Связов Евгений

Отчет 00 Жил (как-то) старик без старухи...

Евгений Связов

Отчет 00 Жил (как-то) старик без старухи...

(отчеты агента достал – 1)

ДЕПАРТАМЕНТ НЕПРИСОЕДИНЕННЫХ ПЛАНЕТ ФОРМА 12/А (ОТЧЕТ ОПЕРАЦИИ) (заполняется от руки на бумагу в единственном экземпляре)

«Мертвые не потеют. Они воняют другим способом» Энциклопедия Неприятностей, Том 1, «Приятности» стр. 89 «Вводная статья, примеры.»

30.12.99 от Р.Х. 19.47 по Москве.

Когда Ваша машина неожиданно взрывается, Вы начинаете понимать, что Жизнь отмерила на Вас очередную порцию приключений. И Вам остается только надеяться, что у приключений будут четкие и жесткие формы, и у Вас будет возможность получить от них пользу. И что вы не попадете в расплывчатые события, которые сваляться на Вас и вываляться из Вас, оставив чувство опустошенности.

У меня не было машины, которая могла бы неожиданно взорваться. Так же не было у меня девушки, которая могла взорваться в чьей-нибудь чужой машине. Не было у меня и работы, куда могли подложить бомбу. Даже какого-либо любимого занятия у меня не было.

Их у меня не было потому, что их отсутствие меня не беспокоило.

Вокруг было еще много всякого такого, чего у меня не было. Но я не особенно беспокоился по поводу того, что это всякие вещи принадлежат не мне. Беспокоили меня люди, которые считали меня семьей и искренне верили, что у них есть право требовать от меня того же. Время от времени они пытались попользоваться этим воображаемым правом и очень удивлялись, когда у них ничего не получалось. А обычно не получалось, потому что мне не очень нравилось, когда кто-то пытается мною попользоваться для своего личного комфорта. Я не вибратор. И быть им или каким-либо схожим предметом не входило в список моих заветных желаний. Потому что такого списка у меня тоже не было.

Вообще-то, у меня было одно заветное желание – красиво умереть. Но некая липкая вязкая нечегонеделательность, в которой я талантливо себя утопил по самые уши, удерживала от осуществления даже такого простого желания.

Я ждал.

Иногда, когда ждать становилось невтерпеж, я срывался и начинал делать что-нибудь. В процессе выяснялось, что все, что я делал, сводилось к раздолбыванию того, что попадало под руку в качестве виноватого в моем срыве.

Носом к рылу со своей раздолбывайской сущностью я сталкиваться не любил, и с каждым прожитым годом готовность срываться уменьшалась, сжималась, скукоживалась, и я все больше и больше становился спрятавшимся в холодильнике куском мяса, все желания которого сводились к одному – оттянуть момент попадания на горячую сковородку.

Желание не попадать попой на горячий чугун болезненно не сочеталось с желанием выбраться из морозилки и ожить, предварительно оттаяв. Вылезать из привычной и уютной морозилки семьи, дома, города было страшно. Мучило предчувствие, что разморозившись, я сгнию. Или меня съедят…

… Красавица.

Я перевел внимание с себя на чрезвычайно эффективную девочку, эльфообразную [1] рыжеволоску американоидного прикида. Недостатков в доказательствах своей эффективности у нее не наблюдалось, судя по способности смотреть на людей так, как она смотрела на меня – брезгливо с высоты иньяза, IQ [2] за 140, папы-дипломата и десятка новорусских друзей с парами литров чешского пива внутри.

Пока я тяжелил взгляд, какая-то самостоятельная сущность, обитавшая за моим затылком, сотворила над ее головой контейнер чего-то невидимого, но весьма тяжелого и липкого. Сущность время от времени сообщала мне о своих действиях заранее, но обычно заготавливала дрова впрок и гордо удалялась, оставляя меня с матерью разгребать завалы.

Почуяв контейнер, эльфийка приподняла взгляд к моему лицу. Наши взгляды встретились как танк с тойотой [3]. Она вздрогнула от удара и отвернулась к породистому богато одетому мальчику, обвив которого она шла.

Сущность, тяжело вздохнув, уронила на асфальт неиспользованный контейнер. Мрачно усмехнувшись, я сплюнул остывшим обгрызенным трупом беломорины. Беломоринка врезалась в какую-то рекламную раскладушку. Я сфотографировал щелчок обгрызенного кусочка бумаги об кусок яркого пластика, отвернулся от затопленной предпраздничными людьми улицы и глянул на расплывчатый негатив.

Новогоднее… агентство… шанс… 50 метров… Интересно.

Испортить что ли им праздник, раз уж все равно работают или побыть добрым? Я – добрым?

Я аккуратно сложил папки с записями мыслей, разложенные было составить план – как жить и стоит ли, и пошел к раскладке, на ходу ориентируясь, куда меня занесло, пока я выяснял, что же со мной стало за год.

Центральная пешеходная улица, что есть в любой большой деревне. Огоньки, которые при предпраздничном настроении, которое нынче у толпы, можно считать яркими, красивыми и даже загадочными. Люди, которые надеются, что три нуля в произвольно установленной нумерации лет уменьшат их неприятности и дадут бесплатных приятностей.

Вздохнув, я присоединился к ним и глянул на черно-серебряную раскладушку.

Новогоднее агентство по найму

Твой шанс найти ту работу, что нужна ТЕБЕ.

Тестируем 50 метров налево.

Налево был проулок.

«Работа, что нужна мне!». Интересно, существует ли такая в природе? Кому нужен уставший маньяк с замашками спасителя мира? Ребята из ентого агентства может быть, пытаются устроить новогодний сюрприз мало– и плохоработной части населения.

Я хрюкнул. Хрюк вышел именно такой, какой был подходящь – хрюк хлебного кабана, обнаружившего в кормушке ведро шоколадок. Будь на месте кабана человек, он бы вспомнил, что рядом с его свинофермой работает кондитерская фабрика, которая иногда выпускает брак. Но я был на месте кабана, который родился и жил на свиноферме. Правда, кабану на свиноферме было хорошо, и если бы он мог задуматься об смерти, то непременно решил бы умереть дома.

Укусив беломорину и запалив ее дешевой пьезозажигалкой, я еще раз посмотрел в темный проулок. Из-за дальнего угла проулка высовывался заманчивый хвостик тусклого лилового света.

Улица с яркими огоньками стала слишком яркой. Люди, пытающиеся распраздниться– еще более чужими. Я оскалился в проулок, выдохнул в лиловый хвостик облачко дыма и побрел вслед за сотворенным мною вонючим привидением.

Лиловый свет источала вывеска "Кафе-бар Норка Гидралиска [4]"…

Побродив по барам и ночным клубам моего тихого славного городка, я обнаружил, что фигурирующие в названиях названия простых геометрических фигур и животных неплохо отражали содержание этих баров и ночных клубов. И при виде такого неземного названия у меня появился призрак надежды, что в мире есть таки место, уйти из которого я буду хотеть меньше, чем остаться.

Этот призрак занялся перегруппировкой лица в довольно улыбающуюся харю, и дал ногам приказ доставить харю ко входу. Под вывеской ютилась выдержанная в серебристо-черном стиле фанерка, гласящая, что агентство рискнуло окопаться в одну норку с этим милым старкрафтовским зверком. Но предчувствия, что сейчас агентство получит в моем лице, то есть в харе, новогодний сюрприз, уже не могли меня остановить.

С грохотом свалившись по двум десятиступеньчатым пролетам, я вдавил внутрь люк от сейфа, привешенный на место двери, и оказался в предбанничке пять на пять с коридором напрямо и стойкой гардероба налево. Предбанничек был оживлен двумя дяденьками в комках [5] по бокам входа в коридор и гардеробщицей, спрятавшейся где-то в гардеробе.

Деревянно-темно-коричневой окраски коридор, перед тем, как загнуться налево успевал отпочковать по залу вправо и влево и туалетную дверку. Из залов, размеченных стрелками со значками сигарета с восклицательным знаком и сигарета зачеркнуто, долетали тягучие тяжелые капли гранджа.

Я восхищенно поцыкал и перевел внимание на мужиков, отклеившихся от табуреток при виде натовских берцов [6], комка и бывалого пуховика, в которых находилось мое слабобритое и давностриженое тело.

– Добрый вечер. Чего хотите? – казенно-вежливо отштамповал более молодой непропускатель.

– Вообще то мы шли в агентство, но потом увидели вывеску. Шедевр. Так что пивка попить мы хотим. – бурлыкнул я, ощущая, как настроение медленно поползло к отметке праздничное, то есть чрезвычайно опасное для окружающих, которые оказываются в роли елочных игрушек на елке, которую я обычно роняю по праздникам.

– Гидралиск какого уровня сшибает терранский [7] истребитель? – прогудел старший камуфляж, перегораживая широкими плечами проход в коридор.

Ух ты! Ничего себе пароль допуска!

Запрятав улыбку в облако дыма, я в развернутой форме сообщил, что Старкрафт – моя любимая игрушка:

– При разнице в три уровня апгрейда. В оригинальном Старкрафте. До Блудвара [8] пока не дошел – дошел до понимания, что в Enslaver [9] 3А Temple [10] надо бить как можно быстрее, поскольку Высокие Темплары [11], толпами захаживая в компании носителей [12] и линкоров с танками Шизара, сносят оборону к растакой-то папери.

На лицах охранников дружелюбными улыбками зажглись мои показатели «теста на вход».

– Раздевайся и заходи. – пригласил молодой, присаживаясь на табурет. Пока бабка-гардеробщица меняла пуховик на номерок, я поинтересовался у молодого:

– Друже, а что вы делаете с ламерами [13]?

– Вежливо просим. – ответил он, заинтересованно разглядывая показавшиеся из-под пуховика околошейные значки в форме глобусов. На ходу в курительный зал я показал нашивку на рукаве, гласящую, что местом, где меня угораздило служить, оказались Военно-космические Силы. Россия. [14]

Под стрелками висела черно-серебряная табличка «Если Вы к нам, то скажите об этом бармену».

Наверно, говорить рекомендуется между пятым и восьмым литром, чтобы не показывать удостоверение пивопийцы шестого разряда.

Я завернул в сигарету с воскл. знаком и помечтал о том, что, после моего посещения появится значок зачеркнутая трубка.

Приятная затемненность зала, под вуалью которой полуспрятаны круглые столики, диванчики вдоль стен и табуреточки в проходах, намекающие, что ненадолго полуспрятаться можно от всего. В центре зала – мягкий костер стойки с подиумами высоких табуреточек, с которых можно выставиться напоказ тем, кто прячется в темноте.

– En Taro Adun [15]! – ляпнул я, затекая на одну из них.

– En Taro Adun, Executor [16]! – отозвался скучающий бармен. Мое мнение о баре росло, как дрожжи на сахаре.

– Если Балтика Портер [17] у вас дешевле 20, то я люблю ваш бар. – высказался я от имени дрожжей.

– Люби. – разрешил он, ставя на стойку передо мной портера и массивный шестигранный стакан. – Пятнадцать.

– Уау! – признался я в любви, кидая на стойку три червонца. Оставшаяся в кармане горка мелочи проводила бумажки грустным бзяком. – Тогда две. И если Вас не затруднит, сообщите в Новогоднее Агентство по найму, что у них клиент.

«Люблю безобразие» Разнообразник

Лицо бармена, ударившего стойку второй бутылкой пива, каменностью и колючестью мало отличалось от забора колонии строгого режима.

– Присядьте за любой свободный столик. К Вам подойдут. – отцедил он с вежливостью часового с вышки, обнаружившего, что вышку заминировали.

Я обиделся. Не на бармена – на него было не за что, а на непонятность ситуации.

Сущность за затылком шевельнулась и скопировала забор с колючкой мне на лицо.

Элегантно выложив останки беломорины в пепельницу на стойке, я натянул стакан на бутылку и перевернул конструкцию.

– Скажи мне, друже, эта компания и Старкрафт – вещи совершенно несовместимые? – холодно поинтересовался я, осторожно вытягивая бутылку из стакана.

Бармен, изучив цеплявшееся за стенки стакана жидкое колечко пены, уважительно жмакнул губами и грамотно неответил:

– У Вас есть возможность оценить это самостоятельно. В левом от меня углу парень из компании совращает пару девушек. Через столик свободно.

Отвернувшись, он ушел в другой угол стойки, где его уже секунд пятнадцать ждала дама лет 35, старательно не замечавшая меня. Интересная такая дама, живая.

Уместив в себе пиво, которому не нашлось места в стакане, я навел тело на указанный добрым барменом столик и последовал мимо дамы, облизывая ее взглядом, который сущность в затылке перекроила под интелектуально-сексуальный.

Шага за два она почуяла взгляд, излучающий способность решать любые сексуальные задачи, и повернулась. Я испуганно отвел глаза от ее сексуально-интелектуального и обошел обтянутую синим стрейч-бархатом [18] попу шагов за двадцать.

Ягодичные мышцы, вступив в соприкосновение с табуреткой, растеклись по полированной лиственнице. Сущность в затылке дождалась, пока я поставлю стакан и бутылку, и высказала мне все, что она думает о моей стрейчбархатобоязни. Забитый в брюхо страх, противный своей таракановатой неистребимостью, привычно скрутил мышцы живота, послав настроение в свободное падение до отметки норма. Моя норма ниже нуля, где-то между -3 и -10.

Наслаждаться собственной мрачной угрюмостью я умею. Пришлось научится, потому частенько не было что ничего другого, чем можно было насладиться.

С хрустом укусив мундштук крупной трубки, обычно проживающей в кармане, я с угрюмой радостью представил реакцию посетителей на дым от сгорания смеси «Амфоры» [19], «Самсона» [20] и беломорно-примных хабариков. Смесь обладала очень полезным свойством отвлекать от других, менее опасных для жизни, вещей.

Сквозь первые густые облака дыма, через которые тяжелый гнусный взгляд особенно эффектен, я посмотрел на даму в синем стрейч-бархате. Легкое вздрагивание, нарушившее ее шествие в моем направлении, чуть подняло мне настроение. Встретив ее обеспокоенный взгляд, я вдавил обратно в нее дружелюбность, жалобное «за что» и громко подумал, что очень-очень хочу трахнуть ее в попу.

Испуганно отведя глаза, она неуверенно дошла до соседнего столика, где сидели еще две дамы в вечерних платьях и села спиной ко мне. Ощупав взглядом натянутые мышцы этой спины, я позволил взгляду скользнуть по паре пьяненьких глаз, уставившихся на меня с соседнего столика и перевел внимание на бармена.

Бармен, зависнув над стойкой с трубкой в руке, смотрел на меня. Успев убрать взгляд куда-то под стойку, куда уходил провод, он торопливо зашептал что-то в трубку. Видно, вызывал кого-то из агентства, пока я не распугал посетителей. Кстати, о агентстве.

Окутавшись облаком дыма, я загреб бутылку и, втиснув ее рядом с мундштуком, смыл табачный осадок. Столь сложные манипуляции отвлекли внимание сущности от того факта, что я бросил разведочно-беглый взгляд на угловой столик, отгороженный тремя дамами, удобно подвернувшимися для того, чтобы спрятать заинтересованность содержимым этого углового столика.

Затылок белобрысого широкоплечего паренька в кожаном жилете и белой рубахе. Две девушки в черных блузках. Рыжеблондинка и брюнетка. Блондинка смотрит на белобрысый затылок. Смешинки, разбежавшиеся и спрятавшиеся по всему лицу. Черт! Тантрой она, что ли занимается? Брюнетка что-то пишет. Лицо умное.

Соседки дамы в синем пытались буровить меня взглядами. Мягкими, как меховые игрушки. Сама дама в синем доставала из миниатюрной сумочки трубку. Настучав ноготком номер, начавшийся с трех троек, она начала жаловаться:

– Mike? It's me…

Произношение не хилое. Но акцентированное. Гнусно усмехнувшись ее соседкам, я уставился на локоны ее затылка.

– No… I've got a little trouble here… yeh, the kind…No, Alex alone is enough… Thanks. By.

Пока она убирала трубу, я прикуривал и думал, что буду делать с Алексом, когда он минут через десять придет хлопать мне лицо. Пока я раздумывал, сущность наклонила тело к плечу под темными локонами и прошептала:

– Excuse me…

Локоны вздрогнули, когда их носительница подскочила на стуле, приземлившись уже в пол-оборота ко мне. – Lady, I bag your pardon for I've break you a little. You looks so terribly beautiful that one cannot carry it out. – Произношение машины смерти Рембо и глаза доброго бедного несчастного ослика Иа в одном флаконе.

За секунду спрятав панику под холодной-холодной презрительной маской, она отцедила:

– Not at All. – и отвернулась к подругам. Я тоже отвернулся, потому что к моему столику двигалась темно-рыжая фотомодель с синей папочкой, упакованная в униформенные белую блузку, кожаный жилет и черные джинсы в обтяжку.

«Не закрывайте рот!» Зубной доктор

Полюбовавшись, как она проходя мимо стойки на ходу подхватила четвертую Балтику, я изо всех сил попытался расслабиться и улыбнуться. Расслабиться не получилось. Сущность настойчиво желала разбить ей кадык и насладиться нежным предсмертным хрипом, глядя в удивленные зеленые глаза, что очень расходилось с моим желание м немедленно нежно-нежно обнять, и больше никогда не расставаться.

Заперев в животе крупную дрожь, я дождался, пока она сядет напротив и рванул, как Т-90 [21] с заказным движком.

– Здравствуйте, я – сотрудник Новогоднего агентства по найму. Меня зовут Елена, а как зовут Вас? – профессиональным бархатным голосом погладила она мне уши, пока я изучал пальцы ее левой руки.

– Елена… Александровна, – подсказала сущность, пока я переворачивал ее бутылку с уже надетым стаканом. – Вы почему кольцо не носите?

Уставившись на безпенный стакан, она медленно положила папку на стол и потянулась за стаканом.

– А откуда…?

– За Вас. – стукнул я своим стаканом об ее и отхлебнул. – Я знаю, что мою жену будут звать Александровна, а Вы на нее так похожи…

– Вообще-то я уже замужем. – Задумчиво сказала она себе в стакан.

– Так вот я и спрашиваю, почему Вы кольцо не носите – просто не любите на себе металла или у меня есть шанс развалить Ваш ныне существующий не очень удачный брак ради нашего, о котором все грядущее тысячелетие будут снимать фильмы?

Елена подняла на меня взгляд. В зеленых глазах океаном кока-колы пузырился хохот, гигантским усилием удерживаемый от прорыва.

Причин заставлять девушку мучаться не было, и провоцирующий хохоток с моей стороны прорвал запруду. Пока она хохотала, демонстрируя идеальные ряды зубов, я под прикрытием гнусной ухмылки готовил план по уничтожению ее попытки превратить все в шутку. Я вынул трубку и с проникновенностью следователя СМЕРШа [22] брякнул первое, что пришло в голову:

– Лена, ты давно на этой планете?

Пару секунд, пока вопрос пробивался через волны хохота, она по инерции смеялась. Потом ее глаза округлились, сощурились, и она посерьезнев, спрятала левую руку под стол.

– Представьтесь, пожалуйста. – попросила она с напряженностью почти раскрытого шпиона.

Сделав удивленное лицо, я посмотрел на ее пальцы, вздрагивающие на стоящем на столе стакане и серьезнейше ответил:

– Тот-Амон [23]. Бог. Но ты можешь звать меня Димой.

При виде ее офигевающего лица сущность запрыгала от радости. Я расхохотался, решив, что теперь моя очередь. Облегченно хихикнув за компанию (всего с двухсекундной задержкой) Лена вынула руку из-под стола и открыла папку.

– Кстати, все-таки серьезно, без приколов и шантажек, ты все-таки замужем? – тихо буркнул я, разглядывая стопку тестов, начинавшуюся с IQ. Она скептически посмотрела на мою затертую курточку.

– У меня ныне профессиональный праздник. – перехватил я начавшееся изучение моего камуфляжа и показал обшитый рукав.

Демонстрация нашивок «Военно-Космические Силы. Россия» «группа немедленного реагирования» действует всегда. Или грузит крутостью, или отворачивает презрительно-насмешливый «взрослый» взгляд. Лена изобрела третий – загадочные круглые глаза, сопоставляющие лицо с нашивками. Я встретил этой взгляд и понял, что сейчас влюблюсь, потому что не могу не влюбиться в человека, который не грузиться и не взрослый.

Полыхающий во мне ядерный реактор, виноватый в излучении эмоции, чуть полыхнул, бухнув потоком запредельно высокой нежности в бронеплиты угрюмости с трепологической покраской. Быстренько убрав взгляд с ее лица, я скривился от приступа тянущей боли в сердце, вызванной требованием сущности немедленно утопить Ленину кожаную жилетку в слезах по теме «как мне плохо без тебя». Чтобы не расплакаться в такой неподходящий момент, я занялся выписыванием на бланке названий восьми известных мне тестов на IQ и моих показателей.

– Что? – обеспокоилась Лена, когда второй, усиленный, приступ сердечных спазм разложил меня левой половиной по столу.

– Ничего… – глухо бухнуло за меня что-то, пока я бегло заполнял листок «родственники».

– У тебя со здоровьем нормально?

Примеси профессионализма в ее голосе добили последние ряды сопротивления тому, чтобы высказаться. Отложив лист с ручкой, я выплюнул:

– Нет. С мясом у меня все нормально. Просто очень, очень, очень скучно и одиноко. Так одиноко и скучно, что сердце начинает болеть, становясь черной дырой, куда бесследно исчезает все. Все, что у меня есть, но никому не нужно, потому что никто не может дать взамен хоть что-то сравнимое. столько же запредельно высокой любви… Научился держать в глубине, прятать, сдерживать. Но сейчас, под новый год, этот бар, ты… Так, спасибо, уже отпустило. Проехали.

Я уткнулся в листик «родственники».

– Да, кстати, когда на кого-то пытаешься вывалить что-то, чего он не может возвернуть, то ему от этого смертельно хреново. – авторитетно добавил я, начиная перекореживаться страшным чувством, что опять несу нечто тупо-авторитетное, вместо того, чтобы просто, или не очень, сказать: «Лена, ты сможешь вынести то, что я хочу тебе дать?»

Смыв это поганое ощущение глотищем пива, я выложил на стол пачку «трех пятерок», которых, когда захотелось, в городе не нашел, и затаривался у контрабандистов в столице.

– Угощайся. Натюрлих. – мурлыкнул я, с мазохистким наслаждением позволяя сущности самостоятельно заполнить пятисот вопросную психологическую угадайку.

– Ух ты! – невежливо, но искреннее поблагодарила Лена.

Прикурив, она вытащила из-под стопочки бланк, озаглавленный «РО». Сфотографировав двадцать граф, и прочитав с фотографии «Intuitivity», «Communicability», «Looks», я восхишенно поцыкал на ее цельнозолотой «Паркер» и предположил, очень желая удержать ее в легкошоковом состоянии:

– Personal Observation?… Лена, твои глаза прекрасны и выразительны настолько, что когда ты их широко открываешь, я просто не могу на них смотреть. А не смотреть на них я тоже не могу. Уже.

– Интуиция – 100%. Общительность – 92%. Минус – нестабильность типа исходящего. – продиктовала она себе, прячась от моего взгляда в лист. Через пятнадцать секунд, которые я провел, глядя взглядом ее лицо, она подняла на меня глаза и изучила мое лицо, выражавшее адовы муки в личной жизни с последним шансом спастись в ее лице. Потом она спрятала лицо в ладонь и вздохнула.

– Ну вот… Лена, солнышко закатное, это мой жест – вздыхать в ладонь, напрашиваясь на поглаживание по голове. Так что пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, а то я заплачу от жалости, начну нежно гладить это пламя ада, что у тебя вместо волос, а потом не сдержусь, и несмотря на все старания забуду, что жалея, гладят только голову…

Лена истерически хихикала в ладонь. Показавшийся меж пальцев смеющийся глаз сделал что-то, от чего мне стало тихо, спокойно и хорошо.

– Дима, милый,… как устроишься на работу, сконнектись [24] Дана вурдалак светлая сеть. Запомнил?

– Дана вурдалак светлая сеть. Трудно не запомнить такой сказочный адрес… Кстати о сказках, Лена, ты все еще думаешь, что на этой планете есть работа для меня?

Чуть вздрогнув, она опасливо покосилась на браслетик на левом запястье и очень серьезно, с потугами замаскировать под шутку, ответила:

– А ты уверен, что работать будешь на этой планете?

– А! Ну тогда я наконец-то понял, почему я раньше не слышал о баре «Норка Гидралиска»…

Смысл сказанного ею вдруг дошел до меня и тело, вмиг напружиненное приступом ужаса, чуть не сорвалось сбежать.

…Бармен – агент.

…Бар на пару дней.

…Фильтрация посетителей.

…Тела супермоделей.

Я представил, как Лена стягивает кожу вместе с джинсами и блузкой и показывается тощий розовый слизистый ящер…

Глаза автоматически проследили, как троица из-за углового столика походками хорошо выдресированных фотомоделей удалилась в сторону служебных помещений. Потом переметнулись на Лену. Рука испуганно слазила в карман и вылезла обратно уже с перстнем на пальце. Другая, противно подрагивая, не спеша расстегнула пуговицы на груди.

– Лена. – тихо выдавили речевые органы. – А ты человек?

Она, еще не подняв глаза, начала смеяться. Подняв и увидев мои натянутые плечи, осеклась. Увидев расстегнутую куртку, посерьезнела.

Потом ее взгляд упал на перстень с глазком Амона [25], инкрустированный серебряными рунами Египта и она тоже напружинилась.

– Да… – рассеянно пролепетала она, разжиженная потоком тяжелого страха, транслируемого сущностью через перстень. – Как и все население… – с тихим вскриком она схватилась за браслет и вырубилась.

Не успев удивиться, я, выносимый из-за стола спущенными пружинами ног, увидел двух атлетов в жилетках, за какое-то мгновение возникших у входа в зал. Сущность хлестанула по ним парализующим страхом, а рука метнула бутылку.

Левый попробовал уклониться, а правый неуверенно шагнул ко мне. Выхватывая на бегу нун-чаки, я проследил, как бутылка свалила левого, и метнул нун-чаки в правого. Бухнув «винт» в открытый блоком головы живот, я помчался к выходу.

Мелькнула рука в камуфляже и все потухло.

Я шел по хрустальному саду, ломая ботинками тишь. Среди вечных сотворенных цветов, недвижной прозрачной травы Я был тем одним, кто шел в саду, сотворенном раз и до тех пор, пока кто-нибудь не придет.

Я пришел.

Соединяющие траву и небо колонны деревьев не видели меня. Кусты, поразившие сами себя запутанностью острых веток, не видели меня. Недвижная гладь ручья отражала, но не видела меня.

Они отражали. Все. Даже небо, недвижное, сотворенное и оставленное, пока я не приду.

Я пришел. Я шел и каждый шаг, каждый вдох, каждое трепетание век, подрагивание пальцев окунали меня в бездну холодного ужаса.

Я чуял, что сад, которые не видит, может разбиться от звука моих шагов…

«– Милый, я тебе нравлюсь?» Ночной эротический кошмар

Паника. Паника остановила сердце. Оно, сжатое страхом, слабое, слабее страха, закричало, умоляя меня проснуться и помочь ему ожить, чтобы разогнать по телу колкие льдинки, которыми стала кровь.

Я проснулся.

Сердце бухнуло, сотряся тело ударившей по стенкам артерий крови.

Рот раскрывался в беззвучном крике.

Я спросил себя – кого я зову? Я ответил себе, что я никого не звал – просто кричал и кричал в темноту, окружавшую меня и терпеливо ждавшую, пока я утихну и она сможет тихонько заползти в меня и угнездившись во мне, начать бесшумно пожирать мою память. Меня.

Потом я вспомнил, что темнота уже во мне. Уже давно, с детства, когда я устал кричать и уснул всеми брошенный и никому, кроме темноты, не нужный, став слабым и беззащитным, над которым можно все.

Я оборвал крик и открыл глаза. Темнота воспользовалась тем, что дверки век приоткрылись и подступила ближе. Я посмотрел в ее лицо, страшное тем, что его не было, закрыл глаза и поискал тело.

Ног ниже колен не было.

Руки и шею облепляло что-то шершавое и липкое. Ремни.

Тошнило.

Ознобило.

Холодно.

Одежды не было.

Хотелось курить. Хотелось пить.

Я попробовал шевельнуть рукой, и липко-шершавый ремень удержал ее. Тогда я набрал воздуха и закричал, разгоняя страх, уже смываемый приливом тухлых волн смертной тоски.

Я успел крикнуть раза три, и набрать воздуха для четвертого, когда темнота ударила в уши тихим голосом:

– Чего кричишь?

– Страшно. – признался я, а потом скорчился в истерике. Я тихо ныл, вяло извиваясь в ремнях, которыми был прикручен к жесткому и холодному столу. Я выл и скулил от ожидания того, что со мной сделают – изнасилуют, кастрируют, трепанируют или медленно будут сверлить зубы до тех пор, пока окровавленные сверла прорвут кожу щек.

Чьи– то пальцы, сильные и теплые, пробежались по рукам, освободив их. А потом в лицо полила струя теплого хлебного дыхания, очень успокоительного.

– Пожалуйста, не делай движений, когда отстегну. – попросил голос. Низкий, женский, молодой, с незнакомым трескучим акцентом.

– Ага. – всхлипнул я.

Она отстегнула меня от стола и я, дергаясь, медленно спустился на пластиковый пол. Свернувшись в клубок и вздрагивая, я лежал, пережидая медленно затухающий приступ человеческой тоски.

Сущность в затылке бесилась от паники жертвы, которая не может отдаться хищнику, чтобы тот ее трахнул вместо того, чтобы съесть.

– Дмитрий! Пойдем, отведу в твою комнату. – холодно позвала она.

– От-соси! – выплюнула сущность сквозь прыгающие зубы.

Копчик взорвался болью. Боль облила тело, сплавившись с тоской, и это сплав скрутил все мышцы в запутанные затянутые узелки.

– Самец. – отцедила она, сильно пиная меня в низ живота.

Я завизжал. Визг, тонкий и пронзительный, раздирал горло. Ставшее чем-то отдельным тело сложило спазмы и подергивания в одну цель – убить все, что шумит и мешает остаться в тишине. Ноги дрыгнулись в неуклюжей подсечке, подбросили все остальное вверх. Тело встало на ноги.

Содранное горло сорвалось на рев, загоняя на место желудок, присоединившийся к остальным мышцам, закрученным в чудовищный спазм.

Свет ударил в глаза, как игла в вену. В прямоугольнике светло-синего света в паре шагов от меня мелькнула она. Стройная, хрупкая, которую так легко переломать пополам и успокоиться, отгородившись от боли звонким хрустом ее позвонков.

Сипло взревев, я прыгнул на свет. Непослушные ноги подогнулись, руки ухватились за границу светлого и темного, удержали от падения, втянули голову в свет. Глаза сразу нашли ее спину. До спины было три хороших прыжка. Если бы я мог их сделать! Три прыжка, объятия, хруст – и спокойствие.

Я зарычал, роняя на пол слюну. Она обернулась, показав мне смеющиеся льдисто-голубые глаза. Я зарычал громче, и понял, что когда я ее догоню, она захочет мне отдаться, чтобы сохранить жизнь, но я убью ее. Сначала выдавлю эти глаза, в которых будет много-много страха и чуть-чуть похотливой надежды, а потом сломаю.

Я шагнул к ней. Еще и еще, вытягивая руки со скрюченными до боли пальцами. Хихикнув, она исчезла в темно-зеленом, открывшемся перед ней.

Я взвыл, глядя на ее удаляющуюся спину. Потом увидел, что отбежав прыжков на десять, она остановилась у стены и стала что-то с ней делать. Зарычав, а пошел на нее. За четыре шага она исчезла в стене. Не останавливаясь, я шагнул в черную дырку, в которой смутно зеленело ее тело.

– Ну вот ты и в своей комнате. – радостно сказала она

Все исчезло.

… Я замер, скованный ужасом, который вызвало мое воображение, нарисовав картину мириадов разноцветных осколков, в которые разбился сад. Осколки, ожив, впивались в меня. Мне было очень, очень, очень больно. Но я не кричал. Я боялся открыть рот, потому что знал, что если они попадут мне в горло, мне станет еще больнее, потому что боль будет не только снаружи, но и внутри…

Я стоял, скованный ужасом, и ужас отнял мои ноги, забрав их куда-то, чтобы я стоял, а не шел…

«Что, не ждали?» Эрекция

Я проснулся не как обычно. Я проснулся не от того, что очередной сон кончился и датчик «недосып» звонко щелкнул, расслабляя пружину, настойчиво толкающую меня лечь и вырубиться. Я проснулся от того, что над головой что-то загрохотало. Голова моя оказалась снабженной отлично работающими органами слуха, о чем я очень пожалел. Пока я жалел, рычащий над головой марш расшевелил достаточно воспоминаний о моментах бодрости, чтобы я соорудил первую после пробуждения мысль: марш достаточно смачен, чтобы стать звуковой дорожкой к очередному близардовскому шедевру.

Как только это мнение оформилось, воспоминания, подшитые в папочку со скромным названием «Starcraft, Hidralisk Den», выскочили из засады и столпились перед глазами, нагло и злобно скалясь.

Я застонал, чтобы их порадовать, и захотел курить. Точнее, понял, что уже дня три-четыре хочу курить. Глаза открылись, чтобы привычно направить руку за беломориной и зажигалкой, всегда укладываемых перед сном туда, куда маленькие девочки кладут любимую куклу.

Рука потеряв наведение, рухнула в пустоту. Глаза протранслировали охреневшему мне потолок ниши, в которой я лежал.

Нагишом.

Не то, чтобы меня это обеспокоило, но надолго я раздевался обычно помыться и вздрочнуть.

Ряд приятных воспоминаний промелькнул в тумане никотинового голода, активировав процесс заполнения кровью той части тела, которую я всегда мыл особенно тщательно.

Потом я решил, что где бы я ни был, быть в этом гдебыто возбужденным не очень хорошо, и рыком шугнул воспоминания в туман.

Потом я решил, что я – дикий, злой и поэтому голый и иду искать курить.

Выкарабкавшись из цельнопластиковой ниши, я секунд пять тупо пялился на разгромленное стомато-гинекологическое кресло, пока не понял, что это всего-навсего навернутая виртуальная установка. Поскольку больше в комнате пять на пять метров ничего не было, я попялился на установку еще с минуту, разыскивая среди кабелей, проводов, зажимов и трубок хоть что-нибудь, похожее на средства ввода [26].

Не отыскав ни мышей, ни джойстиков, ни даже клавы, я решил не отказываться сразу от первоначального варианта, что это установка для удаления зубов из задницы. Придя к этому выводу я встал и пошел к двери, удивляясь себе, любимому и сильному настолько, что хватает сил двигать тело, которое заявляло, что оно потяжелело раз в пять.

На прямоугольнике двери, исполненном из того же пластика, что и вся комната, не имелось никаких указаний на то, как ее открыть. Ни ручек, ни щелочки, никаких пазов, намекающих на откат в сторону.

Оставался вариант толкнуть. Вздохнув, угрюмо, поскольку был «дикий, злой и хотящий курить», я, наслаждаясь увесистостью себя, с разбега жахнул в середину двери пяткой. Жалобно хрустнув, дверь улетела в темноту и с грохотом улеглась на пол. Марш затих.

– Юпс! – буркнул я в тишину, намекая неизвестным хозяевам, что надо оставлять таблички с инструкциями по открытию дверей, и побрел налево.

Брести по коридору в потемках было очень страшно. Страшные мысли о писькоядных собаках и о злых мозгочерезжопуебах вовсю зашебуршились в тумане никотинового голода. Но шебуршились они в тумане, не показываясь. Поэтому я не стал предпринимать попыток спрятать письку в жопку, тем самым законопатив последнюю. Я просто тупо брел на свет, падающий в коридор из открытой двери метрах в пятидесяти.

В пяти метрах от порога светлой комнаты я обнаружил, что ее косяк дверью не снабжен, и что вместе с тусклым светом в коридор просачиваются неспешный английский говор и бзяканье стаканов.

Чуть оживившаяся сущность подкинула идейку приветственно помахать из-за угла членом. Чуть отредактировав идейку, я добавил к списку «злой, дикий и хочу курить» положительное качество «эксгибиционист» и, резко вывернув за косяк, брякнул в десяток людей за столом соответствующее случаю приветствие:

– Ladies and Gentlemen, have somebody cigarette, please? [27]

Шестеро девочек, одна другой спортивнее, дружно посмотрели на лицо, а потом вниз.

Пятеро парней начали разной наглости взглядами начали осматривать мышцы. Не считая реакции на меня, врожденную сексуальную ориентацию можно было понять по одежде – на бритоголовых девушках, в отличие от бритоголовых мальчиков, кроме тяжелобронированных трусов были столь же тяжелобронированные лифчики.

Хмыкнув и изобретя хороший комментарий на русском, я тяжело вздохнул и буркнул в сторону девушек, сидевших за высоким подвесным столиком слева:

– Ye! I really have nothing to proud but nothing to hide… [28]

Дружно покраснев, четверо отвернулись к столику с десятком кувшинчиков. Двое пристально вгляделись в лицо. Ответив им тем же и мимолетно погасив радость сущности, что нравлюсь, я признал в них двух бедолаг, что беседовали с агентом в углу «Норки».

– Хотя откуда в буддийском монастыре, где все дошли до необходимости носить пояса верности, сигареты? – выдал я заготовленный комментарий. Подумав, что из-за никотинового голода я выражаюсь как-то сложно, я набрал воздуху, чтобы объясниться на ходу к свободному месту на мужской скамейке. Но выдохнуть и тем более высказаться не получилось. Что-то схватило меня за горло и потащило в темноту.

«Трах! Мягко говоря». Булыжник

Развернувшись, я встретил неприязненный взгляд светлых глаз, к которым прилагалось спортивное женское тело, зацепившее меня за шею тонфой [29]. Откуда-то из ночного кошмара всплыло воспоминание, что это тело мне очень хочется сломать.

Обладательница сине-водянистых глаз, смотревших на меня исподлобья снизу вверх, открыла рот, и сделала лицо сердитой учительницы, собравшейся отругать нехорошего мальчика за то, что он показал одноклассницам и ей писю.

Я шагнул вперед и стукнул согнутыми пальцами в туда, где было горло. Горло там было.

Не подумайте, что я не умею бить в горло согнутыми пальцами. Не то, чтобы совсем не умею, но не настолько, чтобы над этим задумываться, тем более, когда нет сигаретки для того, чтобы подумать.

Тонфа легонько стукнула по атаковавшей руке.

Рука почти онемела.

Встроенный в сущность датчик, регистрирующий опасность того, с кем она меня связала, зашкалил. Когда это происходить в нормальных условиях, тело застывает, предоставляя мне шанс закурить и осмотреться вместо того, чтобы получить по морде. Но в этом темном ненормальном коридоре курить было нечего и я, успев сообразить, что происходит, вошел в роль затылочной сущности.

– Ай! – завопил я, сгибаясь. Мне было очень злобно и весело. Согнувшись, я схватил чужие лодыжки и выпрямился, начав раскручивать хозяйку лодыжек. Стук ее головы, мимолетно коснувшейся пола, медом полил мне уши., а потом положение стало ухудшаться – несмотря на раскручивание ее тела, она сложилась и потянула руки к моим запястьям.

– Не возьму… замуж. – пропыхтел я, отпуская ноги. Ее тело с глухим «бум» упечаталось в стену, отскочило и рухнуло на пол.

Через мгновение я с предложением помочь подняться закинул ее на плечо. На втором повороте мощный удар по копчику подкосил мне ноги. Упал я на спину, подмяв ее под себя. Чашки бронелифчика впечатались в почки.

– Вкусно пахнет? – успел я простонать я в сторону своей промежности прежде чем с моим телом что-то произошло, и я взвыл от боли в руках и ногах, скрученных к спине, внезапно оказавшейся сверху. Злобное шипение из-за спины возвестило, что моя противница собиралась насладиться победой.

– Я понимаю, тяжело, и приходиться находить удовольствие в мазохизме… – провыл я, слушая, как хрустят суставы. Половина боли заблудилась в тумане, а остатки можно было терпеть без неудобств. – Достань мне напильник и я спилю с тебя трусы…

– What’s up!!? – не дал мне развить тему хриплый мужской голос – Jane, leave him! [30]

Руки и ноги развязались и веревочками упали на пол. Повернув голову, до которой у Джейн не дошли руки, и которая могла шевелиться, я увидел среднерослого атлета с нун-чаками [31] в руках.

– He’ve attacked me… [32] – визгливо отцедила Джейн из-за спины. Мне стало неуютно от того, что она у меня за спиной, а не наоборот.

– Ага. После того, как ты попробовала придушить меня тонфой… – буркнул я, поднимаясь.

– А вы, рекрут, почему ходите по помещениям корабля без одежды? – прорычал он, закладывая руки с нун-чаками за спину. Шизик, которым я был, отреагировал смешком и принятием подобия стойки смирно.

– Докладывает рекрут Достал И’Опть твою мать, младший sir! Хочу курить, sir. Пошел искать, sir! Будучи без защитной одежды, подвергся нападению инструкторши Джейн с целью понюхать мою попу, sir! Предполагаю нервный срыв на почве длительного ношения защитной одежды, sir! Рекомендую две палки, sir!

Здоровяк задумчиво посмотрел на нун-чаки в своих руках, на пылающую Джейн, на мою тупо-весело-подхалимскую рожу и буркнул:

– Джейн – к корректору, рекрут -за мной. Мириться будете потом.

Топая в ногу за здоровяком по коридору, я не думал. Голова начинала болеть с никотиновой голодухи.

– Сэр! – окликнул я, когда мы синхронно покосились на дверной проем с выбитой дверью.

– Неплохо вы отметили свое жилище. Согласен, найти его сложно… Что? – буркнул он.

– У вас не будет закурить?

– Будет. После обработки. – сердито буркнул он, заворачивая в темный проход, немедленно зажегшийся светом.

Что там, я рассмотреть не успел. С косяка мне на глаза прыгнуло что-то липкое и темное, и прежде чем я успел его отлепить, сильная рука швырнула меня в воздух. Вопль мой утонул вместе со мной в какой-то едкой вонючей жидкости.

Вынырнуть не дали две подушки, упершиеся в бока, полоснувшие пару раз и выхватившие на воздух. Дав пару раз вздохнуть, меня окатило водопадом, а потом подушки поставили на теплый пластик. Другие подушки немедленно схватили за руки – за ноги и растянули в стороны. Затем по телу загуляли сотни три быстрых иголочек. Я заорал, наконец-то выпуская из себя панику. Иголочки дружно забегали по голове. Через пяток секунд пытка сменилась водопадом теплой воды, рухнувшим и утопившим очередной вопль. На замену стихнувшему водопаду пришли три десятка подушечек, за полсекунды облапавших меня за попу и промежность.

Затем чваркнуло и я почувствовал, как на меня напечатали переднюю и заднюю половинки бронетрусов. Потом подушечки исчезли.

Несколько секунд я стоял, слушая, как сердце сквозь ребра прорывается на свободу, и ожидая очередной пакости.

Чья– то не слишком нежная рука проволокла меня влево метра на три, уронила в кресло и сорвала с глаз липучку. Мимолетно глянув на сидящего напротив крепыша, я уставился на бассейн 2Х2 метра и пару кабинок, с потолка которых свисали на толстых кабелях сотни подушечек.

Крепыш рявкнул что-то крученое и комната, кроме столика, за которым мы сидели, затемнилась.

Я выдал что-то еще более крученое про нетрадиционные способы спаривания с Творцом.

Крепыш сделал лицо ценителя богохульств, покивал и хрипнул:

– Я – корабельный боцман Каршо. Тебе повезло не попасть на вводный инструктаж к инструктору, поэтому инструктировать буду я.

– А покурить? Или под обработкой подразумевался вводо-выводный стрюктуаж [33]?

Вздохнув, он сунул руку под стол и выложил на стол мою трубку и пакет табака с зажигалкой.

– Скажи спасибо.

– Спасибо, дяденька боцман Каршо. – пролепетал я, набрасываясь на трубку.

С первой затяжкой туман стал рассеваться и проступили очертания большого вонючего океана дерьма, в котором барахтался я.

– Где сейчас корабль? – выдавил я первый осмысленный вопрос, чувствуя, как убитая никотином сущность угомоняется, оставляя чуть напуганного и совершенно трезвомыслящего меня один на один с источником данных.

– Ползет себе на паре сотен где-то, куда рулит капитан, сэр. – небрежно обронил Каршо, неторопливо сворачивая самокрутку из кусочка бумаги, который он извлек из-под того же стола.. – Если Вас не устраивает…

Я заржал, смехом запихивая сотни и сотни картинок всех, кто не попал на этот корабль, в ящик «отложено до момента, когда надо будет вспомнить, что может быть еще хуже».

– Ну и ладно. – Каршо чиркнул моей зажигалкой, выпустил облако дыма и сообщил: – Во первых. НЕЛЬЗЯ ПОРИТЬ КОРАБЕЛЬНОЕ ИМУЩЕСТВО, в частности, двери. Во вторых, курить на корабле можно только в рубке, поскольку там воздуха много и в виртуалке. И в третьих. Любой гражданин конфедерации получает коррекцию полей тела, в результате чего быстрее и сильнее любого землянина раза в три. Не нарывайся.

– Все, сэр? – воспользовался тем, что он увлекся сигаретой.

– По сути, все. Вопросы?

– Выпить не найдется?

Пару секунд его карие глаза смотрели на меня очень сердито. Потом, когда попытка напугать меня взглядом провалилась, он смягчил взгляд, порылся под столом и протянул мне шприц без иглы.

– А? -тупо спросил я. Он кивнул на бедро. Посмотрев туда, я обнаружил там маленький краник, вшитый в вену.

– Трах Еж врага попу! – сказал я, а потом вспомнил, что клапан появился, пока я был без сознания и все что хотели, мне уже вкололи и терять мне нечего. Вывод, что все, что можно, мной уже потеряно, очень меня приободрил, и я воткнул шприц, повернул краник и бухнул в вену пару кубиков желтоватой жидкости.

Через пару секунд все стало ярким и четким, а настроение – легким. Важного не было ничего.

– Ух ты! – поделился с миром осознанием, что он не так уж плох, каким притворяется.

– Ага! – согласился Каршо. – Вообще-то на время тренировок в виртуалке, на пару месяцев базового курса, питаться будете внутривенно. Так, водичку пить по вечерам в компании, обсуждая сегодняшние занятия.

– Угу… сэр. Каршо. Кстати, меня…

– Стоп. Рекрут, забудьте ваше прошлое. И имя тоже. Придумай себе новое… У Вас, в конце концов, новая жизнь начинается.

– Зубастодушев Достал Тщательнохаосович. – выдала сущность и заржала.

– Да, рекрут, Вам вредно пить. – глубокомысленно изрек Каршо. – Пошли в виртуалку трезветь, а то накроют нас.

Повинуясь его заковыристой фразе, свет потух, предоставив мне прекрасную возможность выйти в коридор на ощупь.

Через пару минут, спрятав в вентиляционном люке своей комнаты трубку и табак, я сел в кресло.

– Шлем дает эффект полного присутствия… – бухтел Каршо, присоединяя в краник трубочку, уходящую в пол. – Ты «Матрицу» смотрел?

– Ага! – блаженно мурлыкнул я, ощущая полную расслабленность и полное отсутствие важных и мрачных мыслей.

– Тогда счас у тебя сервисный блок и экскурсия. Готов?

– Ага!

На голову мне упал шлем, и через секунду темноты приятный женский голос шепнул в ухо:

– Предварительный склад к тренировочному циклу «одиночный пехотинец».

– Где? – спросил я в темноту.

– Что хотите? – осведомился голос все той же приятной женщины, предусмотрительно оставшейся не просто в темноте, а еще и за затылком.

– Пару комплектов «Зиппо», полюс литр фляга «Ванна Таллин» плюс две коробки «Гаванна Клаб» [34].

– Готово. Идет загрузка [35]…

Ноги плавно приземлили меня на стальные плиты.

Две бочки и стекло в стальной стене за ними показались мне странно знакомыми, но мне было не до них.

Я нагнулся к носкам высоких шнурованных ботинок, у которых лежали две зажигалки, две фляжки и четыре коробки. Двигался я шустро и уже через пару секунд зубы сомкнулись на сигаре.

Тут– то он меня и настиг. До боли, до ужаса, недосыпа, голода и передозировки никотина натощак знакомый металлизированный голос, грянувший в левое ухо:

– Duplikon updated! [36]

Ножки подогнулись, чтобы уберечь меня от бесплодной попытки куда-нибудь убежать. Присев на стальной пол, я тупо прислушался к грохоту канонады и гулу самолетов, то и дело проносившихся сверху, в небе, видневшемся в проломе крыши, организованным падением десантной капсулы, на помятом рыле которой красовалась надпись Harsh [37].

– Нда, блин. – только и сказал я, разглядывая руки, к правой из которых был пристегнут смутно знакомый пистолетик. Ткнув в одинокую клавишу на дисплейчике левого предплечья, я заткнул голос, бубнивший в наушнике в левом ухе, и тяжело вздохнул, скрывая поглубже дикую смесь ужаса с охотничьим азартом:

– Ладно, ребята, сча я приду…

«Отстань. У меня и так из-за тебя проблемы с кадрами…» Главный монстр

Через часик-другой я воспользовался единственным в оригинальной версии второго «Квака» [38] шансом утопить в лаве очень неприятного дяденьку с припаянным к руке остро заточенным куском лома. Во всех остальных случаях дяденек приходилось быстренько расстреливать, забрасывать гранатами, или, если они имели глупость подставиться – давить тяжелыми ящиками.

Прихрамывая на недавно простреленную ногу, еще не успевшую выздороветь, я направился к тайнику с пулеметом.

Первый шок, обрушившийся на меня с зарядом плазмы, поджарившим кожу на животе, давно прошел, и я уверенно переходил от стадии «выжить»к стадии «поиграться». Играться было во что и с чем. До полной реалистичности это поле побойнища, конечно, не дотягивало, иначе бы я умер, не научившись ходить. В привычные представления о нормальной перестрелке не укладывалось мое тело. Оно почти не умело уставать и чувствовать боль. Умело оно быстро затягивать раны и носить барахла, которое должно было весить пару центнеров.

Враги были совершенно натуралистичны – разные вариации на тему киборгов, которые при отстреливании им ног просто падали, а не умирали. Зато при попадании в голову умирали сразу и очень кроваво.

Сам я был практически бессмертным, поскольку умереть мог только смертью берсеркера – от усталости. Маленькие таблеточки, которые кто-то упаковал в знакомые белые пакетики с крестиками и довольно щедро разложил по углам, очень бодрили, хотя и создавали нехорошие предчувствия, что на последних уровнях могут появиться шприцы, а потом тяжеловооруженные санитары из наркодиспансера и другие галлюцинации.

Кроме этих предчувствий мне не очень нравилось, что запихивать патроны в барабан картечницы [39], магазины помповой двустволки и магазин «Никонова» [40] приходиться мне, а не доброму невидимому волшебнику, обычно помогающему героям боевиков и игрокам в компьютер.

Отирая пот, промывавший устрашающие дорожки в крови, покрывавшей меня с каблуков до наушников, я, беззаботно насвистывая, спрыгнул в оформленное под дырку в полу ответвление от «главной трассы» [41], запрыгнул на платформочку лифта, ожившего при моем появлении, и поехал в комнатку, где, по моим расчетам, должен был меня ждать излюбленый американскими режиссерами шестиствольный монстр.

Увиденная картина повергла меня в шоковое состояние, нарушенное только попыткой лифта увезти меня обратно. Соскочив с уезжающей платформы, я взял с нее пример – уехал.

В дополнение к пулемету, на полу была Джейн, облаченная в потрепанный камуфляж. От ее позы вовсю веяло усталостью ветерана, уставшего убивать и пить пиво под грандж [42], протекающий сквозь наушники пленэра.

Могучим глотком добив шестую бутылку, она потянула руку к ящику и открыла глаза. Жест был настолько мой, родимый, что внутри что-то с щелчком переключилось, и я из злобного монстра-квакера превратился в умного и ласкового медвежонка.

– Здравствуй, инструктор. – мурлыкнул я, присаживаясь на корточки и извлекая сигару.

– А? – очень заинтересованно переспросила она, щелкая плеером.

– Говорю, здравствуй, инструктор. – процитировался я.

– Здравствуй. – срикошетило от нее. Опустив припечаленное лицо, она вяло вытянула из нагрудного кармана сигарету. Красиво выпендриться захотелось очень. Подвесив кисть с огоньком напротив ее лица, я перетек на другую сторону ящика и упался на пол.

– Угу. – благодарно, но невежливо буркнула она облачком дыма.

– Всегда пожалуйста. Обожаю давать огоньку красивым девушкам…

Джейн ответила холодным взглядом и вооружилась очередной бутылкой. Насладившись лихостью, с которой она сорвала пробку о пулемет, я сорвал пробку со своей бутылки об дуло ружья и задумался, чего бы сказать.

– Ты поонанировать не пробовал, горячий мой? Трусиков-то нет. – холодно отцедила Джейн в перерыве между глотками.

Поперхнувшись, я долго соображал, за что это она меня, пока не понял, что это за мое «пожалуйста».

– Эй, Джейн. – мягко позвал я.

– Аюшки? – показала она мне издевательскую рожу.

– Можешь пыжиться сколько угодно, но я все равно не поверю, что ты – холодная фригидная стерва. Я уже на всю оставшуюся жизнь поверил, что ты – очень добрая, слишком нежная и ласковая для возни с такими тупыми засранцами. Так что глядя на все твои огрызалочки, я буду мучаться от жалости и догадками, за что тебя сняли с работы в детском саду и засунули на эту работенку. Очень понимаю, как тяжело быть доброй и нежной в обществе неоднократно конченного засранца, но я хотел бы обсудить с тобой некоторые аспекты абсцентного синдрома [43]. Можно?

– Ведун стукнутый… – всхлипнула она в ладонь. Пока я шокировано затягивался, сущность плюхнула тело ее на ноги и раскопав среди ладоней ее лицо, подняла его к моему.

– Извини, я не знал, что тебе так больно. – нежно прошептала сущность, спеша воспользоваться тем, что Джейн еще не знает о ее существовании. Джейн послушно уткнулась носом мне в плече, подставляя сотрясаемые рыданиями плечи. Сущность исчезла, предоставив мне объясняться с Джейн, что я, как всегда, не хотел, но просто не смог удержатся. Я тяжело вздохнул, обнял ее плечи, хрупкие и теплые под тонкой камуфляжкой, и стер ее убийство из списка первоочередных целей.

– А что стало с твоими яслями?

– Эпидемия… – она замерла, потом отстранилась и сердито посмотрела заплаканными глазами. – И вообще, ты рекрут или психоаналитик?

– Я простой милый паренек по имени Харш. – мурлыкнул я, успев погладить ее по носу прежде, чем она двинулась.

– Слезьте с меня, Харш. – буркнула она, загружая руки бутылкой пива и сигаретой, отставленными в сторону по началу истерики. При виде их меня посетила мысль, которую я тут же высказал:

– А поклянись ебической силой, что ты не играла, или давай выпьем на брудершафт!

– Перетопчешся. – подтвердила она мои смутные подозрения, пытаясь, из-за разницы в весе, спихнуть меня со своих мягких и теплых ног. – А если тебя так тянет обслюнявить мои губы, то можешь это сделать и так. Одноразовые салфетки и антисептический крем у меня есть.

Сущность отложила сигару, собралась со слюной и смачно облобызала ее губы.

Охотно поддавшись толчку, я улетел в угол комнаты.

– Понравилось? – спросила Джейн, извлекая нехилых размеров бумажное полотнище.

– Ну, в зависимости от того, насколько Вам было неприятно, тетенька воспитательница… – лучезарно отозвался я.

Пару секунд она смотрела на меня взглядом, требующим, чтобы я сменил выражение лица с довольного на испуганное. После того, как попытка провалилась, она закрыла лицо салфеточкой и неуверенно в нее хрюкнула.

– Что, носик до сих пор сопельками забит? – вежливо поинтересовался я, доставая следующую бутылку.

Хрупкие теплые плечи под камуфляжкой затряслись, а из-под салфетки донеслись сдавленные бумагой рыдания. Потом руки с салфеткой упали на пол и я с величайшим удовольствием занаблюдал неудержимое истерическое хихиканье.

– Ты… ты… достал! – выдавила она.

– Да, именно так меня и зовут. – важно согласился я, любуясь на грани влюбленности прекрасными синими звездами заплаканных глаз. – И так будет до тех пор, пока ты не поймешь, что мне не нравиться, когда ты продолжаешь обращаться с подчиненными как с детишками из ясель, а не как с толпешкой половозрелых оболтусов, которых зачем-то рекрутировали в страшное, незнакомое место, оторвав от папы, мамы, друзей, любовниц и пива, не объяснив, зачем это было проделано, а вместо объяснения обрив наголо, нацепив пояса верности лишив тем самым всех радостей онанизма, и припахав жить в виртуалке, озаботив мыслями о оставшемся где-то в реальности мочевом пузыре. Тебе бы понравилось, если бы ты не знала, где сейчас твой мочевой пузырь и что он сейчас делает?

Она, улыбаясь до ушей, покачала головой.

– Вот и мне тоже не нравиться… эй! Зачем тебе пулемет? Я вроде ничего такого…

– Пойдем погуляем. – оборвала она мои панические крики, зацепила бутылку и исчезла за краем пола, выходящем в пустоту.

Захлопнув рот, я последовал за ней в пустоту, и, упав на мостик через озерцо лавы, ринулся за угол коридорчика, из-за которого уже доносились жалобные вопли засады, быстро тонущие в пулеметном грохоте.

Задержавшись для сбора аптечек и патронов для дробовика, я догнал ее только на краю забитого ящиками бассейна. Нацелившись было столкнуть ее в воду, я разбежался, но шага за два увидел, как боязливо сгорбилась ее спина и вдруг понял, что мы вроде как команда. И что предполагается, что мы должны прикрывать друг другу спины, а не толкать в них при первом подходящем случае. Оглушенный этой мыслью, я чуть не плюхнулся в бассейн сам. Вовремя удержавшись на краю, я глянул на трупы на платформочках с обеих сторон бассейна и перебросил картечницу с своего плеча ее на шею, не упустив случая погладить теплую спину.

– Сходил бы ты в сексуальные программы. – буркнула владелица спинных мышц, расслабившихся под моей рукой.

– Не-а… я… извращенец… Там… я устроил… бы… Квак…– сообщил я в перерывах между залпами двустволки, объясняющими тройке акул в бассейне, что они несколько помешают нам купаться, а заодно отпугивающими желание трахнуть Джейн в вовремя подвернувшемся бассейне.

– Маньяк! – восхитилась она и удачно метнула под выстрел пустую бутылку. В вовремя подвернувшийся бассейн рухнула кучка битого в лет стекла – Ну ладно, я пойду к двери, а ты открывай.

Пока я собирался возразить, она пропрыгала по ящикам, забралась на бортик, прилепившийся к противоположной стенке, и пробежала на дальнюю площадку.

– Блин на фиг! – заорал я, прыгая на ящик. Ящик, легко выдержавший нимфоподобную Джейн, ушел под воду под кинконгообразным мной.

– Блин на фиг еще раз! – заорал я под аккомпанемент сочного чваканья залитых водой ботинок вылезая на твердые ящики.

– Джейн, трэш твоего прадедушки мозжечок! Если ты собираешься быстренько доиграться и свалить отсюда – то скажи об этом сразу. Я с радостью засуну тебе за пазуху пару гранат, а если попросишь – то и в штаны, чтобы ты получила некоторое представление о сексе с настоящим мужчиной. А если ты думаешь, что ты, как крутой боец будешь мчаться впереди, милостиво позволяя новичку тащиться в тыле, подбирая аптечки и патроны для великой героини, то ни хрена. Мне так кажется, что мы больше похожи на молодую нервную дочку и пожилого опытного папочку, позволяющего дочке поиграться, пока он обеспечивает ее выживание несмотря ни на что, ею откалываемое.

В стену рядом со мной врезался заряд картечи.

– Открывай! – рявкнула Джейн и передернула затвор.

– Милая, я с самого начала знал, что ты меня хочешь, но зачем меня злить, чтобы я тебя изнасиловал, предварительно стряхнув гранатами в бассейн?

Она совсем было собралась стрельнуть, уже не в стену, но перед этим решила, наверно, подумать и к ней пришла какая-то сногсшибательная мысль. Выронив ружье, она сложилась на плиты площадки и тихо заплакала. Выбор действий, которые я мог предпринять по этому поводу, был небогатый и я выбрал первое попавшееся – открыл дверь, не спеша добрался до нее по воде и груде ящиков у второй площадочки, уселся на корточки, и, смачно капая на стальную плиту пола, сердито буркнул:

– И это ты называешь нормальным воспитательным процессом?

– Ты… – шмырг -… не понимаешь… – шмырг-шмырг. – Там я была умной, доброй, большой и главной. А тут ты… и еще одиннадцать людей которых я не знаю. Я просто гражданка Конфедерации и знаю больше. А вы… – шмырг -… выросли там, в этом аду, и остались живы, озлобившись, отупев, но оставшись людьми… – Шмыгр -… А я… выросла в тихом, добром, мягком мирке… – шмырг -… один раз ошиблась и оказалась здесь… – шмырг -… мне сказали – это твой шанс исправиться… Но я чувствую себя как маленькая девочка, которую поставили в угол, понимаешь?

Она подняла свечки глаз, истекающие слезами горя, расплавленного огоньками боли.

– Ага. – понимающе брякнул я. – И ты, поняв, что сограждане не будут гладить по головке, выбрала самую подходящую мягкую руку среди молодых непонимающих оболтусов. Да. Выбрала ты точно. Я вообще мягкий как пластилин – разогрейте меня чуть-чуть любовью и делайте со мной что хотите. Но есть у нас пара проблем, сестренка. Во-первых тебе сначала надо не просто меня полюбить, а донести до меня эту мысль, а во вторых, предполагается, что ты будешь делать со мной что угодно, а не я с тобой что ты хочешь. Я понятно излагаю?

Она апатично кивнула своему пулемету.

– Не обращай внимания, иногда у меня случайно получается донести до собеседника свою мысль.

Джейн продолжала депресивно разглядывать миниган [44].

– Но раз уж я сегодня в глушенный гранатами настолько, что понятно выражаюсь, то надо, пока получается, донести еще одну мысль. Джейн, там в этом аду, из которого вы извлекли наши тела, но не думалки, очень часто притворяются, нацепляют маски. У кого лучше получилось – тот и выжил. У меня не получалось. Потому что я ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть весь этот карнавал.

И вот сижу я, виртуальный, с гражданкой какой-то конфедерации и думаю, что она, раз гражданка этой крутой конфедерации, должна быть круче меня, жителя маленькой задрюченной планетки. И что интересно – эта жительница конфедерации или не умеет носить маски, или носит их столь мастерски, что мне, задрипанному землянину, ни в жизнь не докопаться до ее истинного лица, хотя увидеть его очень хочется.

– На, смотри. – показала она мне заплаканное лицо, обезображенное печалью.

– А вот какие у меня гарантии, что ты не вычислила по психотесту, что меня пивом не пои – дай кого-нибудь пожалеть?

– Никаких. – прошептала она, возвращаясь к изучению пулемета. – А свое личное дело тебе почитать я дать не могу.

– Вот-вот. Так что, тетенька воспитательница, пошли поиграем в войнушку. На равных, без выпендрежей. У нас и так вопрос доверия стоит…

Джейн закурила. С третьей затяжкой подняв на меня спокойно-насмешливый взгляд, она сообщила:

– Ну ладно, рекрут Харш. Считайте, что получили зачет по практике маскировки личности, раздел «обнаружение».

Ощущение, что унитаз внезапно ожив, шумно засосал меня в заполненные дерьмом недра канализации, ненадолго отбило способность издавать звуки, осмысливая их перед тем, как издать…

– Джейн. – растерянно пролепетал я.

– Инструктор, сэр, рекрут! – рявкнула она.

– Ну рекрут, это слишком, струк.

Джейн вскочила и, неожиданно положив теплые ладони на свободные от ремней и карманов участки моих плеч, проникновенно попросила:

– Харш, прошу тебя, не надо начинать все с начала. Давай решим, что есть такая субординация. Хорошо?

– Конечно, любимая, как скажешь.

Ее лицо оставалось серьезным. Даже стало очень серьезным. Голубые прожекторы высвечивали что-то в потемках моей души. Будь она не виртуальной проекцией, а живьем, я бы испугался за свою душевную нормальность, а так – просто вздохнул и уронил в пол:

– Есть, Джейн, сэр. Сэр, как выйти из виртуалки?

– Просто, Харш. Скажи: оператор! – облегченно вздохнула она, отпуская мои плечи.

– Оператор!

– Да? – звякнуло в ухо.

– Засейви и введи из системы через минуту.

– Принято.

Я сделал очень серьезное лицо и посмотрел на Джейн.

– Структор, сэр, Как можно помыться?

Смерив меня взглядом, в котором явственно читалась некоторая неуверенность в чистоте своих рук, она отцедила:

– Камера очистки за питейным залом. Шлем снимается командой «снять шлем». Клапан из бедра вынимается вручную.

– Понял, сэр.

– Через час в питейной информационный брифинг по конфедерации. Быстро…

Все почернело.

«Мама моя! Что ж я сделал-то?!». Творец

Тело рухнуло на меня тонной стекла. Битого.

Под стеклянной пылью усталости, вдохнутой, проникшей в кровь, забившей мышцы хныкающей болью, лежали вонзившиеся в меня миллионы маленьких остреньких разниц между мной виртуальным и реальным мной.

Забитые копотью легкие вытолкнули полуусвоенный воздух через обшарпанные, сжатые паникой голосовые связки. Стон канул в давящую темноту вокруг головы.

Я должен был сказать что-то этой темноте, чтобы она исчезла, и я вернулся. Вернулся куда-то, где плохо, пусто, страшно, но где нет темноты, приготовившейся сожрать меня. Не тело, не память, не душу, которой у меня на самом деле не было, а меня. Темнота стала подступать ближе, натекая на меня холодной безжизненной волной. Мне нужно было сказать ей что-то, чтобы она меня отпустила, хотя бы ненадолго, перекурить перед смертью. И я не мог вспомнить, что я должен сказать. У меня не было того, чем вспоминают. И меня тоже не было. Я стал паникой, маленьким, тусклым огоньком ужаса, трепещущим в последний миг перед тем, как его накроет нависшая над ним волна черноты. Чернота повисела надо мной один удар измочаленного кофеином и никотином сердца, и рухнула.

Второго удара не было. И ничего не было. Только большая волна черной воды, захлестнувшая огарок свечи, оказавшийся в шторм на берегу, и то место, откуда я смотрел на это. Место летело вверх. Я был там, под тоннами черной безжизненной воды, растворенный в ней, перемешанный с песком, почерневшим от черной воды. Но почему-то место, с которого я смотрел на это, очень быстро летело вверх, очень медленно удаляясь от темного берега и бури.

Мне захотелось побыстрее удалить место, откуда я смотрю, от черного берега и шторма. Место мгновенно стало десятком километров выше, но все еще продолжало лететь куда-то, куда я не смотрел. Я захотел посмотреть вверх. В следующий момент пятно моря и пляжа осталось сзади и мелькнувшая чернота сменилась видом верха. Моим верхом оказалось звездное небо и нытье заломленной шеи, которой у меня не было. Затем я понял, что я все-таки есть, и я есть место, которое смотрит и хочет, а чернота исполняет, показывая, нащущая, внюхивая, навкусивая, озвучивая, телепатируя все, чего я хочу.

Чувство всевластья оглушило, ослепило – всего на миг, – уже готовый смениться первым мигом осознанного творения, но этот миг прямо в меня ворвался крик:

– Харш, сними шлем, пока не увяз в матрице!

Я удержался от творения, не понимая, откуда в моей вселенной, где я – творец, этот голос, которого я не хотел.

– Кто ты? – прогудела моя вселенная из пляжа, моря и звездного неба с ломотой в шее.

– Я тот, который сильнее тебя. – сказал голос. – Ты не всемогущ. Я могу увидеть первозданную темноту и сказать «Снять шлем», а ты – нет.

– Хм! – хмыкнули пляж, море и небо. Я посмотрел на них и захотел, чтобы они исчезли и осталась только темнота, из которой они появились. Темнота вернулась. Я и темнота, в которой не было даже «там».

Победно усмехнувшись, я сказал в темноту:

– Снять шлем!

Свет.

Вместе с ним вернулись боль, знание, кто я, усталость, знание, где я, а потом неожиданным ударом кнута по яйцам пришло понимание, что я чуть не увяз в компьютере корабля.

– Еби Хаос Творца Суть! – взревел я, выбрасываемый из кресла судорогой мышц.

– Че? – ошарашено переспросил Каршо, на которого я упал. – Хотя, я тебя понял, мистер.

– Меня зовут Харш, я на космическом корабле, и меня только что чуть не съела матрица! – представился я, безуспешно пытаясь унять неритмичные содрогания своих ног.

За спиной Каршо кто-то тихонько всхлипнул. Я заглянул через плече Каршо и увидел Джейн. Джейн, тихо рыдая, сползла на пол по стене и взглядом заплаканных глаз пыталась передать мне вселенских размеров облегчение с примесями остатков горя. Маленькая, измочаленная паникой, очень несчастная Джейн.

Я смог выдержать взгляд глаз, наполненных прекрасной болью, всего две секунды. А потом накопившееся – паника, чернота, ярость чуть не съеденного, дрожь тела провралась неистовой жалостью.

Я рухнул на холодный жесткий пластик, вдавил глаза в предплечье, чтобы никто не смог их открыть, и зарыдал. Я рыдал от жалости к себе, навечно привязанному к креслу виртуалки, обрюзгшему, заслюнявленному и зассаному. Я рыдал от жалости к родственниками, сбившимся с ног в поисках меня. Я рыдал от жалости к Джейн, связавшейся с таким мерзким невыносимым подонком, как я. Я рыдал от стыда и от предчувствия, что скоро меня совсем, окончательно отделят от нормальных людей. Я рыдал от ощущения своей недоделанности, недовоспитанности, недочеловечности. Я рыдал, чувствуя себя диким зверем, которого терпели, потому что он был забавен, а теперь он надоел и его решили убрать, но еще не придумали, как. Я рыдал от паники, чувствуя себя канарейкой в аквариуме, оленем на верхушке дерева, котенком, привязанным за хвост к машине, выкинутой из лаборатории за ненадобностью крысой-альбиносом, дельфином, брошенным в аквариум с пираньями, заготовленным для охоты волком с выбитыми зубами и порезанными лапами, ужом, привязанным к ветке на корм птицам.

Я рыдал от понимания. Полного и ясного понимания, что меня приготовили умереть и единственное, что я еще могу сделать – успеть перерезать себе вены в теплой ванне, пока до меня не добралась какая-нибудь более болезненная смерть.

Я рыдал от предвкушения любимой работы и любящей жены, двух дочек и сына, дорогой машины, своего ноут-бука и коллекции марочных коньяков, которых у меня никогда не будет, потому что я умру. Я рыдал, чувствуя себя собакой, которая не удержалась и укусила дразнившего ее мальчишку, и которая за это должна быть застрелена.

Я рыдал, и розово-зеленый страх выплескивался из меня толчками, как кровь из перерезанной артерии.

Потом страх вытек, и осталась неуютненькая апатия, нарушаемая воспоминаниями о разных людях, говорящих мне, что так нельзя и что я должен быть мужчиной. Мужчиной, то есть существом, которому нельзя врать, плакать, когда порют, капризничать, не ложиться спать вовремя, и много чего другого, быть не хотелось, и это нежелание мешало отдаться апатии целиком и безраздельно.

Я горько вздохнул.

Охолодив кожу спины, шелестнул ответный вздох, а потом Джейн тихонько прошептала:

– Ну за что ты меня?

Краешком внимания отметив, что она не сообщила именно чего я ее, я привычно выкинул вопрос из сферы внимания, как всегда ожидая, что затылочная сущность ответит что-нибудь типа «Было бы за что – давно схватил бы и трахнул».

Потом я понял, что сущности за затылком нет.

Потом я понял, что теперь она – кусок меня, которым я могу управлять, и за все хамство которого бить будут меня. До смерти.

Ощущение, что меня заставили управлять чем-то, чем я управлять не в состоянии, и процесс уже идет, стало последней порцией эмоций, недополученной мною с момента пробуждения.

Я внезапно потерял способность пытать себя эмоциями, этой вонью руин семейных отношений и надежд на собственный брак, и на меня снизошел непередаваемый кайф ощущений, испытываемых кирпичом в полете с двадцатиэтажки.

Тело, повинуясь легким, как перышко, желаниям, перетекло в стоячее положение. Я посмотрел на Джейн, приютившую свою тяжелую депрессию и себя в угол комнаты и, вспомнив ее вопрос, направил ее легкое дуновение извинения:

– Структор, сэр, прошу меня простить. Я – зеркало, что отражает все, что не может принять. Не просто отражает, я воспринимает, ощущает, чувствует в соответствии с уже пережитым, и затем направляет вовне все, что, по его мнению, направили в него.

И сейчас я, может быть, получил шанс, который бывает один на миллион, но я чувствую, что меня вырвали из всего привычного и засунули куда-то, где все непонятно и неизвестно. Я чувствую хаос. И хаос хлещет из меня, обрушиваясь на окружающих. И вам, структор, сэр, тяжелей всех, потому что вы для меня сейчас – самый близкий человек. Держитесь, сэр. Я думаю, что вы тоже надеетесь, что я смогу стать кем-то если не уникальным, то хотя бы просто полезным.

Джейн промолчала. Ее теплый восхищенный взгляд был лучшим ответом, чем слова. Дав мне драгоценные пятнадцать секунд такого взгляда, она опустила глаза и поднимаясь, тихо из-за восхищенной ошарашенности прошептала:

– Ты хоть знаешь, что ты сделал? Харш, засранец, ты случайно взялся управлять виртуальным модулятором. Только этого корабля, но теперь тебя нельзя учить на процессорах класса один и ниже. Только на специализированных высших. Что мне теперь с тобой делать?

Она подошла, и ее печальные глаза обвиняюще заглянули в мои.

– Структор, сэр, а тренироваться в управляемой модуляции?

– Точнее, в неуправляемой. И все равно, психотренинг – никакой. Как ты научишься драться, если будешь бессмертный? Или наоборот, сразу умирающий? Управлению модуляторами учатся в них же. Месяцами.

Я воспринял информацию и отложил поиски решения, поскольку не чувствовал ни злобы, ни страха, ни азарта, которые могли бы заставить меня сунуть голову в пасть неизвестности, притаившейся в шлеме.

– Понял вас, структор, сэр. Ничего, что-нибудь придумаем. Разрешите сопроводить вас в питейную?

Джейн, кивнув, поплелась к восстановленной двери. Я зачем-то задумчиво посмотрел на шлем и поплелся следом.

«Ну что ж. Пора познакомиться поближе». Потрошитель

– What’s am I living for?

I’m living for today,

Welcoming to exiting tour,

With deny start the way.

What’s am I briefing for?

I’m briefing just for cry

The cry makes empty more and more

But nothing happens. Why?

What’s am I writing for?

I’m writing for see trace

To the eternal life of 4:

Love, Pain, Honor, Disgrace

– Это кто? – обернулась Джейн – Писал? – уточнила она, посмотрев на мой неприсутствующее лицо.

– Я – прошуршал я, ощущая первые признаки того, что вновь открываются кровоточащие шрамы, оставленные острыми клинками любви окружающих на моем толстом ленивом пузе.

– Лихо. – буркнула Джейн, входя в комнату, уже заполненную одиннадцатью моими товарищами, поимевшими несчастье вляпаться.

– What’s you are talking about? Speak understand way, please [45]. – отреагировал с дальнего угла стола чуть пухлый голубоглазый парнишка.

– Еще один… – буркнула Джейн себе под нос и добавила: – I’ve say to recruit Harsh what he skilled in poetry. [46]

Ревниво-подозрительные взгляды, которыми сверлили меня одиннадцать пар глаз, усилились до еле терпимого. На пару секунд мне стало неуютно, а потом, разозлившись, я шагнул к мужской скамейке, рыком «Make room!» потеснил всех пятерых и, присев на краешек скамейки, занял позицию «вполоборота к любимому лектору со стаканом яблочного сока в руке».

Оглядев нас, Джейн стукнула кулаком по стене, поймала выпавшую из разверзшейся щели табуретку и неуловимо быстрым движением оказалась сидящей за столом со стаканом и кувшином апельсинового сока в руках.

– Итак, рекруты! – бодро начала она по-английски, наливая сок. Даже излишне бодро. Сообразив, что это, во многом, моя заслуга, я повернулся за стол и принялся разглядывать шестерых спортсменок напротив. – Думаю, что вы немного познакомились, но на всякий случай давайте познакомимся еще. Слева от меня…

– Нат. – кокетливо улыбнулась в противоположный угол стола кареглазая сухощавая девочка, руки которой, несмотря на все ее старания не шевелиться, играли мышцами.

– … Россия, Нижний Новгород, IQ – 132, французское фехтование, химик. Далее…

– Мара. – преданно прогудела Джейн пухленькая сибирского вида зеленоглазка, безуспешно пытавшаяся спрятать свой пятый размер согнутостью спины. Я удержался от сообщения ей, что бронелифчик достаточно неэротичен и не стоит портить прекрасную осанку.

– … Россия, Нижний Новгород, IQ – 136, французское и украинское фехтование, химик. Далее…

– Тесси. – насмешливо бросила мне в глаза небольшая потрясающе скроенная зеленоглазая азиатка.

– Япония, Осака, IQ – 130, 3-ий дан [47] каратэ, 1-ый дан японское фехтование.

Пока говорун с другого конца стола выяснял у Джейн, что такое дан, я скорчил Тэсс восхищенно-почтительную физиономию и махнул бокалом. Она показала глазами на Джейн и с улыбкой отсалютовала обратно.

– Тэсс, Харш, я вам, если хотите, организую кумите [48]. Далее…

– Дарк… – смуглая худенькая индианка шутливо раскланялась на три стороны.

– Франция, Марсель, IQ – 147, матер плавания, системное программирование. Далее.

– Лайт… – плохо скрыв усталость под безразличием, вздохнула полноватая «девушка американской мечты»

– Франция, Марсель, IQ – 133, мастер стрельбы, подрывник. Далее…

– Блейд. – чуть угрожающе протянула змеиной красоты девочка с растатуированными рунами руками.

– Норвегия, Тронхейм, IQ – 135, мастер ножа, 46 ликвидированных.

Я тщательно всмотрелся в неторопливо переливающиеся в щелях век землистые глаза. Настороженные и холодные.

– Далее…

– Бэт. – представился голубоглазый болтун.

– Норвегия, Тронхейм, IQ – 137, мастер бега. Далее…

– Гриф. – буркнул, как я вспомнил, чтобы не оборачиваться, угрюмый сероглазый атлет.

– Норвегия, Тронхейм, IQ – 140, мастер движения тяжестей, филолог. Далее…

– Киро…

– Япония, Осака, IQ – 132, 6-ой дан карате и японского фехтования. Далее…

– Дэн…

– Япония, Осака, IQ – 149, электронщик. Далее.

– Мик…

– Франция, Марсель, IQ – 135, гимнаст, химик. Далее…

– Харш.– рыкнул я в стол и вдруг обнаружил, что с замиранием сердца жду, что хорошего Джейн скажет обо мне.

– Россия, Нижний Новгород, IQ – 151…

Джейн обвела взглядом аудиторию, подчеркнув миг ожидательной тишины, и сообщила:

– … Мастер кунфу [49]. Эколог. А меня зовут Джейн. Я – ваш инструктор-руководитель. Мой IQ – 153, по образованию я – воспитатель.

Итак, Нат, Мара, Тэсси, Дарк, Лайт, Блейд, Бэт, Гриф, Киро, Дэн, Мик и Харш! Во первых, сообщаю всем, что ваша догадка, что национальные тройки познакомились только здесь, верна. Общайтесь, не стесняясь. Во вторых, собираться здесь будем только каждый третий вечер, а все остальное время вы будете обучаться и общаться в виртуальной сфере корабельного компьютера. В третьих, обучение будет проводиться по индивидуальным планам и продлиться, на этом корабле, месяц, после чего вы перейдете на стационарную базу специальной переподготовки, где, кроме всего прочего, научитесь быстро двигаться и регенерировать повреждения тела. В четвертых, в каждого из вас уже вложено, переводя на земные деньги, по миллиарду долларов – во столько обошлась телепортация. Предчувствуя вопрос: вторая телепортация – смерть с вероятностью 75%. Третья – 99%. Энергозатраты пропорциональны шестой степени расстояния. Поэтому вас телепортировали на корабль-базу, прятавшуюся за Луной и сейчас мы летим на центральную базу подготовки персонала неприсоединенных планет. Более подробно о конфедерации второго расселения вы узнаете из виртуальной экскурсии. Вопросы?

– А эта железка как снимается? – жизнерадостно воскликнул Бэтмен без малейшей задержки.

– Какать тебе не надо. Писать прямо в нее – она для этого и предназначена. А сексом заниматься можно и нужно в виртуалке. Еще?

– Сколько вам лет? – очень незаинтересованно спросила Лайт.

– За счет простого корректирования граждане конфедерации в среднем живут 250 земных лет. Признаки старения появляются к 200. Полевая агентура редко умирает от старости. Еще?

– Структор, сэр, как вы решили проблему разорванных связей? – прохрипел я.

Женская пол-стола уставилась на меня очень удивленно.

– Харш раскрыл нас при рекрутировнии и не пробыл в сознании до этого момента. – объяснила им Джейн. – Харш, тебя убили с целью ограбления.

– Упокой, господи душу грешного врага твоего! – радостно отсалютовал я стаканом в потолок, и подмигнул ужаснувшимся Нат и Маре.

– Мистер Харш пожелал себе покоиться с миром. – перевела Джейн.

Тэсс нежно прощебетала что-то по-японски. Глядя в стакан, я выслушал перевод:

– Тэсс желает тебе жить, покоясь с миром в душе.

Я вздохнул и с горькой усмешкой кивнул проницательной до невыразимости мастеру каратэ.

– Еще вопросы?

– Как встретиться в виртуалке? – подозрительно спокойно поинтересовался Киро. Осторожно покосившись, я обнаружил, что он, как я и предполагал, восхищенно рассматривает бронелифчик пятого размера.

– Через неделю на отработке взаимодействия. Еще вопросы?

Пять секунд тишины.

– Тогда у вас с полчаса пообщаться и на тренировки.

Джейн оказалась у стены, засовывая в нее табуретку.

– Мара! -тихо буркнул я во вздернутый носик, опущенный к стакану чего-то синего.

– А? – подняла она на меня все еще шокированный взгляд. Увидев в них очень близкое и родное непонимание, «где я и за что», я понял, что каждый из дюжины присутствующих шокирован не меньше моего, но только я достойно ответил «врагу». Настроение оседлало понимание, что я тут самый кошмарный парень и взлетело на нем до немыслимых высот, с которых я даже не пошлю. Почти.

– Мар, не подумай, пожалуйста, что хамлю, но Киро слезами обливается, глядя на то, как такая прекрасная девушка портит себе осанку в безуспешной – уже, – попытке спрятать потрясающие доказательства того, что она – девушка.

– What have you said about me? – подал голос Киро. – I am dis [50]…

Мара, стрельнув глазами в сторону Киро, с грацией сибирской тигрицы выпрямилась и потянулась. Тэсс, которой реакция Киро была видна куда лучше, чем мне, бросила молниеносную фразу, начинавшуюся с «Дэн». Дэн хихикнул.

– Люди, давайте будем говорить по-английски. – хрипло попросила Блейд. Я и японцы глянули на ее руки, стиснувшие стакан, рассеянный взгляд, внимательно следящий за всеми нами, на согнутую спину и расслабленные для удара мышцы плеч. – Когда рядом со мной говорят что-то, чего я не понимаю, я начинаю нервничать.

Первым расхохотался Бэт. Мы хохотали минуту. Блейд дулась секунд десять, а потом тоже рассмеялась чистым детским смехом, странно осветившим лицо девушки с 46 зарубками на ноже.

– Блейд, извини. – прогудел я сквозь смех через минуту. – Просто захотелось сделать Киро приятный сюрприз, кроме маленькой заботы о Маре…

– И это было не столь уж незаметно. – повернулась к Блейд Лайт.

– Ага! – улыбнулась Тэсс. Мне. – Ты посоветовал ей не портить позвоночник?

– А ты посоветовала Дэну ущипнуть Киро?

– И он щипнул. И больно! – пожаловался Киро.

– Да-а-а-а! Куда я попала? – хихикнула Нат.

– В компанию колдунов и телепатов. – звонко и низко прогудел Мик, поднимая на Нат очень заинтересованное орлино-мафиозное лицо.

– О-о-о! А к кому относитесь вы? – завлекательной улыбочкой среагировала Нат. Меня грозило отрезать от остальных бурным флиртом. Будь настроение чуть похуже, я бы взял пример с Блейд и Лайт, угрюмо хлебающих сок по причине интенсивнейшего трепа Бэта с Дарк, или с Киро, все еще молча вкушавшего глазки, которые ему строил Мара. Чем занимался Дэн, кроме того, что спрятался от меня за Мика, я не видел. Зато я увидел очень выжидательный взгляд Тэсс.

Посмотрев друг на друга пару секунд мы встали, оборвав треп сотоварищей, и в наступившей тишине вышли в коридор.

– Это любовь с первого взгляда. – донеслось в спины объяснение Бэта. Тэсс смущенно хихикнула. В полумраке коридора ее хихиканье было чрезвычайно притягающим.

– Нет, он любит бить девушек в темных коридорах. – выпалила Блейд.

– Обожаю! – крикнул я в комнату, глядя в глаза Тэсс. – И вообще, не мешайте мне объясняться в любви.

Комната засмеялась и загудела, а я выдал смеющиеся глаза Тэсс:

– Тэсс, спешу положить к твои ногам руку, сердце, мозги… ну и прочее, пока ты не произвела эту нехитрую операцию самостоятельно посредством банального тоби уро маваши гери дзедан [51].

Тэсс, сгибаясь в хохоте, ответила:

– Да нет, простого тски гедан [52] думаю, хватит…

– А можно не ругаться? – прорычал Гриф

– Киро-сан, объясни! – весело прокричал я, звонко стукая себя по бронетрусам.

Тэсс хмыкнула и медленно перелилась в камаэ [53]. Вернув хмык, я встал в хачидзе-дачи. [54]

Шмяк!

Профессиональный тски [55] впечатался в успевшие натянуться мышцы, заботливо прикрывшие солнечное сплетение.

Отскочив, она спрятала лицо, кроме округлившихся глаз, в ладони, и виновато прошептала:

– Ой, я думала, будет укэ [56].

– А я думаю, мастер, вы просто нарываетесь на хорошую драку. Но у вас ничего не выйдет – у меня на прекрасных девушек, рожденных там, где красота Всходящего Солнца встретила звездную свободу заката, рука не поднимается…

– Вы драться будете или стихи читать? – буркнула Лайт, появляясь на пороге в сопровождении Киро.

– Лучше пусть стихи. – пошептала Тэсс. – Не знаю, как он дерется, а стихи читает замечательно.

– Вот и я так тоже думаю. – сообщила Джейн, выходя из темноты коридора. – И раз уж всем не сидится, прошу по комнатам воткнуть трубку из пола, прозрачную и полую, в клапан на бедре, и надвинуть на голову шлем.

Выслушав нестройный гул недовольных голосов, она захлопала в ладоши и тоном преуспевающего торговца душами крикнула:

– Давайте-давайте, мальчики и девочки, вас ждет нечто очень интересное!

– Да-да! – присоединился я к ней. – Вам понравиться больше, чем секс, наркотики и убийство, вместе взятые!

– А сам то ты чего не спешишь? – холодно спросила Тэсс, глядя в удаляющиеся спины.

– А он уже прошел вводное занятие и сейчас пойдет на курс коррекции. – быстро проговорила Джейн. Тон ее голоса мне не понравился. Тэсс ее голос не понравился тоже. Изучив меня долгим серьезным взглядом, Тесс обречено прошептала:

– Да? Ну тогда…

Развернувшись, она поплелась в свою камеру.

Подождав, пока за ней захлопнется дверь, Джейн повернулась ко мне и бросила:

– Пошли!

– Куда?

– Рекрут, у вас серьезные проблемы, и настоящий момент для их решения требуются радикальные меры, требующие от вас беспрекословного повиновения. За мной марш!

Джейн повернулась и помаршировала по коридору.

– Да уж даже Тэсс заметила, что радикальные! – буркнул я с левой ноги пристраиваясь в ногу.

– Тэсс, рекрут Харш, обычная японская сирота возрастом 17 лет, которую никто ни разу не целовал.

– Матерь… Да уж, рыбак рыбака видит издалека!

Я успел затормозить и не врезался в Джейн, нарисовавшуюся в шаге передо мной.

– Что? – подозрительно спокойным голосом спросила она. Спокойствие было настолько ледяным, что я испугался, как пойманный в холодильник мыш.

– Что «что»? – пролепетал я, отступая на шаг.

– Что значит «рыбак рыбака…»? – угрожающе процедила она, наступая.

– Ну… это… пословица.

– Я знаю! – рявкнула она. Я отпрыгнул в камаэ. Она, еле видимо в сумерках коридора, взъерошила волосы. Потом тоном уставшего вести допрос следователя спросила:

– Ты – девственник?

– Да. – выдавил я как мог спокойнее. – А что?

– Ох! Ненормальный! – по-бабьи всплеснула она руками. – Нет, ты точно девственник?!

– Ну если это так важно. – можешь исправить это прямо сейчас. Тогда будешь знать наверняка, что нет. – буркнул я, начиная нервничать. Где-то в глубине души я всегда знал, что какое-то значение ЭТО имеет. И предвкушение того, что сейчас я узнаю, какое, заставило ноги трястись и подкашиваться.

– За мной, бегом марш! – рявкнула Джейн, срываясь в легкую рысь в противоположную сторону.

Я рванул за ней, но догнал только в камере, где впервые проснулся. Не спев углубиться в воспоминания, я обнаружил, что Джейн уронила меня в какое-то кресло и что-то высматривает на мониторе припаянного к креслу компьютера

– Структор, сэр. – осторожно спросил я, ощущая, как что-то нежно трогает мой головной мозг. Кроме Джейн, отвлечься от массажа мозга было не на что – вся остальная комната было затемнена.

– Да. – сказала она сама себе и сдернув с трусиков маленькую коробочку, взволнованно в нее затараторила. Из рации хлынул, заткнув ее, густой спокойный бас. Выслушав его, она медленно вернула коробочку на пояс и посмотрела на меня, как стая волков на последнего кролика на планете.

– Что… такое? – нервно прохрипел я, еле удерживая желудок, нацелившийся выпрыгнуть и убежать куда-нибудь в более безопасное место, например, в кастрюлю.

– Ничего. Просто ты должен был умереть два раза – при телепортации, при неправильной конфигурации собирающих сознание модулей и от входа в виртуалку от передоза… Ладно, пошли… Но Творец тебя невзлюби! Как можно прожить треть жизни и остаться девственником?

– Наверно, предчувствовал, что это не треть, а всего десятая! – буркнул я.

Джейн наградила меня испуганным взглядом и разблокировала тяжелую дверь. Заведя меня в темноту за дверью, она уронила: «подожди здесь», и закрыла дверь, оставив меня нос к носу с моей ненаглядной темнотой, скрашиваемой лишь переливами разноцветных искр, мелькавших у меня перед глазами каждый раз, когда я закрывал глаза или смотрел в темноту.

Пяток секунд ничего не происходило, а потом дальняя стенка исчезла, на мгновение открыв моим глазам картинку звездного неба. Мощный рывок вылетающего в вакуум воздуха дернул меня – тело, мысль «решили, что спокойней будет убить», предсмертный ужас и вопль «бля!». Вакуум вырвал воздух из моих легких, отобрав крик. Потом он отобрал тепло мгновенным ударом боли вышвырнувшим меня из куска льда, которым стало мое тело.

«Добрые дела ни к чему хорошему не приведут. А злые – ни к чему плохому». Энциклопедия Неприятностей, Том 4, «Добродетельность» стр. 7 «Общая теория злодеяний»

Мы плыли в вакууме – мое тело и я, висящий в паре метров от него. Внимание, зафиксированное на диске с открытой дыркой, там и оставалось. Мне было все равно. Ничего не было. Мне было чуть грустно, но плакать мне все равно было уже нечем, и мне было все равно.

Диск постепенно удалялся, но мне было все равно. Он отдалился, став маленьким и неинтересным, но мне было все равно. Меня не было, а было опять только место, которое смотрит. Но теперь оно не могло ничего. Совсем ничего. Даже умереть. Даже напугаться. И тем более отомстить.

Хлынул гнев. Гнев, спокойный, расчетливый, садистский, вырос, захлестнул меня и я стал гневом, желающим только одного – вернуться на корабль и отомстить.

Я ненавидел этот сверкающий корабль. Я ненавидел маленькое пятнышко, отделившееся от него и полетевшее к моему телу, удалившемуся от меня, зависшему на месте, как только я почувствовал гнев. Потом я понял, что это летят меня спасать и гнев ударил, ослепив и уткнув в давящую слепящую белизну.

Белизна давила, давила, зажимая со всех сторон, размазывая меня, вдавливаясь в меня. А потом она исчезла, сменившись на что-то серое с тремя пятнами. И на боль. Боль, сжигавшую каждую клеточку тела.

Что– то упало мне на лицо и я, набирая воздуха для крика боли, вдохнул что-то, что растеклось по телу, убирая боль.

В глазах прояснилось. Но лучше бы видимость оставалась столь же хреновой, лишая меня сомнительного удовольствия созерцать три зеленых морды, склонившиеся надо мной.

Вытянутые челюсти, нацеленные на меня черные провалы ноздрей, маленькие желтые глазки, в которых завис, навечно, до конца сотворенного, тот самый гнев, который я чувствовал совсем недавно. Гнев загнанного в угол зверя, который очень хотел удержаться от убийства и умереть своей смертью. И за шкурой которого пришел мягкий, теплый, слабый, глупый, который хочет украсить шкурой свою теплую норку, который дрожал от страха, когда зверь хотел крови и шел искать ее. Украсить, чтобы хвастаться перед теплыми, мягкими и глупыми какой он холодный, жесткий, безжалостный, умный. Какой он, этот теплый, мягкий, слабый, глупый, какой он зверь.

В их глазах жил гнев загнанного зверя.

Я смотрел в три пары глаз, в которых был гнев, и животный ужас тепленького, мякенького, слабенького, глупенького человечка, столкнувшегося со зверем, пробудился во мне, разросся во мне, захватил ноги, живот, дошел до легких и готов был выплеснуться криком животного ужаса который, я знал, смениться бульканьем перегрызенного горла. Я знал, что я – блюдо на столе и они, эти трое, в которых живет гнев зверя, хотят меня съесть.

Гнев выскочил из памяти, прокатился по телу, выметая страх, натянул мышцы, подбросил тело в прыжок.

Упав на пол и согнувшись, я вытянул скрюченные руки к троим, стоявшим вокруг висящей в воздухе серой платформы, и внезапно понял, что различаю их, и что они, эти зеленые ящеры с подвижными четырехпальцевыми пястями, длинными мощными ногами и хвостом, одетые в серый пластик, где-то встречались мне раньше.

Гнев, заполнявший все, мешал думать и я просто знал, что серая платформа – реанимационная панель, что ящик и кресло у стены – блок мыслеимплантации, что двое молодых – рядовые, а уродливый старик – техник второго класса. И еще я знал, что старше их. Неизмеримо.

Гнев, нараставший, сметающий сознание, вплеснулся в хриплом утробном реве:

– Хлан джан кандзукан тестерс!!!! [57]

Трое улыбнулись, подобострастно, испуганно.

Кусок стены за их спинами отъехал в сторону и в медотсек быстрым шагом влетел ящер в черном с белым глазом под тремя веками, нарисованным на левой стороне груди.

Он был свой. Но младше. Гнев остановился и стал перетекать в спокойную злобу.

– Чвахан эхок стол?!– рявкнул я на ящера в черном и какой-то старый я, мягкий, слабый, глупый, которому дали немножко побыть, подумал, что это за чушь я несу.

– Члукан, черукси. – поревел ящер в черном.

Откуда-то из злобы и гнева, медленно откатывающихся, уступая место старому мне, пришло понимание, что он, в черном, выразил почтительное желание разобраться и наказать виновных. Понимание, и уверенность в том, что я его понимаю, а не придумываю, ускользали вместе с гневом и злобой, уступая место страху и тупому животному непониманию жертвы. Я разозлился на себя и заревел, разрывая голосовые связки, не предназначенные для этого языка:

– Чваг!!!!

Ящер в черном замер, потом повернулся к мне и тихо, осторожно прорычал:

– Чван захазухан эст.

Тонкая оболочка злобы, чудом удерживаемая на перепуганном и глупом мне, донесла понимание того, что он не понимает, но хочет помочь.

Я утробно зарычал, с наслаждением заставляя тело затрястись от гнева, нарастающего и вернувшего понимание, и тихо, потрясаясь вложенной в рык злобе, выдал:

– Чкан зах екон стук.

– Джена. – спокойно прорычал ящер в черном, указывая на кресло в углу медотсека, подголовник которого был опутан проводами.

Гнев, откатываясь и конденсируясь в не воспринимаемую давящую тупую боль, успел передать: «быстрее».

Я рванул в кресло, как жертва, спасающаяся от хищника. Гнев исчез, и я опять стал напуганным куском мяса, запомнившим только одно – спасение в кресле.

Тело, не чувствую ничего, упало в кресло, голова легла в путаницу проводов. Ящер в черном пригнул к гигантскому, во всю стену, пульту и нажал кнопку.

Все замерло.

Потом мне стало хорошо, спокойно и чуть-чуть жутковато, как на большом спуске с американских горок.

Картинки, безжизненные, без мыслей, без эмоций, боли, замелькали передо мной, раскручиваясь обратно. Быстрее, быстрее, быстрее. Наконец они замелькали так быстро, что я перестал воспринимать их как трехмерное кино на обратной прокрутке, выхватывая только отдельные кадры.

Армия, 23 года.

ВУЗ, 20

Секция, 14

Детсад, 5

Кроватка, полгода

Три месяца до рожденья, под потолком комнаты, где мать.

Зачатие, под потолком.

Ночное небо, корабль

Автомашина, навстречу грузовик, секунда до смерти, 53 года.

Штаб квартира ФБР, кабинет Гувера, 46 лет.

Рейхстаг, 44 года

Гитлер, квартира, 33 года.

Техас, кабинет моего дома, 23 года.

Техас, тренер, 15 лет.

Техас, рожденье

Орбита земли, за час до рождения, я падаю на планету.

Картинки резко замедлили бег и я увидел, как мои зеленые четырехпалые пальцы набили что-то на пульте, а голова легла в переплетение проводов, и в этот момент вернулись все ощущения. Только один момент космической злобы на все, что посмело остаться в живых, холодной, расчетливой, безжалостной. Потом ощущение, как большой кусок памяти исчезает, сменяясь чужой, которая теперь моя. Насовсем.

И торжество, торжество замаскированного, который теперь может быть среди глупых, теплых, мягких, добрых, не узнанный и не обнаруженный.

Я с ревом выпрыгнул из кресла и не получив опоры хвоста, упал.

Вскочив и посмотрев на свое тело, я вспомнил, кто я и где я.

Злоба, спрятанная, и проявившаяся, осталась, и я понимал. Я понимал, что она, злоба, потом опять спрячется, и я буду вспоминать все как страшный сон, но сейчас, среди своих, я мог не прятаться и наслаждался этим.

– Я – майор внешней разведки Денджуан Накансток. – прорычал я в лейтенанта внешней разведки, все еще стоящего у пульта. – После устраняющей имплантации внедрился на Хару с диверсионной миссией. Выполнение отчету не подлежит. Возврат не предусмотрен. После выполнения миссии реинкарнировался в текущее тело, в котором внедрился во внешние службы Хомо.

– Что предполагаете, ветеран? – уважительно спросил лейтенант.

Я, старый я, незлобный, мягкий, измочаленный непонятной до этого жизнью, хотел вернуться обратно. Хотел к Тэсс. Дернув на место начавшую таять злобу, бывшую всего лишь тенью злобы майора Денджукан, но от которой техник и двое рядовых синели от страха, я тихонько прорычал:

– Догнать тот корабль, с которого меня выкинули, вернуться.

– Хорошо. – лейтенант посмотрел на рядовых. Они сорвались и исчезли в двери. – Ветеран, позвольте предложить защитную метку.

Метка – хорошо. Метка покажет своим, что я – свой, и чужим, что я под защитой своих.

Я молча положи тело, такое слабое, нежное, хрупкое, на реанимационную платформу, и закрыл глаза.

Правое плече ожгло болью, которая сразу же стала затихать. Что-то захлопнулось на правом запястье.

Я открыл глаза и посмотрел на руку. На ней на массивном браслете зеленоватого металла светился гигантский циферблат с тремя рядами цифр.

Старый я удивился, а новый вспомнил, что арабские заброшены на землю нами и что стандартные маяки-детекторы метаба маскируются под часы.

– Хорошо. – прорычал я, вставая с кровати и разглядывая правое плече, на котором багровеющим шрамом отпечатался маленький значок «ветеран».

– Господин, вы закончили? – подобострастно спросил голос из динамика под потолком.

– Да. – недовольно рубанул лейтенант.

– Вокруг судна уже десять минут летает челнок Хомо с того корабля, откуда выкинули тело ветерана. Пытается связаться. Что?

– Пусть залетает в шлюз. – повелительно рявкнул я. Техник посинел от страха и отпрыгнул от платформы.

Злоба, предчувствуя, что ей скоро прятаться, вылезла и давила, давила, давила на всех и все вокруг, подчиняя все и вся, которое знало, что оно подчиниться или немедленно будет уничтожено.

– Да, ветеран. – испуганно сказал динамик и выключился. Легкое, мимолетное чувство удовлетворения. Я, удивляясь собственной мягкости, решил пощадить этого старого труса-техника и повернулся к лейтенанту.

– Отведи меня в шлюз. – приказал я ему.

– Хорошо, ветеран. – спокойно согласился он и пошел двери.

Идя за ним по темному коридору, я чувствовал, как моя злоба выдавливает его и он, несмотря на специальную обработку, начинает бояться. Боятся, потому что я сзади, потому что он меня не знает, потому что я говорю без акцента, хотя голосовые связки Хомо для этого не предназначены. Бояться по другим «потому что», которых становилось все больше и больше. Он находил оправдания своему страху, но он уже боялся, и оправдания только уменьшали его власть над страхом, опуская его до уровня стен, пола, потолка, начинавших дрожать при приближении меня – кома злобы на все движущееся, на все, что не замерло, не затаилось, не застыло, ожидая моего повеления исчезнуть или существовать.

– Ветеран, возможно, вы забыли. – начал лейтенант, останавливаясь перед гигантской плитой с маленьким окошечком. Повернувшись ко мне, но глядя в пол, он продолжил: – Я чувствую в вас модуль «Память Творца». Я вынужден доложить об этом.

– Хорошо. – прошипел я. он вздрогнул.

– Доложи, что я – на своем пути и не хочу, чтобы меня трогали и напоминали. Вы знаете, что будет, если нет.

– Да, ветеран. – страх, пробив обработку, окрасил его кожу в лиловый. Захрипев, он отступил на шаг и нетвердой рукой ткнул в кнопку. Плита отъехала в сторону, открыв вид на ангар, где меж двух рядов ощетинившихся пушками штурмовиков лежал маленький диск с распахнутым люком. Возле люка стояла фигурка в скафандре с излучателем на поясе.

Маленькое, теплое, мягкое, слабое, глупое. Нежное. Джейн.

Злоба стала спадать, прячась, возвращаясь в свое логово в горах и пропастях моей памяти, где она пряталась всю жизнь и будет прятаться дальше, пока не потребуется.

– Мне нужен мой человек. – металлический голос от скафандра прокатился по безжизненному ангару и исчез в стенах. Я стоя в темноте, невидимый, посмотрел на Джейн, почувствовал ее страх, напряжение, закушенные губы, побелевшее лицо, сузившиеся зрачки, трясущиеся руки, ожидания смерти с надеждой на неприкосновенность Хомо. Злоба, напоследок высунувшись из норки, засмеялась жутким смехом.

Повернувшись к лейтенанту, прислонившемуся к стене, и безуспешно пытавшемуся согнать синеву, я отсалютовал ему, и приняв ответный салют, оборвал смех и вышел в ангар, на ходу забывая, где в моей памяти злоба.

Злоба исчезла, но злобное веселье осталось.

Я небрежной походкой брел среди чужих штурмовиков, и босые подошвы звонко шлепали по пластику пола, страшновато заполняя пустоту и тишину ангара.

Спрятав глаза в пол, я придумывал шутку, которой отвечу на вопрос Джейн.

– Харш! – лязгнул динамик скафандра. Я продолжал идти. Воспоминания о только что пережитом удалялись, стали далеким облачком, висящим где-то над логовом. Я стал собой. Старым собой, ставшим более спокойным, жестоким, хладнокровным, но – собой. Харшем.

– Харш! Стой!

Я продолжал идти.

– Харш или кто ты там есть! Стой или стреляю!

– Я так и думал, что ты прилетела меня добить. – прогремел я на языке, который я теперь знал и который был слабой-слабой тенью злобы. Достаточной, чтобы напугать.

– Харш, что они с тобой сделали? – завизжала Джейн. Ее ботинки вошли в поле зрения я остановился, поднял голову, скорчил гнусную ухмылку и проревел, чувствуя, как голосовые связки срываются на кашель:

– Хомо Джейн, они сделали то, что отказалась делать ты – лишили меня девственности. И теперь ты всю жизнь будешь мучаться, сожалея о потерянном шансе. А теперь…

Я согнулся в приступе кашля. Злоба, и все ее тени исчезли. На меня навалилась усталость.

– Ладно, полетели отсюда. – прохрипел я сорванным горлом и шагнул в люк.

Два кресла. С трудом протиснувшись между правым и пультом управления, я рухнул во второе и закрыв глаза, задремал.

«Он воскрес? Гарантийное обслуживание!». Палач-некромансер.

Что– то шипело, гудело, кресло чуть качало. Потом все стихло и меня толкнули в плече.

Я открыл глаза и увидел в кресле напротив Джейн, без шлема. Она плакала. Она смотрела на меня, грустно, со страхом и болью, и боль изливалась из нее слезами, текущими по побелевшей коже. Настороженность, незнание, что я, удерживали надежду, облегчение и радость. И это была боль, от которой она плакала.

– Джейн, это я. – тихо сказал я. – Это правда я.

– А это – всхлипнула она, прижав одну руку к трясущимся губам, а вторую тыкая в значок.

– Сначала объясни, за что меня выкинули.

Люк распахнулся и в него просунулся излучатель и коробка на палочке.

– Биосостав– стерильно. Химсостав – норма. – лязгнул по-английски голос снаружи.

– Спасибо, что сообщили. – буркнул я. Если еще кто-нибудь нальет спирта, то буду очень благодарен.

– Нальем. Рекрут, это боцман. Тебя хочет вдеть капитан.

– Надеюсь, чтобы принести извинения. – я вяло вылез из кресла и на ходу погладив по голове всхлипывающую в ладони Джейн, вылез наружу. Скафандр поднял забрало, явив натянутое лицо Каршо. – А то мои старые друзья возьмут твой корабль на абордаж, убьют всех женщин и изнасилуют всех мужчин. – продолжил брюзжать я.

– Капитан, несомненно, примет к сведению эту информацию. – пообещал Каршо, тоном обещания намекая, что неплохо бы и заткнуться, пока не грянули неприятности.

Оглядев меня с головы до ног, переминавшихся одна на другую на холодном пластике пола в шаге от диска, Каршо послал часикам и значку по скептической улыбочке и скомандовал:

– Следуйте за мной, ветеран.

– Ты умеешь это читать?

– Нет, я умею думать. – буркнул он, разблокируя дверь из шлюза. В скафандре с излучателем в руке он был до того похож на старкрафтовского пехотинца, что я непроизвольно хихикнул

– А вот смеяться над чужим умением думать – явный признак собственной неспособности делать это. – поучительно заявил Каршо сквозь гулкий стук своих ботинок по пластику пола.

– Нет, Каршо. Я просто подумал, что ты очень напоминаешь мне одного виртуального героя с Земли. А вот то, что ты по ихнему не знаешь -плохо. Думал, что разъяснишь мне пару вопросов про этих милых зеленых ребятишек.

– Ничего-ничего. Кэп разъяснит. – бодро пообещал Каршо, толчком открывая дверь, которой заканчивался один из пройденных нами за время беседы коридоров.

– Сэр? – поинтересовался Каршо, шагая внутрь.

– Да, боцман. – прогудел тот самый бас, что успокаивал Джейн, когда приборы подтвердили ее мое целомудрие.

– Рекрут Харш, сэр.

– Заходи.

Каршо шагнул внутрь, пустив меня в кабинет пять на пять метров, оборудованный диваном, парой кресел со столиком с десятком бутылок и стаканов, столом с монитором.

За столом сидел большой-пребольшой дядя с кожей бледно-синего оттенка.

Оторвавшись от монитора, он повернул ко мне груборубленное лицо, изучил блекло-карими глазами часики, меня, задумчиво созерцающего бутылки и жестом руки вымел Каршо за дверь.

– Присаживайтесь, рекрут.

– Кэп, можете меня убить, но пока я не услышу объяснений, почему меня невежливо попросили подышать вакуумом, я себя рекрутом не считаю. – Недовольно буркнул я, плюхаясь в кресло и наливая стакан заранее присмотренной янтарной жидкости, многообещающе пахнущей ромом. Какая-то морально устаревшая часть меня охренела от собственной наглости и выразила горячее желание принести глубочайшие извинения за все, что происходит на этом корабле с момента моего попадания на борт.

– Предложение убить вас я, так и быть, не буду рассматривать как попытку организации межгалактического конфликта, пожизненное заключение…

– Для граждан конфедерации, наверно, которым я не являюсь. А я, так и быть, не расценил выкидывание меня в космос как преднамеренное убийство и не разнес ваш корабль. Так что, пожалуйста, капитан, не вынуждайте меня вспоминать, что я – полноправный гражданин этой самой галактики, с которой я якобы пытаюсь организовать и просто сообщите мне доступными терминами о причинах, побудивших вас организовать мое временное умерщвление.

Кэп соизволил оторваться от монитора и показав мне крайне неприязненное лицо, сообщил:

– Если бы вы были средним хомо, а не гражданином галактики злоблинов, то в состоянии смерти получили бы ощущения, идентичные случайно полученным в момент случайного управления виртуальным модулятором, с той лишь разницей, что вместо ощущения всевластья вы бы чувствовали полную беспомощность. – прогудел он, глядя мне в глаза. «Вы чувствовали полную беспомощность» эхом прокатилось по закоулкам сознания и затихло в каком-то пыльном углу, где хранились родственные ему идеи.

– Да, в тот момент я чувствовал беспомощность, как и всевластье в момент нахождения в виртуалке. – отцедил я. Тень злобы вернулась и я был зол на этого бледного здоровяка, который собирался меня загипнотизировать.

Он с секунду выдерживал мой взгляд, потом почувствовал, как просыпается гнев и быстро отвернулся к монитору.

– Так вот. – сказал он в монитор. – ощущения беспомощности и всевластья, просуммированные геометрически, привели бы вас в состояние, удовлетворительное для тренажа в виртуалке по специальной программе. И вы бы в течении месяца тренировались и программа, экспериментальная с Землей, не была бы сорвана. – тихо, почти извиняясь, закончил он.

– Понял. Кэп, давайте не будем извиняться за совершено правильные действия как с вашей, так и с моей стороны, которые по причине несогласованности привели к существующем состоянию.

– Вы считаете ваши действия правильными? – он метнул в меня насмешливо-брезгливый взгляд.

– Гм. – я задумчиво отхлебнул из стакана. – Если вы позволите воспользоваться поисковой системой вашего компьютера, я постараюсь найти там данные, которые объясняют, что мои действия, учитывая мое положение, были правильными. – важно заявил я. Что искать, я не знал. Просто нутром чуял, что я совершенно, полностью прав, и что объяснение кроется в этом, как сказал лейтенант, «модуле Память Творца».

Кэп с десяток секунд изучал меня охреневшим взглядом, а потом развернул монитор. Перебравшись на стол, я оценил органомичную [58] клаву на пару сотен букв и двадцать цифр и уставился на экран, покрытый рунами.

– А по-русски он может? – с надеждой спросил я, не поворачиваясь.

Кэп хмынул, шелестнул клавой и текст сменился русским.

Бегло просмотрев кусок текста, в котором писалось, что мои старые собраться по биологическому виду мастерски жонглируют памятью, я попросил:

– Модули обработки, они же программы, имплантируемые при устройстве на работу, типы.

Через десять секунд шелестения клавы, сопровождавшегося мельканием монитора, на экране повис красный на черном список.

– Память Творца. – прохрипел я. Горло сперло от предвкушения, что сейчас мне, наконец, расскажут, почему у меня жизнь наперекосяк.

Ага. Счас.

Абзац белого текста на экране гласил:

«Имплантационной программе обработки Память Творца подвергаются старший офицерский состав, действующий в качестве сольных агентов, управляемых, видимо, напрямую старшим координационным советом. Агенты, обработанные ПТ, не допускаются в работе внутри базовой галактики. Информация получена по анализу четырех внешних агентов, о которых есть вербальные данные, что они прошли обработку ПТ».

– И что? – спросил кэп

– Дамс. – уронил я на экран. – Один из их лейтенантов, когда я его напугал, пообещал, что доложит, что у меня есть этот самый модуль. – прохрипел я, морщась от давящей тупой боли в голове, приготовившейся развернуться в гнев.

– Вы там кого-то напугали? – скептически осведомился кэп и посмотрел на мои бронетрусы у себя на столе.

– Мне вас напугать, чтобы поверили? – процедил я, балансируя на пока низком и широком мостике между болью и гневом. Мостик собирался стать узким и взлететь высоко-высоко, вознося меня на вершину двух бушующих стихий.

– Ладно. – буркнул кэп. Облегченно вздохнув, я вернулся в кресло. – Так вы согласны снова считать себя рекрутом?

– Да, сэр. – выпалил я, не подумав.

– Хорошо. Тогда допивайте мой ром и идите отдыхать.

– Есть, сэр. – я вяло отмахнул кистью ото лба, допил остатки рома и поплелся к двери.

– Да, рекрут. – тормознул он меня у двери. – Людей, которые побывали внутри их кораблей и унесли оттуда свою память об этом, можно посчитать по клавишам… стандартной клавиатуры. Так что когда получите гражданство конфедерации, наша разведка вернет вас к этому инциденту.

– Рад буду посотрудничать с нашей разведкой. – устало буркнул я и потянул дверь. Прикрыв ее, я посмотрел на Каршо, стоящего за ней, из последних сил ухмыльнулся, предчувствуя, что произойдет дальше и падая на пол, провалился в сладкий-сладкий сон.

…Ужас взял мои руки, чтобы я не коснулся сада. Он забрал легкие, чтобы я не кричал. Он дотронулся до глаз, и перед тем, как он забрал их, я увидел себя, остекленевшего.

Я закричал.

Я разбился на мириады осколков.

Сад разбился на мириады осколков.

И его не стало.

И меня не стало.

Осталось движение осколков ужаса, семян стекла, ищущих, в ком прорасти.

«Доброе утро!» Похмелье

Проснулся я не как обычно. Почти. В общем-то, когда мягкая теплая ладошка начала теребить мое ухо, я уже почти выспался и в адрес ладошки последовало всего пара недовольных мурлыков вместо пинков наугад, которыми я обычно возражал тому, кто брался меня будить.

Открыв глаза, я подарил Джейн благодарную за столь приятное пробуждение улыбку и получив грустно-нежный ответ, сочно зевнул:

– Ну-а-а-а а-а-а-ам… Дак шо, ясновельможна паночка сдобрит лаского пустити мине до виртуалки?

Округлившиеся глаза на побелевшем лице Джейн сказали мне, что она не разу не слышала испорченного украинского и что от меня, как от пьяного мага орков, ждут чего угодно.

– Да ладно, ты что, украинского никогда не слышала? – успокоил я ее, проведя пальчиком по шелковистой коже щеки.

– Уф! Харш, я тебя прошу… даже не приказываю, а прошу: постарайся вести себя как можно обыкновеннее, чтобы я могла хоть как-то перехватывать твои действия. Ну, чтоб я знала, когда что-то пойдет неправильно… Ты куда?

– Да так, покурить захотелось. – Буднично сообщил я, доставая из вентиляции трубку и табак. – А вести себя обыкновенно я, пожалуй, не буду, а то приключения, которые мне скармливаются более-менее равномерно, будут запихиваться в меня большими кусками, которым и подавиться можно…

Я закурил и окутал плюхнувшуюся на пол Джейн облачком дыма.

Прокашлявшись, она потянулась к трубке. Уклонившись, я буркнул:

– И не пытайся отнять у меня последнее, кроме нервных и костных клеток, что у меня осталось от прошлой жизни.

Воспоминания о настоящей прошлой вкупе с тоже прошлыми, но не моими, яростно навалились на затылок, оспаривая заявление, что трубка и нервы – единственное, что них, прошлых осталось.

Мне поплохело настолько, что на уверения Джейн, что она так, перетянуться, я молча отдал свою Дышите глубже и предпринял титаническую попытку отвязаться от некого умственного похмелья, вызванного лихой гулянкой меня и пары ребят в далеком и не очень прошлом. Посмотрев на воспоминания, я подумал, что мучаться похмельем за выпитое кем-то другим – это слишком. Развеселившись этим ценным выводом, я отобрал у перекурившей Джейн трубку и продолжил портить воздух помещения.

– Как ты это куришь? – прохрипела она, кашляя.

– Просто. Ты лучше, если отошла от предвкушения приключений, которые на меня сваляться, расскажи что-нибудь полезное.

– Запросто. Во первых, твои часики устроились, наконец, под корабельные 24 часа, а так же двенадцатиричную систему в сотнях единиц с 1/24 секунды. Это -стандарт в этой галактике. Третий ряд показывает твой уровень обмена в процентах относительного.

– Восемь утра, хреновна какая-то и 54,39 сотых.

– Вот-вот. Остальные пока спят, не покидая виртуалки и я воспользовалась затишьем, чтобы сказать тебе лично что у нас тут небольшая проблемка, которую, решать, видно, тебе.

Я задумчиво пососал трубку. «Небольшая проблемка» очень было похоже на очередной торчащий из-за угла котеночий хвостик голодной гориллы-каннибала.

– А что такое? Только пожалуйста, изложи всю информацию, включая соображения кэпа с боцманом и свои предчувствия.

– Угу! – энергично кивнула Джейн и изложила:

– Все хорошо пошли ознакомительные экскурсии и любимые модуляторы. Кроме Тэс. Сначала ее убили в Mortal Combat…

– Стоп. Можно, угадаю?

– Попробуй. – вздохнула Джейн, опуская взгляд в пол.

– Вы решили, что она слишком бережет себя по причине… – память, вновьприобретенная, лениво позевывая, выдала диагноз. Я сразу же, чтобы не думать, что я несу, зачитал его вслух. -… отсутствия в конфигурации текущей бытийности записи «потомство произведено». И вы решили подсунуть ей меня в виртуальной проекции, но она, умница, вас раскусила…

– Почти угадал. – тускло сказала Джейн. – компьютер выудил из ее воспоминаний какую-то кинозвезду, которая чуть ее не изнасиловала. Она очень боится грубости, а собранный компьютером муляж оказался ее ночным кошмаром.

– Молодцы. – машинально отцедил я, начиная обдумывание относительно решабельной проблемы, но Джейн взялась доказывать мне, что машинальность обычно приводить к плохим результатам.

– А что ты хочешь! – взорвалась она, прожигая меня яростным взглядом. – Земля – единственная из планет – поставщиков рекрутов, где всего процент населения имел шанс залезть в простенький виртуальный шлем! А по инструкции Департамента у рекрута – неделя на ознакомление со всеми двадцатью типами локомоторных эмуляторов, неделя – на подшивку и усвоение навыков по всем двадцати типам. Неделя на устранение страхов и создание терпимости к резкой смене обстановки и неделя на доработку всего вцело. Потом – корректировка на главной базе и все. Вперед – стажироваться.

Джейн уронила голову и тихо-тихо продолжила:

– Кто-то в Департаменте решил снизить контакты с Землей до «варитесь в собственном соку», и сделал все, чтобы сорвать первую бригаду рекрутов. Например, поставил меня инструктором. А тут еще ветеран злоблинов и девственница с зашкаливающими показателями интуиции.

– Не ной. – рубанул я. – Где сейчас Тэсс?

Джейн горько вздохнула.

– Что, еще что-то? – язвительно осведомился я, высасывая из трубки последние капли никотиновых смол.

– Да. Мы смоделировали выход и в виртуальной модуляции корабля подсунули ей твою виртуальную форму, управляемую мной. Она меня раскусила…

– Так где она сейчас? – напомнил я, направляясь к вентиляции выколотить пепел и запрятать трубку.

– У себя. Из шлема ее вынули, но она закрылась. Лежит ни на что не реагирует. Я пока отклонила химию и болево-шоковую ломку, но что делать – не знаю. Точней, знаю, но это мне нравиться еще меньше, чем вариант дать тебе с ней поговорить…

– Джейн. – я сел напротив ее и посмотрел на ее скрещенные ноги. – я, в общем-то, знаю что с ней. До нее дошла, но не была воспринята и пережита страшная, но нехитрая мысль, что все окружающее – затянувшаяся виртуалка, Ну, матрица из этой киношки. У вас на корабле ее случайно нет?

– А что?

– А то, что очень способствует этот фильм сохранению крыши при общении с виртуалкой.

Джейн сорвала с пояса коробочку и затараторила в него. Переговорник ответил металлизированным голосом.

Я вздохнул, предчувствуя, чем все кончиться. Предчувствия меня не обманули…

«Не дави!» Кнопка

Поражаясь собственной смелости, которой хватило на то, чтобы одеть шлем, я вывернул из-за угла пустой улицы и увидел Тэсс. Она, рыдая, сидела на асфальте перед входом в большой-большой кинотеатр, втиснувшийся в нормальную улицу широкую улицу западноевропейского города.

Я зашагал к ней и внезапно понял, что не знаю, что делать. То есть совсем. Я более-менее знал, кто я, очень хорошо – где я, неплохо – что с Тэсс. Я знал, как ее развеселить, чтобы она забыла на время, где она и что с ней. Я знал, как ее соблазнить и добиться того же результата, но с большей выгодой для себя. Я знал, как запугать ее до того, что она сломается и из нее можно будет вылепить что мне захочется. Я знал, как привести ее к ощущению богини, которой нет дела до десятка-другого людишек, пытающихся что-то с ней сделать. Я знал много других как.

Но вот что делать, я не знал. Привычно закурив, чтобы выразить окружающему миру, что я думаю, я шел к Тэсс, замедляя шаги и медленно растягивая себя на дыбе, пытая, что же я хочу.

Тупое резиново-вязкое «Не знаю» облепляло меня, с каждым шагом приближавшим меня к Тэсс, удаляя от понимания, что делать.

Она подняла голову на шум шагов.

– Что? – всхлипнула она. -… зачем опят очередная ложь? Теперь вы меня изнасилуете, чтобы я не чувствовала себя уродом? Изнасилуете, да?

Резиновая стена прогнулась и лопнула, продавленная хлынувшим в меня океаном злобы. Она, злоба, вся, до последней капельки, всосалась в меня, сожрав все «не знаю», «Не могу», «не помню». Мир вокруг дрогнул, как экран телевизора и восстановился.

Теперь я точно знал, что я хочу убить Тэсс. Не тело, а саму ее, то, что будет висеть в паре метров от мертвой кучки мяса. Но этого-то я и не мог. Все остальное мог, а этого – нет. Злило это.

– Нет. – тихо и гулко ответил Тэсс кто-то, кем я временно был. – Я пришел просто сделать тою смерть настолько невыносимой. чтобы тебе захотелось жить…

Он шагнул к ней и не спеша пнул куда-то под ребра.

– Харш! что ты делаешь? – завопил мне в ухо голос Джейн одновременно со вскриком Тэсс.

– Я буду убивать и оживлять тебя, пока тебе не надоест, и ты захочешь жить, а потом я буду убивать тебя, пока ты перестанешь хотеть жить, и тогда, когда ты перестанешь хотеть и жизни и не-жизни, я перестану тебя убивать, потому что убивать будет нечего. – спокойно сказал временно занявший мое место монстр, пинками катя по асфальту скулящую Тэсс.

Кто– то внутри меня, маленький и нервный на фоне гигантского спокойного убийцы, неистово верещал, что избиение должно быть немедленно остановлено, и я должен ее пожалеть. Я-монстр понял, что обычно я и есть этот жалкий хлюпик и отгородил его, а потом сильным пинком сломал шею валявшемуся передо мной скулящему куску мяса.

Тэсс дернулась и замерла.

«Все.» – подумал я и злоба начала утекать, как приливная вода, обнажая острые рваные камни чувства вины.

– Нее-е-е-ет! – завизжала Тэсс за спиной. Я обернулся, увидел искаженное смертным ужасом лицо в десятке шагов, на которые я отпиннал ее тело от точки входа.

– Да! – прогремел я. Злоба нахлынула обратно и снова не было ничего – ни мыслей, ни чувств, только гладкое-гладкое, как спокойное озеро, желание убить.

Догнав убегающую Тэсс, я повалил ее на асфальт, ударил об него лицом, еще, еще, еще. пока не перестала вздрагивать, потом отволок ее бесчувственное тело к тому месту, где она появилась, и свернул ее шею.

Злоба, затопив и спрятав всякий ненужный хлам, уже не чувствовалась. Мне было невыносимо скучно. Я делал нудную работу – убивал девочку, все чувства к которой остались под мегатоннами злобы.

Никаких эмоций.

Ни удовольствия, ни отвращения.

Кулак в солнечное сплетение, колено в прыжке в нос.

Руки на горло и давить.

Подсечка, ногами прижат руки, ладонь на нос, ладонь на рот. Держать.

Короткий удар сбоку по шее.

Вырвать кадык натянутыми пальцами.

Подсечка. Колено – в спину, руки – за глазные впадины, потянуть.

Поймать кулак, выкрутить руку, вывернуть сустав, ладонью в затылок.

Отбить кулаки, ладонями по горлу.

Поймать ногу, раскрутить тело и ударить об асфальт. Еще раз, когда сломанные руки не смогут защитить голову.

Выбить плачущие глаза, проломить дно глазных впадин.

По очереди сломать ключицы и направив осколки вовнутрь, ударить по плечам.

Месить руками, потом ногами.

Вмять носовую кость ударом ладони.

Проломить височную локтем.

Разбить кадык ребром ладони.

Несколько ударов в основание носа.

Оторвать нижнюю челюсть.

Надавить коленом в сердце.

Сломать позвоночник об колено.

Прыжком раздавить голову.

Прыжком проломить грудную клетку.

Свернуть шею направо.

Свернуть шею налево.

Проломить локтем грудину.

Переломать ребра.

Я убивал и убивал, не уставая и ничего не чувствуя. Потом где-то под гладью мертвой злобы мелькнула мелкая мыслишка, что я могу заниматься этим бесконечно. Внимание, то немногое, что у меня оставалось, отклонилось на мысль и я не успел схватить Тэсс, откатившуюся кувырком.

– Не успел! – радостно оскалилась она, занимая камаэ.

Я молча шагнул к ней, отлетел от удара в живот, поднялся, шагнул, отбил ногу. Голова мотнулась от удара, рука вместо горла зацепила пустоту, попала в захват, и я полетел на асфальт, успев схватить Тэсс за шиворот. Поймав ее в захват, я вцепился ей в горло – перегрызть, и вдруг меня посетила совершенно идиотская мысль, показавшаяся мне очень смешной.

Злоба испарилась под жаркими лучами этого безумно веселого ядерного взрыва и я, не выпуская из зубов вкусно-соленой кожи, под которой чувствовалась сонная артерия, захрюкал.

Тэсс, подрыгавшись подо мной еще пару секунд, затихла и злобно прорычала:

– Что, не можешь горло перегрызть?

– Могу… Подумалось не, а смогу ли я тебя трахнуть до смерти? – просмеялся я, отпустив горло и заглядывая в зеленые безумные фонарики ее глаз.

– Скорее я тебя… кто бы ты на самом деле ни был. – хищно прошептала Тэсс. Фонарики разгорались похотью.

Мое веселье куда-то исчезло, спугнутое похотью, оставив прочно угнездившиеся привычки как-то улаживать ситуацию.

– Нет, любовь моя, так не пойдет.

Откатившись, я встал и полез за сигареткой.

– Да? – она послала мне с гребня волны возбуждения презрительную улыбку. – Ну тогда я сама… – она начала расстегивать рубашку с неторопливостью профессиональной стриптизерши.

– Давай-давай. – ободрил я, вынимая из запасников дежурных настроений старую добрую пошловатость, успешно применяемую уже лет десять в таких ситуациях. – А я пока пойду поищу палку позанозистей, чтобы протыкание тебе запомнилось на всю жизнь. И как это я не додумался так тебя убивать? – закончил я уже на ходу. Отойти я успел аж шагов на десять. Потом, услышав тихие всхлипы, вернулся и присел рядышком с плачущее Тэсс.

– За что? – всхлипнула она в затянутое облаками небо. – За что вы меня? – всхлипнула она в меня настолько жалобно, что я чуть не принялся гладить ее по головке и жалеть.

– Не мы, а я. Это все таки я, а не кто-то из этой команды психологов-дилетантов. А было бы за что – сразу же изнасиловал бы, хотя и не умею. Как-то никто не научил. И потом, что-то мне кажется, что эта фигня вокруг и ненастоящие тела – не самое подходящее место, ты не находишь?

– Сниму я шлем и обнаружу, что все на месте. – шепнула Тэсс небу, села и выхватила мою сигаретку. Красиво затянувшись и прокашлявшись, она вернула ее мне и все еще кривясь, прошипела:

– Ладно, как отсюда выйти?

– Хм! – облачко дыма вышло внушительное. – вообще-то мы сюда пришли кино посмотреть…

– Он убил ее пару десятков раз, а потом пригласил в кино. Интересные у тебя методы ухаживания за девушками.

Тон ее фразы смутно напомнил не что-то. Какое-то предчувствие острым котеночьим коготком игриво поцарапало по спине, передернувшейся от такого неожиданного ощущения. Отловленный в темном углу котенок жалобно мяукнул «Джейн» и исчез.

Тэсс, внимательно наблюдавшая за тем, как я старательно изучаю сигарету, посерьезнела. А встретив мой испытующий взгляд напряглась и тут же расслабилась до удивления.

– Как называется ката на третий кю? – выстрелил я.

– Что? Это ты к чему?… – удивленно спросила она.

Я вздохнул.

– Ладно, мальчики и девочки. Я хочу сходить в кино. С Тэсс. Которая знает, как называются ката, не курит и не ведет себя как совратительница со стажем, пользуясь чужим телом. Так что верните ее на место и дайте мне доделать свою работу.

– Застанец! – восхищенно посмотрела Тэсс, вздрогнула и сменила взгляд на испуганно-беззащитный.

– Опять? – безнадежно прошептала она, застыв ожиданием пойманной жертвы.

– Не-а… только скажи, какого цвета 3-ий кю?

– Что? Зеленого.

– Ага. Тут вместо тебя Джейн заходила.

– Что? – она смотрела на меня совершенно непонимающим взором. Потом осмотрела пару десятков своих изувеченных тел и задрожала.

– Твою мать! – заорал я, искренне удивляясь. – Ты что, все еще боишься умереть?

– Нет. Я… я тебя боюсь. – прошептала она, обнимая себя и продолжая дрожать.

– Правда? А мне почему-то казалось, что ты боишься не меня, а кого-то, кто хочет воткнуть в тебя и долго-долго наслаждаться твоей болью.

Тэсс вздрогнула всем телом, перестала дрожать и подняла на меня расширенные ужасом глаза.

– Да. Да. Этого.

– Знаешь что, пошли-ка в кино.

– Куда?!

– В кино. – подняв ее с асфальта, я обнял ее за талию и поволок к кинозалу.

– З-зачем? – ошарашено спросила она уже перед дверью

– Увидишь – ласково шепнул я ей в ухо, с удовольствием зарываясь носом в тонкие, вкусно пахнущие волосы.

– Что – увижу? – все еще ошарашено, но уже совершенно ненапугано поинтересовалась она, садясь в кресло.

– Это – кивнул я на экран и посмотрев на уставившуюся в него Тэсс, пошел в буфет за пивом, на ходу раздумывая, что Джейн права – ухаживать за девушками я не умею, но выкручиваюсь просто потрясающе.

«Скучно же!». Энциклопедия Неприятностей, Том 1 «Приятности», стр.3 «Краткое изложение Цели существования»

Зажегшийся свет застал Тэсс уставившейся в горлышко полупустой пятой бутылочки пива.

– Теперь можно разойтись по домам. – буркнул я через минуту медитации по системе «созерцай бутылку».

– А? – вид у нее был очень задумчивый. – По домам? В смысле куда – по домам? В какие-то дома в этом пустом городе, на этот космический корабль, обратно на Землю с небес, или куда-то домой из этой вселенной, куда мы заглянули погостить, да так и остались, поскольку гостеприимные хозяева заботливо отбили память? Куда-домой?

– Хм! – колечки, очень ровные, которых я пускать вроде не умел, смутно беспокоили. – Пока что на корабль… Ты как себя чувствуешь по поводу матрицы?

– Нормально – Сообщив мне об этой радостной перемене в ее состоянии, она хлебнула пива и сердито буркнула, уже на ходу по проходу: – Только не знаю, не с пива ли. Зачем вообще я пью эту гадость?

Бутылка, свистнув, с грохотом разбилась о стену, оставив на сером мраморе желтое пятно.

– Чтоб уметь пить. А так же много чего уметь, что потом пригодиться в реальном мире. Давай договоримся, что он – реальный. Я тоже слышал что-то о некоем Будде, который выпал из матрицы под названием реальность куда-то, что можно назвать родной вселенной. Но нам до него пока далековато. Мы сидим в этих самых реальных шлемах в давным-давно запущенной игре. И это скорее приятно, чем нет. Потому что вряд ли в настоящей вселенной есть такие интересные штуки, что между ног…

И научиться относиться к этому, несомненно, прискорбному факту, с тем спокойствием, которого он заслуживает – неотъемлемая часть выхода из игры в реальность. Я не призываю тебя стиснуть зубы и с воплем «Ванзай!» кинуться в длительный рейд по постелям. Буддийские монахи от этого как раз и вымерли, когда им кто-то подкинул такую идейку. Просто не напрягайся так на эту тему.

– Ладно, убедил. – вздохнула она в пол фойе. – А теперь мы можем идти домой на кораблик или ты будешь учить меня прямо здесь?

Я уже открыл рот, чтобы выдать положительную оценку ее решению не откладывать дело в долгий ящик и внутренне содрогнулся перед лицом яркоглазой сексуальной жизни, начало которой у меня наклевывалось, как вдруг глаза поймали на улице перед кинотеатром какое-то движение.

Посмотрев туда, я с идиотским облегчением понял, что потеря девственности в очередной раз откладываться по независящим от администрации причинам. Двигаясь цепью, улицу неспешно пересекала теплая компания из семи Арнольдов Шварцнегеров.

Тэсс, обернувшись посмотреть н причину моего остолбенения, тихо взвизгнула и закрыв рот ладошкой, задрожала.

– Так это его ты так горячо не любишь? – протянул я, лихорадочно соображая, какие у нас шансы отбиться от пехотного отделения из рядовых Бегущий Человек, Последний киногерой, Русский милиционер, Командос, Хищникоистребитель и Суперагент Марсианской корпорации, возглавляемом сержантом Терминатором.

– Да. – выдавила Тэсс, начиная пошатываться на нетвердых коленях.

Если бы не острая необходимость спасать ее от группового изнасилования, мною же, судя по обстоятельствам появления насильников, и организованным, я бы сам перепугался до попытки дружески побеседовать с Терминатором. Я и так перепугался, глядя, как Бегунок под прикрытием двух пулеметов прыгает по ступенькам ко входу, а полицейский, милицейский и суперагент бегут куда-то в обход.

– Ну вот расстанешься со своими детскими страхами. – пропыхтел я, на бегу к выходу для уже насмотревшихся зрителей. – Заодно научишься в Квэйк играть.

Тэсс испуганно посмотрела на меня в зеркальце заднего вида припаркованного у выхода джипа и боязливо спросила:

– И куда мы от них побежим?

– Как куда? До ближайшего оружейного магазина, конечно. – бодро воскликнул я, сворачивая за угол после первого же залпа двух Магнумов и одного загадочного Поддубина.

На ходу закуривая, я подумал, что вечер удался.

«Влюбить, влюбиться, полюбить и залюбить – прочувствуйте разницу!». Энциклопедия Неприятностей, Том 6 «Любовь», стр. 43 «Эмоции»

– Снять шлем! – злорадно осклабился я в темноту. Темнота послушно исчезла, явив свет и дежурный набор ощущений возврата в реальный мир. Смена израненного виртуального тела на больное и уставшее реальное показалась мне праздником, который можно было отметить. Стаканчиком сока, например.

Судя по виртуальному времени, затраченному нами на битву со Шварцами, очередное высасывание соков из стаканов и свежих ощущений из коллег уже близилось. Я лениво выдернул клапан из бедра и глянул на часы, чтобы проверить свою догадку. Догадка оказалась верной – до встречи в питейной оставалось три с минутами часа.

Времени как раз, чтобы перекурить и посмаковать наиболее яркие эпизоды двухдневной битвы.

Я с великим наслаждением потянулся, вспоминая торопливый жадный поцелуй перед ковбойской встречей с последним киногероем, оказавшимся самым живучим.

В следующее мгновение я почувствовал, что чувствовал самурай, когда ниндзя-гейша вспарывала ему горло за три секунды до оргазма.

Воспоминание, неглубокое и быстрое, вкуса ЕЕ губ, запаха ЕЕ дыхания, оттенка ЕЕ близких глаз, сработало как птичья какашка, упавшая на вершину заснеженной горы. Лавина безумно холодной, содрогающе колючей любви накрыла меня и понесла, поволокла, бешено вращая и ударяя об каменистые выступы воспоминаний об упущенных возможностях.

Я любил. Тэсс, Джейн, Лену и десятка три девушек из старой жизни. Я должен был любить, чтобы жить. Любить безумно, полностью, безоглядно – это была моя работа, нудная, скучная, разнообразная, но единственная, которую я мог делать и поэтому ненавистная.

Гремучая смесь желанья крепко обнять чье-то тело, почувствовать ее мысли и чувства до самых глубоких и восхититься ими, и холодного механического непонимания, зачем оно нужно, непонимания, запрещающего. Смесь наполнила и потребовала выхода.

Я привычно заскрежетал зубами и напряг мышцы, а потом порычал:

– Чван лахаджука экст наханстокпс!

Лавина отпустила, оставив опустошенного и окаменевшего и замерзшего меня валяться на склоне горы, а вновьприобретенная память выдала перевод ругательства, которым я, как и предыдущие несколько раз, вырывался из этой рвущей на части гадости.

«Требование сброса текущих соединений с записями памяти».

«Чурглан хастес, Чурглан хастес. Чурглан хастес» – забубнил голос из этой самой памяти.

– Заткнись, сам знаю. – буркнул я, чувствуя, как меня медленно обволакивает чувство безнадежности. Горькое чувство узника камеры – одиночки, в которой замуровали входной лаз и подключили к автоматической кормушке.

Никто не вспомнит. Никто не придет. Никто не выпустит.

– Что – «сам знаю»? – удивленно спросил Джейн, присаживаясь на корточки перед моим телом, вжавшимся в угол безжизненно-пластиковых плоскостей стены и пола.

– Знаю, что любая любовь, направленная от меня или ко мне, однонаправленна. Это закон. А как следствие – если девушка мне сильно нравиться – я ей точно не нравлюсь.

– Ничего себе… Ты никогда не любил никого, кто бы любил тебя?

Я поднял на Джейн, совершенно ошарашенную, глаза, которые – я знал – были полны горькой безнадежности и сообщил:

– Как-то раз я общался с девушкой, у которой были шансы раздолбать эту мистическую пакость. Но все равно ничего не вышло. Это была одна любовь на двоих, которую мы перекидывали друг другу, как мячик. Тот, у кого мячика не было, чувствовал себя плохо и всеми силами заставлял другого игрока вернуть мячик. Потом мы разорвали его таки напополам и остались с этими кусками грязной резины – животной страстью. Только вот выкинуть их было почему-то некуда. Мы хотели друг друга, как маньяки. И поэтому держали себя в руках. Это такое развлечение. Я так развлекался. Она потом вышла замуж, а я пошел попить пивка.

– Аа-а-а. – облегченно протянула Джейн. – А я испугалась, что у тебя опять что-то случилось.

Я с пользой потратил секунд пять. Ровно столько мне потребовалось, чтобы оценить ее точку зрения на мои душеизлияния и расхохотаться.

– Пива нет. Есть сок. Составишь Компанию?

Джейн улыбалась до ушей и отказать было невозможно, как и нахлынувшей на меня шизовой отчаянной веселости, которую я считал своим лучшим настроением.

– Конечно. Раз уж не судьба, то пойду упьюсь соком и между делом сожру сердца всех доступных для общения девушек, невзирая на то, что они под надежной бронированной защитой. Тебе по знакомству предлагаю отдать свое без сопротивления, на почетных условиях.

– О Харш, любимый! – расхохоталась Джейн, цепляя меня под ручку. – Я смиренно складываю в твои сильные руки свое маленькое трепетное сердечко, истосковавшееся по сильным мужским объятиям. Руки, извини, не могу – заняты.

На выходе из комнаты мы натолкнулись на Тэсс, которая мгновенно перешла от радостного ожидания к обиженному удивлению. Не дав ей испортить себе настроение гнусными ревнивыми подозрениями, я загреб ее свободной рукой и пошел в питейную, на ходу объясняя, что у меня очень наркотическое для окружающих настроение и людям, неуверенным в своей способности слезать с иглы, лучше на меня не садиться.

Сидя в кресле, с уже подключенным клапаном, но с еще не одетым шлемом, я курил трубку и смаковал завистливые взгляды, которыми поливали нас с Тэсс весь вечер остальные, двигавшиеся по стандартной программе. Если бы не присутствие Джейн, тормозившей наши россказни насмешливыми улыбками, я бы создал у публики впечатление, что мы истребляли Шварцов в перерывах. Но и созданное впечатление, что мы в перерывах между истреблениями меня тоже устраивало. Я еще раз прокрутил реакцию девочек.

Лайт делала вид, что ей все это уже очень надоело. Вид она делала очень старательно.

Дарк кое-как скрывала смесь надежды, что с ней так тоже будет, с недоверием, что так оно вообще бывает.

Тэсс изо всех сил мне подыгрывала, даже искренне поверив, что оно было. Выявление того, что она с удовольствием смирилась с мыслью, что было, принесло мне наивысшее наслаждение за вечер.

Нат с Марой смотрели откровенно недоверчиво.

А вот насмешливые улыбочки Джейн мне не нравились.

Из– за этих улыбочек я и решил перекурить перед тем, как сунуть голову в черную пасть висящего над головой виртуального дракона. Джейн явно замышляла что-то, и я чувствовал, что желудочные соки, которыми дракон будет переваривать меня на этот раз, нацелятся на превращение моих сказок в явь.

Поэтому-то я привычно дрожал, как маменькин сынок перед решающим экзаменом, который есть шансы не сдать и загреметь в армию где злые деды будут…

– Харш! – рявкнул динамик голосом Джейн.

– А! – тело дернулось спрятать трубку и убежать.

– Ты долго будешь сидеть там и жевать свои нехорошие предчувствия? Я думаю, что напугать себя до полной боевой готовности выпрыгнуть в воздушный шлюз – подальше от шлема, ты сможешь часа за два, так что время еще есть. Но все таки, я хочу тебе кое-что показать…

– И дать потрогать. – буркнул я для смелости, одевая шлем…

Мелькнула темнота, не уведомив меня, что же наготовилось на этот раз, а потом я очутился в темноте, где прямо передо мной освещали низенькую дверку слова:

"Открыть следующую дверь можно или оргазмом или убийством

Аварийный выход не предусмотрен".

«Только без рук!». Энциклопедия Неприятностей, Том 7 «Секс», стр. 8 «Основы»

Неизвестно откуда взявшийся сквознячок отворил жутко скрипнувшую дверь под буквами и уронил меня на пол.

В приоткрывшейся двери показался кусочек кровати со свешивающейся с него пяткой в черном чулочке.

Где– то в глубине сознания трепыхнулось динозаврическое желание ворваться за дверь и зверски трахнуть обладательницу пятки.

Трепыхание бабахнуло в стены камеры «нельзя!». Камера находилась в подвале относительно хрупкой постройки, именуемой моим сознанием. Постройка затряслась и заходила ходуном.

Спасительное решение, давно заготовленное и уже затертое до дыр, хорошенько все обдумать и найти с десяток хороших причин, по которым я не буду знакомиться-общаться-целоваться-трахаться-жениться, ненадолго остановило землетрясение, грозящее повалить мою крышу.

Я облегченно затянулся, а потом уставился на тлеющую сигарету, невесть как появившуюся между пальцев.

– Та-а-а-ак! – истерически сказал я сигарете.

Понимание того, что все желательные предметы будут появляться из воздуха, мелькнуло, скрылось, разогнав тухлый туман страха. В следующее мгновение я захотел вооружиться, чтобы отбиться от злых людей, и в руке, не занятой сигаретой, оказалась мечта детства – катана голубой стали с серебряной рукояткой.

Грубо выругавшись от неожиданного облегчения, я еще раз затянулся. Потом успокоил себя ощущением, что смогу отбиться, если меня попробуют совратить и задумался.

Ясно было две вещи:

Добрая воспитательница Джейн запихнула меня в недоброй памяти эротическую программу.

Живьем… тфу… девственником я отсюда не выйду.

Динозавр грохнулся в стены клетки. Клетка автоматически подала на стенки разряд парализующего. Разряд прокатился по всему зданию, спихнув мои мироощущения в далекое четырнадцатилетие, когда я первый раз влюбился и великое «хочу!» столкнулось с не менее ужасным «нельзя!»… От поля боя, которым мне непосчастливилось быть, остались мрачно молчащие дымящиеся развалины, за следующие десять лет старательно забетонированные объяснениями себе, почему же мне нельзя.

Я испуганно оглядел этот бардак, а потом мироощущение скатилось куда-то еще глубже и мне стало невыносимо скучно. Скука, мерзкая и отвратительная, была знакома, как свой член.

Она наваливалась каждый раз, когда я пробовал плевать на всякие клетки, динозавры, бетонированные руины и лихо кидался заводить очередной роман – мерзкое ощущение, что я уже как-то натрахался на весь оставшийся период существования вселенной и ничего нового и интересного в этой области деятельности уже не будет.

Побарахтавшись немного в липкой вонючей скуке, я незамедлительно перекочевал в свое любимое пошло-насмешливое настроение, и вдруг осознал, где я нахожусь, а так же тот факт, что могу войти в соседнюю комнату, трахнуть лежащее на кровати тело и выйти из комнаты, забыв о нем.

Никаких ухаживаний, совместных прогулок, траты денег на пиво и мороженое, никаких обязательств, нервных мыслей, что время уходит, а дела стоят, никаких детей, семей, необходимости устроится на работу, найти квартиру, поддерживать отношения с ее родственниками и прочей дребедени.

Откуда-то выползли предчувствия, что мир рухнет, если я потеряю девственность, произведя этот процесс не в форме некого магического ритуала со специально подготовленной девственницей.

Поняв, что на подходе очередная чушь, я скомандовал телу зайти в соседнюю комнату и заявил себе, что данный виртуальный мир предназначен для того, чтобы время от времени рухать.

Следующая чушь родиться не успела.

Тело, без моего контроля забрело за дверь (с мечем наизготовку чтобы не так страшно), и мои глаза передали мне картину, сообщившую, очень ненавязчиво, сколько работы мне предстоит сделать перед тем, как меня отсюда выпустят.

На диване с неподвижностью незаведеной куклы лежала одетая в чулочки с поясом брюнеточка, очень, хотя и смутно из-за поправки на возраст, напоминавшая первую девочку, к которой меня потянуло еще в детском садике.

Я затянулся и вяло стал считать количество застрявших в памяти женских тел, по отношению к которым у меня возникало желание… пообщаться.

Сотни три.

Воспоминания наплыли и, не вызвав особого интереса, с какой-то тупой безысходностью занялись перераспределением кровообмена.

Отогнав их гигантской затяжкой, я швырнул бычок в открытую дверь и почти с натуральной усталостью сказал в глаза куклы на диване

– Ну здравствуй!

– Привет! – отозвалась она именно тем деревянно-сексуальным тоном, которого я от нее ожидал. Потом она с ножками забралась на диванчик и стала пальчиками гладить себе ножки, полуприкрыв глаза и открыв рот. Мне опять стало скучно и противно.

Потом волна горькой опустошенности вырубила контакт с телом.

Я– кукловод.

Я был кукловодом, есть кукловод и останусь им.

Любить некого. Женщины – куклы. Мои куклы, которые делают то, чего я хочу.

Знать, чего я хочу и получать все, чего я хочу – скучно. Забывать, чего я хочу – больно.

От понимания, откуда отвращение, в глазах прояснилось.

Я поднял заменивший катану «Марголин» [59] и, на секунду задержав взгляд на расширенных вялым ужасом глазах, всадил между глаз пулю.

Ее тело дернулось и обмякло, очень сексуально раскинув ноги.

Вялая кисть, спадающая с бедра на диван, вытащила все давние детские фантазии о том, как я с ней мог бы.

Сожаление об упущенном, такое привычное и такое болезненное, сжало меня, как кусок теплого пластилина, пронизанного нервами. Нервы начали болезненно рваться под безжалостными жесткими руками. Руки продолжили мять и крутить.

Я жалобно взвыл, и когда напуганное сожаление отдернулось, хлебнул пива и заставил себя захохотать. Утробный истерических хохот раздул меня. Ненадолго, пока смеюсь, я стал больше боли и выше сожаления.

Продолжая смеяться – над Джейн, над куклами, над неведомыми умниками загадочного Департамента невступивших планет, рекрутировавших меня, я, не останавливаясь, пошел сквозь комнаты, на ходу нажимая на курок.

Мишени. Я смотрел на них и видел мишени, которые надо поражать, не останавливаясь, и больше я ничего не видел.

Тиски несогласия с тем, что я их убиваю вместо того, чтобы трахать, зажали меня и стали давить. Хрупкие стекла сожаления хрустнули сразу, и я стал стальной пластинкой хохота, сильнее и сильнее сжимаемой зубристыми кусками чугуна. Каждый выстрел все сильнее и сильнее закручивал тиски, приближая пластинку к звонкому стеклянному слому.

Я шел, мрачно ухмыляясь предвкушению того, как сломаюсь.

– Пожалуйста, не убивай меня!

Палец на курке замер. Я тоже замер, глядя в голубые миндалевидные глаза, жалобно-беззащитные, в фотографию которых я как-то ненадолго влюбился.

Она… девушка, очень напомнившая мне тогда смутный образ кого-то, кого я искал, ждал, хотел и не находил, не дожидался, отталкивал… она сползла с журнального столика на ковер, положила сцепленные пальцы на сдвинутые колени и грустно глядя в сторону, продолжила разыгрывать сценку, черновой вариант которой я набросал, глядя на беззащитное выражение ее фотографии.

– Я знаю, что я – ненастоящая, что существовать мне всего несколько минут, а потом я исчезну насовсем. Но, пожалуйста, я не хочу, чтобы последнее, что я почувствую перед тем, как исчезну, была боль.

Она подняла на меня заплаканные глаза, почти что живые, и пластинка с тихим звоном лопнула.

Пистолет исчез за дверью.

Спокойное желание гладить ее, ощутить ее запах, почувствовать, как твердеют ее соски под моими пальцами, коснуться языком ее языка, взъерошив ее волосы, провести пальцами по впадинке спинных мышц, вцепившись зубами в шею, сжать ее ягодицы и насадить на себя. Услышать ее первый вскрик, раствориться в кошачьих голубых глазах, и уплыть далеко-далеко, качаясь, как коробочка на волне.

Я рухнул на колени, подкошенный этим желанием. Она немедленно наклонилась и потянулась ртом к моему напряженному члену.

Нежность исчезла. Осталась похотливая ярость.

– Ах ты кошка! – заорал я, хватая ее за волосы и поднимая ее лицо к своему. Глянув в ее напуганные глаза, затуманенные желанием, я неуклюже подмял ее под себя, неуютно ощутив, как член зажало между животами, завел руку под живот и нащупав мокрую щель, подвел член к ней и толкнул. Члену стало уютно и приятно.

Она вскрикнула. От вскрика мне стало страшно. Страх выхлестнул из живота и парализовал. Я понял, что останавливаться нельзя. Одеревеневшие руки заползли ее под спину, я толкнул тазом, почти не чувствуя тела, еще. Еще, еще, еще. Потом накрыл ее извергающий стоны рот своим хрипящим и. Заглянул в близкие-близкие глаза. Страх рос. Я стал комком сладко дергающегося страха, заливавшимся в тело, в голову, в член. Страх заполнил меня, а потом лопнул сладким ядерным взрывом.

Она издала последний визг, а потом задышала, хрипло, с каждым вздохом все спокойнее и спокойнее. Я вспомнил, что мне тоже надо дышать и поборов диафрагму, вздохнул.

С первым вздохом нахлынули опустошенность и спокойствие. Какой-то кусок хаоса, живущий во мне и питавшийся схлестнувшимися «хочу» и «нельзя», исчез, сменившись на ровное «могу».

Я откатился на пол и затянулся, глядя в далекий белый потолок.

«Спасибо» – тихо шепнул она, и исчезла, оторвав и утащив львиную долю опустошенности, оказавшейся не такой уж пустой. Образовавшаяся пустота, одиночество, стала тянущей, очень-очень-очень болезненно тянущей, как рукой за яйца, зубами за язык – заставляя жалобно поскуливая тянуться туда, куда тянут.

Я потянулся. Я подумал, что одному даже лучше – некого терять, не за кого переживать, некем шантажировать. Никто не достает, когда захочешь побыть один. Никто не тянет по пивным барам, дискотекам и в постель, когда надо заниматься делом. И вообще надо заниматься делом, а женщины отвлекают. Любая женщина может только притворяться любящей, а на самом деле быть агентом врага, специально подосланным влюбить и уничтожить.

Никогда не буду общаться с женщинами…

Только я только что трахнул мечту своей далекой юности, а так – никогда.

– Ага! – выдавил я между приступами хохота. – Совсем-совсем никогда!

Глоток коньяку деловито занялся прожиганием дороги в желудок. Наверно, где-то прочитал, что желудок – промежуточная станция по дороге к сердцу. Я послал ему вслед подмогу и весело посмотрел на тупиковую станцию, на которую они приедут в конце длинного путешествия. Член стоял монументальным напоминанием о снизошедшей таки на меня способности втыкать его во что-то извивающееся и постанывающее, не раздумывая о конформации ментального поля этого постанывающего, времяпровождении в прошлой жизни, времени суток проведения втыкания.

Улыбаясь до ушей и чувствуя себя одной из кукол, я вскочил на ноги и пинком распахнув дверь, вошел в следующую комнату.

В ослепительно белой комнате не было ничего, кроме двери, украшенной образцом кокетливого подчерка, исполненного помадой:

«А мы теперь бессмертные и исчезать мы тоже не будем».

Я уныло затянулся, обречено подсчитывая, сколько мне еще осталось. Потом со вздохом обреченного на полгода непрерывного секса толкнул дверь и решительно шагнул внутрь.

Шаг завершить ногам не удалось. Они замерли, как и все остальное, демонстрируя мою парализованность увиденным. Захлопывающаяся дверь, отрезая меня от простого и понятного виртуального мира, толкнула меня внутрь. В мою комнатку, где я весело существовал в незабываемую летнюю практику второго курса.

Некоторые рефлексы вспоминаются сразу. Я хлопнул комара, мгновенно усевшегося на кусок шеи, не прикрытый курткой, и уставился на свою койку.

– Гремлин, мать твою, где ты ходишь? – возмутилась Хатя, сидевшая на койке в обществе полуторалитрового баллона с пивом.

– Да вот… за коньячком ходил… – промямлил я, еле слышно в реве бушевавшей за стеной дискотеки. Той самой, с которой она напившись, пошла меня насиловать, что закончилось моим первым конкретным поцелуем и засыпанием ее у меня в кровати.

– Тогда иди сюда, меняться будем! – похлопала она по койке рядом.

К комариному гулу и запаху травяной сырости примешались воспоминания вкуса ее губ, запаха перегара, мягких холмиков грудей, веса коренастого тела. Воспоминания вытащили закрывавшие их бетонные плиты сожалений об упущенном моменте. Именно этом. Плиты рухнула на меня и приплющили к месту.

– Ну что ж ты там застыл? – обиженно буркнула Хатя. – Смотри, пива тебе не останется… – она хлебнула из баллона. – А коньяк пить я все равно буду.

Страх снова выхлестнул из живота, но я успел его поймать и направить на движение. Хоть какое-то.

Рука вырвала из ножен на бедре нож и метнула его в стену. Стук!

– Ну ладно, оставлю я тебе пива… – осторожно сказала она, замерев с приподнятой бутылкой.

Мысль, что я уже вроде знаю, что делать и вообще, эта комнатка игрушечная, была очень своевременной.

Я улыбнулся, и сразу стало легко. Страх отступил от головы, выдавленный пошловатым весельем, и стал просто остренькой приправой к Хате.

– Это я избавляюсь от острых предметов, которые могут помешать обмену и распитию. – сообщил я, лениво расстегивая куртку. – Такие мероприятия лучше проводить под одеялом. Говорю как крупный специалист по распитию коньяка в ограниченное число рыл.

– Ты на что намекаешь? – ошарашено спросила она.

– Я намекаю на то, что тебе уже давно пора слезть с моей постели, чтобы не мешать мне залезть в нее и встретить тебя по всем правилам гостеприимства. – Я уже справился с кроссовками и принимался за штаны. – И лучше тебе поторопиться. Из устных источников известно, что комар теоретически заменяет мужчину. А если я быстро не залезу под одеяло, то в этой комнате будет много пьяных комаров, готовых на все. Ты же не хочешь оказаться в одном помещении с толпой пьяных мужчин?

– С мужчинами-то я не отказалась… -задумчива сказала она, сползая на пол. – Но вот оставлять тебя с толпой пьяных комарих…

– Да, пьяной женщины мне хватит одной. Особенно если она немедленно пойдет менять пиво на коньяк… Давай быстрей, а то конкурентки уже разлеглись по соскучившейся по мужской ласке шкуре.

– Че ж ты раньше не сказал… – шепнула она мне в нос. – Где мой коньяк?

– Держи… Где мой пиво? Ты бы лучше не горлышко так посасывала…

Довольно похрюкав в ответ на серию ударов по груди, я поймал ее реки, завел за спину и впился в ее губы.

– Че дрожишь? – продышала она мне в нос коньяком, стаскивая с меня трусы.

– От предвкушения вкушения. – просипел я, с трудом удерживаясь от восторженного повизгивания. Восторг возникал из улетающих в небытие мрачных самоистязаний по поводу упущенной возможности переспать с ней.

Стаскивая с нее тренировочные штаны, медленно, наслаждаясь гладкой мягкой кожей, я вытаскивал из глубин памяти что-то важное, касающееся ее. Получалось с трудом. Мешало ощущение ее ног, живота и грудей под майкой и губ на моем горле.

Ладони медленно поползли по ягодицам, спине, задирая майку. Она шумно задышала и память выдала страничку эротического гороскопа, в котором говорилось, что у ее знака зодиака эрогенные зоны – спина и попа. Облегченно вздохнув от исчезновения единственного напрягающего фактора, я отправил руки гулять по ее спине и сосредоточился на восторге.

«Отключив тормоза, не забудьте про стоп-кран». Энциклопедия Неприятностей, Том 14 «Техника», стр.576 «Транспорт»

Проснувшись и хлопнув комара, присосавшемуся к куску ладони, высовывавшемуся из-под одеяла, я сел, сдернул с полки над головой папиросы и зажигалку и закурил. Мысли о том, что надо бежать на лодочную станцию и плыть с группой на экскурсию промелькнули, плеснув бодрости. Потом я вспомнил о некоторых событиях, отделявших меня от необходимости прыгать в ботинки и нестись жрать и учиться.

Спешить было некуда. Разве что в следующий упущенный шанс, поджидавший меня за истыканной ножами и размалеванной защитными рунами дверью.

Я отхлебнул сока из пакетика, возникшего в руке из моего смутного желания попить и занялся просеиванием своих картинок на предмет составления примерного списка предстоящего.

Страх, сладко потягиваясь, проснулся и заполнил живот сладкой дрожью, окончательно пробудив меня. Дрожь растеклась по телу, требуя немедленно сорваться и выскочить за дверь, к следующей. С мазохистким наслаждением удержав тело, отреагировавшее нытьем в спине от давления в нее какой-то невидимой ладони, я старательно вошел в образ бывалого ковбоя и попробовал прикинуть, что за дверью.

За дверью моей комнатки на биостанции были с полсотни девушек, которых я хотел. Стоило мне вспомнить об них, как страх вернулся, галопируя на мысли, что за дверью – биостанция с окрестностями, и мне не выбраться с нее, пока не совращу и не трахну всех хоть сколько сексуальных сокурсниц.

Я истерично хихикнул, представляя себя, при первой возможности волокущего в кусты первую, затем вторую, третью и так далее попавшуюся. Затем я представил себе реакцию сокурсников и хихиканье переросло в уверенный хохот.

Просмеявшись, я задвинул воспоминания о сокурсницах в дальний угол памяти и вернулся к образу бывалого ковбоя который, щурясь над крепкой самокруткой, лениво вспоминает бурную молодость.

Самое неприятное воспоминание молодости выскочило из-за угла, вцепилось в спину, скрючив мышцы. Голова дернулась вправо. Влево. Потом я отодрал его от шеи и осторожно посмотрел на него.

Общага. Я тогда зашел к Маргарите, собрался с силами и ни с того ни с сего предложил трахнуться. Именно в такой формулировке. От страха, что она согласиться, у меня прибавилось с десяток седых волос, а воспоминание об этом инциденте до сих пор вызывало стойкие синдромы эпилептического припадка.

Ладненько. Зайти в общагу и грамотно соблазнить Маргариту.

Далее…

Трам– пабабам-пабабам-по баба.

– Лежу я значит как-то и планирую побабам прогуляться… Как самопсихотерапевт-сексопатолог.

Потолок ничего не ответил, и вернулся к составлению себе программы сексуальной реабилитации.

Уау!

В груди сладко защемило, лицо самостоятельно расползлось в улыбку замечтавшегося о сметане котенка.

Маша. Милый вечерок, когда она (после года общения, за который мы распахнули души на распашку), заглянула, выпив для храбрости, и предложила расписаться. Я был настолько шокирован, что выдвинул, дабы ее отвадить, предложение остаться переночевать.

Значит, еще раз в этот вечерок.

Только бы не зависнуть там на весь месяц между подачей заявления и собственно сочетанием. Столько счастья неизвестно что со мной сделает.

Так нужен стимул, чтобы оттуда убраться.

Аленка. Случайная встреча в маршрутке. Проводы до дома. Приглашение попить чайку. «Присядем на диван посмотреть фото… А как у тебя с личной жизнью?» В общем, сильнее стормозить с любимой бывшей одноклассницей было некуда. Так стормозить вообще было невозможно, но я смог. Я талантливый.

Ладно. Исправим. Жаль, правда, что Аленка, бедолага, которая меня любила аж с девятого класса, о чем я узнал на третьем курсе, так и не поучаствует в исправлении.

Далее…

О– о-о. Это будет нечто.

Наташа. Такая маленькая аккуратная девочка, которая не скрывала, сколько удовольствия она получала всего лишь от поцелуев в горло. Когда через месяц свиданий стало понятно, что вот-вот грянет место зайти дальше, я пропал из ее поля зрения, чтобы горько плакать о том, что случай не представился.

Сочиню я случай на ходу.

Все.

– Блин! Четыре облома, Четыре профессионально упущенных возможности, а как испоганена жизнь!

Сообщив потолку, какая у меня была не бурная молодость, я выскочил из-под одеяла и толкнув дверь, прыгнул в темноту за ней.

Осторожно, чтобы на разбудить дремлющий вулкан, чмокнув Ташу в лоб, я сполз с топчана и шатаясь, побрел на первый этаж. Момент был самый подходящий. Сил бороться с собой, медленно превращавшимся в кролика, у меня не было. А оргия, начавшаяся с момента пересечения нами порога садового домика, грозила именно превратит меня в кролика. Когда рядом такая зайка, как Таша, вечно голодная и быстровысыпающуюся, шансов выбраться из постели мало.

– Да… Поймал свой шанс спастись… – буркнул я себе под нос шепотом и врезался лбом в невидимый в темноте край люка. Какой-то мудрый дядечка, живущий в памяти и занимавшийся подсовыванием умных мыслей, выдал одну, явившуюся причиной врезания.

– Эн клахатуха постес! – прорычал я, присаживаясь на лестницу, чтобы оценить знание, что все виртуальные девушки повинуются моим смутным желаниям, о чем я благополучно забыл, шокированный видом комнаты на биостанции. – И мне тоже хвост отгрызть и засунуть через ухо в позвоночник!

– За что ты себя так? – спросил знакомый голос из темноты веранды.

Щелкнувшая зажигалка высветила Джейн, разместившую обтянутую майкой часть себя на одном стуле, а часть, обтянутую джинсами, – на втором и третьем.

– Плечи, задняя часть шеи и уши. – высказал ее зоны вслух умный дядечка.

– Что?… Откуда?… Харш, ежа тебе в штаны!

– А тебе банку меда на макушку и в берлогу к голодному медвежонку!

– Всю жизнь мечтала. – Джейн хихикнула, затянулась и серьезно сообщила: – Харш, ты знаешь, тут, конечно, хорошо, но тебе еще кучу где побродить надо…

– Ну вот… А я мед запасал, шерстью обрастал, не ел ничего две недели. – захныкал я, неторопливо спускаясь по лестнице, освещая путь толстой сигарой.

– Спасибо, конечно. Но – извини, как только ты коснешься моего тела, оно исчезнет.

– Да? Значит, ты привидение? А как тогда ты собиралась меня отсюда выносить?

– Во первых, просто выключив программу. Я так, на всякий случай, вдруг сам захочешь да и Тэсс заодно прихватишь. А то она без тебя выходить не хочет.

– Правда?

Моя суперзатяжка высветила Джейн, лениво созерцавшую потолочные балки. Резво повернув голову, она глянула на лицо, ниже, и сообщила из темноты:

– Ты, как я погляжу, тоже не против…

Я опустился на диванчик и глянул на двадцатисантиметровое чудище, насторожившееся при звуках Тэсс.

– Джейн, ты знаешь… Давно хотел тебе сказать…

– Что, Что меня хочешь?

Я хрюкнул, расслабляясь достаточно, чтобы высказаться:

– Нет. Живи спокойно. Я уже не горю желанием кидаться на все, что красиво двигается. Я хочу тебе сказать, что ты – самый крутой воспитатель из всех, что я встречал. Я долго думал, что ты всегда такая, какой я хотел видеть свою старшую сестру. И только сейчас… только начал понимать, что тебя хватает такой быть для всех двенадцати… И меня не хватит, чтобы любить тебя настолько, насколько ты этого заслуживаешь. но – сколько смогу…

– Спасибо… Харш… – глубокая затяжка ее сигареты высветила ее лицо, отражавшее опечаленность вселенских габаритов счастьем. -… я боюсь, что ты не поверишь, что я с тобой говорю как человек с человеком, а не как воспитатель с воспитуемым. Но – спасибо. А главное – пиши. Потом. когда найдешься в этой гигантской структуре КВР. Я счастлива, когда кто-то из моих мальчиков и девочек нашедших себя, пишет старушке – воспитательнице.

– Старушке? – недоверчиво хрюкнул я. – Джейн, не прибедняйся. Ты выглядишь чуть старше меня. Не только выглядишь, но и ведешь.

– Уф! – громко пыхнула она дымом, вернув взгляд в потолок. – Ты лучше забудь о том, что мне сто восемьдесят три, и загляни лет через двадцать. Адрес не даю – если лет через двадцать ты будешь тем, что я захочу в гостях, ты найдешь его как свой нос. Просто не забудь, ладно?

– Ладно. Тебе действительно так грустно, или это я задумался о своей одинокой старости?

Джейн расхохоталась.

– Да нет. Просто я уже начала мечтать о том, как в последний десяток лет у меня в гостях всегда кто-то будет. И как я буду знакомить майора внешней разведки с аналитиком специальных дел и рассказывать, как они оба лажали по молодости…

– Нехило ты планируешь провести последние годы. Обязательно заскочу. – искренне пообещал я, вылезая из диванчика и возвращаясь к насущным проблемам.

– А теперь скажи – за дверью мое поле или Тэсс?… Ты еще удивляешься? Как будто первый день меня знаешь. – я польщено ускользнул я от тяжелого взгляда Джейн, надавившего из темноты.

– Да уж, никак не привыкну. Там – ее поле, и у нее было время его обставить, пока ты тут расслаблялся.

– Угу… кстати, если бы увлеклась Тэсс, ты бы пошла ее вытаскивать в мое поле?

Она красноречиво затянулась в потолок.

– Я так и думал. Глядя на твое лицо при выслушивании сказок про битву со Шварцнегерами, я так и думал.

Страх, почти растворившийся в уверенности, что я могу, вернулся, вытащенный мыслью, что теперь я не управляю всем. Я истерично хихикнул, рефлекторно придумал пошлость и шагнув к двери, высказался:

– Джейн, если ты за двадцать лет срочно не покроешься морщинами и не поседеешь – я тебя точно найду и отмщу за то, как ты надо мной издеваешься. Ох, вспотеешь…

Ответ я не услышал, увлеченный выпрыгиванием за дверь.

«Хватит тупить!». Меч

Еще не успев ничего увидеть, я понял, что Тэсс ошиблась.

Какой-то большой кусок памяти, привыкший самостоятельно, не считаясь с остальными "Я", брать контроль над телом и вести его по заданной программе, проснулся и потянулся к рычагам.

Открыв глаза и увидев, он властно вцепился в рычаги, отшвырнув меня.

Страх взорвался ядерной бомбой, стал больше меня, исчез из воспринимаемых эмоций.

Эмоций не стало.

Был только пустота и тупая боль во всем теле, перестраивавшемся так, как того хотел тот, древний я, очень хорошо умеющий реагировать на опасность.

Мудрый дядечка сообщил, что это – не моя память, а имплантированная злоблинами. Потом он исчез, задавленный новым, холодным я, обычно безразличным ко всему и вспыхивающим гневом, когда что-то пытается убить тело.

Гнев вспыхнул, потому что ко мне, зажатому в полукруг высоких каменных стен, шли десять самураев-зомби.

Лестница. Уклон вниз, в тоннель. Тоннель к горе. На склоне – замок.

Выпрыгнуть из полукруга? Высоко.

Десять дрессированных зверей в доспехах с длинным и коротким мечами.

Скучкованы.

У меня? Два меча за спиной.

Доспех. Стесняет.

Пальцы зацепили край нагрудной пластины, окаменели, повинуясь скрученному в ломающуюся от напряжений пружину полю усилий. Рука получила мощный импульс остановленного гнева, готового выплеснуться в тело и порвать все связки чудовищным сокращением мышц. Нагрудник отлетел с хрустом разрываемых ремней.

Стало свободней.

Пластины на руках, животе.

Стесняют движение.

Не настолько, чтобы гасить скорость.

Я рванул тело вперед.

К выходу.

Выход в замке.

Руки вытянули из-за спины мечи и сознание, окончательно запуганное скоростью, с которой гнев гнал тело, забилось в угол и фиксировало только отдельные куски происходящего, превратившись в систему наведения, скидывающую задачи поражения безошибочным рефлексам.

Две пары глаз за лезвиями.

Оттолкнуть трупы.

Вниз по лестнице.

Лучник справа.

Кинуть меч в живот.

Длинный коридор.

Свет в окошечки.

Бегут навстречу по коридору.

Первый, снизу мечем под локоть.

Плывущий в воздухе меч с обрубком руки.

Взять меч.

Трое.

Перегораживают коридор.

Оттолкнуть два меча, полоснуть два горла, сбить два брызнувших кровью трупа.

Четыре лучника.

Гнев выплескивает в ноги порцию силы, скручивая поле усилий в тугие жгуты. Жгуты распрямляются. Тело, переворачиваясь, летит длинным кувырком над стрелами.

Падает.

Рубит.

Мгновения бега. Еще одно. Еще одно. Из распахнувшихся дверей в конце коридора выбегает доспех с копьем. Еще один. Еще…

Уклониться от копья.

Рубануть.

Уклониться.

Рубануть.

Отбить-рубануть.

Отбить два, изогнуться, пропуская по ребрам третье. Рубануть.

Впрыгнуть в дверь.

Большой круглый зал, освещенный факелами.

Копейщик справа.

Уже сзади.

Трое в черных доспехах посередине зала.

Черный проход в стене напротив.

Трое прыгают, замахиваясь.

Прыжок. Отодвинуть локтем меч. Рубануть.

В проход.

Лестница вбок и вверх.

Еще зал.

Свет в окна.

Посереди зала столб с привязанным к нему белым и большой черный доспех. Окна высоко.

Выхода нет.

Доспех шагает, медленно замахиваясь большой алебардой.

Навстречу, уклониться, проводив алебарду мечом. Второй – в щель под шлемом.

Еще раз осмотреться.

Выход?

Тело в белом на столбе кричит. От тела исходит ощущение очень живого. Оно вроде не опасно. Но слишком живое. Непредсказуемо. Еще раз закричало. Что-то знакомое.

– Харш! Ха-а-а-арш!

Я посмотрел на привязанную к столбу Тэсс. Потом сложился на пол, выключенный усталостью. Гнев высосавший все, что могло отдать тело, исчез, оставив меня валяться на полу куклой, у которой кончился завод.

– Харш, вставай… пожалуйста… не-е-е-е-ет!

Сделав гигантское усилие, я повернул глаза и увидел двух недорезанных в черных доспехах, входящих в зал. Повертев шлемами от меня к Тэсс, они гнусно рассмеялись и сняли шлемы. Две гадких белобрысых конопатых хари. Блекло-зеленые глазки.

Мне было хорошо. Я знал, что сейчас они меня убьют, и я окажусь где-то, где смогу отдохнуть.

– Допрыгался… – злорадно просипел один, осторожно подходя. Колено сообщило, что по нему сильно пнули. – Точно, выдохся.

– Харш, вставай, пожалуйста. – сквозь всхлипы страха выдавила Тэсс. Всхлипы сменились ударом и вскриком.

Я посмотрел на нее, на искаженное болью лицо, на струйку крови, побежавшую из разбитой губы. Потом посмотрел на спину ударившего ее злодея и понял, что я повернул голову. Обида на Тэсс, решившую сделать из меня героя-принцесоспасителя, и злорадное желание посмотреть, как ее за это наказывают, капнули сил вращать головой и глазами.

Второй злодей отошел от меня к ней и ударил в живот. Тэсс повисла, изогнувшись в веревках и хватая воздух открытым ртом. Мне стало завидно. Никаких других чувств не было. Только зависть к этим двоим. Я сам хотел бить ее по лицу, по животу, по коленкам, больно тискать грудь, кусать соски, раздирать очко членом. Эти двое этого не заслужили. Гады. Куклы.

– Стеклянный блеск в ее глазах… – прошептал я себе под нос.

Злодеи дружно пнули ее по коленкам.

– И клей засохший в волосах. – вплелось в ее визг.

– Целуешь час, целуешь два… – руки, обретя способность двигаться, стиснули рукояти. Злодеи обернулись, один шагнул, замахиваясь мечом.

Бзинь.

– Но ее плевать – она мертва. – прорычал я, вставая.

– Ты… ты… – испуганно прохрипел второй, вытягивая мечи.

– Тебе девчонки не нужны.

Они капризны и пьяны

А с куклой раз. А с куклой два.

Но ей плевать. Она мертва. – пропел я в их испуганные рожи, с хрустом суставов и скрежетом лат потягиваясь.

– И будет кукла тебе верна.! – прорычал я, шагая на них. Выставив мечи, они попятились к выходу.

– И будет кукла тебе жена! – мои мечи начали выписывать сложные фигуры, постепенно ускоряясь. Злодеи сменили лица с испуганных на сумасшедше-злобные и встали плече к плечу.

– Плевать на холод, плевать на метель

Она улыбнется и ляжет в постель.– проревел я, приближая посвистывающие лезвия к кончикам их мечей.

Завизжав, они прыгнули. Руки, на секунду зажив своей жизнью, поймали их лезвия на гарды и круговыми движениями чиркнули мечами по горлам.

Посмотрев, как они упали, схватившись за фонтанчики крови, я повернулся к Тэсс. Она широко раскрытыми глазами смотрела на два тела, широко дыша ртом.

– Так вот что тебя возбуждает – побои и кровь. – прохрипел я, опирая на мечи пошатывающее тело. – Может, тебе даже целку еще не порвали?

Она повернула ко мне глаза, потом лицо. Лицо исказилось яростью.

– Крысоеб! – завизжала она.

Стены с грохотом осыпались, открыв извергающие лаву вулканы. Крыша исчезла. Веревки, удерживающие ее на столбе, ожили, превращаясь в металлически поблескивающих змей. Змеи, оплетя ее запястья, заглянули ей в глаза, кивнули и метнулись ко мне.

Страх за свою жизнь вернулся, вырос, стал больше, чем я мог почувствовать, вытянул гнев.

Мечи снесли головы змей. Ноги толкнули тело в прыжок к горлу, открытому для нацеленных в него лезвий…

Темнота.

«Живите долго!». Из протокола 18-го заседания геморроя, радикулита, гайморита, зубной боли, язвы желудка и др.

Вдох-выдох. Гнев исчезает.

Вдох– выдох. Страх возвращается. Вдох-выдох Страх прячется в живот. Вдох.

– Снять шлем.

Легкие схлопнулись болью.

Шипящий сквозь стиснутые зубы вдох. Перекрыть трахею и напрячь живот в безуспешной попытке выдохнуть, но в успешной – расправить два залитых слизью мешочка.

Выдох.

Срывается на кашель.

Откашлять, проглотить.

Вдох.

Откашлять, проглотить.

Вдох. Выдох.

Руки, нечувствительно легкие, вынимают клапан.

Тело медленно выплывает из кресла.

Медленно, ничего не чувствуя, достает трубку.

Я ложусь в нишу и закуриваю.

Горячий едкий дым. Хоть какое-то ощущение, как далекий хруст сучка под ногой в озере густого безвкусного тумана. Дым напоминает, что где-то есть еще кто-то, кто курит, и о чем-то думает, что-то переживает.

Но мне на них все равно. Я блуждаю в тумане.

Раскрывшаяся дверь родила ветерок, разогнавший туман. Из рассеивающихся клубов дыма показалась Джейн, волокущая за руку Тэсс.

– Вы извиняться или добивать? – жалобно простонал я жидким облачком дыма.

– Дракон устал, его не трогать. – пропела Тэсс себе под нос. Потом собралась с силами, шумно вдохнула и сообщила:

– Харш, я не знала, что японская обстановка сделает с тобой это.

– Ты еще виноватой себя почувствуй. – посоветовал я. – И Джейн заодно захвати на коленях поваляться. Авось полегчает. А там, глядишь, дойдет, что я сам не знал, как на меня подействуют десять самураев. Ну а после можно будет мне сообщить, с очень виноватым лицом, чтобы не разбить сердце навсегда, что ты меня не любишь и после того, что случилось, никогда полюбить не сможешь. Я так и быть, при встречах буду старательно мучаться от неразделенной любви, временами срываясь на истерическое издевательство. И никто так и не поймет, что все будет задумано с целью время от времени иметь возможность хамить тебе, не получая пяткой в нос. В общем, план я изложил – можете приступать.

Тэсс сияла лучезарной улыбкой заполированного заварного чайничка. Добродушно-скептический взгляд Джейн гулял между мной и Тэсс. Так, наверно, выглядела бы мать, только что застукавшая братца с сестренкой за самостоятельной попыткой помириться после драки.

– Не дождешься. – грозно пообещала Тэсс. – И вообще, я зашла не извиняться, и не добивать, а сказать, что люблю тебя и гадости слушать будешь ты! – выпалив это, она выскочила за дверь и захлопнула ее.

– Джейн, где ближайший священник, который может нас обвенчать?

– Сначала вам надо получить гражданство. Потом тебе оформить попечительство над Тэсс, сделав фальшивые документы, по которым тебе 50. А потом – к любому компьютеру за обручальными браслетами. По моему, проще просто переспать. Раз двести. Если в промежутках ни одного из Вас не убьют из-за того, что он слишком за… мечтался о другом, то можно думать о браке. Кстати четверть полевой агентуры гибнет в первые десять лет.

– А потом? – вяло поинтересовался я с полным безразличием к тому, попаду ли я в эту четверть.

– Потом пять процентов вляпывается в действительно безвыходную ситуацию. Десять – пятнадцать не вовремя перерасслабляются и попадают под случайный танк. А остальные 55 укладываются в обычные статистики смертности. То есть доживают до старости.

– Под случайный танк – это звучит заманчиво. – мечтательно протянул я, выколачивая трубку об вентиляцию.

– Да нет, ты на валькирию нарвешься.

– Может быть. И она будет меня обстреливать ракетами, а я протараню ее своим пылающим самолетом.

– При чем тут самолет?

– А при чем тут валькирия? Ты бы еще сказала, что меня гидралиск заплюет…

– Какой гидралиск?… А… Кто о чем, а маньяк – обо всем.

Джейн присела на пол.

– Раз уж ты пропустил вводную лекцию, слушай вкратце о силовых полях.

В процессе коррекции на главной базе у зарекрутированных и по достижению половозрелости у граждан компьютер перекраивает механизм управления силовыми полями тела. Как это происходит – почитай учебник. Счас интересно то, что коэффициент ускорения зависит от состояния вышерасположенных по шкале полей – эмоционального, ментального и нирванического. Максимальное ускорение получают люди с разбалансированным нирваническим. На практике мы получаем человека, который то и дело срывается в припадки, двигаясь чуть быстрей тех, кто его ловит. Печально, конечно… Так вот, по рейтингу коэффициентов ускорения первые тысяча (номер раз – семь и четыре, номер тысяча – два и девять) автоматически считаться маньяками. Некоторые уничтожаются сразу, некоторых пытаются приспособить.

Для мужчин и женщин с высоким ускорением есть определенные названия, которые на твой язык можно перевести примерно так: джагернаут и валькирия. Кстати, если они не позанимаются сексом хотя бы раз в день, то у них начинается глубокая депрессия из-за напряженности нирванического поля. Приспособленные валькирии обычно работают проститутками.

Вот что я имела в виду, когда желала тебе умереть в своей постели. но не от старости, а от прокравшейся туда дикой валькирии.

– Ну спасибо! – возмутился я. – конечно лучше, чем танк, но все равно, что-то общее есть. А уж с джагернаутами – вообще. Ты мне, кстати, не свою мечту пересказываешь, леди маньячка?

– Нет. А теперь скажи, что ты чувствовал, когда в поле Тэсс двигался с пятикратным ускорением.

– А что, уже можно гордо называться джагернаутом или ты ищешь себе убийцу погорячее и понеопытней?

– Харш! Я серьезно…

– Знаю. Вот и пошлю со страху. Ты объясни, в чем дело. – проныл я как мог жалобней.

– Ну в общем… Тебя еще не перекорректировали, а ты уже морально готов выдать пятерку. Я боюсь, как бы тебя не допустили до перестройки или не ликвидировали сразу после, когда выясниться, что у тебя семь.

– А…

Щелк!

Мудрый дядечка покопался в папочках и выдал в развернутом виде записи о некоем проекте, учиненном злоблинами в японских горах лет пятьсот назад.

– … это злоблинская штуковина. За счет гипертрофирования страха и создания контр давления гнев-убить против страх быть убитым, поле усилий ненадолго разгоняется. Но только при испуге за существование своего тела. В общем, не трогайте меня – и все будет хорошо.

– А что ты чувствовал? – с настойчивостью автомата переспросила Джейн.

– Ну… – я попробовал припомнить, что я чувствовал. – Да почти ничего…

Рация Джейн громко взвыла. Джейн заткнула ее выдергиваем из гнезда и налепила на щеку.

Выслушав треск, издаваемый ею, она молча вернула коробочку на пояс и задумчиво уставилась на меня.

– Что? – спросил я, изобразив заинтересованную озабоченность.

– Блейд. – протянула Джейн.

– Что – «Бле-е-ейд»?

– Ничего. – быстро выстрелила она куда-то мне в нос. – Залезай в шлем, пригодишься, заодно посмотришь.

– Что – посмотрю?

– Не забудь при загрузке сказать «Hellfire». – сказала она уже от двери.

– Что?

Закрывшаяся дверь промолчала, предоставив мне прекрасную возможность ответить самому себе, а заодно побухтеть в свое удовольствие.

– Хелфаер, блин! Значиться в квак побаловали. Уровни попрограмровали, на порнографию вздрочнули – пришло время в Херфраер поиграться. Еще бы воркрафту – и вообще как не улетал никуда.

Темнота шлема заставил заткнуться.

– Вор… отставить. Hellfire!

Поборов стиснутые страхом легкие и набрав воздуха, я выдал себе:

– Блин, вот заболтался… Чуть в Воркрафт не загремел. Ладненько, что тут деется, в этих мрачных подземельях?

– Харш! – позвал откуда-то из под пола голос Джейн.

– А? – нервно отозвался я и полез за трубкой, надеясь совместить выслушивание подпольных объяснений с курением.

– Вылазь в город. Лестница справа… Ты в Hellfire играл?

– Ага! – более подробные рассказы о том, насколько я играл, остались в трубке, которую я увлеченно раскуривал.

– Тогда иди к Грисвольду, скажи, что от Джейн, вооружайся и прыгай на тринадцатый уровень. Догоняй.

– Ну вот… – пропыхтел я прыгая через три ступеньки. – Ни со скелетиками подраться, ни юникумного барахла.

– Ничего. Зато тут полно голых крылатых девушек.

– Тогда не дождешься. Я голых девушек, да еще и с крыльями, боюсь. Они же поди, шариками огня кидаются? А я даже колдовать не умею. – пробухтел я в трубку и выскочил на солнечный свет.

До деревни было метров сто. Деревня как деревня. Срубы, трубы, из пары дымок.

Разглядев ручей и мальчишку-инвалида, приторговывающего классными вещичками, я с чувством вернувшегося домой странника – сладкое дрожание в брюхе, розовый туман в глазах, колотье в сердце – все ли в селе на месте? – потрусил на площадь, укрепляясь в намерении ободрать бедолагу Грисвольда, как липку.

«Просто будьте лицом к (…) с (…)». Энциклопедия Неприятностей, Том 7 «Секс», стр. 913 «Ориентация»

Ноги повисли в воздухе. Повисев секунд пять на пальцах вместе с латами, шлемом и двумя мечами, я согласился с пальцами, что так издеваться над ними – слишком и расцепил их.

Бзяк!

Каменный пол встретил не успевшие разогнаться ноги. Ноги подогнулись скорее от неожиданности и грохот падения возвестил всем Лордам Стали и Огненным Ведьмам, что я явился по их арсеналы.

Поднявшись на ноги и вытащив мечи, я осторожно позвал в окружавшие меня сумерки:

– Джейн, ау!

Тишина. Напряжение памяти сгенерировало следующую попытку:

– Enter. Send massage to player Jane. Джейн, где ты?

Тишина.

Вздохнув, я поправил облеплявшие пояс склянки с эликсиром здоровья, с которыми, при условии быстрого глотанья, были шансы выжить, и пошел к левому проходу в окружавшем меня скалисто-шипастом заборе.

– Харш! – позвала Джейн справа. – Я тебя слышу и не надо всякую белиберду говорить. Просто отвечать некогда. Колдуют тут голосом, а тут толпой навалились…

– Тогда скажи, где лежат горы обугленных «апокалипсисом» трупов и никуда не уходи. Я счас попробую прийти. И если можно, объясни, зачем потребовалось меня сюда тащить, да и сразу на место, приближенное к главному злодею, где все злые… мать моя женщина!!!!… и огромные с охрененными мечами!!!

– Ты что, налево пошел?

– Да! Да! Да! – вопли сопровождались громкими звяками мечей по латам боязливо пятящегося Лорда Стали.

– Чайник. Иди направо, а там зачистила.

– Уже бегу…

Повернувшись, я кинулся убегать от неторопливо зашагавшего за мной Лорда Стали, на ходу срывая с пояса склянку. Выработанное Кваком чувство смерти подсказывало, что жить мне чуть-чуть. Злобный Лорд успел пару раз шандарахнуть по мне своей оглоблей, для устрашения замаскированной под меч.

– Да уж, зачищено. – пробухтел я, пробегая мимо горок обугленных лат, оставшихся от Лордов Стали и разрубленных на несексуальные части огненных ведьм.

– Старалась как могла…

– Так на хрена меня сюда позвали?

– Ну… где-то здесь потерялась Блейд. Я в общем-то, знаю, где.

– И что, опять заморочки с сексом? А с ней-то что? Влюбилась с первого взгляда в Огненную Ведьму и теперь остро переживает, что объект мечтаний на стороне противника?

– Ага. – вяло согласилась Джейн, выходя из-за угла. – И еще она очень переживает, что все видели, как она рыдала над трупом и целовала его. Ей, наверно, всю жизнь казалось, что у нее очень-очень-очень плохая сексуальная ориентация.

Я молча сел на чей-то шлем и полез за трубкой. Высказываться я не мог.

Вот, блин, сподобило. Всю жизнь прожил, не сталкиваясь с представителями меньшинств. Даже кино не видел и газет не читал. А тут ни с того ни с сего уволокли с родной планеты, чтобы припахать психоаналитиком для девушки, остро переживающей, что она – лесбиянка. Если только…

– Джейн, а меня сюда притащили не посмотреть, как я среагирую на попытку Лорда меня зарезать?

Она присела передо мной на корточки, наглядно демонстрируя преимущество легких кольчужных лат перед тяжелыми пластинчатыми.

– Догадливый ты мой. – погладила она меня по носу. – А теперь пошли поболтаем с Блейд.

– О чем? Будем доказывать, что каждый третий – гомосексуалист или убеждать менять ориентацию? – поинтересовался я уже на ходу.

– По обстоятельствам… Вот откуда…?

Вывернувшие из-за угла четыре сестренки-близняшки с очень неангельскими крылышками, одетые только в высоченные красные сапожки, разбежались полукругом, расставили ножки для опоры и с добрыми улыбочками запустили в нас кроваво мерцающими шариками. Пока я зачарованно смотрел, как они сексуально покачиваясь, лепят в низу живота следующий залп кровавых звезд, Джейн рявкнула что-то совершенно непонятное. Одна звезда врезалась мне в живот, очень больно. Ведьмы исчезли в столбах бледно-розового пламени. Пламя издало хоровой сон и осело, открыв четыре распластанных тела.

– Некрофилией не увлекаешься? – угрожающе поинтересовалась Джейн, глядя на торчащие вверх попы.

– В общем-то да, но предпочитаю мальчиков, а они почему-то самокремирующиеся. Так что пойду найду Блейд, рыдающую над телом возлюбленной и порыдаю вместе с ней. Она меня поймет, в отличие от тебя, мерзкая натуралка!

– Отличная идея. Так и сделаем. Только…

– А ты натуралка? – с ужасом в голосе спросил я.

– Я вообще совершенно нейтральна. Ускорялки усасывают всю трахическую силу… Так. Горки лат, где меня не было.

– Думаю, за этим углом, если достоверность твоего утверждения о твоей непричастности к исчезновению из этих лат владельцев отличается от достоверности твоего заявления об уровне сексуальной активности… Привет, Блейд.

Блейд, облаченная в доспехи того же покроя, что и Джейн, сидела над телом ведьмы в позе плакальщицы. Оторвавшись от созерцания прекрасного цыганского лица, она пару секунд демонстрировала нам пустой, как бутылка, взгляд. Потом он наполнился прокисшим бешенством и через край хлынула пена:

– Ну что?!!! Что теперь??!!! Опять будете выпытывать, не насиловал ли меня в детстве папочка? Или просто накачаете наркотиками и прикажете любить трахаться с мужиками?!!!

– О господи! – ужаснулась Джейн достаточно театрально, чтобы это заметил даже я. Видно, желание показать ужасание сложилось с настоящим.

– Что – о господи?!!! – завизжала Блейд, взлетая на ноги и выхватывая два здоровенных кинжала. – Может быть, еще по головке погладишь? А может – по письке?! В терапевтических целях?

Я понял. Точней не я, а кусочек я, недавно получивший ярлычок «майор – злоблин», который по долгу службы был прекрасным специалистом по разуму.

– Еби дьявол психиатров души!!!! – прорычал я в потолок.

– Что? – спросила Джейн, очень заметно ничего не понимая.

Мне стало весело. Обычно это я тихо сидел в уголке, составив свое совершенно непоколебимое мнение а затем решив, что оно – неправильное и не высовываясь, чтобы ничего не испортить. Успокоитель из меня, с опытом майора – злоблина, был никакой.

А вот теперь совершенно ничего не понимала Джейн, видимо, начитавшись официальных источников, которых пишут, что психиатры излечивают безумных, но не пишут – надолго ли и какой процент от обратившихся.

А я понимал, и злость снесла куда-то в глубины страх окончательно изуродовать сексуальную ориентацию Блейд. Мне просто хотелось на нее наорать.

– Дура!!!!! – рявкнул я на нее, угрожая порвать себе мышцы живота, ответственные за выталкивание воздуха.

– Что? – тихо переспросила Блейд, демонстрируя все признаки легкого шока. Я посмотрел на Джейн, ковыряющую мизинцем в ухе, и с гневной рожей ткнул ей за угол.

Сделав удивленно-недоверчивое лицо, он поплелась в указанном направлении.

Проводив ее взглядом и дождавшись, пока она исчезнет за углом, я повернулся к Блейд, сделал мрачное лицо и продолжил:

– Идиотка!!!!!!

– Что?

– Не что, а кто! Ты – идиотка! Влюбившись в детском садике в воспитательницу или подружку об этом не рассказывают родителям!!! Они непременно отведут ребенка к психу!!! А психи начнут играть мозгами ребенка в футбол на коровьем пастбище! И они обязательно, обязательно!!! Вляпаются!!! Потому что ничего другого, кроме как вляпать чьи-нибудь мозги в дерьмо они не умеют!!!!!

– Ну да, ну да. я вляпалась. – обречено сказала она, опускаясь на пол.

– Да, трешь твою, ты вляпалась!!! А ты знаешь, что делают, вляпавшись? Знаешь? Посмотри на меня!!! Спасибо. Что делают, вляпавшись?!

– Что? – тускло спросила она участок стены за моим затылком

– Отмываются, треш тебя!!! И после того, как вспотеют тоже отмываются, особенно если очень переживают, что окружающие демонстративно зажимают нос!

– И что теперь?! – она нервно хихикнула. – Изнасиловать себя и хорошенько потрахаться с мужиками – вдруг начнет нравиться?

– Нет, с бабами, пока не надоест!

– Ты! Ты не понимаешь!!! – крикнула она и спрятала слезы в ладонях. – Я… Я не могу полюбить мужчину. – долетел всхлип из-под ладоней. – А трахаться… совокупляться, как звери, а не любить, как люди – это отвратительно.

Мне стало плохо. Ощущение безнадежности, безнадежной любви, безнадежных попыток, боли от колочения головой в черную стену «Нельзя!», вернулись. Я упал на пол, смахнул слезу и стиснул зубами мундштук трубки, пытаясь злобой отодвинуть окутавшую меня вязкую подушку «ничего не получиться».

– И что, ни одного мужчины, кого ты могла бы полюбить? – глухо спросил я облаком дыма?

– Да нет. Встречала. Тебя, например, наверно, могла бы… Но не получается… Она уронила ладони на колени и подняв заплаканное лицо, спокойное, как у куклы, деревянно сообщила:

– Все мужчины мне отвратительны.

– А дедушка? Твой дедушка? – так же деревянно спросил я, приготовившись получить деревянный ответ, что дедушки она не помнит:

– Или ты его не помнишь, потому что он умер раньше, чем ты родилась?

– Не помню… – согласилась она. – Потому что… Нет. – деревянная маска спала, сброшенная детским оживлением. – Помню! Дьявол! Я его любила! – она удивленно посмотрела на меня, потом схватилась за голову покатилась по полу.

– Нельзя любить мужчин! Они отвратительны! нельзя любить мужчин… – захрипела она чужим низким монотонным голосом. Ага. Видна работа гипнотизера.

Злоблинская память выдала подсказку, что надо выдавить блокиратор воспоминания.

– Забудь о том, что я тебе сказал. – прогудел я тем же голосом. – Забудь об том, что я тебе сказал, пока ты была здесь. Забудь об том…

– Не-а. – сказала Блейд потолку. – Не забуду тебя, падла.

Резко сев, она посмотрела на меня безумными огоньками глаз и сообщила приказным тоном:

– Я сказала, что могу тебя полюбить! Так вот. Я. Тебя. Люблю. И хочу. Сейчас

Я охренел. Она медленно ползла ко мне на четвереньках, хищно улыбаясь.

– Эй, выведите ее в сексуальную программу! – испуганно прошептал я по-русски.

– Только из города! – обрубила Джейн надежды на спасение.

– Эй, говорите по-английски! – прошептала Блейд, оседлывая мне ноги.

– А черт! Блейд– Блейд– Блейд– Блейд– Блейд! Милая, ты знаешь, ты мне нравишься…

– Конечно. Иначе бы ты не пришел.

Догадка проскользнула по позвоночнику толпой злых электронов.

– Дже-е-е-е-ейн! Засранка! – заорал я.

В ответ из-за угла раздалось тихое позвякивание лат.

– Черт! – Блейд выругала заклятие и запустила в вышедшего из-за угла Лорда Огненный Шар.

Посмотрев, как латы с ревем взлетели столбом белого огня и упали на пол, я тяжело вздохнул и обречено проныл:

– Блейд, давай хоть переберемся в более подходящее место.

– Не. До города далеко. – жарко прошептала она, крепко обнимая мою голову. Я ощутил, что она шла по уровням, набираясь опыта и вкладывая в характеристику «сила» не меньше трети очков опыта и желание выбраться из Хелфаера возросло.

– Зачем? Снимем шлемы, а потом залезем обратно.

Она уперлась лбом в мой, потерлась носом и шепнула нежно:

– Давай. Только если там будешь не ты, а что-то еще, то я тебя убью.

– Верю. – сладкий страх выплеснулся, затопил. На волнах, уносимое быстрым потоком, качалось обиженное лицо Тэсс.

– Джейн! – Позвал я, отрываясь от Блейд.

– Ладно. Мне ты тоже живым нравишься. – буркнула она и хихикнула.

Мы с Блейд посмотрели друг на друга и хором сказали:

– Снять шлем!

«Если вы любите неприятности – вы их имеете. А если нет – они имеют вас». Энциклопедия Неприятностей, Том 99 «Заключение», стр."Итоги"

– Дуне в вертер! Епкарный бабай! Я-де с-с-сапасан! Епидреный харч! Факед факен булщит! Дюричаси нашырак!

Издав это, я почувствовал, что мне полегчало достаточно. чтобы я мог вылезти из кресла и не упасть, споткнувшись об опутывающее меня ощущение Блейд.

Любящей, послушной, доверчивой. Гибкой, жаркой, ненасытной.

– Нет, надо срочно что-то делать. – прошептал я себе под нос, падая в нишу. – Что?

Какая-то мыслишка, способная вернуть меня из царства мертвых от счастья в мир живых, быстро перебежала из угла в угол, махнув хвостиком. Таким изящным металлического поблескивания. Я схватил хвостик и вытащил мысль на обозрение. Стальные змеи Тэсс.

Так. Потребность кого-то любить, еще более незаметная, чем дыхательный рефлекс, развалилась на пару векторов. И мне стало хорошо, если не считать призрачного ощущения балансирования на острие иглы. Я был спокоен, как только что осеменивший слониху слон, уверенный, что свое дело он сделал настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Никаких переживаний по поводу пакостей, которые я могу отколоть и потерять любовь Тэсс. Никаких порывов не отходить от Блейд.

Несколько минут я наслаждался ощущением полета, а потом накололся на булавку, как жук, попавший в коллекцию студента – биолога.

Кусок памяти, один из зашитых злоблинами, выдал авторитетно заключение, что при нормальном занятии любовью, например, по тантра-йоге, а не зверском совокуплении, ощущения не совсем те, что поимел от контакта с Блейд, и что таковые тянут разве что на совместный онанизм в состоянии наркотического опьянения, что вызвано отсутствием эффекта полного присутствия в возможностях виртуальных модуляторов, подсознательное знание о чем и оттолкнуло меня от контактов с Тэсс.

Придя к такому выводу, я понял, что очень неплохо найти Тэсс и объяснить ей это, а заодно сделать предложение.

Переползя из ниши в кресло, я подключил клапан и совсем было нацелился надет шлем, как динамик шваркнул и поинтересовался голосом Джейн:

– Харш, ты покажешься обществу или ему придется разойтись по шлемам, второй раз не увидев тебя?

Посмотрев на часы, я обнаружил, что с момента начала моих поползновений на постельном поприще прошло уже шесть суток, и сейчас как раз время пить сок.

– Иду! – рявкнул я на динамик и побрел в направлении питейной, на ходу прикидывая, как бы объясниться с Тэсс.

Прикидывать не получалось.

В коридоре было пусто и темно, как в голове – ни там ни там не валялся план объяснения.

Только предчувствия, мрачные, как списанный бульдозер.

Блейд, поди, всех посвятила. Тэсс в глубокой депрессии. Такой глубокой, что уже дошла до принятия решения что я ей – противен.

Отлично. Значит, так и запишем, что любить и быть любимым мне не светит. Только трахать и быть…

– Как бы это…? – вопрос о страдательном залоге первого лица единственного числа глагола «трахать» канул в темноту. Обнаружив, что канание в темноту разного бреда очень поднимает настроение, я отправил туда длинную нецензурную фразу с описанием семейных и сексуальных связей Творца, Дьявола, Вселенной и их потомства.

– Слышу-слышу – Харш идет. – тоном вызванного третьим воплем Деда-Мороза сообщила Джейн из-за двери.

За дверью воцарилась тишь, нарушаемая очень тихим матерным комментарием Нат по поводу моего метафизического трактата.

– Да! – отчаянно заорал я, чувствуя, что обида на обстоятельства, отобравшие девушку, грызет изнутри, требуя выпустить наружу и дать ей шанс загрызть хорошее настроение окружающих. – Это я. Иду, путаясь в волокущихся по полу соплях и отвисшей мошонке!

Переступив порог, я остановился, чтобы посмотреть.

На каменную прямую спину Тэсс.

На настороженные лица парней.

На затуманенные глаза Блейд.

На отстранено-сочувствующий взгляд Джейн.

– Поздравьте меня! Я нашел свое призвание! Профессиональный психотерапевт Зубастодушев Достал Тщательнохаосович! Прошу жаловать! Любит не рекомендуется…

Горечь, бесшабашная, безжалостная, поднялась до края и честно предупредила, что если ее выплеснуть, это плохо кончиться. Это меня остановило. На пару секунд, за которые я отхлебнул готовые вылиться излишки и понял, что больше я это не пью.

– Даже запрещается. Слышите, девочки?! Запрещается! Не думайте о слоне! Не любите меня!

– Что с тобой? – осведомился Киро, сменив настороженность на спокойное созерцание противника. Вопрос пришелся как меч по презервативу с десятком литров отборных помоев.

– Со мной все. Все компоненты – месячные носки, запасы вонючего пота с дерьмом на заднице, нечищеная вонючая пасть, перхоть на небритой роже, не говоря уже о голове. Со мной все, что можно, чтобы сообщить, что со мной вредно иметь дело. Неприятно…

– Да? – он придал лицу крайне недоверчивое выражение. – А по-моему, и не только по-моему, ты очень остро переживаешь, что изменил Тэсс с Блейд…

Тэсс выплюнула что-то на японском. Киро спокойно продолжил:

– И вместо того, чтобы попробовать объяснить им, что просто помог Блейд, с полной выкладкой, как должен это делать человек, не боящийся, что мелкие обезьяньи глупости разрушат его человеческую любовь, вместо этого ты с наслаждением… как ты сказал… размотал сопли по полу.

Я захохотал. Злобно, отталкивая облеплявшую меня и сковывающую меня человечность. Хохоча, я прошел на свое место, налил сока, отсалютовал застывшей, как слеза на зимнем ветру, Тэсс и выпил его, слушая свои глотки, очень тихие в тишине. Потом я положил на стол одновременно со стаканом:

– Нет, Киро. На самом деле, я запретил себе любить Тэсс после Блейд. Только я сделал это не потому, что такой благородный, а потому, что в глубине души я обожаю заставлять людей мучаться, только боюсь, что они меня за это накажут.

В следующее мгновение я почувствовал себя – неимоверно жестокого труса. Всевластного. Ощущение ленивого всевластного садиста, обычно забросанное множеством других, вылезло на поверхность и я на пару секунд увидел окружающих, беспомощных и слабых. Не верящих, что я управляю ими, творя им неприятности и проблемы. Творю, не зная, чтобы никто не знал. Внутри, сзади, за затылком. Там, куда не посмотреть, только почувствовать, только смутно почувствовать. В этом нутри появилось желание не быть с этими людьми.

Потом я, всевластный трус, испугался, что меня увидят и накажут, и спрятался. Я резко, болезненно резко стал маленьким, слабым сопляком, который забыл о всевластном злодее, потому что не мог в него поверить.

– Да? – Мик повернулся ко мне с недоброй усмешкой. – Может, вам оказать помощь в получении наказания, мистер суперзлодей?

– И оторвать его от общества, чего, собственно, ему и надо. – жестко сказала Джейн. – Ладно, мальчики и девочки, все прослушали лекцию о том, как действует и что чувствует максимально подготовленный Профессиональный Источник Неприятностей. А теперь я хочу разобраться с Харшем, Тэсс и Блейд. Всех… повторю – всех!… прошу разойтись по шлемам.

Я налил стакан сока и посасывая его, смотрел, как все не спеша выходят из комнаты, старательно не глядя на меня.

– Харш, тебя тоже касается. Хоть ты и не относишь себя к категории все. Надеюсь что по особому, личному предложению ты пойдешь в свой индивидуальный шлем?

– Ага. – с места трогаться почему-то не хотелось. Что-то должно было произойти. Что-то неизбежное. – Счас, сок допью и пойду.

– Давай!

Бэт, уходящий последним, вышел за дверь.

– Быстрее, пожалуйста… – Джейн уперла в меня тяжелый взгляд, предназначенный для отбития желания пить, есть, спать и вообще находиться на этой скамейке.

Я вздохнул и поднес стакан ко рту, намереваясь выпить залпом.

Мир вокруг тряхнуло. Свет моргнул, стал тусклым.

Допив стакан, я с чувством, глубоким, выполненного долга поставил его на стол и с торжеством задержанного без улик преступника посмотрел на Джейн и сказал:

– Вот теперь я готов идти.

Джейн, начавшая подниматься с пола, застыла и посмотрела на меня расширившимся от ужаса глазами.

для служебного пользования Информационный файл личности

дата последнего изменения:12.492 ед. центрального, 15 393 год

Тивсол Харш Трокли (GT -183) рекрут департамента НП.

Место рождения: Земля (UМZ – 342827503-3, галактика 13)

Биологический вид: человек обыкновенный.

Биологический возраст: 10 от 100 ресурсных.

Уровень умственного развития: не протестировано

Уровень интеллекта: не протестировано

Уровень обученности: не протестировано

Уровень обученности по специальностям: не протестировано

Уровень физического развития общий 9,785 %

Уровень физического развития по категориям:

локомоция собственная неизвестна

локомоция вспомогательная неизвестна

дыхание 2,43

инертная масса 183

уровень обмена веществ 23,6%

коэффициент энергокаркаса не развернут

Уровень тренировки:

до рекрутирования неизвестен

Награды:

отсутствуют

Послужной список:

Завербован в 12.485 ед. центрального в 15 393 году.

[1] Эльфы – это такое сказочные человечки, невысокие, тощие и способные видеть в темноте, колдовать, и хорошо стрелять из лука. Почему-то считаются добрыми.

[2] Intelligence Quotient – Коэффициент Интеллекта (анг.) – мера способности решать задачи, а не показатель, кто прав, а кто дурак. Какие – выживательные или погибательные – задачи ставятся и решаются от уровня IQ не зависит. В отличие от общепринятого мнения IQ может изменяться.

[3] Маленькая пластиковая машина. Танк обычно большой и железный.

[4] Есть такие компьютерные игры – стратегические. В них, как бог глядя на поле боя с неба, управляешь разными танками, пушками и крокодилами, чтобы захватить ресурсы, построить заводы, наделать танков и самолетов и грохнуть врага. Старкрафт (Starcrafta) компании Биллизард – одна из таких. В ней воюют три расы. В расе насекомоящеров ( зовутся зерги) есть гидралиск – гибрид червяка и скелета лягушки, который неплохо плюется ядом и поэтому подрабатывает универсальным легким танком.

[5] Камуфлированная одежка. Предназначена маскировать военных, когда они прячутся от врага за городом и выставлять их на ружу, когда они выпендриваються перед не-военными в городе.

[6] Берец– часть ботинка над щиколоткой. Ботинки с высокими берцами в российской армии называют сокращенно – берцы.

[7] Это так в старкрафте земляне обзываются. А апгрейд (чуть ниже в тексте) – это общее название для усиления или улучшения самолета, танка, гидралиска и т.д. Например, гидралиск может отрастить броню потолще и повысить концентрацию яда, чтобы больше вредить. Каждый апгрейд прибавляет по уровню. Гидралиск первого уровня, второго уровня и т.д.

[8] Брудвар – это чуть дополненный вариант Старкрафта. Там появляются новые самолеты, колдуны, слоны с зубами побольше и новые способы апгрейда (накачать хвост и щеки, чтобы быстрее ползать и дальше плеваться) – вся разница.

[9] Энслайвер – это ряд полей побоищь (1, 2а,2б, 3а и 3б), где земляне воюют с Злым космическим пиратом по имени Шизар.

[10] Тэмпл – это главный храм третьей расы старкрафта – лягушек-экстрасенсов (протосы). Как только его взорвать, они перестают размножаться и добить их становиться делом техники. Они, соответственно, очень против того, чтобы кто-то взорвал их Тэмпл.

[11] Колдуны протосов. Очень любят накрывать площади штормом из молний.

[12] Авиа…, то есть Космоносец протосов. Носит восемь маленьких самолетиков, которые быстро летают и быстро стреляют. Может клепать самолетики, не выходя из боя. Стаями ужасны.

[13] Человек, который мало что знает в какой-то области компьютера, но пытается сделать вид.

[14] Такие в России на самом деле есть. Некоторые офицеры из этого рода войск даже видели настоящие космические корабли, а одному из десяти тысяч удается на них полетать.

[15] Употребляется протосами там же, где употребляется «Слава этому», «Слава тому-то», «За родину, за доллары!», «Всегда готов!» или «Да пошел ты в задницу, командир!». Переведено как «Слава Адуну» («За Адун!»).

[16] Экзекутор с английского можно перевести как «исполнитель», или как «палач», как это делали лет сто назад и как сделал тот ламер, что переводил Старкрафт.

[17] Темное солодовое пиво. Очень пенится, как и вся продукция пивзавода «Балтика», если только наливать не так, как описано ниже.

[18] Бархатистая эластичная ткань. Очень удобна, когда надо что-то обтянуть, чтобы привлечь внимание. Да и вообще удобна, если ноги длинные.

[19] Сорт табака. Араматен.

[20] Сорт табака. Крепок и вонючь.

[21] Танк (российский) модели 90-го. Говорят, по деревьям лазать не умеет и спортивную машину на шоссе не догонит. Зато часть пушки в башне плоская и между кресел наводчика и командира, а сама пушка со стабилизатором, который не дает ей шевелиться, когда остальной танк прыгает на ухабах. Идеально подходит для распития на двоих на ходу.

[22] СМЕРть Шпионам – советская контрразведка эпохи И.В. Сталина. Была очень эффективна, но к сожалению, до нас дошли только раздутые слухи об ее эффектности.

[23] Полное имя – Хнум Гермес Трисмегис Тот-Амон, если я правильно припоминаю события двадцатитысячелетней давности, когда он развлекался над Землей. В письменных источниках сохранились отдельные данные, компиляция которых позволяет предположить, что этот бог сначала сотворил земную вариацию человека из подручных материалов и обезьян, а потом стал чинить ему неприятности типа Вавилонской Башни и Тьмы Египетской.

[24] Свяжись по какому либо средству связи через информационную сеть по адресу…

[25] Сильно ниже по тексту описан как «Глаз внешней разведки»

[26] Это какая-нибудь фиговина, с которой в компьютер можно передать информацию. Есть клавиатура («клава») с кнопочками а-я, 1-9 и другими, мышка, коробочка с шариком в пузе, которая катается рукой и сигнал, куда покатилась через вращение шарика передается в компьютер, джойстик – рычаг с кнопочками, очень похожий на штурвал самолета.

[27] Дамы и господа, сигаретки не будет? (английский, наверное)

[28] Ну да, гордиться особо нечем. но и ничего такого, что надо было бы прятать…(англ?)

[29] Палка с ручкой сбоку. Изначально была рукоятью, которой китайские крестьяне крутили ручную мельницу. Потом попалась кому-то под руку, когда надо было дать кому-то еще по голове, а потом идея понравилась американским полицейским и из китайской народной дубинки тонфа стала американской интернациональной.

[30] – Что за нафиг?!!… Женька, отвали от него! (англ?)

[31] Пара палок, связанных короткой веревкой. Когда-то была китайским цепом, а потом произошло то же, что и с тонфой. Очень понравилась окинавским крестьянам, когда им надоело отбиваться от самураев – поработителей голыми руками. Нун-чаки до сих пор незаменимы, когда надо потренировать ловкость рук или разломать косточку на несколько частей.

[32] – Он на меня наехал! (англ?)

[33] struck to ash – (англ.) читаеться страк то эш – значит раздолбать в пыль. В сочетании с вводно-выводной каламбур совсем неплох.

[34] Зажигалка Зиппо, Ликер Вана Таллин, сигары Гавана Клаб

[35] Процесс загрузки информации из «дальних ящиков» на «рабочий стол».

[36] На тактическом пейджере появилось новой сообщение (англ)

[37] Достал (англ?)

[38] Игра Quake ( читается Квейк, извращаеться – кто как может). Суть подробно описана в тексте.

[39] Револьвер с прикладом под патрон охотничьего ружья.

[40] Автомат Никонова. Российский автомат модели 94 года. Лучше всех на Земле, потому что надежнее, компактнее, скорострельнее.

[41] При игре в Квэйк есть главный коридор, по которому идешь бить ракетами в рыло главному, и боковые ответвления, где сидят засады и лежит оружие, боеприпасы, бронежилеты, акваланги, и медикаменты, а так же находятся рубильники, которые надо дернуть, чтобы открылось что-нибудь, перегораживающее главный проход.

[42] Стиль музыки, в котором играют не очень быстро, не глушат слушателя, и не очень угрюмо, скорее горестно.

[43] По-нормальному, а не по-медицински, то же самое называется похмельем.

[44] Минипушка (англ), он же шестиствольный пулемет

[45] Вы там о чем? Понятно говорите, пожалуйста (англ?)

[46] Я сказала рекруту Харшу, что он кое-что может как поэт. (англ?)

[47] Степень мастерства. Считается от 1 теоретически до 10.

[48] Поединок.

[49] Китайская система оздоровления и профилактики повреждений тела нехорошими людьми.

[50] Что ты сказал про меня. Я не…

[51] В прыжке с разворота сбоку ногой по голове (японо-русский каратэчный)

[52] Кулаком ниже пояса (японо-русский каратэчный)

[53] Произвольная стойка для подраться (японо-русский каратэчный)

[54] Ноги на ширине плеч, носки развернуты (японо-русский каратэчный)

[55] Удар кулаком (японо-русский каратэчный)

[56] Отбивание удара (японо-русский каратэчный)

[57] Не знаю я, что там такое Харш буровил – какой-то диалект злоблинского. (прим архивариуса ДНП)

[58] Изогнутая, чтобы не выгибать руки.

[59] Мелкокалиберный (не пневматический) одиннадцати зарядный пистолет. Считается спортивным, потому что зарядить его боевыми патронами мало кто пробовал.

Content

Связов Евгений Отчет 00 Жил (как-то) старик без старухи...

Евгений Связов Отчет 00 Жил (как-то) старик без старухи... (отчеты агента достал – 1)