком разделял негодование Вены и Берлина по поводу этого акта, но не считал, что правительство Сербии виновато и что Австрия может предпринимать репрессалии против нее. И уж тем более не мог допустить разгрома и аннексии этого славянского государства. После покушения почти три недели напряженной работы русского Министерства иностранных дел и его собственная интенсивная переписка с германским императором Вильгельмом II не привели к приемлемому для всех компромиссу.

Последний император не хотел войны. После горького урока русско-японской кампании он прекрасно осознавал, что любой вооруженный конфликт неизбежно принесет страдания, лишения, смерть. В глубине души он всегда был противником насилия, а когда ему приходилось так или иначе к нему прикоснуться, то неизбежно испытывал сожаление, а часто и раскаяние. Понимал он и то, что любая неудачная война таила в себе угрозу революционного взрыва, повторения кошмара, пережитого им и Россией в 1905-1906 гг. Знал он и то, что на пути победоносной и быстрой военной кампании много различных препятствий: начатое незадолго до того перевооружение русской армии было еще в полном разгаре. Ее техническая оснащенность и огневая мощь существенно уступали германской. Все это Николай Александрович понимал. Однако пойти на предательство, совершить, по его мнению, аморальный поступок и бросить на растерзание дружественную страну, теряя этим престиж и в России, и в мире, он не хотел и не имел права.

Безвыходность диктовала военный выбор, и он был сделан. В период резкого обострения положения в Европе, 16 (29) июля 1914 г., царь послал телеграмму германскому императору Вильгельму II, где призывал его воздействовать на австрийского союзника и не допустить трагической развязки: «В этот серьезный момент я обращаюсь к Вам за помощью. Низкая война была объявлена слабому государству. Негодование в России, вполне разделяемое мною, огромно. Я предвижу, что очень скоро я буду побежден производимыми на меня давлениями и вынужден буду принять крайние меры, которые поведут к войне. Чтобы постараться избегнуть такого бедствия, как Европейская война, Я прошу Вас, во имя нашей старой дружбы, сделать все, что можете, чтобы удержать Ваших союзников от дальнейших выступлений». Но в Берлине голос русского монарха услышан не был. Там уже признавали только силовые решения.

Великий князь Константин Константинович, со слов Николая II, описал события, предшествовавшие войне. «19 июля, в день святого Серафима, столь почитаемого Государем, выходя от всенощной, он узнал от графа Фредерикса (министр императорского двора. — А. Б.), с которым для скорости говорил Сазонов (министр иностранных дел. — А. Б.), что у последнего был Пурталес (посол Германии. — А. Б.) с объявлением войны России Германией. При этом Пурталес вручил Сазонову бумагу, в которой содержались оба ответа германского правительства, как на случай благоприятного, так и неблагоприятного ответа России относительно прекращения мобилизации. Не знаю, что руководило послом, растерянность или рассеянность. Итак, нам была объявлена война. Государь вызвал к себе английского посла Бьюкенена и работал с ним с 11 вечера до 1 часа ночи. Государь совершенно свободно, как сам он выразился мне, пишет по-английски; но должны были встретиться некоторые технические термины, в которых он не был уверен. Бьюкенен тяжкодум и медлителен. С ним сообща Государь сочинил длиннейшую телеграмму английскому королю. Усталый, во 2-м часу ночи зашел он к ждавшей его Императрице выпить чаю; потом разделся, принял ванну и пошел в опочивальню. Рука его уже была на ручке двери, когда нагнал его камердинер Тетерятников с телеграммой. Она была от императора Вильгельма: он еще раз (уже сам объявив нам войну) взывал к миролюбию Государя, прося о прекращении военных действий. Ответа ему не последовало».

Во главе армии был поставлен двоюродный дядя царя великий князь Николай Николаевич (внук Николая I), давно причастный к военному делу: в 1895-1905 гг. состоял генерал-инспектором кавалерии, с 1905 г. по 1908 г. возглавлял Совет обороны, а затем стал командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. Этот Романов был хорошо известен в войсках, пользовался в офицерской среде авторитетом, что и определило его назначение на пост главнокомандующего всеми вооруженными силами России.

Германия, объявив 19 июля (1 августа) войну России, на следующий день оккупировала Люксембург, а 21 июля объявила войну Франции. 22 июля германская армия начала крупномасштабные военные действия, вторгнувшись в Бельгию, нейтралитет которой германский канцлер Бетман-Гольвег назвал «клочком бумаги». В тот же день Великобритания объявила войну Германии, вслед за тем войну рейху объявили английские доминионы: Австралия, Новая Зеландия, Канада, Южно-Африканский союз. Уже в 1914 г. на стороне Антанты в нее вступили Япония и Египет, а на стороне центральных держав — Болгария и Турция. Всего в войне участвовало 33 государства.

Общая численность боевых частей в августе 1914 г. составляла: в России около 2500 тыс., во Франции — 2689 тыс., в Германии-2147 тыс, в Австро-Венгрии-1412 тыс., в Англии — 567 тыс. На вооружении стран Антанты к началу войны находилось около 14 тыс. артиллерийских орудий, 412 самолетов, а у центральных держав — 14 тыс. орудий и 232 самолета.

Война изменила облик России, уклад жизни всех людей, в том числе и императорской семьи. Все теперь должно было работать на победу. Для Николая II, Александры Федоровны и их детей служить России было обязанностью, ради которой они готовы были отказаться от многих приятных привычек семейного времяпрепровождения. За победу они молились, к ней были направлены все их помыслы. В первый день войны, 20 июля 1914 г., принимая в Зимнем дворце высших чинов империи, император обратился к ним со словами: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Этой клятве Николай II сохранял верность все месяцы войны и, вопреки циркулировавшим слухам, всегда оставался резким противником каких-либо сепаратных переговоров с неприятелем. Императрица Александра Федоровна, будучи наполовину немкой, никаких прогерманских настроений не имела, хотя в Германии у нее осталось несколько близких родственников. По поводу же ее германофильства было высказано много предположений, но никаких фактов в пользу этого никогда не приводилось. Но именно слухи о предательстве царицы очень способствовали распространению антиромановских настроений в стране и в армии.

В первые месяцы войны порочащих власть слухов слышно не было. Всех объединил единый патриотический порыв. В стране проходили спонтанные манифестации. Многотысячные толпы в разных городах России несли русские национальные знамена, портреты Николая II, цесаревича Алексея, великого князя Николая Николаевича, иконы. Звучали колокола, служились молебны, а русский национальный гимн «Боже, Царя храни!» исполнялся почти непрерывно и на улицах, и во всех собраниях. Почти вся печать заговорила о единстве нации перед лицом германской угрозы.

Хотя главой кабинета с конца января 1914 г. (после отставки В. Н. Коковцова) был старый бюрократ И. Л. Горемыкин, так нелюбимый большинством общественных фракций и партий, видевших в нем неисправимого представителя сановного мира, но после начала войны он на какое-то время перестал быть мишенью для критических стрел. Когда 26 июля открылась чрезвычайная сессия Государственной Думы и Государственного совета, то единение представительных и законодательных органов было полным. Государственная Дума без колебаний приняла все кредиты и законопроекты, связанные с ведением войны. Патриотическое настроение высказывали даже представители левых кругов, а признанный авторитет социал-демократии Г. В. Плеханов однозначно призвал к борьбе против «германского милитаризма». Лишь небольшая группа большевиков придерживалась иного взгляда, ратуя «за превращение войны империалистической в войну гражданскую».

В романовской семье все понимали, что главные тяготы суровых военных испытаний несет император. Он оставался верховным правителем в стране, вступившей в жесточайшую военную схватку. Экономическая, общественная, административная стороны жизни огромной империи начинали перестаиваться, исходя из условий и потребностей времени. Приходилось спешно решать множество вопросов самого различного характера. Царь всегда проявлял особый интерес к военным проблемам, а после 19 июля (1 августа) этот интерес стал всепоглощающим, и положение на двух основных фронтах — Северо-Западном (против Германии) и Юго-Западном (против Австро-Венгрии), к концу года открылся еще и Кавказский фронт — против Турции, — было все время в поле его зрения.

Военная кампания началась блестящим прорывом русских войск в Восточной Пруссии, но хорошо начатое наступление через две недели закончилось разгромом. Николай II записал в дневнике 18 августа: «Получил тяжелое известие из 2 армии, что германцы обрушились с подавляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Генерал Самсонов (Александр Васильевич, генерал от кавалерии, командующий армией. — А. Б.) и многие другие погибли». Император глубоко переживал самсоновскую катастрофу и, как позднее признался, тогда впервые ощутил «свое старое сердце».

На Галицийском направлении против Австро-Венгрии дела разворачивались значительно успешней. Русская армия заняла крупнейшие города — Львов и Галич и осенью 1914 г. стала хозяйкой положения в этом районе. Однако вскоре на помощь австрийцам подошли германские силы, несколько потеснившие русскую армию. В конце 1914 г. на фронтах установилось позиционное затишье. Стало ясно, что первоначальные предположения о скором окончании войны, о том, что «будем встречать Рождество в Берлине», так и остались лишь мечтами. Приходилось готовиться к длительному и изнурительному противостоянию. В тылу оживились и стали вновь набирать силу противоправительственные силы и настроения, угасшие было в первые месяцы войны. Исчезновение надежд на скорое победоносное завершение военной кампании способствовало возрождению с новой силой старых распрей и противоречий. И события весны и лета 1915 г. дали им мощный толчок.

В 1915 г. на театре военных действий разворачивались важные события. Весной начались успешные операции русской армии на Юго-Западном фронте, и к марту австрийская армия потерпела серьезные поражения и вновь уступила всю Галицию. Возникла реальная вероятность скорого выхода Австро-Венгрии из войны. Германия, стремясь предотвратить подобное развитие событий и воспользовавшись затишьем на Западном фронте, бросила против России большие военные силы, оснащенные мощной артиллерией. Весной и летом 1915 г. русская армия приняла участие в ряде кровопролитных сражений, понеся огромные потери в силу недостаточного обеспечения боеприпасами и современным вооружением, особенно артиллерией. С конца апреля события на фронтах развивались не в пользу России, хотя в сражениях были задействованы лучшие войска, в том числе цвет армии и опора монархии — гвардейские части.

Император был удручен. Положение ухудшалось, а надежда на скорое окончание войны исчезала. Оставалась лишь надежда на милость Всевышнего, и 21 июня он писал матери: «И Ты и Мы все здесь живем, очевидно, одними чувствами, одними мыслями. Больно отдавать то, что было взято с таким трудом и огромными потерями в прошлом году. Теперь к германцам и австрийцам подошли подкрепления, но и нашим войскам также посланы свежие корпуса, в том числе и гвардейский; так что надо ожидать скоро большое сражение. Помог бы Господь нашим героям остановить их! Все от Бога, потому надо верить в Его милость».

Натиск «проклятых тевтонов» вынудил русскую армию отойти на восток, оставив Галицию, Польшу и некоторые другие районы. Пришлось срочно эвакуировать и Ставку главнакомандующего из Барановичей. Она была перенесена в августе в город Могилев. События лета 1915 г. походили на огромную военную катастрофу, и командование было на какое-то время просто деморализовано. Еще в мае, когда только разворачивалось наступление немцев, Николай II приехал в Ставку и застал там картину полного уныния. «Бедный Н. (великий князь Николай Николаевич. — А. Б.), рассказывая мне все это, плакал в моем кабинете и даже спросил меня, не думаю ли я заменить его более способным человеком».

Общественные деятели всех политических направлений, оправившись от первого шока неожиданных поражений, негодовали. Как могло случиться, что у армии нет достаточного количества боеприпасов и артиллерии? Почему уроки кампании 1914 г. не пошли впрок? И конечно же постоянно звучал традиционный русский вопрос: кто виноват? Требовали назвать конкретного виновного, и он был назван: военный министр В. А. Сухомлинов. Занимая эту должность с 1909 г., он неоднократно публично заверял, что русская армия готова ко всем возможным испытаниям. Все как-то сразу поверили, что этот человек повинен в преступной халатности, лихоимстве, а затем зазвучали голоса о государственной измене. Министр был отрешен от должности 13 июня 1915 г.

Однако отставка непопулярного министра никого не удовлетворила. Особенно активизировались либеральные деятели кадетского толка, которые в первые месяцы войны скрепя сердце умерили свои нападки на власть, так как время заставляло консолидировать усилия. Поражения армии в конце весны — начале лета 1915 г. вывели их из состояния оцепенения и предоставили прекрасную возможность «подать себя» в традиционной роли спасителей России. Они увидели, что режим ослаб и заколебался, а значит, наступило их время. Старые деятели потеряли свое лицо, и, конечно, кто же должен повести страну, стоявшую на краю пропасти? Только те, кто произнес так много красивых слов о величии России и о благе народа! Уже в мае некоторые органы прессы высказались за создание Кабинета национальной обороны. В качестве возможных кандидатов на министерские посты назывались многие политические деятели, но особенно часто фигурировали имена лидеров двух крупнейших партий — П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова. Звучало также требование срочно созвать Государственную Думу (последняя краткосрочная сессия, утвердившая бюджет, была в январе).

Но волновались и выражали свое беспокойство не только либеральные деятели; эти чувства сделались всеобщими. Следовало предпринять действия, способные мобилизовать страну для отпора врагу, и довести войну до победного конца.

10 июня 1915 г. царь выехал в Ставку, где провел серию совещаний с генералитетом и министрами, придя к заключению о необходимости обновления высшей администрации. Были уволены в отставку несколько влиятельных министров, известных своей правой ориентацией: министр юстиции И. Г. Щегловитов, министр внутренних дел Н. А. Маклаков и обер-прокурор Священного Синода В. К. Саблер. Все эти меры носили паллиативный характер и ничего принципиально решить не могли. К тому же во главе кабинета остался старый царедворец И. Л. Горемыкин, пользовавшийся большим расположением в царской семье за свою преданность и опыт, но вызывавший стойкое неприятие многих политических фракций. Общественные деятели, приветствуя некоторые назначения, находили их недостаточными и выступали за создание ответственного перед Думой министерства. С лета 1915 г. этот лозунг стал главнейшим для ведущих политических деятелей и объединений. В августе несколько думских и околодумских общественных групп объединились в так называемый «Прогрессивный блок», центром которого стала партия кадетов. Их центральным требованием стало создание Кабинета общественного доверия.

Осуществляя перестановки должностных лиц и соглашаясь на открытие Государственной Думы, Николай II понимал, что эти шаги мало кого удовлетворят. Думская трибуна давно стала местом поношения высших сановников и почти всех аспектов государственной политики. А уж сколько оттуда неслось на всю страну нападок на Распутина и прозрачных оскорбительных намеков на его связи с царской семьей! Император все это понимал, но хотел сделать примирительный шаг. Однако принять требование ответственного не перед монархом министерства он не мог, чувствуя, что подобная мера будет началом конца самодержавия, той силы, которая являлась всегда основой империи и государственности. Не для того он надел корону и давал коронационную клятву, чтобы разрушить дело своих предков.

Лето 1915 г. — время многих окончательных решений Николая II, время бесповоротного избрания им своей судьбы. Груз проблем нарастал, а изменений к лучшему не происходило. Страну все явственней охватывала волна общественного недовольства. Критические оценки и суждения о положении дел в стране делались как бы общепринятыми; их уже высказывали не только представители думской фронды, нои простые подданные. Эти разговоры и настроения подогревали не только собственные военные неудачи, слухи о «засилье темных сил», но и усугублявшиеся экономические трудности: нехватка сырья и энергии, свертывание производства в ряде отраслей, инфляция, рост дороговизны, расстройство транспорта. Император надеялся на поддержку со стороны общественных деятелей, но поддержки не получил.

Николай II не сомневался, что серьезные реформы, начатые за десять лет до того, надо продолжать и углублять. Но в то же время он был уверен, что проводить их во время войны — безумие!

Он видел, что война обострила все старые проблемы и постоянно рождала новые, срок ее окончания постоянно отодвигался, а с лета 1915 г. стал вообще неразличим. Он постоянно думал о том, что же предпринять, чтобы переломить ход событий и добиться победоносного мира. В конце концов он пришел к решению возглавить руководство армией. Смысл этого поступка был довольно простым и объяснялся традиционными представлениями о безграничной любви народа к царю. Казалось, что если во главе войск встанет помазанник Божий, то простые солдаты, воодушевленные его предводительством, воспрянут духом и сокрушат врага.

Сам факт принятия командования в столь сложное время говорит о большом личном мужестве Николая II, подтверждает его преданность монаршему долгу. Последний император всегда считал, что в дни военных испытаний обязан находиться рядом с армией. Еще в разгар русско-японской войны, в сентябре 1904 г., он писал матери: «Меня по временам сильно мучает совесть, что я сижу здесь, а не нахожусь там, чтобы делить страдания, лишения и трудности похода вместе с армией. Вчера я спросил дядю Алексея, что он думает? Он мне ответил, что не находит мое присутствие там нужным в эту войну. А здесь оставаться в такое время гораздо тяжелее!» Тогда осуществить намерение не удалось. Но вот теперь, «в эту войну», когда опасность еще более велика, жребий был брошен. Император приступил к новым обязанностям. 23 августа 1915 г. был опубликован приказ по армии и флоту, в котором говорилось: «Сего числа я принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий. С твердой верою в милость Божию и с неколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш священный долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской». Ему оставалось править полтора года, и большую часть этого времени он провел в Могилеве.

В первой телеграмме из Ставки Николай II сообщал Александре Федоровне: «Благодарю за вести. Свидание сошло удивительно хорошо и просто. Он уезжает послезавтра, но смена состоялась уже сегодня. Теперь все сделано. Нежно целую тебя и детей. Ники». Расставание с великим князем Николаем Николаевичем выглядело вполне корректно, и окружающие были удивлены самообладанием обоих, хотя некоторая неловкость положения ощущалась. Бывший главнокомандующий великий князь Николай Николаевич с группой офицеров вскоре отбыл к месту нового назначения: он сменял на посту наместника Кавказа и командующего Кавказской армией престарелого графа И. И. Воронцова-Дашкова.

Царь обживался на новом месте. Вставал он обычно около восьми часов. После утреннего туалета и легкого завтрака шел в штаб, где принимал доклады, продолжавшиеся полтора — два часа. Затем был завтрак, после которого опять были доклады и совещания. Во второй половине дня, ближе к вечеру, Николай II обязательно или совершал прогулку в парке рядом со Ставкой, или выезжал за город. Затем опять были доклады, приемы министров и иных лиц. В программу вечернего времяпрепровождения обязательно входило чтение, которому царь уделял время перед сном. Текущую оперативную работу в Ставке осуществлял генерал М. В. Алексеев, которого царь заслуженно считал крупным военным авторитетом. Выпускник Николаевской академии Генерального штаба, он посвящал все свое время разработке планов военных операций. Маленький заштатный Могилев стал на несколько месяцев главным центром страны, ее армии и тыла. Со второй половины 1915 г. положение на основных фронтах стабилизировалось, однако в тылу ситуация ухудшалась.

К 1916 г. патриотические восторги уже были позади и в обществе царило глухое брожение, прорывавшееся наружу в повседневных разговорах о шпионах и предательстве. Но кто же мог быть виноват во всех бедах и неудачах? Конечно же только агенты Германии, засевшие на ключевых постах в государстве и стремившиеся погубить Россию! В разных кругах общества постоянно говорили о шпионах, и многие верили в их страшную и роковую силу. Под подозрение попадали профессора университетов, министры, генералы и даже члены правящей династии, особенно императрица Александра Федоровна. Распутина же вообще порой изображали главой некой шпионской шайки. Государственная администрация все больше и больше погружалась в состояние оцепенения. Последний царский министр внутренних дел А. Д. Протопопов, говоря о заключительном периоде существования монархии, заметил: «Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много, но общей воли, плана, системы не было и быть не могло при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля за работой министров».

В начале 1916 г. на посту премьера И. Г. Горемыкина сменил Б. В. Штюрмер, бывший ранее губернатором в Новгороде и Ярославле, а затем занимавший много лет пост директора Департамента общих дел Министерства внутренних дел. Вслед за этим была назначена сессия Государственной Думы, на которой 9 февраля 1916 г. в первый и последний раз перед депутатами в Таврическом дворце выступил с кратким обращением император. Он призвал думцев к совместной работе на благо отечества, и эти слова были встречены громом аплодисментов. Царь был удовлетворен и записал в дневнике: «удачный и оригинальный день». Овации в Думе отгремели, и все осталось по-старому: Николай II в Ставке в кругу военно-политических проблем, Александра Федоровна в царском Селе со своими страхами, сомнениями и «дорогим Григорием», а общественные деятели в своих гостиных и салонах продолжали распалять собственное воображение разговорами о «темных силах» и грядущих потрясениях, утверждая, что положение может спасти лишь «министерство общественного доверия».

Но был еще один, молчавший до поры, грозный и могучий мир, о котором все знали, от имени которого управляли и выступали. Эта страна с многомиллионным населением, Россия деревень, фабрик и заводов, в недрах которой черпались силы для ведения войны. Миллионы солдат, главным образом бывших крестьян, были брошены на фронт и разметаны на огромных пространствах от Балтийского моря до Закавказья. К концу 1916 г. общее число мобилизованных достигало почти 13 млн. человек. Оторванные от привычного уклада жизни, загнанные в сырые окопы и холодные землянки, они мучились и погибали за цели, которые были от них весьма далеки. Многие из них почитали Бога и Царя, знали урядника в своем уезде, земского начальника, может быть, губернатора, но ни о каких «радетелях» и «спасателях» слыхом не слыхивали, да и мало интересовались «забавами господ». Постепенно эти миллионы превращались в огромную асоциальную массу, где зрели страшные «зерна гнева», давшие такие разрушительные плоды в 1917-м и последующих годах.

Разговоры о предательстве высших должностных лиц проникали на фронт, вызывали возмущение и вражду ко всем «столичным сытым хлыщам». Ненависть умело подогревали различные группировки, особенно радикально-социалистической ориентации, популяризировавшие мысль о насильственном свержении существующего строя. Либеральные же политики идею о насильственной акции в общем-то так и не приняли, хотя своими нападками и откровенными инсинуациями способствовали разрушению традиционного миропорядка. В последний период существования монархии власть предоставила массу поводов для ярких и эффектных выступлений против себя. Совет министров больше походил на героев крыловской басни о лебеде, раке и щуке, чем на центральный административно-координирующий орган. Чуть не каждый министр вел «свою линию», интригуя против других, а некоторые искали популярности в либеральной среде, согласовывали там свою деятельность, хотя клятвенно обязались служить государю.

Все шло как шло, и развязка приближалась. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсуповых на Мойке в Петрограде был убит Григорий Распутин, и эта весть вызвала радость во многих кругах. Некоторым показалось, что черные дни миновали, что теперь наконец-то все пойдет наилучшим образом. Но это была лишь краткосрочная иллюзия. Накануне наступления нового, 1917 г. Николай II, находившийся в Царском Селе, пошел со своими близкими в церковь, где горячо молился, чтобы «Господь умилостивился над Россией». Ему оставалось править два месяца, и его судьба, судьба династии и России определились в течение нескольких дней конца февраля — начала марта 1917 года.

27 февраля 1917 года Николай II в Могилеве получил верные сведения из Петрограда о происходивших там серьезных беспорядках, начавшихся еще 23 числа. Толпы расквартированных в столице солдат из запасных батальонов вместе с примкнувшими к ним группами гражданских лиц ходили с красными флагами по главным улицам, громили полицейские участки, грабили магазины, вступали в стычки с верными войсками. Положение становилось критическим. Власть правительства в столице была парализована. Надо было принимать срочные меры для водворения порядка.

Весь день чины свиты и служащие Ставки шепотом обсуждали события в столице, принимавшие драматический оборот. Любимец государя, его флаг-капитан адмирал К. Д. Нилов повторял: «Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было». Многие считали это неудачным зубоскальством, но никто не возражал. Все понимали, что нужно что-то предпринимать, но что именно — никто толком не знал. Кто с надеждой, а кто с безысходностью ждали решений от императора. Никто из императорской свиты, из числа этих осыпанных милостями и почестями людей, не нашел в себе мужества и решимости бросить вызов надвигавшейся катастрофе и стать опорой угасавшей царской власти. С утверждением, что следует водворить порядок в Петрограде, не спорили. Здесь было полное согласие. Но как этого добиться — мнения расходились. Некоторые полагали, что следует послать верные части для восстановления спокойствия силой; другие же, а таких с каждым часом становилось все больше, склонялись к мысли о необходимости пойти на уступки Думе и согласиться на создание правительства по ее усмотрению. Надежда, что создание кабинета из общественных деятелей, которого требовал в своей телеграмме в Ставку Родзянко, положит конец смуте, рождала осторожный оптимизм. Они еще не ведали, что смерч русского бунта, бессмысленного и беспощадного, нельзя этим остановить.

В 8 часов вечера 27 февраля 1917 г. начался последний царский обед в Ставке. Император появился за несколько минут до назначенного времени. На нем — рубаха защитного цвета, лицо — серое, настроение подавленное. В полном молчании обошел присутствующих и пригласил всех к столу. Рядом с ним находился герой военной кампании в Галиции, известный боевой генерал Н. И. Иванов. Сама трапеза мало кого занимала. Все прислушивались к разговору Николая II с Ивановым. Как всегда, первым встал из-за стола император, сделав общий поклон, удалился в свой кабинет. Стали расходиться и остальные. Генерал Иванов остановил нескольких членов Ставки и сообщил им, что государь распорядился отправиться ему с батальоном Георгиевских кавалеров и некоторыми другими частями в Царское Село, а затем — в Петроград для восстановления порядка. Отбыть он должен был сегодня же ночью. Вскоре стало известно, что императором послана телеграмма М. В. Родзянко с согласием на создание ответственного министерства и отдано распоряжение о подготовке к отъезду. После полуночи Николай II перебрался в поезд, отбывший в 5 часов утра 28 февраля из Могилева в Петроград.

Маршрут пролегал через Смоленск-Лихославль-Тосно на Царское. В Вязьме были после полудня, и царь послал телеграмму жене: «Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет. Ники». В Лихославль прибыли вечером, и здесь получил весточку от Аликс о том, что у них все спокойно. В 21 час 27 минут телеграфировал в Царское: «Благодарю за известие. Рад, что у вас благополучно. Завтра утром надеюсь быть дома. Обнимаю тебя и детей, храни Господь. Ники». На всех станциях царило полное спокойствие и порядок. Раскаты петроградской грозы не докатились еще до глубины России. Царь со всеми был ровен, сдержан и ничем не выдавал своих глубоких внутренних переживаний. Он непрестанно думал о своих близких, о судьбе России и династии.

Около двух часов ночи 1 марта царский поезд прибыл на станцию Малая Вишера. До Петрограда оставалось около двухсот верст. Здесь стало известно о неожиданных затруднениях. Выяснилось, что все станции по пути следования заняты революционными войсками. Двигаться дальше было невозможно. Только здесь стало окончательно ясно, что противоправительственные выступления приняли широкий размах и что российский монарх уже не может беспрепятственно двигаться по своей стране. После обсуждения ситуации было решено изменить маршрут. Окружение убедило Николая II в необходимости ехать в Псков, в штаб Северного фронта, где было много надежных войск под командованием генерала Н. В. Рузского. После нескольких часов стояния в Малой Вишере императорский поезд двинулся в западном направлении. В середине дня прибыли в Старую Руссу. На станции собралась огромная толпа народа, желавшая видеть царя. Когда он появился в окне вагона, все сняли шапки, многие встали на колени и крестились. Такое восторженное отношение к императору не имело ничего общего с тем, что происходило в Петрограде.

В столице же власти царя уже не существовало. Временный комитет Государственной Думы был преобразован во Временное правительство, в состав которого вошли давние недоброжелатели Николая II: П. Н. Милюков, А. И. Гучков и откровеннейший враг трона и династии социалист А. Ф. Керенский. На улицах царило радостное возбуждение. Торжествовал красный цвет флагов и наскоро намалеванных транспарантов, на которых преобладал один лозунг: «Долой самодержавие!» Никто уже не работал, и казалось, что чуть ли не все жители трехмиллионного города вышли на улицу в уверенности, что черные дни миновали, что теперь начнется новая, светлая жизнь без горестей и печалей. Восторги принимали порой характер истерии. Толпы солдат, матросов, студентов, рабочих, низших служащих стекались к резиденции Государственной Думы — Таврическому дворцу, у парадных дверей которого происходил нескончаемый митинг. Ораторы сменяли один другого. Особенно воодушевило собравшихся выступление нового министра юстиции А. Ф. Керенского, заклеймившего старую власть и провозгласившего наступление эры мира и благоденствия в России. Дамы и курсистки из публики бросали к его ногам первые весенние цветы, с несколькими из них сделался обморок.

Новой власти стали присягать воинские части, и почти никто уже не сомневался, что со старым режимом покончено раз и навсегда. Удивление и восторг собравшихся вызвало появление кузена Николая II, великого князя Кирилла Владимировича, который с красным бантом на груди привел свой Гвардейский экипаж и встал на сторону победителей. Со всех концов города стали привозить арестованных царевых слуг и наиболее заметных помещали в министерском павильоне Таврического дворца. К вечеру 1 марта здесь находился цвет сановной иерархии, люди, совсем еще недавно обитавшие на недосягаемой высоте: бывшие премьеры И. Л. Горемыкин и Б. В. Штюрмер, председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов, обер-прокурор Священного Синода В. К. Саблер.

Долой предателей! Долой тиранов! Да здравствует свобода! Казалось, что даже холодный мартовский воздух стал горячее от всеобщего ликования и радостных надежд. Как-то разом опустели церкви, и быстро входило в моду новое слово «товарищ». Но всех, особенно новых правителей, занимал один вопрос: где царь, что он делает? Под напором всеобщей эйфории быстро возобладало убеждение, что «этот деспот», «этот изменник» и «его жена-немка» должны быть отлучены от власти. Им не может быть предоставлено никакой роли в новой, свободной России. Слухи опережали официальную информацию властей, и события сменялись так быстро, что сообщения экстренных выпусков столичных газет устаревали еще в типографиях.

Совершенно неожиданно для думцев, как-то сам собой возник Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, сразу ставший центром крайних требований и лозунгов. Председатель Думы М. В. Родзянко, самоуверенный и поднаторевший в думских прениях деятель, отправился туда и перед расхристанными солдатами и какими-то «штафирками» произнес страстную патриотическую речь, призывая к единению, к согласию всех элементов общества для защиты русской земли. Ему хлопали, но затем все испортил какой-то «собачий депутат», выступивший следом: «Товарищи! Господин Родзянко говорит о том, чтобы мы русскую землю спасали. Так это понятно. У господина Родзянко есть что спасать. Не малый кусочек у него этой земли в Екатеринославской губернии, да какой земли! Так что Родзянко и другим помещикам из Государственной Думы есть что спасать. А будете ли вы спасать ее, если земля из помещичьей станет нашей?» «Какой мерзавец! — негодовал Михаил Владимирович. — И особо возмутительно, что этому негодяю устроили овацию!»

Надо немедленно укреплять власть и для всеобщего успокоения добиться отречения императора в пользу своего сына. Должна существовать преемственность власти, и если на престоле окажется чистый и конечно же не запятнанный никакими политическими делами мальчик, то русские сердца смягчатся, и можно будет следовать ответственному правительственному курсу. Родзянко обсудил план с некоторыми известными депутатами Думы, разделявшими эти взгляды. Уже 1 марта, вечером, возникла идея ехать на встречу с царем и уговорить его согласиться на отречение. Замысел решили не разглашать, обставить все скрытно, чтобы какие-нибудь непредвиденные обстоятельства не нарушили его. Постановили, что поедет сам Родзянко, депутат В. В. Шульгин и член Государственного совета А. И. Гучков, человек, широко известный в России своей резкой критикой старой власти. Позже все-таки возобладало мнение, что Родзянко лучше остаться в Питере и держать под контролем события. Депутация не была уверена в благоприятном исходе своей миссии, но решили не возвращаться без достижения согласия. Уже в полной темноте, около восьми часов вечера 1 марта, царский поезд подошел к станции Псков. На платформе было немного народа, оживления не отмечалось. Встречал губернатор, представители местной администрации, несколько офицеров и прибывшие ранее чины свиты. Царь принял в вагоне губернатора. В это время на платформе появилась согбенная фигура генерала Н. В. Рузского в сопровождении начальника штаба и адъютанта. В ожидании приема он разговорился с несколькими свитскими, обратившимися к нему с призывом помочь государю в этот трудный час. Ответ старого генерала поверг всех в ужас. Он не только не высказал желания следовать долгу и присяге, но прямо заявил, что «теперь надо сдаться на милость победителя». Затем он был проведен в вагон императора. Царь пригласил генерала к обеду, во время которого задал несколько вопросов о положении на Северном фронте и в Петрограде и со своей стороны сообщил, что ожидает приезда Родзянко, от которого надеется получить подробные сведения о событиях в столице. Рузский попросил об аудиенции, и монарх пригласил его к себе через час.

Их встреча затянулась далеко за полночь. Эти несколько часов беседы императора с командующим Северным фронтом, телефонных и телеграфных переговоров с Родзянко и начальником Верховного главнокомандующего в Могилеве генералом М. А. Алексеевым оказались переломными. На осторожный намек Рузского, что необходимо было еще раньше согласиться на правительство общественных деятелей, Николай И, явно волнуясь, заметил: «Для себя и своих интересов я ничего не желаю, ни за что не держусь, но считаю себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред России, а завтра умоют руки, подав в отставку. Я ответственен перед Богом и Россией, и все, что случилось и случится, будут ли министры ответственны перед Думой или нет — безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делают министры не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».

Рузский призывал его принять формулу: государь царствует, а правительство управляет, на что Николай Александрович возразил, что ему эта формула непонятна, что надо было получить другое воспитание и переродиться, что он «не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести, и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может сложить с себя ответственность перед Богом. Те люди, которые войдут в первый общественный кабинет, люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не справятся со своей задачей».

В конце концов Рузский уговорил царя, во имя блага России и своего сына, пойти на компромисс с совестью. В 0 часов 20 минут 2 марта генералу Иванову, эшелоны с войсками которого находились уже в Царском Селе, была послана телеграмма: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать. Николай». В три часа ночи генерал Рузский связался по телефону с Родзянко. Разговор длился долго, более двух часов. Председатель Думы произнес много слов о важности происходящего, о трагизме положения и недвусмысленно дал понять, что общее настроение склоняется в пользу отречения императора. Разговор Рузского с Родзянко был передан в Ставку генералу М. В. Алексееву, который выразил мнение, что «выбора нет» и отречение должно состояться. Из Ставки были посланы срочные телеграммы командующим фронтами, где говорилось, что для спасения России от анархии необходимо отречение императора в пользу своего сына. Командующих призывали высказать свое мнение. К полудню 2 марта стали приходить ответы: от командующего Юго-Западным фронтом генерала А. А. Брусилова, от командующего Западным фронтом генерала А. Е. Эверта, от командующего Кавказским фронтом, двоюродного дяди Николая II и бывшего Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Все призывали царя принести жертву на алтарь отечества и отречься. В послании последнего говорилось: «Я, как верноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувства святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас».

Телеграмма от командующего Румынским фронтом генерала В. В. Сахарова пришла последней, около 15 часов. С гневом и болью старый русский офицер писал: «Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнуснейшего предложения, переданного Вам председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственная Дума, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей… Рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы немедленно не дало пищи к предъявлению дальнейших, еще гнуснейших, притязаний». Копии телеграмм генерал Алексеев препроводил на имя императора в Псков, добавив от себя: «Умоляю Ваше Величество безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление губительно для России».

Пошли последние часы и минуты последнего царствования. Ознакомившись с мнением военачальников, царь пересилил себя, переступил через принципы и принял решение отказаться от короны. Он горячо молился в своем вагоне перед походным алтарем и просил Бога простить ему этот грех — измену клятве, данной при воцарении. Если все кругом этого просят, если все считают, что он должен принести эту жертву, то он ее принесет. Господь поймет и не оставит! Как растеряны и напуганы приближенные, какие у всех мрачные лица, а некоторые стараются не поднимать глаз. Многие из них лишатся своих должностей, но он никому уже не сможет помочь. Никто из них не пришел на помощь к нему, никто не встал на защиту трона и династии. Бог им судья!

Царь вышел на платформу. Был легкий мороз, и шел редкий снег. Вернувшемуся генералу Рузскому сообщил о своем согласии отречься. После непродолжительной прогулки вдоль состава вернулся в начале четвертого в вагон и составил две телеграммы. Одну на имя Родзянко, а другую на имя Алексеева. Вторая гласила: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно». Служить верно и нелицемерно! Ему они так не служили. Все его бросили и предали. Только его дорогая Аликс и дети останутся с ним. Что теперь будет?

Рузский был приглашен к императору, который вручил ему послания для отправки. Генерал сообщил Николаю II, что из Петрограда выехали для переговоров Гучков и Шульгин. Решено было дождаться их приезда и никаких телеграмм пока не посылать. Потянулись томительные часы ожидания. Пока еще император не терял присутствия духа, и, хотя приближенные замечали порой признаки охватывавшего его волнения, природная выдержка и воспитание не позволяли этому человеку проявлять слабость. Депутаты ожидались в семь часов вечера, а приехали только около десяти. К этому времени в настроениях обреченного монарха многое изменилось. Все эти часы он обдумывал грядущее и особенно будущее сына Алексея. Ведь он еще совсем мальчик, к тому же болен. Ему нужен постоянный уход и забота любящих людей, и в первую очередь матери, а сможет ли она при нем остаться? Кругом столько лицемерия и вражды, что ни за что нельзя поручиться. Уже третий день он не имеет подробных известий из Царского. Что там? Как они? Дети лежат больные, а бедная Аликс, которая сама в последнее время была нездорова?

Ближе к вечеру рокового дня император имел обстоятельный разговор с лейб-хирургом С. П. Федоровым, уже несколько лет лечившим цесаревича Алексея. Отец просил врача высказаться совершенно честно и откровенно о том, что ждет в будущем сына. Профессор не стал лукавить, сказав со всей определенностью, что, хотя Алексей Николаевич и может прожить долго, но все же, если верить медицинской науке, он неизлечим, и предсказать будущее в данном случае невозможно. В ответ услышал: «Мне и императрица говорила так же, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним… Я останусь около моего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устранясь от всякой политической жизни».

Наконец прибыли посланцы революционной столицы. Выглядели они довольно непарадно: трясущиеся руки, хмурые, помятые лица, несвежие костюмы, нечищеная обувь. Они были растерянны и подавлены не меньше членов императорской свиты. Эти представители «новой России» находились в неведении относительно намерении государя и считали, что им предстоит тяжелая миссия — уговорить царя отречься в пользу сына Алексея при регентстве брата императора, великого князя Михаила Александровича. По пути к царскому поезду Шульгин сказал: «В Петрограде творится что-то невообразимое. Мы находимся всецело в их руках, и нас наверное арестуют, когда мы вернемся». Хороши же народные избранники! Прошло всего лишь несколько дней, а они уже дрожали от страха перед тем народом, которым взялись управлять и от имени которого приехали говорить об отречении.

В салон— вагоне царского поезда их встретил министр императорского двора граф В. Б. Фредерикс, спросивший А. И. Гучкова, что происходит в столице. Ответ был убийственным для царедворца: «В Петрограде стало спокойнее, граф, но Ваш дом на Почтамтской совершенно разгромлен, а что стало с Вашей семьей -неизвестно». В полном молчании прошло несколько минут, показавшихся часами, и наконец появился Николай. Он был в кавказской казачьей форме и сохранял внешнее спокойствие. Любезно поздоровался с прибывшими и пригласил всех сесть.

Разговор начал А. И. Гучков. Тихим, хрипловатым голосом, смотря все время в одну точку на полу, он рассказал о том, что положение угрожающее, что к движению примкнули войска и рабочие, беспорядки перекинулись на пригороды. Все новоприбывающие воинские части переходят на сторону восставших. Для спасения родины, для предотвращения хаоса и анархии был образован Временный комитет Государственной Думы, принявший всю полноту власти. Гучков далее сообщил, что образовался Совет рабочей партии, уже требующий социальной республики. Это требование поддерживают низы и солдаты, которым обещают дать землю. Толпа вооружена, и опасность угрожает всем. Единственный путь спасения — передача бремени верховной власти в другие руки. «Если Вы, Ваше Величество, — завершил Гучков, — объявите, что передаете свою власть Вашему сыну и передадите регентство Вашему брату, Михаилу Александровичу, то положение можно будет спасти».

Император выслушал этот довольно продолжительный монолог не перебивая, не задавая вопросов. Какая горькая ирония судьбы, какое жестокое испытание! Он, получивший корону от отца, он, поставленный на свой высокий пост Божественным Промыслом и ответственный все 22 года правления только перед Всевышним, должен теперь отрекаться перед лицом каких-то депутатов, один из которых, этот самый Гучков, давний враг трона, как хорошо знал государь, много лет распространявший антидинастические клеветы. Пусть будет так. Значит, это угодно Богу, и надо испить эту горькую чашу до дна!

Когда Гучков закончил, Николай II сказал: «Ранее Вашего приезда, после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной Думы, я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России я был готов на отречение от престола в пользу своего сына, но теперь, еще раз обдумав свое положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя и за него, так как разлучаться с ним не могу». После этих слов возникла напряженная пауза. Такой исход депутаты не предвидели. Наследником трона мог быть лишь сын монарха. Об этом прямо говорилось в законе. Новая комбинация, когда трон переходил к брату императора, не отвечала букве закона, но, с другой стороны, когда составляли эти нормы, никто не предусмотрел возможность добровольного отказа самодержца от престола.

Произошел непродолжительный обмен мнениями, и в конце концов Гучков сказал, что они могут принять это предложение. Государь вышел в свой кабинет и быстро вернулся обратно с проектом манифеста об отречении. Текст тут же обсудили, внесли незначительные поправки, переписали, и в 23 часа 40 минут 2 марта Николай Александрович — семнадцатый царь из династии Романовых — его подписал. Теперь уже бывший император попросил лишь поставить на нем другое время — 3 часа 5 минут дня, когда было принято окончательное решение. Далеко за полночь, вернувшись в спальное купе, развенчанный монарх, как всегда уже на протяжении последних 35 лет, занес в свой дневник краткое описание дня и завершил запись словами: «Кругом измена и трусость и обман!»

МАНИФЕСТ ОТРЕЧЕНИЯ НИКОЛАЯ II

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь героической нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и, в согласии с Государственной Думой, признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том нерушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай».

Отрекшийся император был глубоко потрясен. Однако трагическое событие, перечеркнув судьбу венценосца, не могло перечеркнуть жизнь — этот дар Божий. В первые дни марта Николай, как позднее признавался, находился «как в тумане», но со стороны его поведение было безукоризненным. Сложив с себя корону, теперь лишь «полковник Романов» счел необходимым вернуться в Могилев, чтобы попрощаться с войсками. Там ему стало известно об отказе брата Михаила от престола до решения Учредительного собрания. Сюда же приехала мать, императрица Мария Федоровна, которая несколько дней находилась со своим «бедным Ники». В среду, 8 марта, они расстались, и уже навсегда. Бывший император отбыл в Царское Село, а его горячо любимая «душка Мама» — в Киев, где жила последние месяцы. Все эти дни Николай Александрович постоянно думал о своей семье, о жене и детях, и, хотя его уверяли, что с ними ничего не случилось, на душе было неспокойно.

Еще 22 февраля, когда император покидал Царское и направлялся в Ставку, ничто не предвещало будущих потрясений. Этот последний день был похож на все остальные. С утра — чтение деловых бумаг, прием должностных лиц. Завтракали вместе с братом Михаилом. Затем попрощался с детьми, помолился с Аликс в церкви Знамения Божией Матери, расположенной рядом с дворцом, и поехал на станцию. На следующий день, в три часа дня, Николай был уже в Могилеве.

Императрица осталась дома, в любимом обиталище — Александровском дворце. С этим местом так много в их жизни было связано. Здесь родился Ники, и сюда привел он ее, молодую и счастливую, вскоре после женитьбы. Здесь они провели лучшие часы жизни, здесь появился на свет их первенец — дочь Ольга. Этот дворец, построенный по заказу императрицы Екатерины II архитектором Кваренги для ее любимого внука Александра, был особо дорог последней императрице. Расположенный в глубине старого царскосельского парка, окруженный густыми зарослями так любимой Аликс сирени, он был удален от шумных магистралей и оживленных мест. Тут царили тишина и покой, чем очень дорожили венценосцы.

Разлуку с дорогим Ники, со своим «обожаемым мальчиком», Александра Федоровна всегда переживала тяжело, но последний его отъезд восприняла особенно мучительно. Какое-то гнетущее чувство опасности не оставляло ее. Муж был не совсем здоров, часто кашлял, плохо спал последнее время, жаловался на боли в груди. Императрица постоянно думала о нем,… Он так утомлен, и воистину Бог послал ему страшно тяжелый крест! Уже два с половиной года тянется эта ужасная война, и он за все это время не позволял себе даже краткого отдыха. На него ежедневно наседают со всех сторон, все от него чего-то просят и даже требуют, а некоторые родственники стали вести себя просто вызывающе. Чем давать советы императору и отнимать у него время, лучше бы исполняли свой долг. Противно узнавать городские новости! В Думе, как всегда, торжествуют клеветники, и если бы Ники послушался ее совета и закрыл эту злобную говорильню до конца войны, как поступил со своим парламентом Вильгельм в Германии, то сейчас было бы значительно спокойней.

Бедному Ники почти не на кого положиться. Как измельчали люди! В глаза все клянутся в верности, а в душе многие трусы и изменники. Вот и сейчас, когда Ники будет в Ставке, там наверняка опять станет воздействовать на него эта ревущая толпа! Они пользуются его добротой, зная, что, когда меня нет рядом, они могут требовать что угодно! Господи! Наставь, укрепи, помоги! Я верю: милость Господа и моя любовь помогут моему ангелу. «О как я люблю тебя! Все больше и больше, глубоко, как море, с безмерной нежностью. Вся наша горячая, пылкая любовь окружает тебя, мой муженек, мой единственный, мое все, свет моей жизни, сокровище, посланное мне всемогущим Богом! Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, нежно прижатые к твоим, — вечно вместе, всегда неразлучны».

После отъезда Николая, к вечеру 22-го числа, дочь Ольга и сын Алексей занемогли. У них определили корь. На следующий день заболела Татьяна, затем дошла очередь и до остальных. Температура у детей все время была высокой, их мучал страшный кашель, глаза слезились и болели. В довершение несчастья слегла и ближайшая наперсница царицы Аня Вырубова. Через два дня после отъезда Николая личные апартаменты царской семьи походили на лазарет. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь шепотом сиделок. Окна были завешены (свет раздражал глаза), и в полумраке можно было различать лишь несколько женщин в белых халатах. Одна из них, в платье сестры милосердия, — императрица. Начиная с 23 февраля Александра Федоровна спала лишь урывками, не раздеваясь, на кушетке или у Алексея, или в комнатах девочек. Она давала лекарства, делала полоскания, измеряла температуру, кормила. Когда кому-то становилось легче, то утешала разговорами, иногда читала книги. Но ее постоянно отвлекали на какие-то вопросы, которые без нее, императрицы российской, никто не мог решить. Надо было оставлять своих и идти вниз, на первый этаж, и там встречаться с визитерами, читать письма и деловые бумаги. Кроме того, она ежедневно непременно выкраивала время, чтобы хоть ненадолго заглянуть к Знамению, помолиться и поставить свечки.

Ей сразу же сообщили, что днем 23 февраля в Петрограде, на Васильевском острове и на Невском, произошли беспорядки и бедный люд приступом брал булочные, а некоторые, например булочную Филиппова, разнесли вдребезги. Вызванные казаки усмирили толпу, и к вечеру все вроде бы успокоилось. Это известие не произвело сильного впечатления на императрицу. У нее хватало других забот. На следующий день она узнала о новых вспышках беспорядков в городе, но Протопопов и начальник Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов прислали успокоительные рапорты. Однако на следующий день, 25 февраля, все повторилось, но в еще большем масштабе. Посылая вечером ежедневное письмо-отчет мужу, писала: «Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающи. Это — хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы дома. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо себя вести. У меня было чувство, когда ты уезжал, что дела пойдут плохо… Нужно немедленно водворить порядок, день ото дня становится все хуже… Завтра воскресенье, и будет еще хуже. Не могу понять, почему не вводят карточной системы и почему не милитаризируют все фабрики — тогда не будет беспорядков… Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок и не пускать их переходить мосты, как они это делают. Этот продовольственный вопрос может свести с ума».

В Царском Селе, всего в двадцати верстах от Петрограда, пока было спокойно. Прибывавшие же из столицы приносили безрадостные вести. С каждым часом положение становилось все более грозным. Протопопов прислал последнее успокоительное известие в конце дня 26-го, и затем — тишина. Все министры куда-то подевались. 28-го противоправительственное движение докатилось и до Царского. В городе произошли митинги, в расквартированных войсках началось брожение. Оно коснулось и подразделений, охранявших царскую резиденцию, а Сводный пехотный полк после митинга решил идти в Петроград и поддерживать новую власть. Александровский дворец с каждым часом все больше и больше начинал походить на остров, окруженный враждебной стихией.

Императрица, преодолевая страхи и опасения, продолжала бессменно выполнять обязанности сестры милосердия в своем маленьком госпитале, который уже 1 марта был отрезан от остального мира. Она ничего толком не знала о муже, получив последнюю телеграмму от него из Лихославля 28 февраля, где говорилось, что Ники будет дома на следующий день утром. Но часы шли, а его все не было. Лишь за полночь 2 марта пришло известие из Пскова. Почему он в Пскове? Что случилось? Сердце разрывалось от волнений, горя и досады, но надо было сохранять спокойствие, чтобы не расстраивать больных. Первого вечером во дворце была слышна стрельба, происходившая невдалеке. Господи, спаси и сохрани!

Мысли были безрадостные… Надо во что бы то ни стало связаться с Ники! Но как выехать из города? Говорят, поезда уже не ходят, а на станциях орудуют бунтовщики. Хорошо бы послать аэроплан, но все люди как-то вдруг исчезли. Слава Богу, нашлись два верных человека, согласившихся отвезти ему письмо. Но успеют ли? Доедут ли? Каждый час доходят все более ужасные слухи, а когда решилась, пересилив себя, позвонить Родзянко и спросить о муже, тот сказал, что ничего не знает. Лжет ведь наверняка! Конечно, они умышленно изолировали бедного Ники, чтобы не допустить его ко мне и принудить подписать какую-нибудь ужасную конституцию. А Ники один, без меня и армии, пойманный как мышь в западне, что он может сделать? Это величайшая низость и подлость — задерживать своего государя. Если даже они заставят Ники сделать всевозможные уступки, то он не будет обязан их соблюдать, так как они добыты силой. Да и родственники ведут себя просто недопустимо трусливо! Все сидят по домам и чего-то ждут. Даже верный Павел совсем спятил, предложил безумный план спасения — издать манифест с обещанием конституции. И это родной брат императора Александра III! «Два течения — Дума и революционеры — две змеи, которые, я надеюсь, отгрызут друг другу головы. Это спасло бы положение. Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает».

В ранних сумерках 2 марта от церкви Знамения двинулась небольшая церковная процессия, во главе которой с высоко поднятым крестом шел настоятель царскосельского Федоровского собора протоиерей А. И. Беляев. С пением тропаря «Яко необозримую стену и источник чудес стяжавше Те рабы Твои, Богородица Пречистая» подошли к Александровскому дворцу, где по желанию императрицы должны были отслужить молебен перед чудотворной иконой Царицы Небесной. Около дворца народу почти не было. Прибывших провели на второй этаж, на детскую половину, где в большой полутемной комнате лежали на кроватях пятеро детей. Икону поставили на стол, зажгли свечи. Началась служба. Земная царица опустилась на колени и горячо, со слезами на глазах, просила помощи и заступничества у Царицы Небесной. Затем приложилась к иконе, которую поочередно подносили к каждой кровати, и дети целовали образ. Осенив императрицу крестным знамением, отец Александр сказал: «Крепитесь и мужайтесь, Ваше Величество, страшен сон, да милостив Бог. Во всем положитесь на Его святую волю. Верьте, надейтесь и не переставайте молиться».

Эти слова прозвучали уже после решения об отречении. Когда икону выносили из дворца, он уже был оцеплен войсками и все его обитатели оказались арестованными. Тысячелетняя история тронов и корон в России завершилась. Семья поверженного монарха начала свой путь на Голгофу…

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

РОМАНОВЫ (1613-1917)

Правитель: Годы жизни / Годы правления

Императрица Екатерина II Алексеевна: 1729-1796 / 1762-1796

Император Павел I Петрович: 1754-1801 / 1796-1801

Император Александр I Павлович: 1777-1825 / 1801-1825

Император Николай I Павлович: 1796-1855 / 1825-1855

Император Александр II Николаевич: 1818-1881 / 1855-1881

Император Александр III Александрович: 1845-1894 / 1881-1894

Император Николай II Александрович: 1868-1918 / 1894-1917

Примечания

1

Екатерина писала, что между двумя церквами лишь «внешние обряды очень различны», причем Православная «церковь видит себя вынужденною к тому во внимание к грубости народа».

2

Среди прочитанных Екатериной книг были диалоги Платона, «Анналы» Тацита, «Церковная история» Ц. Барония, «История Германии» Барри, Энциклопедический лексикон П. Бейля и др. Позднее она познакомилась с книгой Ч. Бекариа «О преступлениях и наказаниях», с трудами английского юриста У. Блэкстоуна. Однако своим учителем она называла Вольтера.

3

По-видимому, так же следует трактовать и намеки «Записок» Екатерины на ее раннюю чувственность, в которых некоторые историки склонны видеть проявления повышенной сексуальности будущей императрицы с детских лет и объяснять этим ее поведение в зрелые годы.

4

Екатерина разродилась в апреле 1762 г. Ее второй сын был отдан на воспитание надежным людям и впоследствии получил имя графа Алексея Григорьевича Бобринского. Павел I, став императором, признал в нем единоутробного брата. Потомки Алексея Григорьевича и поныне живут в России.

5

За обедом Петр поднял тост за императорскую фамилию, который Екатерина выпила сидя. Когда же император послал спросить у нее, почему она не встала, Екатерина ответила, что и она, и их сын также принадлежат к императорской фамилии. Получив этот ответ, Петр послал передать жене, что она дура, но не будучи, видимо, уверенным, что его приказание будет выполнено в точности, сам громко выкрикнул это слово.

6

Показательно, что когда юный наследник престола Павел Петрович попросил своего воспитателя С. Порошина описать ему, каким должен быть рабочий день государя, пекущегося о благе своих подданных, то в ответ услышал практически точное описание распорядка дня Екатерины.

7

А. В. Олсуфьев — статс-секретарь Екатерины.

8

Подлинное имя Таракановой так и не было установлено. Существует версия, что у Елизаветы действительно была дочь от Разумовского, привезенная в Россию не Алексеем, а Григорием Орловым, и что она жила в одном из московских монастырей и умерла уже в царствование Александра I.

9

Это обстоятельство нередко используется историками как доказательство того, что, на словах отвергая пытку, Екатерина вовсе не собиралась делать этого в действительности. Однако использование кнута рассматривалось в то время не как пытка, а как форма телесного наказания. Сведений же об использовании Шешковским дыбы и других традиционных для России пыток не имеется.

10

Великий князь Александр Павлович.

11

Считается, что именно потому, что ребенок спал у открытого окна, выходившего на военный плац, где устраивались парады и стреляли из пушек, впоследствии император Александр I был глуховат на одно ухо.

12

Образцы их Екатерина подарила жене английского врача барона Димсдейла, и они до сих пор хранятся в семье их потомков в Англии.

13

С этим также связана манера поведения Екатерины, нередко принимаемая за проявления ее неискренности.

14

Символом этого отношения Екатерины к предшественнику стал открытый в 1782 г. в Петербурге памятник Петру скульптора Э. Фальконе — знаменитый Медный всадник с надписью по-русски и на латыни «Петру I — Екатерина II»

15

Существует не подтвержденное документально предположение, что на некоторых заседаниях императрица присутствовала тайно, скрываясь за портьерами.

16

Еще ранее преподнести императрице подобные же титулы предлагал А. П. Бестужев-Рюмин, но Екатерина также отказалась.

17

Некоторые исследователи трактовали этот факт как децентрализацию управления, однако на деле централизация лишь принимала иные формы.

18

Дворяне боялись, конечно, не улучшения положения крестьян. Как свидетельствует уже упоминавшаяся переписка А. М. и Д. А. Голицыных, они сознавали, что за освобождением крестьян последует нечто большее.

19

Сивере писал императрице в 1775 г. по поводу пугачевского бунта: «Я позволю себе сказать, что неограниченное рабство погубит государство, и. мне кажется, я не ошибаюсь, считая невыносимое рабское иго главною причиною волнений… пусть Ваше Величество ограничит чрезмерную власть помещика… установите, чтобы крепостной, семья которого состоит из двух или трех душ мужского пола, мог выкупиться хоть за 500р.» (Семевский В. И. Указ. соч., с 180-181.).

20

Перефраз выражения из комедии Мольера: Tu l'as voulu, George Dandin!» — «Ты этого хотел, Жорж Данден».

21

Накануне переворота 1762 г. Екатерина обращалась к французскому послу за финансовой поддержкой, но получила отказ, что не могло, конечно, способствовать налаживанию взаимоотношений между двумя странами.

22

Часть польских магнатов надеялась на поддержку Пруссии в осуществлении реформ.

23

Въезд в Россию евреев был запрещен при Елизавете Петровне.

24

В другом варианте мемуаров Грибовского — в 7 часов.

25

Великим князьям в то время было: Александру — семь, а Константину — пять лет.

26

Римский император (161 -180 гг.), представитель позднего стоицизма. В античной исторической традиции представлен как идеальный правитель, гуманист.

27

Исаакиевский собор начинал в это время строиться на месте прежней разрушенной Исаакиевской церкви.

28

Государственный переворот (фр.).

Content

А. Н. Сахаров (редактор)
Исторические портреты. 1762-1917. Екатерина II — Николай II
(Романовы. Династия в романах — 2)

ЕКАТЕРИНА II

Глава 1. На пути к трону

Глава 2. Искусство быть Фелицей

Глава 3. Трудный путь преобразований

Глава 4. Гром победы раздавайся!

Глава 5. «Хоронят Россию»

ПАВЕЛ I

АЛЕКСАНДР I

НИКОЛАЙ I

АЛЕКСАНДР II

АЛЕКСАНДР III

НИКОЛАЙ II

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

Примечания