Ее величеству королеве Елизавете, королеве-матери, в честь ее столетнего юбилея, с бесконечной благодарностью, любовью и пожеланием всего самого наилучшего, от Дика Фрэнсиса.

Я благодарю также Стивена Завистовски, стеклодува, Стивена Спиро, профессора пульмонологии, Таню Уильямс из западномерсийской полиции, моего внука Мэттью Фрэнсиса – за название и моего сына Феликса – за все.

Френсис Дик

Осколки

Глава 1

В тот день Мартин Стакли погиб, упав вместе с лошадью в стипль-чезе.

Было тридцать первое декабря, канун двухтысячного года. Холодное зимнее утро. Мир на пороге будущего.

Незадолго до полудня Мартин сел за руль своего «БМВ» и отправился на работу. По дороге он заехал в пару деревень, разбросанных по Котсволдским холмам, и захватил с собой трех пассажиров. Никакие предчувствия его не терзали. Мартин был знаменитый жокей, он обладал мужественным сердцем и непоколебимой уверенностью в себе.

К тому времени, как Мартин добрался до моего дома, стоящего на склоне холма над растянувшимся вдоль шоссе поселком Бродвей, столь любимым туристами, в просторном салоне его машины уже плавали густые клубы дыма сигар «Монтекристо» номер 2. Он много курил, чтобы поменьше есть. В свои тридцать четыре Мартину приходилось жестко ограничивать себя в еде, часами потеть в сауне, но все равно он постепенно проигрывал войну с собственным обменом веществ и лишним весом.

Гены наделили Мартина довольно-таки атлетическим сложением, а от мамы-итальянки ему вдобавок передалось умение готовить, любовь к хорошей кухне и жизнерадостный нрав.

Мартин непрерывно ссорился с Бомбошкой, своей состоятельной, пухленькой и болтливой супругой. Своих четырех малолетних отпрысков Мартин по большей части игнорировал. Временами он озадаченно хмурился, глядя на них, словно бы не понимал, кто это такие. Благодаря своему мастерству, отваге и умению устанавливать контакт с лошадьми Мартин выигрывал скачки не реже, чем раньше. И в тот день по дороге в Челтнем он спокойно и уверенно обсуждал шансы своих лошадей. Сегодня ему предстояло участвовать в двух коротких барьерных скачках и одном стипль-чезе. Три мили сложных препятствий позволяли Мартину проявить то самое расчетливое бесстрашие, которое сделало его великим жокеем.

В эту злосчастную пятницу Мартин заехал за мной последним, потому что я жил ближе всех к челтнемскому ипподрому.

На переднем пассажирском месте уже сидел Прайам Джоунз, тренер, на чьих лошадях регулярно ездил Мартин. Прайам был специалистом по саморекламе, но что касается умения определить момент, когда лошадь, порученная его заботам, достигает наилучшей спортивной формы, – в этом Прайам был значительно менее силен, чем ему казалось. Если верить тому, что говорил мне по телефону мой друг Мартин, сегодняшний стиплер, Таллахасси, был как никогда готов к тому, чтобы завоевать золото. И тем не менее Прайам Джоунз, приглаживая свою белесую, редеющую шевелюру, скучающим голосом говорил владельцу лошади, что, пожалуй, Таллахасси мог бы показать лучший результат, если бы дорожка была помягче.

Владелец Таллахасси, Ллойд Бакстер, развалился рядом со мной на заднем сиденье автомобиля. В зубах у него дымилась одна из Мартиновых сигар, постепенно превращаясь в пепел. Бакстер слушал тренера без особого удовольствия. Я про себя подумал, что на месте Прайама поберег бы свои преждевременные извинения до тех пор, когда они действительно понадобятся.

Владелец Таллахасси и тренер ехали с Мартином впервые. Обычно Мартин подбрасывал до ипподрома только других жокеев – или одного меня. Но Прайам буквально на днях разбил машину – и все из-за своей дурацкой гордости и упрямства: он попытался с разгону проскочить недавно установленного «лежачего полицейского», да еще на лысых шинах. Естественно, Прайам утверждал, что во всем виноват муниципалитет, и клялся, что подаст в суд.

И, естественно, Прайам счел само собой разумеющимся, что сегодня на скачки в Челтнем его повезет Мартин – и, мало того, Мартин захватит еще и владельца лошади. Об этом с угрюмой миной сообщил мне сам Мартин. Владелец лошади прилетел накануне с севера Англии на местный Стевертонский аэродром в маленьком воздушном такси и ночевал у Прайама.

Ллойд Бакстер мне не нравился, и это было взаимно. Мартин заранее предупредил меня насчет этой истории с машиной Прайама («И держи свой острый язык за зубами, понял?») и попросил обаять коренастого и желчного миллионера, чтобы ему не было так мучительно больно, если страхи Прайама вдруг оправдаются и лошадь проиграет.

Я выражал сочувствие по поводу столь некстати облысевших шин. Мартин ухмылялся мне в зеркало заднего обзора. Подвозя меня, Мартин выплачивал свой долг: меня ведь лишили прав на год именно из-за него. За то, что я гнал по Оксфордской кольцевой автодороге на скорости девяносто пять миль в час, спеша доставить Мартина с его сломанной ногой к смертному ложу их старого садовника. Старичок, кстати, после этого протянул еще полтора месяца. Ирония судьбы. А мне еще три месяца без прав сидеть…

Наша с Мартином дружба, странная на первый взгляд, возникла буквально на пустом месте года четыре, если не больше, назад. Я просто улыбнулся ему – и он улыбнулся в ответ.

Встретились мы в комнате для присяжных местного уголовного суда. Нам выпало исполнять обязанности присяжных при слушании сравнительно простого дела – бытового убийства. Разбирательство длилось два с половиной дня. Попивая минеральную водичку после заседания, я узнал об ужасах лишнего веса. Сам я никогда в жизни не имел дела с лошадьми, так же как Mapтин понятия не имел о высоких температурах и химических составах. Возможно, нас сблизило сознание того, что нам обоим требуются в нашем ремесле незаурядные физические данные.

Тогда, в комнате для присяжных, Мартин спросил – просто из вежливости, для поддержания разговора:

– Ну, а вы чем на жизнь зарабатываете?

– Я стеклодув.

– То есть?

– Я работаю со стеклом. Делаю вазы, украшения, бокалы – всякие такие вещи.

– Ничего себе!

Его изумление вызвало у меня улыбку.

– Но ведь кто-то же должен их делать? Стеклодувному ремеслу уже несколько тысяч лет, знаете ли…

– Ну да, но… – Мой собеседник призадумался. – Но вы не похожи на человека, который делает побрякушки. Вы такой… как бы это сказать… основательный.

Я был на четыре года моложе его, но при этом на три дюйма выше, а в плечах мы были примерно одинаковой ширины.

– Я и лошадей делал, – заметил я. – Целые табуны лошадей.

– Ах да, «Хрустальный кубок коннозаводчиков»! – вспомнил он один из наиболее изысканных призов гладких скачек. – Его тоже вы делаете?

– Нет, его делаю не я.

– Угу… А ваше имя известное? Вроде Баккара, к примеру?

Я усмехнулся.

– Ну, может, и известное, но не настолько. Я Логан, Джерард Логан.

– А-а, «Стекло Логана»! – Он кивнул, уже не удивляясь. – У вас еще магазинчик на Хай-стрит в Бродвее, рядом со всеми этими лавками древностей. Я его видел.

– Магазин и мастерская, – кивнул я.

Поговорили – и разошлись. Тогда Мартин вроде бы не особенно заинтересовался моим ремеслом. Но через неделю он появился у меня в галерее, где были выставлены образцы, целый час молча и внимательно их разглядывал, поинтересовался, неужели я сделал все это сам (по большей части да), и спросил, не хочу ли я съездить на скачки. Со временем мы изучили достоинства и недостатки друг друга и как-то незаметно притерлись. Бомбошка пользовалась мною, как щитом, в семейных битвах, а дети считали меня старым занудой и жадиной: я не пускал их к своей печи.

Первая половина скачек в Челтнеме прошла как обычно. Мартин выиграл двухмильную барьерную скачку, обойдя соперников на шесть корпусов. Прайам Джоунз остался недоволен: он ворчал, что шесть корпусов – это многовато и что в следующий раз лошади назначат слишком большой гандикап.

Мартин пожал плечами, насмешливо дернул бровью и отправился в раздевалку, переодеваться в цвета Ллойда Бакстера: камзол в черно-белую полоску с розовыми рукавами и розовый шлем. Я смотрел, как эти трое: владелец, тренер и жокей – собрались в паддоке перед скачкой. Они провожали глазами Таллахасси, который уверенно ходил по кругу, ведомый под уздцы конюхом. Перед этой скачкой, на золотой приз «Да здравствует кофе!», букмекеры принимали ставки на Таллахасси по шесть к четырем. Явный фаворит.

Ллойд Бакстер, не обращая внимания на сомнения тренера, поставил на Таллахасси. Я последовал его примеру.

И на самом последнем препятствии у Таллахасси вдруг заплелись ноги, что было ему совершенно несвойственно. Он шел впереди на семь корпусов – и внезапно растерялся, зацепился за неподатливый березовый корень и перекувырнулся через всадника, обрушившись на него всем своим полутонным весом. Лука седла и холка лошади вдавились в грудную клетку человека.

Лошадь упала в тот самый миг, когда стремглав неслась к победе, и полетела наземь на сумасшедшей скорости тридцать миль в час. Оглушенное животное несколько мгновений лежало неподвижно, придавив собою жокея, потом еще покаталось на спине, пытаясь встать…

С трибун, откуда я смотрел скачку, падение и его последствия выглядели действительно жутко. Рев толпы, приветствующей фаворита, мчащегося к ожидаемой победе, внезапно оборвался, сменившись оглушительной тишиной. Потом кто-то вскрикнул, и толпа беспокойно загудела. Победитель миновал финишный столб, но не дождался заслуженных аплодисментов: тысячи биноклей следили за неподвижным телом в черно-белом камзоле, распластанным на зеленой декабрьской траве.

Тут же подъехала машина «Скорой помощи», из нее выпрыгнул ипподромовский врач – но он не мог скрыть от быстро разраставшейся толпы санитаров и репортеров, что Мартин Стакли, хотя он еще не потерял сознания, умирает у них на глазах. Все видели кровавую пену, выступившую на губах жокея и душащую его все сильнее из-за того, что концы сломанных ребер раздирали ему легкие. Разумеется, эмоциональное описание его смерти появилось во всех вечерних репортажах.

Врач и санитары загрузили умирающего Мартина в машину. По дороге в больницу они пытались спасти его с помощью переливания крови и кислородного аппарата, но все было напрасно. Еще до приезда на место жокей проиграл свою последнюю скачку.

Прайама нельзя было назвать чересчур чувствительным человеком, но в тот вечер, забирая из раздевалки вещи Мартина, в том числе ключи от машины, он плакал, не скрывая слез. Хлюпая носом и сморкаясь, Прайам Джоунз предложил подвезти меня до моего магазинчика в Бродвее. Он сказал, что до самого дома довезти меня не сможет, потому что ему надо в противоположную сторону: заехать к Бомбошке, утешить ее… За спиной у Прайама возвышался Ллойд Бакстер. Он выглядел не столько потрясенным, сколько раздраженным.

Я спросил у Прайама, не возьмет ли он и меня с собой к Бомбошке. Прайам отказался. Бомбошка не хочет видеть никого, кроме него, Прайама. Она сама это сказала по телефону. Бедняжка в отчаянии.

Прайам добавил, что Ллойда Бакстера он тоже оставит в Бродвее. Он уже заказал для него последнюю свободную комнату в местной гостинице «Дракон Вичвуда». Все устроено.

Ллойд Бакстер злился на весь белый свет: на тренера, на меня, на судьбу. Он должен был выиграть золото! Его просто ограбили! Да, правда, лошадь не пострадала – и тем не менее, судя по всему, он был в претензии к погибшему жокею.

Ссутулившийся от горя Прайам и гневно хмурящийся Бакстер направились впереди меня к автостоянке. В это время меня окликнул сзади помощник Мартина. Я остановился, обернулся—и помощник сунул мне в руки легкое спортивное седло, которое было на Таллахасси и помогло убить Мартина.

Стремена были заброшены на седло и примотаны длинной подпругой. Вид этого предмета экипировки вызвал у меня почти те же чувства, что фотоаппарат моей недавно умершей матери. До меня медленно начало доходить, что его владелец уже не вернется. Именно осиротевшее седло Мартина заставило меня по-настоящему проникнуться мыслью, что Мартина больше нет.

Эдди, помощник Мартина, был пожилой лысый человек и, по отзывам Мартина, усердный работяга, не допускающий ни единого промаха. Он повернулся было, собираясь снова уйти в раздевалку, но потом остановился, порылся в глубоком кармане своего фартука, достал пакет, упакованный в оберточную бумагу, и снова окликнул меня.

– Кто-то дал это Мартину для вас, – сказал Эдди, вернувшись и протягивая мне пакет. – Мартин просил отдать это ему, когда он поедет домой, чтобы вам передать, а теперь-то… – Эдди сглотнул, голос у него сорвался. – Теперь-то его нет…

– А кто дал ему этот пакет?

Этого помощник не знал. Однако он был уверен, что сам Мартин знаком с тем человеком. Мартин шутил, что этот пакетик, дескать, миллиона стоит, и недвусмысленно дал Эдди понять, что пакет предназначен Джерарду Логану.

Я взял сверток, поблагодарил Эдди, сунул пакет в карман плаща, и мы немного постояли молча, на миг остро ощутив провал, образовавшийся в наших жизнях. Потом Эдди вернулся в раздевалку, к своим ежевечерним хлопотам, а я пошел дальше, к автостоянке. По дороге я думал о том, что, наверное, сегодня я в последний раз ездил на скачки. Какой интерес бывать на скачках без Мартина?

Прайам увидел пустое седло, и глаза его снова налились слезами. Ллойд Бакстер неодобрительно покачал головой. Прайам взял себя в руки – достаточно, чтобы завести машину Мартина и доехать до Бродвея. Там он, как и собирался, высадил нас с Бакстером у «Дракона Вичвуда» и угрюмо укатил к Бомбошке и ее осиротевшему потомству.

Ллойд Бакстер, даже не оглянувшись на меня, с недовольной миной удалился в гостиницу. По пути с ипподрома Бакстер несколько раз напоминал Прайаму, что его сумка с вещами осталась дома у Прайама. Бакстер приехал сюда со Стевертонского аэродрома на машине, взятой напрокат. Он собирался встретить Новый год у Прайама – разумеется, теперь об этом не могло быть и речи, – отпраздновать победу в скачке и на следующее утро отбыть в свое поместье. Поместье занимало тысячу акров и находилось в Нортумберленде. Прайам клялся Бакстеру, что сразу после того, как побывает в семье Мартина, заедет за сумкой и лично доставит ее в гостиницу, но владельца Таллахасси это не утешило. Он ворчал себе под нос, что день загублен окончательно, и отдельные нотки в его голосе заставляли предположить, что он намеревается перевести своих лошадей к другому тренеру.

Моя стеклодувная мастерская, она же магазин, стояла через дорогу от «Дракона», буквально рукой подать. Отсюда, от дверей гостиницы, казалось, что окна торгового зала сияют ярчайшим светом. Они сияли так каждый день, с утра до полуночи.

Я перешел через дорогу, мечтая о том, чтобы повернуть время вспять и перенестись во вчерашний день. Чтобы Мартин мог снова появляться у меня на пороге, сверкая глазами, и предлагать совершенно невероятные идеи стеклянных скульптур, которые, однако, будучи воплощены в жизнь, приносили мне и деньги, и признание. Его завораживал сам процесс изготовления стекла – он мог бесконечно наблюдать, как я смешиваю компоненты. Я часто составлял смеси сам, вместо того чтобы покупать их готовыми, хотя так, конечно, было проще.

Готовые смеси, которые поступают в барабанах по двести килограммов, выглядят как россыпь мелких матовых шариков или крупных горошин. Я обычно беру самую простую шихту – она всегда бывает чистой, без примесей и плавится без проблем.

Когда Мартин впервые увидел, как я загружаю в резервуар печи недельный запас круглых серых камушков, он принялся читать вслух состав, указанный на этикетке:

– «Восемьдесят процентов составляет белый кварцевый песок с берегов Мертвого моря, еще десять – кальцинированная сода. Затем добавьте определенное количество сурьмы, бария и мышьяка на каждые пятьдесят фунтов шихты. Если хотите окрасить стекло в синий цвет, добавьте порошок ляпис-лазури или кобальта. Если вам нужен желтый цвет, используйте кадмий. При высоких температурах кадмий меняет цвет на оранжевый, затем на красный…» Ну, уж в это-то я ни за что не поверю!

Я с улыбкой кивнул.

– Это содовое хрустальное стекло. Я всегда использую именно его, потому что оно совершенно безвредное. Из такого стекла можно делать посуду, можно позволять детям совать его в рот…

Мартин изумленно уставился на меня.

– А что, разве бывает вредное стекло?

– Ну… в принципе бывает. Особенно осторожным надо быть со свинцом. Свинцовый хрусталь смотрится великолепно. Но свинец чрезвычайно ядовит. Точнее, силикат свинца, который добавляют в стекло. Это такой красновато-ржавый порошок. Его надо хранить отдельно от всего прочего и хорошенько запирать.

– А как насчет граненых бокалов из свинцового хрусталя? – осведомился Мартин. – А то моя теща, мать Бомбошки, подарила нам хрустальные бокалы… Я усмехнулся.

– Не беспокойся. Если вы ими до сих пор не отравились, то, надеюсь, и впредь не отравитесь.

– Ну, спасибочки…

Я отворил тяжелую дверь моего магазина со стеклами в косых переплетах. Мне уже начинало не хватать Мартина. Не сказать, чтобы он был моим единственным другом. У меня была куча приятелей, с которыми всегда приятно выпить винца или пивка. Минералка и сауна были для них бранными словами. Двое из них, Гикори и Айриш, работали у меня в мастерской в качестве помощников и подмастерьев, несмотря на то что Гикори был почти моим ровесником, а Айриш – намного старше. Стремление работать со стеклом часто просыпается довольно поздно – у Айриша, например, оно появилось лет в сорок. Но иногда, как это было у меня, тяга к стеклу появляется вместе с умением говорить – так рано, что и не вспомнишь.

Мой дядя был знаменитым стеклодувом и вдобавок еще прекрасно умел работать с огнем. Он нагревал стеклянные палочки в пламени газовой горелки и делал из них все, что угодно, – к примеру, плел из них что-то вроде кружева, делал ангелочков, дам в кринолинах и аккуратные круглые подставочки.

Поначалу дядю просто забавлял любознательный малыш, который ходил за ним хвостом. Потом он заинтересовался мною – и наконец начал принимать меня всерьез. Он учил меня все время, которое мне удавалось урвать от школьных занятий, и умер примерно тогда, когда я сравнялся в изобретательности с ним самим. Дядя завещал мне планы и инструкции по устройству стеклодувной мастерской и, главное, свои бесценные записные книжки, в которых хранились плоды многолетних трудов и исследований. Я устроил для них нечто вроде сейфа и с тех пор складывал туда же свои собственные записи относительно технологии и материалов, которые бывают нужны, когда я делаю что-то необычное. Сейф этот всегда стоял в дальнем углу моей мастерской, между полками с сырьем и четырьмя высокими серыми шкафами, где мы с моими помощниками хранили свои личные вещи.

Это он, мой дядя Рон, назвал свое предприятие «Стекло Логана». Он же воспитал у меня зачатки делового чутья и приучил к мысли, что любая вещь, изготовленная одним стеклодувом, в принципе, может быть повторена другим, что сильно сбивает цены. В последние несколько лет он старался изготовлять как можно более замысловатые вещи – и, надо сказать, ему это удавалось. А потом предлагал мне угадать, как он это сделал, и сделать самому то же самое. Когда я сдавался, дядюшка великодушно раскрывал свой секрет и искренне радовался, когда мне удавалось обставить его в этой игре.

В тот вечер после смерти Мартина торговый зал и галерея были полны народа: все подыскивали что-нибудь, что потом напоминало бы им об историческом дне – начале тысячелетия. Я заранее заготовил уйму самых разнообразных тарелочек с датами, использовав все цветовые комбинации, которые притягивают наибольшее количество туристских долларов. Сегодня эти тарелочки улетали буквально сотнями. Многие из них я подписал с обратной стороны. Про себя я думал, что еще не сейчас, но, пожалуй, к 2002 году, если получится, за тарелочками с датой «31 декабря 1999» и подписью Джерарда Логана будут охотиться коллекционеры.

В длинной галерее красовались более крупные, самые оригинальные, изготовленные в одном экземпляре и самые дорогие вещи. Каждый предмет был освещен отдельной лампой и установлен так, чтобы им можно было полюбоваться со всех сторон. В торговом зале вдоль стен стояли шкафы с изделиями поменьше, более яркими, заманчивыми и менее дорогими, – как раз такими, которые удобно спрятать в туристский чемодан.

Одна из стен торгового зала представляла собой барьер высотой по грудь, и за ним виднелась мастерская, где день и ночь пылала печь, в которой при температуре 2400 градусов по ФаренгейтуСсылка1 плавились серые камушки, превращаясь в хрусталь.

Гикори, Айриш или Памела Джейн по очереди исполняли обязанности моих помощников в мастерской. Один из двоих оставшихся давал покупателям краткие пояснения, а третий заворачивал покупки и сидел за кассой. По идее, всем нам полагалось по очереди меняться ролями, но опытные стеклодувы – большая редкость, а мои три помощника-энтузиаста пока что не продвинулись дальше пресс-папье и пингвинчиков.

На Рождество покупателей тоже было много, но с кануном Нового, 2000 года все же не сравнить. Поскольку все вещи, продававшиеся у меня в магазине, были ручного изготовления и изготавливал их в основном я, сегодняшний день, проведенный на скачках, был едва ли не первым моим выходным за последний месяц. Временами я работал даже по ночам, а уж днем-то с восьми утра и до упора. Мне помогал один из трех учеников. Выматывался я, конечно, изрядно, но это неважно. Я человек крепкий, здоровый, и лишний вес мне не грозил. Как говаривал Мартин: человеку, которому с утра до вечера дышат в лицо 2400 градусов по Фаренгейту, сауна ни к чему.

Гикори как раз окрашивал раскаленное пресс-папье, висящее на конце тонкого пятифутового стального прутка, который называется понтией. Увидев меня, он вздохнул с заметным облегчением. Памела Джейн, как всегда, улыбчивая и серьезная, тоненькая и озабоченная, запнулась на середине своего объяснения и, забыв, что собиралась сказать, вместо этого несколько раз повторила: «Он пришел… он пришел…» Айриш, который как раз заворачивал кобальтово-синего дельфина в белоснежную упаковочную бумагу, шумно выдохнул: «Слава богу!» Я подумал, что они слишком уж сильно зависят от меня.

Я, как обычно, сказал: «Привет, ребята!» – прошел в мастерскую, снял пиджак, галстук и рубашку, продемонстрировав покупателям, ошалевшим от наступающего тысячелетия, белую сетчатую майку с торчащим наружу ярлыком – мою рабочую одежду. Гикори заканчивал свое пресс-папье, вращая понтию у ног, чтобы остудить стекло, – осторожно, стараясь не подпалить новые яркие кроссовки. Я выдул полосатую фиолетово-зелено-голубую рыбку с плавниками, просто так, для собственного удовольствия. Я украсил ее довольно сложным концентрическим орнаментом – помнится, в четырнадцать лет он мне все никак не давался. Рыбка сверкала и разбрасывала вокруг радужные блики.

Однако покупатели требовали вещей с доказательствами того, что они сделаны прямо сегодня. Так что пришлось работать допоздна, изготавливая бесконечные чашки, блюда и вазочки, а Памеле Джейн допоздна пришлось объяснять, что забрать их можно будет только утром, потому что вещам нужно время, чтобы остыть. Впрочем, это, похоже, никого не разочаровало. Айриш записывал имена заказчиков и непрерывно шутил. Славные то были часы, веселые и праздничные.

Забежал Прайам Джоунз. Приехав в дом Мартина и Бомбошки, он обнаружил на заднем сиденье машины мой плащ. Я сказал ему «большое спасибо!» со всем предновогодним пылом. Прайам кивнул, даже улыбнулся. Он больше не плакал.

Когда Прайам удалился, я пошел повесить плащ в свой шкафчик. Что-то тяжелое стукнуло меня по колену, и я только теперь вспомнил про пакет, который передал мне Эдди, помощник Мартина. Я сунул пакет на полку с сырьем, с глаз долой, и вернулся к своим покупателям.

Рабочий день у нас был ненормированный, но в конце концов я запер дверь за последним покупателем. Гикори, Айриш и Памела Джейн разбежались по новогодним вечеринкам, а я сообразил, что так и не заглянул в этот пакет. Он был от Мартина… от Мартина, чей призрак преследовал меня весь вечер, понуждая работать на износ, только бы не думать о нем.

А теперь скорбь нахлынула с новой силой. Я запер плавильную печь, чтобы туда не сунулся кто-нибудь чересчур любопытный, проверил температуру в отжигательных печах, где медленно остывали недавно изготовленные вещи. Плавильная печь, построенная по дядиному проекту, была сложена из огнеупорного кирпича и нагревалась пропаном, подающимся под давлением из горелки. Эта печь горела круглыми сутками, и температура в ней никогда не опускалась ниже 1800 градусов по ФаренгейтуСсылка2. Этого достаточно, чтобы плавить большинство металлов, не говоря уже о том, чтобы жечь бумагу. Нас часто спрашивали, нельзя ли вплавить в бумажное пресс-папье сувенир вроде обручального кольца – и каждый раз нам приходилось отвечать: «Увы, нет». В жидком стекле золото расплавится мгновенно – а уж о человеческой плоти и говорить не приходится. Расплавленное стекло на самом деле, вообще штука довольно опасная.

Я не спеша прибрался в мастерской, сосчитал и пересчитал дневную выручку и убрал ее в холщовый мешок, чтобы потом передать в ночной сейф в банке. Потом надел снятую перед работой уличную одежду – и наконец занялся пакетом. Внутри оказалось то, что я и думал: самая обычная на вид видеокассета. Признаться, я был несколько разочарован. Лента перемотана на начало, на черном футляре нет никаких ярлыков или наклеек. И коробки тоже нет. Я небрежно сунул кассету в мешок с деньгами. Вид кассеты напомнил мне, что видеомагнитофон у меня дома, что машину я продал и что на носу полночь, канун наступающего тысячелетия – не самое лучшее время, чтобы вызывать такси по телефону.

Сам я собирался пойти встречать Новый год к соседям, там обещали устроить танцы, но эти планы пошли прахом на челтнемском ипподроме. «Может, в „Драконе“ найдется какая-нибудь каморка?» – подумал я. Мне было, в принципе, все равно. Попрошу у них сандвич и какой-нибудь тюфяк и переночую себе до будущего столетия. А утром составлю некролог усопшему жокею.

Я как раз собирался выйти на улицу и попроситься ночевать в «Дракон», когда кто-то забарабанил снаружи в застекленную дверь, и я пошел отпирать. Я собирался сказать, что сейчас уже поздно, что у нас в Бродвее через четверть часа наступит двухтысячный год, хотя в Австралии, к примеру, он наступил еще несколько часов назад. Я отворил дверь – и увидел перед собой того, кого меньше всего ожидал и хотел сейчас видеть: Ллойда Бакстера. Однако светские условности оказались сильнее меня: я вежливо кивнул ему и, с трудом сдерживая зевок, сказал, что у меня сейчас просто нет сил обсуждать произошедшее в Челтнеме или вообще что-либо, имеющее отношение к лошадям.

Бакстер шагнул в светлое пятно, падавшее из дверного проема, и я увидел, что в руках у него бутылка «Дом Периньон» и два из лучших бокалов для шампанского, что имелись в «Драконе». Но, невзирая на эти знаки примирения, лицо его по-прежнему оставалось угрюмым и неприветливым.

– Мистер Логан, – сказал он официальным тоном, – я здесь ни с кем, кроме вас, не знаком, и не говорите мне, что сейчас не время веселиться, я с вами совершенно согласен… и не только потому, что Мартин Стакли погиб, но и потому, что грядущий век, по всей видимости, будет еще более кровавым, чем прошлый, и я не вижу причин праздновать обычную смену дат, тем более что и дата-то, по всей видимости, неточная… – Он перевел дух. – А потому я решил провести вечер у себя в номере…

Тут он внезапно осекся. Я мог бы договорить за него, но вместо этого я просто кивнул головой, приглашая его заходить, и затворил за ним тяжелую дверь.

– Я выпью за Мартина, – сказал я. Бакстер, похоже, обрадовался тому, что я принял его, несмотря на то что относился ко мне с пренебрежением и вообще годился мне в отцы. Однако страх перед одиночеством пересилил: он положил очки на стол рядом с кассой, торжественно выбил драгоценную пробку и выпустил на волю буйную пену.

– Пейте за кого хотите, – уныло сказал он. – Зря я, наверно, сюда пришел…

– Не зря, – возразил я.

– Меня донимала музыка, понимаете ли…

Отдаленная музыка выгнала его из логова. Люди – животные общественные, музыка их притягивает. Никому не улыбается провести две тысячи лет в безмолвии.

Я посмотрел на часы. До новогодних колоколов оставалось девять минут.

Несмотря на циничное уклонение от организованного празднования и на приступы скорби, саднившей, как свежая рана, я все равно почувствовал некое возбуждение. Новый год – это новый шанс, еще одна возможность начать вce сначала. Можно простить себе все прошлые ошибки… Сама новая дата таила в себе некое обещание.

Пять минут до колоколов… и начала фейерверка. Я пил шампанское Ллойда Бакстера, но он мне все равно не нравился.

Владелец Таллахасси получил свою сумку и переоделся в вечерний костюм с черным галстуком. Его достаточно свободные манеры и прическа скорее подчеркивали, чем смягчали его грозный и угрюмый облик.

Меня представили ему никак не меньше двух лет назад, и мне случалось пить его шампанское в куда более веселых обстоятельствах, чем сегодня, но до сих пор я к нему никогда особенно не присматривался. Однако мне удалось припомнить, что прежде у него были густые темные волосы, а теперь, когда ему перевалило за пятьдесят, в его шевелюре появились седые пряди, которые, на мой взгляд, разрастались чересчур уж быстро. Черты лица у него были крупными и массивными, почти как у кроманьонца, с мощным, выпуклым лбом и тяжелой челюстью человека, который не позволит себя дурачить.

Возможно, в молодости Бакстер был тощим и поджарым, но к концу двадцатого века он обзавелся крепкой и толстой шеей и массивным брюшком председателя совета директоров. Бакстер больше походил на бизнесмена, чем на землевладельца, и это впечатление не было обманчивым: землю и скаковых лошадей он приобрел на деньги, вырученные от продажи контрольного пакета акций.

Бакстер не раз сурово говорил мне, что не одобряет молодых людей, подобных мне, которые могут устраивать себе выходные, когда им заблагорассудится. Я знал, что Бакстер считает меня лизоблюдом, живущим за счет Мартина, хотя Мартин всегда утверждал, что дело обстоит как раз наоборот. Но, похоже, Ллойд Бакстер был из тех людей, кто, раз составив мнение на чей-то счет, потом меняет его с превеликим трудом.

Вдали, в холодной ночи, затрезвонили колокола – Англия отмечала исторический момент, смену вымышленных человеком дат, доказывая тем самым, что люди способны подчинить упрямую планету своей математике. Ллойд Бакстер молча поднял свой бокал. Не знаю, за что пил он, я же выпил просто за то, чтобы благополучно дожить до января 2001 года. Вежливость требовала, чтобы следующий тост был за здоровье присутствующих. Я извинился и попросил у Бакстера разрешения выпить за его здоровье на улице.

– Конечно, конечно, – пробормотал он.

Я отворил дверь магазина и вышел на улицу с бокалом золотистого напитка в руке. И обнаружил, что я не одинок. Десятки людей высыпали на улицу, движимые почти сверхъестественным стремлением подышать свежим воздухом нового века и взглянуть на новые звезды.

Букинист, чей магазинчик располагался бок о бок с моим, крепко пожал мне руку и широко, искренне улыбаясь, пожелал счастливого Нового года. Я улыбнулся в ответ и поблагодарил его. Улыбаться было легко. Наш поселок всегда жил довольно дружно, а уж теперь-то люди тем более приветствовали Новый год и соседей с неподдельной радостью и дружелюбием. Со ссорами можно и обождать.

Неподалеку от меня большая компания встала в круг посреди улицы, обняв друг друга за плечи, и, раскачиваясь, распевала «Забыть ли старую любовь?»Ссылка3, не смущаясь тем, что половины слов никто не помнил. По мостовой, отчаянно сигналя, осторожно ползла пара машин, набитых весело орущими подростками, с фарами, включенными на полную мощность. Короче, все развлекались как могли, шумно, но благодушно.

Быть может, именно поэтому я задержался на улице дольше, чем собирался. Но в конце концов я все же неохотно решил, что пора возвращаться в свой магазин, к своему мешку с деньгами и незваному гостю – чье настроение, уж конечно, не улучшилось от моего отсутствия.

Не без сожаления отклонив предложение букиниста выпить по рюмочке солодового виски, я направился к дверям своего магазина, снова с тоской ощутив, как мне не хватает Мартина. Мартин всегда знал, что может погибнуть на работе, – но никогда не ожидал этого. Да, конечно, без падений не обойдешься – но это случится «как-нибудь в другой раз», не сегодня. Травмы для него были всего лишь досадными помехами на пути к победам. Мартин не раз беспечно говорил мне, что «повесит сапоги на стенку» в тот же миг, как ему станет страшно их надевать.

А один раз он признался, что если чего и боится, так это самого страха.

Я отворил тяжелую дверь, заранее приготовившись извиняться, – и обнаружил, что тут не до извинений.

Ллойд Бакстер лежал ничком на полу торгового зала, неподвижный и без сознания.

Я поспешно поставил бокал на столик у кассы, наклонился над Бакстером и принялся нащупывать пульс на шее. Губы у Бакстера посинели, но тем не менее он все же не походил на покойника – и в самом деле, я ощутил под пальцами слабое, но ровное постукивание. Что с ним? Инсульт? А может, сердечный приступ? В медицине я разбирался слабо.

«На редкость неподходящая ночь для того, чтобы вызывать врача», – подумал я, сидя на корточках рядом с Бакстером. Я встал и подошел к столику, на котором стояла касса и все прочие аппараты, необходимые в деле, включая телефон. Набрал номер «Скорой», не особенно рассчитывая услышать ответ, – но, видимо, «Скорая» работает даже и в такую ночь. Мне пообещали, что немедленно пришлют машину с носилками. И только повесив трубку, я заметил, что мешка с деньгами, приготовленными для отправки в банк, рядом с кассой нет. Он исчез. Я, конечно, бросился его искать – но на самом-то деле я помнил, где я его оставлял!

Я выругался. Каждый грош доставался мне тяжким трудом. Я потел у плавильной печи. Руки и плечи до сих пор ныли от напряжения. Я был разъярен и угнетен одновременно. А вдруг Ллойд Бакстер пожертвовал собой ради этого мешка? Вдруг его ударили по голове, когда он отстаивал мое имущество?

И черная кассета неизвестного содержания пропала тоже. На меня нахлынула волна ярости, знакомая любому, кому случалось лишиться даже не особенно ценного имущества. Пропажа кассеты тоже сильно задела меня, хотя и не настолько сильно, как пропажа денег.

Я позвонил в полицию. Мой звонок их не особенно взволновал. Вот если бы бомбу подложили, тогда да, – а то подумаешь, сумку с деньгами свистнули! Сказали, что утром кого-нибудь пришлют.

Ллойд Бакстер заворочался, застонал и снова затих. Я опустился на колени рядом с ним, развязал галстук, расстегнул пояс и переложил его на бок, чтобы он не задохнулся. На губах у Бакстера виднелись кровавые пятна…

Ночь была холодная – я и то начинал мерзнуть, а каково же Бакстеру! В печи за плотной поднимающейся заслонкой ревело пламя. В конце концов я не выдержал, подошел и наступил на педаль, поднимающую заслонку, чтобы горячий воздух шел в мастерскую и в торговый зал.

Обычно эта печь даже в жестокие морозы давала достаточно тепла, и вдобавок в галерее стоял электрический конвекционный обогреватель, но к тому времени, как за Бакстером приехала «Скорая», я закутал его своим пиджаком и всем, что попалось под руку, и тем не менее он продолжал холодеть.

Деловитые медики, приехавшие на «Скорой», привычно взялись за работу: осмотрели пациента, обыскали и опустошили его карманы, установили предварительный диагноз и завернули его в теплое красное одеяло, чтобы он не замерз окончательно, пока его довезут до больницы. В процессе осмотра Бакстер частично очнулся, но окончательно в себя так и не пришел. Он сонно скользнул взглядом по моему лицу и снова провалился в забытье.

Санитары заполнили какие-то бумаги, заставив меня сообщить им имя Бакстера, его адрес и все, что мне известно о его болезнях (практически ничего). Один из них составлял список всего, что было у него в карманах, начиная от золотых часов «Пиаже» и кончая содержимым заднего кармана брюк: носовой платок, бутылочка с лекарством и стандартный ключ от гостиничного номера с шариком на цепочке, на котором для забывчивых был написан этот самый номер.

Мне даже не пришлось предлагать занести ключ в гостиницу – медики предложили это сами. Я тут же сунул ключ в карман собственных брюк. В принципе, я собирался положить вещи Бакстера в его многострадальную сумку, но на самом деле я в первую очередь рассчитывал переночевать в его номере: медики твердо заявили, что их пациенту придется провести ночь в больнице.

– А что с ним такое? – спросил я. – Сердечный приступ? Или инсульт? А может, его… может, на него напали и ударили по голове?

Я рассказал им о пропаже денег и кассеты.

Медики покачали головой. Старший из них отмел все мои догадки. Он сказал, что, на его многоопытный взгляд, это не мог быть сердечный приступ (в противном случае Бакстер уже бы либо умер, либо пришел в себя), на инсульт тоже не похоже, и никаких шишек на голове у него нет. Скорее всего, уверенно заявил медик, у Бакстера просто был эпилептический припадок.

– Припадок? – растерянно переспросил я. – А ведь он весь день выглядел вполне здоровым…

Медики понимающе закивали. Один из них взял в руки бутылочку с таблетками, на которой было написано «Фенитоин», и сказал, что это, кажется, лекарство для предотвращения эпилептических припадков.

– Именно, именно, – кивнул старший, – и кто может поручиться, что сегодня он не забыл принять лекарство? Все прочие симптомы налицо. Алкоголь. – Он указал на пустую бутылку из-под «Дом Периньон». – Засиделся допоздна, вместо того чтобы лечь спать. Стресс… Это ведь его жокей убился сегодня на скачках? Замедленный пульс, посиневшие губы, кровавые пятна – это он язык прикусил… и брюки у него мокрые, вы заметили? Эпилептики обычно мочатся, знаете ли.

Глава 2

Дракон в нашей гостинице действительно обитал, точнее, драконица: грозная управляющая. Но именно благодаря ей я мог появляться и исчезать в гостинице как бы незамеченным. Отчасти я был обязан этим коллекции маленьких стеклянных зверюшек, выстроившихся на ее туалетном столике, отчасти – тому, что временами она предлагала мне переспать с ней. Временами я даже соглашался. Однако стеклянные зверюшки были не столько боевыми трофеями, сколько утешительными призами: по счастью, почтенная дама готова была мириться с тем, что тридцатилетняя разница в возрасте – достаточный для меня повод, чтобы отказаться. Однако она никак не могла расстаться с привычкой прилюдно называть меня «милок», что само по себе достаточно раздражало. Насколько мне было известно, половина Бродвея была уверена, что она кушает меня на завтрак с яичницей.

Но, как бы то ни было, я занял номер Ллойда Бакстера, и никто мне и слова не сказал. Поутру я собрал его вещи и, объяснив драконице, что произошло, договорился, что их отправят в больницу. Потом я пересек улицу и вошел в свою мастерскую. Мартин стоял у меня перед глазами, как живой, но, увы, подавать новые идеи отказывался. Вдохновение подчиняется своим собственным законам, и я не раз обнаруживал, что подстегивать его бесполезно.

В топке печи ревело пламя. Я сидел у массивного стола из нержавеющей стали (он называется толок, или катальная плита), на котором мне надлежало отливать вечность в стекле, и думал только о Мартине. Живом, веселом Мартине, Мартине, который выигрывал скачки, который оставил мне послание на видеокассете – а я его проворонил. Где теперь эта кассета? Что на ней было? Кому она понадобилась?

Около девяти утра эти бесплодные размышления были прерваны звоном дверного колокольчика. Несмотря на то что на двери было ясно написано: магазин открывается в десять.

На пороге стояла девушка – явно не из вчерашних покупательниц: в мешковатом свитере, свисающем ниже колен, в бейсболке поверх копны мелированных волос. Мы с интересом уставились друг на друга. В ее карих глазах светилось живое любопытство, челюсть ритмично двигалась, пережевывая жвачку.

– Доброе утро, – вежливо сказал я.

– Привет-привет! – рассмеялась она. – Счастливого нового века и все такое. Это вы Джерард Логан?

Судя по говору, она была откуда-то из восточной Англии – район Темзы или, может быть, Эссекса.

– Я Логан, – кивнул я. – А вы кто?

– Детектив-констебль Додд.

– Переодетый? – удивился я.

– Смейтесь, смейтесь, – сказала она, не переставая жевать. – Сегодня, в ноль тридцать две, от вас поступило заявление о краже. Можно войти?

– Будьте как дома.

Она вступила под свет ламп, озаряющих галерею, – и засияла.

Я по привычке представил себе ее изображение в стекле – абстрактное существо, воплощение чувства и света: то самое, что я тщетно пытался сделать для Мартина.

Детектив-констебль Додд, не заметив случившегося чуда, извлекла из кармана самое обычное полицейское удостоверение, на котором была ее фотография в форме и имя – Кэтрин. Я вернул ей удостоверение и принялся отвечать на вопросы. Впрочем, полиция уже успела составить мнение по поводу этого дела. Кэтрин сказала, что я сам виноват, раз оставил валяться на видном месте мешок с деньгами. Чего же я еще ждал? А кассеты вообще воруют десятками. Увидел человек: кассета плохо лежит – так отчего бы и не взять?

– Что на ней было? – спросила она. Ее карандаш завис над страницей блокнота.

– Понятия не имею.

Я объяснил, как ко мне попала эта кассета.

– Порнография как пить дать, – сказала она резким и уверенным тоном опытного человека, уставшего от жизни. – Значит, содержание неизвестно…

Она пожала плечами.

– Вы отличили бы ее от любой другой кассеты, если бы увидели снова?

– На ней не было никаких ярлыков.

Я вытащил из мусорной корзины смятую и порванную обертку пакета и подал ей.

– Эту кассету передали мне из рук в руки, – сказал я. – Так что никаких почтовых штемпелей на упаковке тоже нет.

Она с сомнением взяла бумагу, спрятала ее в полиэтиленовый пакет, заставила меня расписаться под показаниями и запихнула все это куда-то под свой необъятный свитер.

Услышав мой ответ на вопрос о том, сколько денег было похищено, она вскинула брови. Но, судя по всему, она полагала, что я больше никогда не увижу ни этого холщового мешка, ни того, что в нем было. Конечно, чеки и выплаты с кредитных карточек останутся при мне, но большинство моих покупателей-туристов платили наличными.

Я рассказал ей о Ллойде Бакстере и его эпилептическом припадке.

– Возможно, он видел вора, – предположил я.

Кэтрин Додд нахмурилась.

– Может быть, он сам и был этим вором. Не мог ли он симулировать припадок?

– Бригада «Скорой», похоже, так не считала.

Кэтрин вздохнула.

– Сколько времени вы провели на улице?

– Колокола, «Забыть ли старую любовь?», фейерверк, новогодние поздравления…

– Короче, около получаса? – Она заглянула в свой блокнот. – На станцию «Скорой помощи» вы позвонили в ноль двадцать семь.

Кэтрин принялась бродить по торговому залу, разглядывая маленькие яркие вазочки, клоунов, яхточки, рыбок и лошадок. Она взяла в руки ангелочка с нимбом, посмотрела на ценник, приклеенный к его ногам, неодобрительно покачала головой. Широкая прядь волос упала ей на лицо, подчеркивая его сосредоточенное выражение, и я снова отчетливо увидел острый аналитический ум, скрывающийся за расхлябанной хипповской внешностью. Кэтрин была полицейским до мозга костей и не стремилась демонстрировать и подчеркивать свою женственность.

Она решительно поставила ангелочка обратно на полку, захлопнула блокнот и спрятала его, всем своим видом давая понять, что расследование завершено, невзирая на отсутствие результатов. Рабочая ипостась констебля Додд собралась покинуть мой магазин.

– Зачем? – спросил я.

– Что – зачем? – Она была полностью поглощена сменой роли.

– Зачем вам этот огромный свитер и бейсболка?

Она бросила в мою сторону внимательный, насмешливый взгляд и снова обратилась к внешнему миру.

– Так уж вышло, что вас обворовали в моем районе. На данный момент моя работа в Бродвее состоит в том, чтобы выследить банду, которая по выходным угоняет автомашины в этом районе. Счастливо оставаться!

Она жизнерадостно улыбнулась мне и зашагала под горку, остановившись только затем, чтобы перекинуться парой слов с каким-то явно бездомным проходимцем, который сидел под дверью магазина и кутался в свое тряпье, пытаясь спрятаться от утреннего морозца.

«Жалко, что они не ловили здесь угонщиков вчера вечером», – рассеянно подумал я и позвонил в больницу, узнать, как там Бакстер.

Мне сообщили, что Бакстер пришел в себя и ворчит. Я попросил, чтобы ему пожелали от меня всего самого наилучшего.

Следующей на очереди была Бомбошка.

– Да что вы, Джерард, дорогой! – заголосила она прямо мне в ухо. – Да разве я могла сказать Прайаму, чтобы он вас не привозил? Да как вы могли такому поверить? Мартин как раз вас первого попросил бы приехать. Пожалуйста, пожалуйста, приезжайте, как только сможете! Дети ревут, все так ужасно! – Она судорожно перевела дыхание, у нее самой голос срывался от рыданий. – Мы собирались в гости… а няня пришла и сказала, что мы ей все равно должны заплатить, как договаривались, хоть Мартин и погиб, можете себе такое представить? А Прайам все твердил, как это некстати, что придется подыскивать нового жокея в разгар сезона. И еще все норовил меня по спине погладить, старый дурень…

– Прайам был просто не в себе, – заверил я ее.– Он плакал…

– Это Прайам-то?!

Я нахмурился, вспоминая вчерашнее. Да нет, похоже, слезы были неподдельные…

– И долго он у вас просидел? – спросил я.

– У нас? Да он и не сидел почти, так, забежал минут на десять-пятнадцать. Тут еще моя матушка на нас свалилась, пока он здесь был, а вы же с ней встречались, вы знаете, какая она. Прайам, кажется, почти все время просидел в Мартиновом «логове». И все говорил, что ему непременно надо к вечеру вернуться в конюшню, просто на месте ему не сиделось…

Отчаяние Бомбошки хлынуло через край.

– Джерард, вы не могли бы приехать? Приезжайте, приезжайте, пожалуйста! Я со своей матушкой одна не управлюсь!

– Я приеду, как только разберусь с одним делом и найду какую-нибудь машину. Ну, скажем, где-нибудь около полудня.

– Ах да, я и забыла про вашу чертову машину! Где вы? Как вы домой-то добрались?

– Я у себя в мастерской.

– Я сейчас за вами подъеду…

– Ну уж нет. Для начала накачайте вашу маму джином и натравите на нее детей. А сами запритесь в Мартиновом «логове» и поставьте на видеомагнитофон кассету с записью его трех побед в Большом Национальном. И ни в коем случае не вздумайте никуда ехать, пока вы в таком состоянии. Машину я себе найду. В крайнем случае уговорим вашу почтенную родительницу ссудить мне Уортингтона с «Роллс-Ройсом».

Шофер Бомбошкиной матушки отличался широтой и разнообразием талантов. Он часто вскидывал брови к небесам, выслушивая очередные взбалмошные требования Мэриголд, однако же были свидетели того, как однажды ночью он гнал «Лендровер» без верха на головокружительной скорости по свежескошенным полям, пронзая тьму ослепительным светом фар, в то время как его нанимательница балансировала на заднем сиденье с двустволкой в руках и палила по загипнотизированным кроликам через голову шофера. Мартин признавался, что смотреть на это было страшно, но Уортингтон и Мэриголд настреляли целых сорок штук и избавили ее земли от прожорливых тварей.

Уортингтон, пятидесятилетний и лысый, больше годился для приключений, чем для того, чтобы кого-то там куда-то подвезти.

Первого января 2000 года жизнь в Англии практически замерла. Одни из лучших скачек зимнего сезона была отменены по совершенно дурацкой причине: только потому, что работники тотализатора пожелали остаться дома. Так что в этот день не было ничего, что могло бы развлечь телезрителей или просто зрителей.

«Стекло Логана» потрясло остальных обитателей Бродвея, открыв двери перед вчерашними покупателями, которые явились, чтобы забрать свои остывшие за ночь сувениры. К моему собственному изумлению, двое из моих помощников тоже явились на работу, хотя и заспанные. Они сказали, что не могли свалить все на меня одного. Так что для меня новый век начался весело и споро. Когда я позднее вспоминал это утро, мне просто не верилось, что когда-то жизнь могла быть такой простой и спокойной.

Памела Джейн, худенькая, нервная, наделенная какой-то болезненной, прозрачной красотой, настояла на том, чтобы самой довезти меня до дома Бомбошки. Она высадила меня на дорожке, ведущей к дому, и укатила, махнув рукой. Она спешила обратно в магазин: Айриш остался там хозяйничать в одиночестве.

Единственное, из-за чего Мартин с Бомбошкой никогда не ссорились, был их дом – настоящая жемчужина архитектуры восемнадцатого века. Купить его им помогла Мэриголд. Я восхищался этим домом каждый раз, как бывал у них.

На посыпанной гравием дорожке стоял небольшой синий фургончик с желтой надписью «Электроника Томпсона». Я сам работал в тот день – видимо, потому и не сообразил, что сегодня национальный праздник, и уж кто-кто, а телемастера точно не работают.

То, что я застал в доме, было неописуемо. «Хаос» – это не то слово. Во-первых, парадная дверь оказалась приоткрытой, а когда я ее толкнул, она распахнулась во всю ширь. Хотя обычно парадная дверь запиралась, а домашние, гости и коммивояжеры ходили через кухню.

Мне начало становиться не по себе. Я миновал дверь, разукрашенную причудливой резьбой, и окликнул хозяев. Никто не отозвался. Я сделал еще пару шагов – и понял, отчего меня терзали дурные предчувствия.

Мэриголд, мать Бомбошки, с пышными седыми волосами, как всегда растрепанными, в легком фиолетовом платье, как всегда измятом, лежала без сознания на лестнице. Уортингтон, ее сумасшедший шофер, распростерся у ног хозяйки, точно отравленный сторожевой пес.

Четверых детей Мартина нигде не было видно—и против обыкновения не было слышно. Дверь в комнату Мартина, его «логово», была закрыта, и за ней тоже царило молчание.

Я тут же отворил дверь – и нашел за ней Бомбошку, вытянувшуюся во весь рост на деревянном полу. И снова, как вчера при виде Ллойда Бакстера, я опустился на колени, чтобы пощупать пульс на шее. Но на этот раз я встревожился куда больше. По счастью, пульс был четкий и ровный. Слава тебе, господи! Я был так занят Бомбошкой, что слишком поздно заметил боковым зрением движение за правым плечом… За дверью кто-то прятался, и теперь этот кто-то выскочил из своего укрытия.

Я дернулся, чтобы встать, – но не успел. В какое-то мгновение перед глазами мелькнул металлический газовый баллончик – вроде огнетушителя, только раза в четыре поменьше. И еще этот баллончик был не красным, а оранжевым. Вот им-то меня и ударили по голове. «Логово» Мартина сделалось серым, потом темно-серым, потом черным. И я погрузился в небытие.

Я медленно пришел в себя – и обнаружил перед собой целый ряд глаз. Я не понимал, где я и что происходит. Однако, похоже, происходило что-то нехорошее: глаза детей были расширены от ужаса.

Я лежал на спине. В памяти медленно всплыл оранжевый газовый баллончик в руках фигуры в черной маске с дырами для глаз.

Когда в мозгах несколько прояснилось, я сосредоточился на лице Бомбошки и попытался встать. Увидев, что я зашевелился, Бомбошка с облегчением воскликнула:

– Слава богу, с вами все в порядке! Нас всех отравили каким-то газом, и нас тошнит с тех пор, как мы пришли в себя. Будьте так добры, постарайтесь дойти до уборной. Чтобы вас тут не стошнило.

У меня болела голова, но тошнить меня не тошнило. Моя голова пострадала от соприкосновения с поверхностью баллончика, а не с его содержимым. Впрочем, я еще недостаточно пришел в себя, чтобы объяснять разницу.

Уортингтон, невзирая на могучую мускулатуру, которую он добросовестно развивал и поддерживал регулярными визитами в спортзал и работой с боксерской грушей, выглядел бледным, трясущимся и вообще не в форме. Тем не менее он держал двух младших детей за руки и утешал их, как мог. В глазах детей Уортингтон был всемогущим, так что ребятишки были почти в порядке.

Бомбошка как-то раз упомянула о том, что ее матушка особенно ценит Уортингтона потому, что тот знаком со всеми повадками букмекеров. Самой Мэриголд не нравилось шляться между рядов людей, выкрикивающих ставки, зато Уортингтон делал ставки от ее имени и получал неплохие выигрыши. Да, этот Уортингтон действительно был славным мужиком, способным на многое, хотя на первый взгляд в это поверить было трудно.

Для полного состава не хватало только Мэриголд. Я спросил, где она. Старший из детей, мальчик по имени Дэниэл, без обиняков ответил, что она пьяная. Дрыхнет на лестнице, уточнила старшая девочка. Вот оно, поколение-2000!

Пока я медленно отклеивался от деревянного пола, Бомбошка грустно сообщила, что ее доктор теперь отказывается приходить на дом и не собирается делать исключения даже для тех, кто только что потерял близких. Он сказал, что ей следует отдыхать и пить побольше жидкости, и со временем все само пройдет. «Выпейте водички», – сказал он.

– Джину, – уточнил кто-то из детей.

Я счел настоящим свинством, что доктор Бомбошки отказывается даже осмотреть ее, и позвонил ему сам. Доктор сдался, элегантно извинился и пообещал «заглянуть», несмотря на то что сегодня Новый год и выходной. Он оправдывался тем, что просто не понял миссис Стакли. Он не понял, что на них напали. Она изъяснялась довольно бессвязно. Мы уже сообщили в полицию?

Очевидно, целью этой массовой анестезии было ограбление. Пропало три телевизора со встроенными видеомагнитофонами. Бомбошка была достаточно зла, чтобы заставить себя подвести счет пропажам.

Пропал также отдельный видеоплейер, на котором Бомбошка смотрела выступления Мартина, и десятки кассет. Недосчитались также двух ноутбуков вместе с принтерами и коробками дискет, но Уортингтон предрек, что полиция вряд ли возьмется отыскать что-либо из пропавшего, поскольку Мартин, по всей видимости, не трудился записывать номера своей техники.

Бомбошка сломалась и начала тихо плакать. В местный полицейский участок позвонил бесценный Уортингтон, который к тому времени окончательно оправился от отравления. Как оказалось, мой констебль Кэтрин Додд была приписана к другому отделению. Однако нам пообещали, что детективы прибудут в дом Стакли в ближайшее время.

Само собой, фургончик с надписью «Электроника Томпсона» исчез.

Мэриголд продолжала дрыхнуть на лестнице.

Уортингтон сделал ребятам сандвичи из бананов с медом, чтобы их успокоить.

Борясь с головокружением, я сидел в черном кожаном кресле Мартина в его «логове», а Бомбошка сидела напротив меня, на диване, и изливала свои многочисленные горести в платочек. Она так и не дала мне полного ответа на вопрос, что было на кассете, которую Мартин собирался отдать мне после скачек, и откуда она взялась. То есть кто дал ее самому Мартину в Челтнеме?

Бомбошка смотрела на меня покрасневшими глазами и сморкалась в платочек.

– Я знаю, что Мартин собирался вам что-то сказать вчера, но в машине были посторонние, а, насколько я знаю, он хотел поговорить с вами не при Прайаме, так что он рассчитывал отвезти вас домой последним, после всех, несмотря на то что вы живете ближе всех к ипподрому.

Даже сейчас, в полном отчаянии, она выглядела хорошенькой, как фарфоровая статуэтка. Ее пухленькая фигурка была туго обтянута черным шерстяным костюмом, пошитым явно с тем расчетом, чтобы угодить живому мужу, а не соседям, следящим за тем, насколько тщательно вдова соблюдает траур.

– Он вам доверял, – сказала она наконец.

– Угу.

Странно было бы, если бы он мне не доверял.

– Нет, вы не понимаете!

Бомбошка поколебалась и медленно продолжала:

– Он знал какую-то тайну. Мне он ничего не рассказывал. Говорил, что я буду беспокоиться. Но он хотел рассказать кому-нибудь. Об этом мы говорили, и я тоже сказала, что надо рассказать вам. Чтобы вы тоже знали. Просто на всякий случай. О господи… Мартин записал то, что хотел вам рассказать, на обычную старую кассету, а не на дискету или лазерный диск – кажется, потому, что так хотел тот человек, от которого он получил эту информацию. Впрочем, я не уверена. И к тому же прокрутить кассету проще, чем диск. Это он так сказал. Вы же знаете, дорогой Джерард, я никак не могу разобраться в этих компьютерах. Вон дети и те надо мной смеются. А видеокассету проиграть даже я могу. Мартин хотел, чтобы я смогла это сделать, если он вдруг умрет, но конечно – конечно же! – он на самом деле не думал, что умрет.

– А вы сами могли бы снять любительский фильм на видеокамеру?

Бомбошка кивнула.

– Мартин подарил мне видеокамеру на Рождество. Ею можно снимать любительские фильмы, но я еще не успела научиться ею пользоваться.

– А он хотя бы намекнул, что там было, на этой кассете, которую он записал для меня?

– Нет. Он ужасно старался, чтобы я ничего не знала.

Я покачал головой. Дело явно было безнадежное. Видимо, та кассета, которую украли из моего торгового зала, как раз и была кассета с тайной? Та, которую передали Мартину, Мартин передал Эдди, а Эдди передал мне? Однако, если те бродвейские воры – или один вор – просмотрели кассету (а у них была на это целая ночь), зачем им понадобилось десять часов спустя грабить дом Мартина?

Действительно ли на кассете, украденной у меня, содержались те самые тайные сведения?

Возможно, нет.

Было ли второе ограбление совершено другим вором, который не знал о предыдущем?

Ответов не было. Одни догадки.

Тут в «логово» ввалилась Мэриголд. Вид у нее был такой, словно она вот-вот развалится. За четыре года, прошедших с тех пор, как Мартин представил меня своей пышущей здоровьем теще, увеличенной копии его жены, я успел к ней попривыкнуть. Мэриголд могла бесконечно острить или, напротив, лезть в бутылку – все зависело от количества поглощенного ею джина. Но на этот раз сочетание газа с алкоголем привело ее в состояние «пожалейте меня!». И в самом деле, сейчас старушка внушала искреннюю жалость, а не мысль «поделом тебе!».

К Бомбошке первым прибыл не врач, а полиция. Дети Бомбошки описали костюм грабителя во всех подробностях, вплоть до шнурков в кроссовках. Он уставился на них из-под своей черной маски, навел оранжевый баллончик и выпустил каждому в лицо струю почти невидимого, но мощного тумана. И они потеряли сознание прежде, чем успели понять, что происходит. Отвечая на дополнительный вопрос, Дэниэл, старший мальчик, уточнил, что под черной маской на грабителе было надето что-то белое. «Видимо, самый обычный респиратор, – подумал я. – Чтобы самому не надышаться газа».

На Уортинггона напали первым, и он первым потерял сознание, а Бомбошку, сидевшую в «логове», усыпили последней. К тому времени, как появился я, газ, видимо, уже кончился – пришлось обойтись ударом по голове.

Уортингтон оказался прав: полицейские действительно не обещали найти пропавшие вещи. Однако Бомбошка не так сильно переживала из-за украденных записей с Мартином, как я того опасался: она сказала, что ей всегда могут сделать копии.

Не успели полицейские убрать свои блокноты, как ввалился Бомбошкин доктор. Извиниться он и не подумал – и вообще у него был такой вид, как будто он делает Бомбошке великое одолжение исключительно по доброте душевной.

Однако, когда доктор услышал, что баллончик с газом был оранжевый, он нахмурился и сделался куда внимательнее. Они с полицейскими попросили Дэниэла еще раз рассказать, как все было. На прощание врач посоветовал уходящим детективам искать людей, имеющих доступ к газу циклопропану, который выпускается в оранжевых баллонах и используется для анестезии, но весьма редко, потому что он легко воспламеняется и часто взрывается.

Затем доктор добросовестно заглянул каждому из членов семьи в глаза и в горло, тщательно прослушал всех через стетоскоп и наконец вынес вердикт: жить будут. Избавившись от всех официальных лиц, бедная Бомбошка рухнула на диван в кабинете и заявила, что она абсолютно измотана и нуждается в помощи. В моей помощи, естественно, – разумеется, Мартин попросил бы меня о том же самом.

Пришлось остаться и заняться домом, детьми и всем прочим. Это, видимо, избавило меня от еще одного удара по голове, потому что в ту же ночь в мой дом на холме вломились грабители и украли все, что хоть отдаленно напоминало видеокассету.

В понедельник с утра я поработал в мастерской, изготовив еще несколько небольших вещиц на продажу, а после обеда снова поехал на скачки в Челтнем (на такси). Мне надо было поговорить с Эдди Пэйном, помощником Мартина.

Эд или Эдди (его звали и так и так) сказал, что готов мне помочь, но помочь мне ничем не мог. Он все выходные размышлял над этим и – тут он стрельнул глазами куда-то мне за спину – так и не смог вспомнить ничего, кроме того, что уже рассказал мне в пятницу. Я подумал о том взаимопонимании, что на миг возникло между нами тогда, когда оба мы осознали, что мы потеряли. Но этот момент искренности миновал.

Разница между пятницей и понедельником состояла в наличии свирепой дамы лет сорока, которая стояла сейчас в паре шагов у меня за спиной. Эд представил мне ее как свою дочь. Он снова стрельнул глазами в ее сторону и, не шевеля губами, словно чревовещатель, произнес так тихо, что даже я еле расслышал:

– Вот она знает человека, который дал Мартину кассету.

– Что ты сказал, папа? – резко переспросила дама. – Повтори!

– Я сказал, что нам будет очень не хватать Мартина, – ответил Эдди. – Ну а мне пора в раздевалку. Почему бы тебе и не рассказать Джерарду – то есть мистеру Логану – то, что он хочет знать, а?

И он удалился с озабоченным видом. На прощание он виновато сказал мне:

– Ее зовут Роза. Она вообще-то хорошая девочка…

Хорошая девочка Роза обдала меня такой пламенной ненавистью, что я невольно задумался, чем же это я ей насолил – еще пару минут назад я и не подозревал о ее существовании. Роза была угловатая, костлявая, с волосами, которые обычно называют русыми, пережженными химической завивкой. Кожа у нее была сухая, усеянная веснушками, одежда висела мешком на тощем теле, но тем не менее в этой женщине чувствовалась незаурядная сила духа.

– Кхм… Роза… – начал я.

– Миссис Робинс! – не слишком любезно поправила она.

Я прокашлялся и попробовал начать сначала:

– Хорошо, миссис Робинс. Не хотите ли выпить кофе в баре или, может быть, чего-нибудь покрепче?

– Нет! – сказала она как отрубила. – И вообще, не суйте нос не в свое дело!

– Миссис Робинс, вы случайно не видели, кто передал Мартину Стакли пакет, завернутый в оберточную бумагу, на скачках в Челтнеме в прошлую пятницу?

Казалось бы, вопрос был самый простой. Однако миссис Робинс поджала губы, развернулась на каблуках и удалилась. По всему было видно, что возвращаться она не собирается.

Выждав немного, я последовал за ней. Заглядывая время от времени в программку скачек, как обычный игрок, намеревающийся сделать ставку, я просочился следом за Розой к ларькам букмекеров, выстроившимся вдоль трибун. Роза остановилась у ларька, на котором висела табличка «Артур Робинс, Прествик, мы существуем с 1894 года», и заговорила с человеком, похожим на Элвиса Пресли, с густыми черными бакенбардами. Человек стоял у ларька, принимал деньги от клиентов и диктовал полученные ставки клерку, который вводил их в компьютер.

Розе Робинс, существующей явно не с 1894 года, похоже, было что порассказать. Человек, похожий на Элвиса Пресли, нахмурился, слушая ее, и я счел за лучшее отступить: я достаточно силен и ловок, но по сравнению с этим дядей с бакенбардами я был все равно что дошкольник. Достойный потомок Артура Робинса был только лицом похож на Элвиса Пресли, а фигурой скорее на гориллу.

Я поднялся на трибуны и принялся терпеливо ждать, пока букмекеры из «Артура Робинса» – всего их было трое – закончат принимать ставки на последние две сегодняшние скачки. Наконец главный из них – тот, похожий на Элвиса Пресли, – закрыл ларек, взял сумку с деньгами и направился к выходу вместе с Розой и двумя помощниками. Я следил за ними, пока они не скрылись из виду. Насколько я мог судить, они ушли с ипподрома. Вместе эта компания стоила целого танка.

Благодаря общению с Мартином я знал, что помощники жокеев заканчивают работу, когда большинство публики с ипподрома уже разъехалось по домам. Помощник жокея – это человек, который помогает жокею быстро переодеваться между скачками. Кроме того, он следит за снаряжением жокея, чистит его седло, сапоги и так далее, чтобы к следующим скачкам все было готово. Мартин мне говорил, что один помощник обслуживает сразу нескольких жокеев, и помощники работают группой, чтобы поспеть на все ипподромы. Пока Эдди упаковывал седла, шлемы и одежду, которую предстояло выстирать, я ждал у раздевалки, надеясь, что он вскоре должен появиться.

Когда Эдди вышел на улицу и увидел меня, он сперва встревожился, потом смирился со своей судьбой.

– Что, Роза вам так ничего и не сказала?

– Не сказала, – кивнул я. – Так что не могли бы вы сами спросить ее кое о чем? Ради Мартина…

– Ну… Смотря о чем.

– Спросите ее, действительно ли на той кассете, которую Мартин отдал вам, было то, что он думал.

Эдди потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное.

– Вы хотите сказать, – неуверенно спросил он наконец, – что моя Роза думает, будто Мартину дали не ту кассету?

– Я думаю, что, если кассета Мартина когда-нибудь снова всплывет после всей этой неразберихи и нескольких ограблений, это будет настоящее чудо, – признался я.

Эдди обиженно заявил, что честно передал мне ту самую кассету, какую дал ему Мартин. Я сказал, что верю ему. О Розе мы больше не упоминали.

Эдди, как и весь мир скачек, читавший сегодняшние газеты, знал, что похороны Мартина назначены на четверг – при условии, что расследование, назначенное на среду, не столкнется ни с какими препятствиями. Эдди, неловко потупившись, пробормотал что-то насчет того, что мы встретимся на похоронах, и сбежал в раздевалку, на запретную территорию, куда не допускают зрителей, задающих неудобные вопросы.

Да, Роза Робинс с ее непонятной ненавистью добавила сложностей и без того запутанной истории.

Я поймал автобус, который шел с ипподрома до Бродвея, минуя по пути несколько деревень. Несмотря на то что я всю дорогу гадал, при чем тут желчная дочка Эдди Пэйна, мои выводы не отличались особенной оригинальностью. Кто-то дал какую-то кассету Мартину, Мартин передал ее Эдди, Эдди отдал мне, а у меня ее сперли по моей же собственной небрежности. Впрочем, все это я и так знал с самого начала.

Что за конфиденциальные сведения намеревался сообщить мне Мартин – так и оставалось покрыто мраком неизвестности. Впрочем, пока что это было не столь важно – и останется неважным, но только при условии, что эта тайная информация не начнет жечь мне руки или не всплывет на поверхность в самом неподходящем месте. Вдобавок, поскольку у меня не было даже намека на содержание этой информации, я не мог ни предвидеть, ни предотвратить неприятности.

Оставалось надеяться, что тайна Мартина так навсегда и останется сокрытой, и наша жизнь снова вернется в нормальную колею. Но надежда была невелика.

Я добрался до своего магазина почти в шесть. Все мои помощники были на месте: двое с энтузиазмом изготовляли пресс-папье, третий работал с покупателями. Они сказали, что звонила Бомбошка и умоляла продолжать управлять ее хозяйством, обещая взамен обеспечивать меня транспортом. Хотя бы до похорон. Транспорт, который она прислала сегодня, оказался не ее собственной машиной, а «Роллс-Ройсом» Мэриголд, что немало позабавило моих помощников.

Когда я ехал с Уортингтоном один, я всегда садился на сиденье рядом с шофером. Уортингтон каждый раз предлагал мне сесть на заднее сиденье, более удобное и престижное, но мне там было не по себе. Кроме того, по опыту нескольких предыдущих дней я знал, что, если я сяду на заднее сиденье, Уортингтон будет обращаться ко мне «сэр» и хранить почтительное молчание вместо того, чтобы отпускать краткие и не слишком почтительные замечания. Если я сидел на переднем сиденье, Мэриголд была «Мэриголд», если на заднем – «миссис Найт». Короче, когда я сидел рядом с шофером, он не стеснялся проявлять свою внутреннюю сущность.

Помимо того, что Уортингтону было пятьдесят лет, он был лыс и добр к детям, он недолюбливал полицию – просто так, из принципа, – считал брачные узы непереносимым ярмом и полагал, что умение отправить в нокаут кого угодно весьма полезно для здоровья. Я все больше начинал ценить Уортингтона не столько как шофера, сколько как телохранителя. Человек, похожий на Элвиса Пресли, излучал скрытую угрозу такой силы, какая мне до сих пор не встречалась, и мне это не нравилось. Да еще эта свирепая шипастая Роза в качестве детонатора. И поэтому я на всякий случай спросил у Уортингтона, не случалось ли ему делать ставки в конторе «Артур Робинс», существующей с 1894 года.

– Ну, во-первых, – ядовито заметил шофер, привычным движением пристегивая ремень, – семейства Робинсов как такового вообще не существует. Под вывеской «Артур Робинс» работает шайка мошенников, в основном Верити и Уэбберы плюс еще парочка Браунов. Такого человека, как Артур Робинс, нет и никогда не было. Это просто благородный псевдоним.

У меня глаза на лоб полезли.

– Откуда вы все это знаете?

– Мой папаша работал букмекером, – сказал Уортингтон. – Пристегнитесь, Джерард, здешние копы такие зоркие, любому орлу фору дадут. Так вот, значит, мой старик был букмекер и обучил меня всем, так сказать, секретам профессии. Но тут, чтобы преуспеть, надо уметь хорошо и быстро считать, а у меня всегда были нелады с арифметикой. Так вот, под вывеской «Артур Робинс» работают завзятые мошенники. Мой вам совет: никогда не делайте у них никаких ставок.

– А вы знаете, что у Эдди Пэйна, помощника Мартина, есть дочка по имени Роза и что ее фамилия – именно Робинс, и она очень близко знакома с мужиком, похожим на Элвиса Пресли, который принимает ставки под вывеской «Артур Робинс»?

Уортингтон, который как раз собирался завести машину, стоявшую у входа в «Стекло Логана», чтобы отвезти нас к Бомбошке, откинулся на спинку сиденья и уронил руки на колени.

– Нет, – задумчиво сказал он, – этого я не знал.

Он немного поразмыслил, сосредоточенно хмурясь.

– Мужик, похожий на Элвиса Пресли, – это Норман Оспри, – сказал он наконец. – Вот уж с кем, с кем, а с ним точно связываться не стоит.

– А Роза?

Уортингтон покачал головой.

– Ее я не знаю. Поспрашивать надо.

Он встряхнулся и завел мотор.

К четвергу, дню, на который были назначены похороны Мартина, полиция, естественно, не нашла ни одной видеокассеты, которую можно было бы идентифицировать как ту самую. Еще бы, таких видеокассет – море…

Накануне похорон на одной из пяти стоянок перед входом в «Стекло Логана» затормозила девушка на мотоцикле – в огромном шлеме, черной кожаной куртке, таких же брюках и тяжелых ботинках. Невзирая на январский холод, она сняла шлем прямо на улице, встряхнула головой, разметав по плечам роскошные белокурые волосы, и решительным шагом вошла в мой магазин, так уверенно, словно была здесь уже не в первый раз.

Я наносил последние штрихи на вазу перед тем, как поставить ее в печь для отжига, Памела Джейн объясняла группе американских туристов, как это делается, но тем не менее в мотоциклистке было нечто, требующее внимания. Я представил себе ее стеклянное изображение – и тотчас ее узнал.

– Кэтрин Додд! – сказал я.

– Надо же, обычно люди меня не узнают!

Она удивилась, но ничуть не огорчилась.

Я с интересом наблюдал, как туристы сгрудились теснее, словно бы желая отстраниться от незнакомки в угрожающем костюме.

Памела Джейн завершила свою речь. Один из американцев сказал, что вазы, конечно, ручной работы и очень красивые, но слишком дорогие. Прочие туристы закивали и с облегчением принялись скупать простеньких дельфинчиков и тарелочки. Пока Гикори заворачивал покупки и выписывал чеки, я спросил у мотоциклистки, нет ли каких новостей о пропавшей кассете.

Кэтрин внимательно наблюдала за тем, как я взял вазу огнеупорной рукавицей и поставил остывать в печь для отжига.

– Увы, – сказала переодетая – точнее, дважды переодетая – детектив-констебль Додд, – боюсь, ваша кассета пропала с концами.

Я сказал, что на этой кассете записана секретная информация.

– Какая?

– В том-то вся и штука, что этого я не знаю. Мартин Стакли сказал своей жене, что собирается записать какую-то секретную информацию на кассету и передать ее мне, чтобы я ее хранил – смешно, не правда ли? – на случай, если он погибнет в аварии или от несчастного случая.

– Например, во время скачки?

– О таком он не хотел и думать.

Мысли Кэтрин Додд двинулись одновременно в двух направлениях. Я и сам размышлял сразу о двух вещах с тех пор, как в поле моего зрения появился Норман Оспри с его элвисовскими бачками. Во-первых, есть кто-то, кому известна тайна Мартина, и, во-вторых, кто-то – и возможно, кто-то другой – мог сделать вывод, что эта тайна известна мне. Кто-то мог предположить, что я посмотрел кассету в тот же вечер, как погиб Мартин, а потом для безопасности стер запись.

Правда, у меня в «Стекле Логана» видеомагнитофона не было, но это можно было сделать в «Драконе», расположенном через дорогу, и драконица пачками распространяла буклетики, где в числе прочих рекламировалась и эта услуга.

– Если бы у меня был под рукой видеомагнитофон, – сказал я, – я бы, по всей вероятности, действительно прокрутил эту кассету в тот же вечер. И если бы я счел эту тайну опасной, я вполне мог бы стереть запись.

– Но ведь ваш друг Мартин хотел не этого.

Помолчав, я ответил:

– Если бы он точно знал, чего хочет, он не стал бы затевать эту игру с кассетами – он просто взял бы и рассказал мне эту несчастную тайну… – Я осекся. – Если бы да кабы… Не хотите вылить?

– Не могу. Извините. Я при исполнении. – Она лучезарно улыбнулась мне. – Я загляну как-нибудь в другой раз. О, кстати! Осталось одно невыясненное обстоятельство.

Она достала из-за пазухи непременный блокнот.

– Как зовут ваших помощников?

– Памела Джейн Ивенс, Джон Айриш и Джон Гикори. Джонов мы зовем по фамилии, чтобы не путать.

– Кто из них старший?

– Айриш. Он лет на десять старше Гикори и Памелы Джейн.

– А давно ли они у вас работают?

– Памела Джейн – около года, Айриш и Гикори – месяца на два-три дольше. Они все ребята порядочные, можете мне поверить.

– Я вам верю. Это просто для протокола. Я, собственно, именно за этим и заехала…

Я пристально посмотрел ей в глаза. Она едва не покраснела.

– Ну, я пошла, – сказала она.

Мне не хотелось отпускать ее так скоро. Я проводил ее до двери. У порога она остановилась и сказала «до свидания», словно бы не хотела, чтобы ее видели со мной на улице. Она вышла с толпой рождественских туристов, над которой витал зычный голос высокого мужчины, утверждавшего, что день потрачен совершенно впустую, а теперь еще невесть сколько придется тащиться обратно до теплого экскурсионного автобуса. Его широкая спина заслонила от меня отъезжающую констебля Додд, и я сам удивился тому, как это меня огорчило.

Вечером накануне похорон Мартина я позвонил от Бомбошки в гостиницу, и драконица мне сообщила, что Ллойд Бакстер счел нужным приехать на «последнее выступление своего жокея» (это он так выразился), но у Прайама Джоунза останавливаться не захотел – он как раз собирался забрать от Прайама своих лошадей. Драконица хихикнула и лукаво продолжала:

– Миленький, тебе вовсе не обязательно таскаться к Бомбошке Стакли, если ты не хочешь ночевать в своем ограбленном доме. Мог бы остаться и у меня…

– Слухи поползут, – сухо возразил я.

– Господи, милок, да про тебя все время ходят какие-нибудь слухи, разве ты не знал?

Знал, конечно. Но не обращал внимания.

В тот вечер накануне похорон Мартина позвонил Прайам Джоунз. Он рассчитывал поговорить с Бомбошкой, а попал на меня. Я старался по возможности избавлять ее от назойливых соболезнований. И не только я. В эти дни и Мэриголд, и Уортингтон, и даже дети проявляли чудеса воспитанности и такта. Я подумал о том, как повеселился бы Мартин, узнав, насколько улучшились манеры его семейства благодаря его безвременной кончине.

Прайам некоторое время побушевал, но в конце концов мне удалось разобрать, что он предлагает свои услуги в качестве распорядителя. Я вспомнил его невольные слезы и включил его в список. А заодно спросил, не упоминал ли Мартин в пятницу, перед тем как заехать ко мне домой, что ему должны передать на скачках какую-то кассету.

– Вы уже спрашивали об этом в тот день, когда он погиб, – с раздражением ответил Прайам. – Еще раз отвечаю – да! Он сказал, что не уедет с ипподрома, пока не заберет какой-то пакет, который он должен передать вам. Я же вам его и отдал, разве вы забыли? Я привез его в Бродвей, когда вы его забыли в машине, в кармане плаща… Ну ладно, Джерард, до завтра. Передайте Бомбошке мой поклон.

В тот же вечер накануне похорон Мартина Эдди Пэйн сходил в местную католическую церковь, покаялся на исповеди во всех своих грехах, былых и нынешних, и получил прощение и отпущение. Он с достоинством сообщил мне об этом, когда я прервал на середине его соболезнования Бомбошке. Он ужасно старался найти кого-нибудь, кто согласился бы поработать вместо него на ипподроме, ужасно старался, но никого не смог найти. Ничего не поделаешь, такова жизнь, он не сможет прийти на похороны, какая жалость, он ведь лет семь работал с Мартином. Судя по голосу, Эдди принял для храбрости с полбутылки виски, прежде чем позвонить. Иначе бы он сообразил, что на похороны Мартина его бы с ипподрома отпустили охотнее, чем на похороны родной бабушки.

И опять же в тот самый вечер, накануне похорон Мартина (хотя я об этом узнал несколько позже), Роза, дочка Эда Пэйна, сообщила компании отчаянных и безжалостных негодяев, как вытрясти из Джерарда Логана тайну, которую он узнал на скачках в Челтнеме.

Глава 3

В первый четверг января, на шестой день нового тысячелетия, я, Прайам Джоунз и четверо отставных жокеев-стиплеров внесли гроб Мартина в церковь и потом опустили его в могилу.

Светило солнце. Сверкали ветки, покрытые инеем. Бомбошка выглядела совершенно неземной, Мэриголд была практически трезва, Уортингтон снял свою шоферскую фуражку, почтительно обнажив лысину, четверо детей постучали кулачками в стенку гроба, словно надеялись разбудить отца, Ллойд Бакстер произнес краткую, но достойную надгробную речь. Весь мир скачек, от распорядителей Жокейского клуба до служителей, разравнивающих дерн, сперва теснился на скамьях в церкви, а потом высыпал на холодное кладбище рядом с храмом, наступая на поросшие мхом старинные плиты. Мартина уважали, и все явились отдать ему последние почести.

Места для новых захоронений находились на склоне холма, примерно в миле от церкви, и погребальная процессия прибыла туда на катафалке и в тяжелых лимузинах, тянущихся следом. Бомбошка плакала среди погребальных венков, в то время как человека, с которым она ежедневно ссорилась, медленно опускали в тихую, гостеприимную землю, и я, которому пришлось организовывать вторые похороны за месяц (первой была моя мать), прозаично удостоверялся, достаточно ли горячего пунша привезли поставщики провизии и заплатили ли певчим. Что поделаешь, смерть – тоже дорогое удовольствие.

После того как сотни людей, прибывших проститься с Мартином, напились, наелись, поцеловали Бомбошку и удалились, я подошел к ней, чтобы тоже проститься. Она разговаривала с Ллойдом Бакстером и как раз осведомлялась о его здоровье.

– И не забывайте принимать таблетки! – настойчиво сказала она. Бакстер смущенно пообещал, что не забудет. Он кивнул мне с такой холодностью, словно бы никогда не являлся ко мне с бутылкой шампанского, ища общества.

Я похвалил надгробную речь Бакстера. Он принял похвалу как должное и с некоторой неловкостью пригласил меня поужинать с ним в «Драконе Вичвуда».

– Не надо, не ходите! – воскликнула встревоженная Бомбошка. – Побудьте у нас еще одну ночь. Вы с Уортингтоном просто приручили детей. Дайте хоть еще одну ночь провести спокойно.

Я подумал о Мартине, извинился перед Бакстером и остался помогать Бомбошке. После полуночи, когда все в доме, кроме меня, спали, я уселся в просторное и мягкое кресло Мартина в его «логове» и принялся думать о нем. Я думал о его жизни, о его достижениях, и в конце концов мои мысли перетекли к тому последнему дню в Челтнеме, к видеокассете и к тому, что было на ней записано.

Что такого мог знать Мартин, что требовало столь сложного хранения? Я не имел ни малейшего представления. Надо сказать, что Бомбошка, конечно, была премиленькая дамочка, но хранить секреты она не умела совершенно. Тайна, доверенная Бомбошке, оставалась тайной до первого задушевного разговора с лучшей подругой. Немалая часть бурных ссор между нею и Мартином возникала из-за того, что Бомбошка выбалтывала кому ни попадя услышанные ею от Мартина предсказания относительно перспектив той или иной лошади.

Я сидел в кресле Мартина, предаваясь скорби. Близких друзей всегда слишком мало. И терять их всегда больно. Эта комната была до такой степени наполнена Мартином, что казалось, если я обернусь, то увижу, как он стоит у книжного шкафа и выискивает в каталоге результаты какой-нибудь скачки. Ощущение присутствия Мартина было настолько отчетливым, что я и в самом деле обернулся. Но, конечно, никакого Мартина там не было. Только ряды книг.

Я подумал, что, наверно, пора проверить, все ли двери заперты, и проспать последние несколько часов, которые мне предстоит провести в его доме. Несколько недель назад я одолжил Мартину пару книг по старинному стеклоделию, и, поскольку эти книги лежали на длинном столе у дивана, я решил, что сейчас самое время их забрать, чтобы не беспокоить лишний раз Бомбошку. Наверное, одна из тех вещей, которых мне будет не хватать больше всего, – это неутолимый интерес Мартина к старинным, чрезвычайно сложным в изготовлении чашам и кубкам.

Утром, прощаясь, я мимоходом упомянул, что забрал книги.

– Хорошо, хорошо, – рассеянно сказала Бомбошка. – Жалко, что вы уезжаете.

Она снова одолжила мне Уортингтона, чтобы тот отвез меня в Бродвей на ее белой машине.

– Вовремя вы отсюда сматываетесь. Еще немного, и Бомбошка бы вас в два счета заловила, как липучка муху, – грубовато заметил Уортингтон, отъезжая от дома.

– Она сейчас так несчастна! – с возмущением возразил я.

– Она хорошенькая и хваткая. Раз попадешься – век не отцепишься, – усмехнулся Уортингтон. – Потом не говорите, что я вас не предупреждал.

– Такая же, как Мэриголд? – поддразнил я. – От Мэриголд, я смотрю, тоже так просто не отделаешься.

– Я-то от нее могу уйти в любой день, когда захочу! – ответил Уортингтон и улыбался на протяжении нескольких миль, как будто сам верил в то, что сказал.

Остановившись перед моим магазином в Бродвее, Уортингтон сказал уже серьезно:

– Я тут попросил одного из ипподромовских завсегдатаев разузнать побольше об этой дамочке, Розе. – Он помолчал. – Ну, ему удалось узнать немногим больше вашего. Эдди Пэйн думает, что она видела того, кто дал Мартину эту проклятую кассету, но я бы на это полагаться не стал. По-моему, Эдди просто боится этой своей доченьки.

Я сказал, что, по-моему, тоже, и на этом мы расстались. Мои трое помощников приветствовали своего шефа, вернувшегося к повседневной работе, и я принялся учить Гикори – как учил Памелу Джейн перед Рождеством – набирать третью порцию стекла, такого горячего, что оно красное и полужидкое и собирается в огромную тяжелую каплю, которая так и норовит упасть на пол (или на ноги стеклодуву), если не успеть достаточно быстро перенести его на катальную плиту. Гикори уже умел опускать вытянувшуюся каплевидную массу в длинные кучки растертых в пыль красок, прежде чем вернуть стекло в жар печи, чтобы снова разогреть его до рабочей температуры. Я показал ему, как правильно набирать стекло на конец стеклодувной трубки, как поднимать ее и как заставить стекло сохранять одну и ту же слегка вытянутую форму до тех пор, пока не изготовишь из него то, что хотел.

Гикори с тревогой наблюдал за этим довольно длительным процессом и наконец сказал, как Памела Джейн, когда она впервые попробовала сделать это, что повторить все с начала до конца он, пожалуй, не сможет.

– Все сразу и не надо. Попробуйте для начала набрать стекло в три приема. Набор в два приема вы уже освоили.

Набор – это порция расплавленной стекломассы, которую можно за один раз захватить из резервуара железной понтией. Набор, он же порция, может быть любого размера – все зависит от умения и силы стеклодува. Стекломасса довольно тяжелая, она требует от стеклодува незаурядной силы.

Из-за того, что в чемоданы туристов крупные вещи не помешаются, большинство изделий, продававшихся в «Стекле Логана», делалось самое большее из трех порций стекла. Памела Джейн, к своему великому огорчению, никак не могла освоить технику набирания и выдувания стекла. Из Айриша, невзирая на весь его энтузиазм, первоклассный стеклодув тоже никогда не выйдет. А вот у Гикори задатки были. Он легко двигался и, самое главное, не боялся.

Стеклодувы по большей части народ надменный, в основном потому, что их ремеслу так трудно выучиться. Вот и Гикори уже начал задирать нос. Но если он действительно освоит все секреты мастерства, его придется простить. Что до меня, мой дядюшка, сам надменный, как и все стеклодувы, заставил меня приучиться к смирению, смирению и еще раз смирению и не подпускал меня к печи, пока я не избавился от манеры «выставляться», как называл это дядя.

После смерти дяди я не раз испытывал искушение «повыставляться» и ужасно смущался, когда ловил себя на этом. Мне потребовалось лет десять на то, чтобы окончательно справиться с гордыней, однако на всякий случай придется следить за собой всю оставшуюся жизнь.

Айриш любил чай и приучил нас пить его огромными кружками, чтобы восполнить потери жидкости из-за жара от печи. Я жадно выхлебал свой, присел на ящик и весь день смотрел, как мой подмастерье упражняется. К вечеру Гикори сделал значительные успехи, невзирая на то что время от времени он выдыхался и усаживался отдыхать, а временами раздавалась отчаянная ругань, и по полу рассыпались осколки стекла.

Покупателей было немного, так что нашим занятиям никто особенно не мешал. К пяти часам унылого и холодного январского вечера я отослал своих трех помощников по домам и неохотно взялся: за бухгалтерию. Деньги, украденные на Новый год, оставили удручающую дыру в моем бюджете, но в целом год был удачный. Так что через некоторое время я со спокойной совестью отложил расчеты и взялся за книги, которые одалживал Мартину.

Из всех старинных кубков я больше всего люблю темно-алую чашу высотой в шесть с половиной дюймов, изготовленную около 300 года от Рождества Христова (давненько, если вспомнить, что на дворе уже двухтысячный год!). Она сложена из стеклянных пластин, соединенных замысловатым золотым каркасом (техника, которой пользовались до того, как изобрели выдувание), и при другом освещении кажется зеленой. Листая начальные страницы одной из книг, я наткнулся на фотографию этой чаши, полюбовался на нее, еще через несколько страниц улыбнулся, увидев сверкающее критское ожерелье из синего стекла с золотом, над которым я когда-то несколько дней бился, пытаясь разгадать его секрет. Я зевнул, расслабился, книга соскользнула у меня с колен и поехала на пол. Я едва успел ее подхватить.

Ругая себя за небрежность (книга была роскошно издана и могла попортиться от падения), я не сразу заметил тонкий бежевый конверт, упавший к моим ногам. Когда я его заметил, первоначальное изумление быстро сменилось любопытством. Я осторожно положил старую книгу, наклонился и подобрал конверт. Конверт выглядел новым. Похоже, он лежал между страниц и выпал, когда я ловил книгу.

Адрес на конверте был напечатан на принтере. Письмо было адресовано не мне, а Мартину Стакли, эсквайру, жокею.

Я не задумываясь вынул листок, лежавший внутри, и прочел:

«Дорогой Мартин!

Вы правы, так будет лучше всего. Я сам отвезу кассету на скачки в Челтнем в канун Нового года, как вы и хотели.

Эти сведения все равно что динамит.

Будьте осторожны.

Виктор Уолтмен Верити».

Само письмо тоже было отпечатано на принтере. Ни обратного адреса, ни телефона на конверте не значилось, но поверх марки на конверте просматривался размытый почтовый штемпель. Я долго рассматривал его через лупу, и в результате мне вроде бы удалось разглядеть буквы «ксет» вверху и «ево» внизу. Только дата читалась отчетливо.

Письмо было отправлено 17.12.99.

Семнадцатого декабря. Меньше месяца тому назад.

Значит, «ксет» и «ево»…

В Великобритании не так уж много городов и деревень, в названии которых встречается «кс». И единственное место, к которому подходили все буквы, что мне удалось разглядеть, был Эксетер в Девоне.

Позвонив в справочную, я узнал, что Виктор Верити в Эксетере действительно проживает. Равнодушный голос произнес: «Интересующий вас номер – …» Но когда я позвонил по указанному номеру, мне ответил не Виктор Верити, а его вдова. Ее дорогой Виктор скончался прошлым летом. Значит, это был не тот Верити.

Я снова позвонил в справочную.

– Очень жаль, – ответил голос в трубке без малейшего сожаления. – Другого Виктора Верити в районе Эксетера нет.

– Быть может, его номера просто нет в справочнике?

– Извините, подобной информации мы не даем.

Значит, либо Виктор Уолтмен Верити опустил письмо не рядом с домом, либо его телефона нет в справочнике.

Чертыхнувшись, я подумал, что, пожалуй, пора вернуться к бухгалтерии. Я неохотно взглянул в сторону компьютера – и тут меня осенило. Компьютер! Интернет!

Помимо всех прочих чудес, Интернет предоставляет возможность разыскать чей угодно адрес по имени. Главное – вспомнить нужный код. Я ввел свой код доступа в Интернет, набрал пароль, и машина тоненько загудела и заурчала, устанавливая связь. Я принялся перебирать в уме возможные направления поиска.

Через некоторое время в памяти всплыл адрес одного сайта, вроде бы подходящего. Я набрал www.192.com, не особенно надеясь на успех.

Но адрес оказался правильный.

Я принялся разыскивать Верити в Девоне. Добросовестный Интернет, просмотрев все данные, доступные на открытых сайтах (к примеру, списки избирателей), предоставил мне список из двадцати двух Верити, проживающих в Девоне. Но ни одного Виктора среди них не было.

Тупик.

Я поискал Верити в Корнуолле. Шестнадцать человек, но ни одного Виктора.

«Попробуем Сомерсет», – подумал я. По-прежнему ни единого Виктора Верити.

Уже собираясь прервать связь, я мельком просмотрел список и заметил, что в Тонтоне, в Сомерсетшире, в доме номер 19 по Лорна-террас проживает мистер Уолтмен Верити. «Почему бы и не проверить?» – подумал я.

Вооружась полученным адресом, я снова позвонил в справочную, но опять наткнулся на тот же вежливый барьер виртуального отсутствия. Этого номера нет в справочнике. Извините. Очень жаль.

В субботу покупателей было побольше, чем накануне, однако я то и дело возвращался мыслями к Тонтону и Виктору Уолтмену Верити.

Тонтон… Поскольку в воскресенье мне делать все равно было особенно нечего, я на следующее утро сел на поезд, идущий на запад, доехал до Тонтона и спросил, как найти Лорна-террас.

Каким бы я ни представлял себе Виктора Уолтмена Верити, действительность обманула все мои ожидания. Виктору Уолтмену Верити было пятнадцать лет.

Когда я позвонил в дом номер 19, мне открыла худощавая женщина в брюках, свитере и домашних шлепанцах, с сигаретой в руке и крупными розовыми бигуди в волосах. Лет тридцати с небольшим, а может, и лет сорока. Держалась она непринужденно – видимо, незнакомцы сюда заглядывали нередко.

– Э-э… миссис Верити?

– Да. А что?

Она невозмутимо затянулась сигаретой.

– Жена мистера Виктора Уолтмена Верити? Она рассмеялась.

– Нет. Я жена Уолтмена Верити. Виктор – это мой сын. Вик, тут к тебе пришли! – крикнула она через плечо в глубь узкого двухуровневого дома, и, пока мы ожидали появления Виктора Уолтмена Верити, миссис Верити оглядела меня с головы до кроссовок, продолжая тихонько хихикать себе под нос.

Виктор Уолтмен Верити бесшумно появился из коридора и воззрился на меня с любопытством, к которому, похоже, примешивалась легкая тревога. Он был одного роста со своей матерью, такого же роста, как Мартин. Темные волосы, светло-серые глаза и уверенность, свойственная подросткам, которые привыкли считать себя не глупее любого взрослого. Голос у него ломался, перескакивая от мужского к мальчишескому, и сквозь мягкие детские черты лица проступала взрослая угловатость.

– Что это ты натворил, а, Вик? – спросила его мать. – Чертовски холодно тут, – сказала она мне. – Может, зайдете?

– Э-э… – неопределенно протянул я. В последнее время я куда больше боялся неожиданностей, чем холода. Однако хозяйка не стала ждать ответа – она обогнула мальчика и ушла. Я вынул из кармана письмо, адресованное Мартину. Тревога на лице юного Виктора тотчас же взяла верх над любопытством.

– Мартин Стакли умер! – воскликнул он. – А вы кто такой?

– Я друг Мартина Стакли.

– А-а. – Его лицо сделалось непроницаемым. – Ну да, понятно. А что вы хотели?

– Ну, во-первых, – напрямик сказал я, – я хотел бы принять приглашение твоей матери.

– То есть?

– Зайти погреться.

– А-а, понял! Теплее всего на кухне.

– Показывай дорогу.

Виктор пожал плечами, закрыл за мной дверь и повел меня мимо лестницы в сердце всех подобных домов, в место, где, собственно, и проходит жизнь. Посреди кухни стоял обеденный стол, застеленный цветной клеенкой, вокруг стола – четыре разномастных стула. На кухонном столе царил хаос. В углу на шкафчике стоял телевизор, на полках шкафчика красовалась немытая посуда, пол был оклеен клетчатой виниловой плиткой.

Невзирая на беспорядок, кухня была свежеокрашена и не производила впечатления особенно грязной. Преобладающим цветом был желтый.

Миссис Верити раскачивалась на одном из стульев и затягивалась сигаретой с такой жадностью, словно питалась дымом.

– У нас тут всякие люди бывают, из-за Вика и этого его чертова Интернета, – сказала она достаточно дружелюбно. – Если в один прекрасный день к нам явится настоящий джинн, я ничуть не удивлюсь.

Она сделала неопределенный жест в сторону одного из стульев, и я сел.

– Я был другом Мартина Стакли, – сообщил я ей и спросил у Виктора, что было на той кассете, которую он прислал или передал Мартину в Челтнеме.

– Никакой кассеты не было, – коротко ответил Виктор. – И в Челтнем я не ездил.

Я молча достал из конверта его письмо Мартину.

Вик пробежал его глазами, пожал плечами и вернул мне.

– Это просто игра такая. Про кассету я все придумал.

Однако было заметно, что парень нервничает.

– А что это за сведения, которые все равно что динамит?

– Да не было никаких сведений! – Виктор начал раздражаться. – Я же говорю, я все придумал.

– А зачем ты послал это Мартину Стакли?

Я очень старался, чтобы мои вопросы не казались агрессивными, но почему-то с каждым новым вопросом мальчишка все больше ощетинивался и заливался краской. А почему, я не понимал.

– Что это за история с кассетой? – спросила его мать. – Вы имеете в виду видеокассету? Видеокассет у Вика нет. Мы вот буквально со дня на день собираемся купить видик, тогда – другое дело.

– Понимаете, – объяснил я, – на скачках в Челтнеме кто-то передал Мартину видеокассету. Мартин отдал ее на хранение Эду Пэйну, своему помощнику, а Эд передал ее мне, но кассету украли прежде, чем я успел ее просмотреть. А потом были украдены все видеокассеты в доме Мартина и у меня тоже.

– Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что это Вик их украл?! Ничего он не крал, уж можете мне поверить!

Миссис Верити приняла упоминание о краже как обвинение на свой счет и все остальное пропустила мимо ушей, потому что тоже ощетинилась. Я долго извинялся и оправдывался, но настроение хозяйки было испорчено бесповоротно, и ее доброжелательность испарилась. Она задавила окурок вместо того, чтобы закурить от него новую сигарету, и встала, давая мне понять, что пора уходить.

– Позвони мне, – дружелюбно сказал я юному Виктору и, несмотря на то что парень замотал головой, написал номер своего мобильника на полях воскресной газеты.

Потом я вышел из дома номер 19 по Лорна-террас и неторопливо зашагал в сторону вокзала, обдумывая два странных вопроса, так и оставшихся без ответа.

Во-первых, как Виктор познакомился с Мартином?

И во-вторых, почему ни мать, ни сын не спросили, как мое имя?

Лорна-террас резко свернула налево, и дом номер 19 скрылся за поворотом.

Я ненадолго остановился, размышляя, не стоит ли вернуться. Я сознавал, что встреча прошла не слишком удачно. Я отправился сюда, рассчитывая раскрыть тайну видеокассеты, если и не одним махом, то, по крайней мере, без особого труда. А вместо этого я окончательно запутал даже то, что раньше казалось понятным.

Из-за этих колебаний я потерял много времени и опоздал на поезд, которым рассчитывал уехать. Да, пожалуй, стеклодув из меня неплохой, а вот Шерлок Холмс никудышный. Бестолковый доктор Ватсон, вот я кто. Стемнело. До Бродвея я добрался очень не скоро. Спасибо еще, тем же поездом ехал мой сосед, который согласился подбросить меня от станции.

Я уныло размышлял о том, что без Мартина мне придется либо потратить целое состояние на такси, либо ездить автостопом. До тех пор пока я смогу снова получить права, оставался еще восемьдесят один день.

Я поблагодарил соседа, махнул рукой ему вслед и, достав из кармана связку ключей, направился к дверям магазина. Воскресный вечер. Кругом ни души. Ярко освещенные витрины «Стекла Логана».

Я все еще не научился шарахаться от теней. Из глубокого дверного проема букинистического магазина и из-за темного ряда мусорных баков, которые должны были забрать в понедельник утром, возникли темные фигуры.

Вроде бы их было четверо, но вполне возможно, что мне показалось: пересчитать их я не успел. Четверых, пожалуй, было многовато: с таким делом вполне могли управиться двое-трое, а то и один человек покрепче. Видимо, они довольно долго ждали меня здесь, на морозе, и, разумеется, их настроения это не улучшило.

Я не ожидал очередного насилия. Воспоминание об оранжевом баллончике с циклопропаном несколько развеялось. Но я обнаружил, что один-единственный удар баллончиком и целый град ударов – очень разные вещи. Меня били кулаками, пинали ногами и пару раз крепко приложили о корявую каменную стенку, соединявшую букинистическую лавку с моим магазином.

Я был ошеломлен и растерян. Смутно, словно бы издалека, я слышал, как кто-то требовал, чтобы я рассказал что-то, чего я совершенно точно не знал. Я пытался объяснить, что ничего не знаю, но меня не слушали.

Все это само по себе было мерзко и жутко, но они не собирались останавливаться на этом – и когда я понял, что они хотят сделать, мой инстинкт самосохранения наконец-то включился на полную мощность и заставил вспомнить полузабытые навыки кикбоксинга, которым я занимался в школе.

Очевидно, они намеревались не просто избить, но еще и искалечить меня. Пронзительный голос верещал:

– Сломайте ему запястья! Давайте, ломайте! И чуть позже из темноты радостный возглас:

– Вот! Так ему!

Руку пронзила острая боль. Я проклял все на свете. Сильные, здоровые и гибкие запястья необходимы стеклодуву не меньше, чем спортсмену-гимнасту.

Две из проворных фигур в черном размахивали бейсбольными битами. Один, с могучими плечами гориллы, явно был Норман Оспри. Позднее, припоминая, как все было, я понял, что только одному из нападающих хватило ума прижать мою руку к стене, прежде чем его «коллега» замахнулся битой.

Я никогда раньше не подозревал, как отчаянно может сражаться человек, которому угрожает потерять все, чем он дорожит. Мои запястья остались целы – только часы разлетелись от прямого удара битой. Я был весь в шишках, синяках и ссадинах, но пальцы работали, а это главное.

Быть может, эта драка кончилась бы тем, что я упокоился бы в земле рядом с Мартином, но все-таки Бродвей – это тебе не город-призрак в штате Невада. Воскресным вечером некоторые люди, к примеру, выгуливают собачек, и именно собачник заорал на моих врагов, а три зубастых добермана, гавкающих и рвущих поводки, были достаточно веским аргументом, чтобы темные фигуры передумали и растаяли так же быстро, как появились.

– Джерард Логан! – Высокий собачник, склонившийся надо мной, знал меня в лицо, так же как и я его. Он был ошеломлен. – С вами все в порядке?

Разумеется, нет. Впрочем, я ответил «да», как и полагается в подобных случаях.

Он протянул руку, чтобы помочь мне встать, но мне сейчас хотелось не встать, а лечь, и желательно – на очень мягкую перину.

– Может быть, вызвать полицию? – спросил собачник, хотя я знал, что он не питает особой любви к полиции – скорее наоборот.

– Спасибо, Том… Нет, полицию не надо.

– А что это было-то? – судя по голосу, он обрадовался, что полицию вызывать не надо. – У вас проблемы? Все это очень похоже на разборку…

– Ограбить хотели.

Том Пиджин, который кое-что знал о темных сторонах жизни, улыбнулся немного разочарованно и подтянул поводки своих грозных защитников. В свое время он заверял меня, что они больше лают, чем кусают. Мне в это не очень-то верилось.

Сам Том выглядел так, что ему и лаять не надо было. Он не отличался могучим сложением и борцовской шеей, но видно было, что он достаточно силен. Том был моим ровесником, но короткая темная бородка делала его старше и придавала ему угрожающий вид.

Том Пиджин сказал, что у меня на волосах кровь и что, если я дам ему ключи, он откроет мне дверь.

– Ключи я обронил, – ответил я и тяжело привалился к каменной стенке. Перед глазами все плыло. Никогда прежде мне не бывало так плохо – даже в школе, когда однажды, во время очень жесткого матча в регби, я оказался в самом низу кучи и мне сломали лопатку.

Том Пиджин упрямо шарил вокруг, пока не наступил на ключи и не отыскал их по звону. Он открыл дверь магазина и, придерживая меня за талию, довел до порога. Бдительные псы ни на шаг не отходили от хозяина.

– Пожалуй, внутрь моих собачек заводить ни к чему, а то у вас там всюду стекло, – сказал Том. – Дальше сами управитесь?

Я кивнул. Он прислонил меня к дверному косяку и убедился, что я держусь на ногах, прежде чем отпустить меня.

Том Пиджин был известен в Бродвее под прозвищем «Язва», поскольку был остер на язык и скор на расправу. Он благополучно отсидел полтора года за кражу со взломом при отягчающих обстоятельствах и, выйдя на волю, приобрел репутацию «отчаянного», о котором говорили со страхом и почтением. Но, как бы то ни было, меня он буквально спас, и я был польщен тем, что он так обо мне заботится.

Том терпеливо подождал, пока я приду в себя, и заглянул мне в лицо. Его взгляд говорил о том, что отныне Том принимает меня если и не за друга, то… скажем так, за своего.

– Заведите себе питбуля, – посоветовал он.

Я вошел в свой ярко освещенный магазин и запер дверь. Враги остались там, снаружи. Жаль, что нельзя вот так же оставить за дверью и боль от побоев. Я чувствовал себя идиотом. Таким разъяренным. Таким беспомощным. И еще эта проклятая тайна…

В дальнем конце мастерской была раковина, где можно было умыться, и кресло, дарующее возможность отдохнуть телом и духом. Некоторое время я отсиживался в кресле, потом позвонил, чтобы вызвать такси. На том конце провода извинились, сказали, что на субботу и воскресенье у них уже все машины заняты, но я у них буду первым на очереди… да… да… ничего-ничего, пожалуйста… Сейчас бы мне очень не повредила двойная порция циклопропана со льдом. Я подумал о Уортингтоне, решил попробовать позвонить ему, но вместо Уортингтона нарвался на Бомбошку.

– Джерард, дорогой! Мне так одиноко! Похоже, Бомбошка была в плаксивом настроении, как выразился бы ее старший сын.

– Вы не могли бы приехать, посидеть со мной? Уортингтон за вами заедет, а домой я вас потом сама отвезу, честное слово!

Предложение было соблазнительное, но… Я сказал, что боюсь заразить ее гриппом (хотя никакого гриппа у меня не было), и остался тупо сидеть в своем кресле. Я не забыл предупреждения Уортингтона. Бомбошка вполне устраивала меня в качестве хорошей знакомой, но никак не в качестве жены.

Примерно в половине одиннадцатого я задремал, а полчаса спустя меня разбудил звонок у двери.

Проснувшись, я не сразу понял, где я. Все тело ныло, я чувствовал себя несчастным, и ужасно не хотелось двигаться. Однако звонок трезвонил не умолкая. Я кое-как поднялся на ноги и со скрипом выполз из мастерской, поглядеть, кому я понадобился в такой поздний час. Заметьте, даже теперь, невзирая на полученный урок, я не догадался захватить с собой хоть что-нибудь, что можно было бы использовать для обороны.

По счастью, моя припозднившаяся гостья выглядела вполне безобидной. Более того, я был рад ее видеть. Пожалуй, ее поцелуй мог бы заставить меня на время забыть о моих невзгодах…

Увидев меня, детектив-констебль Кэтрин Додд отпустила кнопку звонка и улыбнулась с облегчением.

– К нам поступили заявления сразу от двух жителей Бродвея, – сказала она первым делом, когда я ее впустил. – Они утверждали, что видели, как на вас было совершено нападение. Но от вас никаких заявлений не поступало, несмотря на то что вы, похоже, даже передвигались с трудом… Короче, я обещала заглянуть к вам по дороге домой.

Кэтрин опять была в мотоциклетной кожанке. Ее мотоцикл стоял у бордюра. Она, как и в прошлый раз, сбросила шлем и встряхнула головой. По плечам рассыпались светлые волосы.

– Один из звонивших утверждал, – добавила она, – что на вас напал не кто иной, как Том Пиджин со своими собаками. Этот человек – настоящий бандит…

– Нет-нет! Том как раз и разогнал бандитов. Вот те и в самом деле были бандиты.

– Вы смогли бы их опознать?

Я пожал плечами и потащился обратно в сторону мастерской. Кэтрин пошла следом. Я жестом предложил ей занять кресло.

Кэтрин глянула на кресло, на пот, который катился у меня по лбу, и уселась на лавку, где обычно отдыхали Айриш, Гикори и Памела Джейн. Я с удовольствием опустился в мягкое кресло и принялся рассеянно отвечать на ее расспросы, не зная, что это – полицейский допрос или обычное любопытство.

– Джерард, – сказала она, – мне случалось видеть людей в таком состоянии, как ваше.

– Бедняжки!

– Не улыбайтесь, это совсем не смешно.

– Но и трагедию из этого делать не стоит.

– Почему вы снова не обратились за помощью к моим коллегам?

И в самом деле, почему?

– Понимаете, – сказал я беспечным тоном, – я не знаю, кто это сделал и почему. И каждый раз, как мне кажется, что я что-то узнал, потом оказывается, что на самом деле я ничего не знаю. А ваши коллеги не любят неопределенности.

Кэтрин долго обдумывала мои слова – куда дольше, чем они того заслуживали.

– Ну ладно, попробуйте рассказать мне.

– Некто хочет получить нечто, чего у меня нет. Что именно он хочет – я не знаю. Кто такой этот некто – тоже не знаю. Ну как?

– Ерунда выходит.

Я поморщился и постарался спрятать это за улыбкой.

– Вот именно, выходит ерунда.

«А вдобавок, – саркастически подумал я про себя, – мне следует включить Бомбошку и драконицу в число тех, кого стоит остерегаться, констебля Додд – в число тех, с кем хочется познакомиться поближе, но неизвестно, получится ли; Тома Пиджина и Уортингтона – в число ангелов-хранителей, Розу Пэйн-Робинс – в число людей в черных масках (возможно) и юного Виктора Уолтмена – в число тех, кто не может или не хочет открыть тайну…»

А еще Ллойд Бакстер с его эпилепсией, Эдди Пэйн, хранящий и раздающий видеокассеты, могучий Норман Оспри, содержащий букмекерскую контору с 1894 года, и милая старушка Мэриголд, нередко надирающаяся еще к завтраку, а уж к ланчу-то непременно. Все они с одинаковым успехом могут быть замешаны в это дело и знать, где тут собака зарыта.

Констебль Додд нахмурилась. На ее чистом, гладком лбу возникли еле заметные морщинки. Я решил, что пора и мне начать задавать вопросы, и внезапно спросил:

– Вы замужем?

Она несколько секунд молча рассматривала свои руки – никаких колец у нее на пальцах не было, – потом ответила вопросом на вопрос:

– А почему вы спрашиваете?

– Вы похожи на замужнюю женщину.

– Он умер.

Некоторое время она сидела неподвижно, потом спокойно задала встречный вопрос:

– А вы женаты?

– Пока нет.

Молчание временами бывает весьма красноречивым. Она мысленно выслушала вопрос, который я, по всей вероятности, задал бы очень скоро, и лицо ее сделалось спокойным и довольным.

В мастерской, как всегда, было тепло от печи, несмотря на то что по ночам и по воскресеньям ревущее пламя загораживалось большим огнеупорным экраном.

Сейчас, глядя на лицо Кэтрин Додд над воротником черной, скроенной по фигуре куртки, я как никогда отчетливо представил себе ее изображение в стекле – настолько отчетливо, что мною овладело неудержимое стремление немедленно взяться за работу. Я встал, снял экран и отставил его в сторону, приладив вместо него небольшую заслонку, которая открывалась, давая доступ к резервуару с расплавленным стеклом.

Я включил яркий свет, автоматически погасший в полночь, и, морщась от боли, стянул с себя пиджак и рубашку, оставшись в одной сетчатой майке, как всегда за работой.

– Что вы делаете? – В голосе Кэтрин звучала тревога, хотя опасаться ей было нечего.

– Я буду делать портрет. Сидите и не двигайтесь.

Я прибавил жару в печи, отобрал понтии, которые мне понадобятся, достал марганцевый порошок, дающий черный цвет.

– Но вы же весь в синяках! – запротестовала Кэтрин. – Вы выглядите просто ужасно!

– Я ничего не чувствую.

Я действительно не чувствовал ничего, кроме возбуждения, которое всегда охватывает меня в тех редких случаях, когда ко мне приходит настоящее вдохновение. Мне не раз случалось обжечься расплавленным стеклом – и ничего не почувствовать. В ту воскресную ночь смутная мысль о сыщике, проникающем в самые темные грехи людей, и о том, что добро способно расправить крылья и воспарить над грехом, подействовала на меня как психологическое обезболивающее, так что я мог бы истекать кровью – и не заметить этого до тех пор, пока не выгорит пламя воображения. Временами, когда душевный подъем иссякал, вдохновение сменялось разочарованием. Тогда я оставлял неудавшуюся вещь на катальной плите, вместо того чтобы осторожно поставить ее в отжигательную печь. И через некоторое время под действием внутреннего напряжения вещь внезапно лопалась сама собой, трескалась, рассыпаясь на осколки.

Для непривычного человека зрелище довольно жуткое: на вид вполне прочная вещь вдруг, ни с того ни с сего, сама по себе рассыпается. Для меня же это символизировало всего лишь неудачную идею. Но в то воскресенье я не испытывал ни сомнений, ни колебаний и легко набирал стекло в таком количестве, с каким не без труда работал даже в обычные дни.

В ту ночь я изготовил портрет Кэтрин Додд в трех деталях, которые позднее намеревался соединить. Я не собирался ваять портрет в обычном смысле этого слова – я сделал абстрактное изображение ее повседневного труда. Вздымающиеся вверх распростертые крылья, черные и блестящие у основания, черно-бело-прозрачные в середине, и самое верхнее перо – пронизанное золотыми прожилками.

Золото буквально заворожило мою модель.

– Это действительно настоящее золото?

– Железный колчедан. Но настоящее золото тоже годится… только оно у меня кончилось еще на той неделе.

Я бережно взял хрупкую верхушку перчаткой из нескольких слоев жаропрочной ткани и положил ее в одну из шести отжигательных печей. И только теперь, когда все три части благополучно остывали, я почувствовал, что руки и ноги у меня трясутся от перенапряжения. Мне казалось, что я сам вот-вот тресну и рассыплюсь на осколки.

Кэтрин встала. Заговорила она не сразу. Наконец она прочистила горло и спросила, что я сделаю с этими крыльями, когда они будут готовы. Я, спустившись с небес на землю, постарался, как всегда в подобных случаях, вернуться к грубой прозе и ответил, что, по всей вероятности, поставлю их на специальную подставку в галерее и подсвечу парой лампочек, чтобы подчеркнуть изящество формы.

Мы оба стояли, глядя друг на друга, словно не зная, что сказать. Потом я нагнулся и поцеловал ее в щеку. Она немного повернула голову, я тоже, и следующий поцелуй пришелся в губы. В этих поцелуях была страсть, взаимная, но еще не готовая хлынуть через край.

Я попытался обнять ее, но мотоциклетная кожанка оказалась слишком жесткой. Я поморщился в самый неподходящий момент. Она отстранилась и, печально улыбнувшись, сказала:

– Может быть, в другой раз…

– К черту «может быть»! – отрезал я.

Глава 4

У всех моих помощников есть свои ключи от магазина, и потому первой, кого я увидел около восьми утра в понедельник, неохотно возвращаясь к реальности, была Памела Джейн. Примерно час после ухода Кэтрин я размышлял о том, как приятно было бы очутиться в мягкой постели в «Драконе» (естественно, без драконицы). Но в конце концов понял, что до «Дракона» мне не дотащиться, рухнул в кресло в мастерской и закрыл глаза.

Кэтрин, как реальная, так и абстрактная, помогла мне пережить самые глухие ночные часы. Но она ушла задолго до рассвета, а сон вопреки распространенному мнению ничего не лечит. Утром я чувствовал себя даже хуже.

– У вас такой вид, будто вы угодили под паровой каток! – с ужасом воскликнула Памела Джейн. – Вы что, прямо тут и ночевали?

По-моему, ответ был очевиден. Начать с того, что я был небрит. К тому же за ночь, похоже, больных мест только прибавилось. Я буквально слышал, как скрипят мои суставы. Я твердо пообещал себе, что больше такое не повторится.

Я даже не подумал, как объяснить произошедшее своей маленькой команде. Когда я попытался заговорить, оказалось, что за ночь я к тому же еще и охрип.

– Не могли бы вы… – Я осекся, прокашлялся и попробовал еще раз: – Памела, можно мне чаю?

Памела поспешно повесила пальто в свой шкафчик и засуетилась. Сперва она поставила чайник, потом отперла заднюю дверь – ее полагалось держать открытой в качестве запасного выхода на случай пожара. К тому времени, как появился Айриш, худшее было уже позади, а Гикори, пришедший последним, застал меня, когда я вынимал детали вчерашнего шедевра из отжигательной печки и аккуратно составлял их вместе, перед тем как спаять. Мои помощники дружно жалели, что не видели, как я это делал. Я пообещал, что когда-нибудь изготовлю копию, специально чтобы показать им.

Конечно, они не могли не заметить, что каждое движение дается мне с большим трудом. Но, по-моему, жизнерадостное предположение Гикори, что это все последствия вчерашней пьянки, было совершенно излишним.

Появился первый покупатель. Жизнь более или менее налаживалась. Айриш принялся сооружать в галерее подставку для крыльев. Я сосредоточился на работе и почти что сумел заставить себя забыть четыре черные шерстяные маски с дырами для глаз.

Ближе к полудню перед магазином остановился «Роллс-Ройс» Мэриголд. Огромная машина заняла сразу две стоянки. За рулем сидел Уортингтон, подтянутый и в фуражке.

Он опустил стекло и сообщил мне, что Мэриголд поехала по магазинам вместе с Бомбошкой на Бомбошкиной машине. А ему дамы дали выходной и разрешили взять «Роллс-Ройс». Уортингтон торжественно заявил, что эта щедрость весьма кстати, потому что мы с ним едем на скачки.

Я растерянно уставился на него.

– Никуда я не поеду, – сказал я. – А кстати, куда я не поеду?

– В Лестер. На скачки с препятствиями. Эдди Пэйн там будет. И Норман Оспри будет со своим ларьком. Я думал, вы хотите выяснить, кто дал Мартину видеокассету. И что на ней было, и кто ее спер, и кто потравил газом меня, дам и ребятишек. Или вы предпочтете сидеть тут и делать хорошенькие розовые вазочки на продажу туристам?

Я ответил не сразу, и Уортингтон рассудительно добавил:

– То есть я понимаю, что вам вовсе не хочется снова так нарваться, как вчера вечером. Так что оставайтесь тут, если хотите, а я уж как-нибудь сам попробую разобраться.

– А вы откуда знаете про то, что было вчера вечером?

Уортингтон снял фуражку и протер лысину белым носовым платком.

– Птичка на хвосте принесла. Сизый голубочекСсылка4.

– Том Пиджин?

– Он самый, – Уортингтон усмехнулся. – Похоже, он сильно за вас беспокоится. Нарочно разыскал меня у Бомбошки. Короче говоря, он пообещал, что если кто еще вас тронет, то будет иметь дело с ним.

Я был очень благодарен Тому Пиджину, но никак не мог понять, отчего это он так заботится о моей судьбе.

– Вы с ним хорошо знакомы? – спросил я.

– Помните того старого Мартинова садовника? – уклончиво ответил Уортингтон. – Из-за которого у вас права отобрали?

– Еще бы не помнить!

– Ну так вот, этот садовник приходился Тому Пиджину папашей.

– А-а… Так ведь он же все равно не умер тогда.

– Это неважно. Ну так что, поедете в Лестер?

– Видимо, да…

Я вернулся в мастерскую, надел уличную одежду и сказал Айришу, Гикори и Памеле Джейн, чтобы они тут без меня продолжали делать пресс-папье, а я поехал на скачки. Все они знали Мартина, знали, что он был моим другом, и все по очереди приходили попрощаться с ним. Они пожелали мне выиграть кучу денег.

Я ехал на переднем сиденье рядом с Уортингтоном. Мы ненадолго остановились купить дешевые часы для меня и ежедневную спортивную газету, чтобы узнать, кто сегодня участвует в скачках. На первой полосе, под рубрикой «Новости дня», мне попалось коротенькое сообщение о том, что лестерские распорядители принимают у себя Ллойда Бакстера, владельца чемпиона-стиплера Таллахасси, в память о покойном жокее Мартине Стакли.

Ну-ну…

По дороге я подробно рассказал Уортингтону о своем визите в Тонтон. Шофер хмурился, слушая о наиболее очевидных странностях в поведении матери и сына. Но под конец я спросил:

– Помните, вы говорили, что букмекерская контора «Артур Робинс, 1894» принадлежит теперь людям по фамилии Уэббер, Браун… и Верити?

Этот вопрос его озадачил. Замешательство Уортингтона длилось секунд десять. Наконец он воскликнул:

– А эти двое – тоже Верити!

Он помолчал.

– Совпадение, должно быть.

– Не верю я в подобные совпадения, – возразил я.

Уортингтон молча покосился в мою сторону, лавируя между машинами. Через некоторое время он спросил:

– Джерард, если вы имеете хоть какое-то представление о том, что происходит, – в чем дело? Вот, к примеру, кто были эти вчерашние люди в черных масках и чего они хотели?

– Я так думаю, что это один из них опрыскал вас циклопропаном и огрел меня пустым баллончиком. Но кто это был – я не знаю. Однако я уверен, что одной из этих черных масок была наша нежная Роза.

– Не стану утверждать, что это неправда, но почему вы в этом уверены?

– А кто еще стал бы так орать на Нормана Оспри – или на кого-то другого, но я почти уверен, что это был он, – и требовать, чтобы он сломал мне запястья? Этот голос ни с каким другим не спутаешь. И эта манера двигаться… А насчет того, зачем ей это – отчасти затем, чтобы вывести меня из игры, не так ли? А отчасти – затем, чтобы получить от меня то, чего у меня нет. И еще – чтобы помешать мне сделать то, что мы собираемся сделать сегодня.

– Тогда поехали домой! – сказал Уортингтон.

– Нет. Вы, главное, не отходите от меня, и все будет в порядке.

Уортингтон отнесся к своим обязанностям телохранителя со всей серьезностью. Один из соратников вчерашних костоломов выдал себя своим ошарашенным видом: очевидно, он никак не ожидал, что я появлюсь здесь сегодня, да еще на своих ногах, когда любой здравомыслящий человек на моем месте валялся бы на диване, обложенный компрессами, и глотал бы аспирин. Но я многому научился от Мартина. Я знал, что жокеи-стиплеры зачастую не только ходят, но и ездят верхом и с переломанными ребрами, и со сломанными руками, и с другими травмами. Мартин говорил, что только перелом ноги может заставить жокея на пару месяцев отказаться от участия в скачках. А уж синяки и ушибы для него были неотъемлемой частью повседневной жизни. Он справлялся с болью, просто заставляя себя не думать о ней. «Не обращай внимания, и все», – говорил он. И теперь я по мере сил старался следовать его совету.

Норман Оспри как раз открывал свой ларек. Увидев меня, он остановился как вкопанный. Его широкие плечи напряглись. А тут к нему как раз беспечной походочкой подошла Роза. Проследив направление его взгляда, она растеряла изрядную долю своего самодовольства. «Черт возьми!» – вырвалось у нее.

Если мысленно одеть Нормана Оспри в черный шерстяной свитер, становилось очевидно, что это и есть тот самый таинственный незнакомец, который разбил мне часы бейсбольной битой, целясь в запястье. Но в решающий момент я дернулся и довольно сильно пнул его в голень. А пронзительный голос, который побуждал его ударить еще раз, несомненно, принадлежал Розе.

– Вам привет от Тома Пиджина, – сказал я, обращаясь сразу к обоим.

Не сказать, чтобы это особенно их обрадовало. Уортингтон весьма настойчиво шепнул мне на ухо, что тыкать палкой в осиное гнездо неразумно, и поспешил удалиться от ларька с вывеской «Артур Робинс, 1894». Я последовал за ним, достаточно быстро, но стараясь, чтобы это не походило на бегство.

– Они сами не знают, что именно они ищут, – заметил я, замедляя шаг. – Если бы они это знали, они бы так прямо и спросили вчера вечером.

– Они бы, может, и спросили, если бы Том Пиджин собачек погулять не вывел, – сказал Уортингтон, торопясь уйти подальше от ларька Нормана Оспри и оглядываясь, чтобы убедиться, что нас не преследуют.

Вчерашние события оставили у меня впечатление, что громилы старались не только добыть информацию, но и причинить мне как можно больше вреда. Но если бы Том Пиджин не появился, и мне пришлось бы спасать запястья – а там довольно много мелких костей, и Мартин говорил, что они очень плохо срастаются и до конца так и не заживают, – и если бы я действительно мог ответить на их вопрос, ответил бы я?

Я не мог представить себе, каковы должны были быть сведения, чтобы Мартин счел, что они стоят дороже если не моей жизни, то дела всей моей жизни. А эти люди в черных масках явно уверены, что я знаю то, что их интересует, и не говорю им этого из чистого упрямства. И это мне ужасно не нравилось.

Я ехидно сказал себе, что, если бы я знал то, что им надо, и не выйди Том Пиджин на прогулку со своими собачками, я бы, по всей вероятности, выложил им все, что знал, и теперь не разгуливал бы по ипподрому, а собирался повеситься от стыда. Но в этом я бы никому и никогда не признался.

Разве что тени Мартина. «Черт бы тебя побрал, приятель, – думал я, – во что ж такое ты меня втравил?»

Ллойд Бакстер был в Лестере и обедал с распорядителями. Приглашение к распорядителям – большая честь, но Бакстер принял эти почести как нечто само собой разумеющееся. Он снисходительно сообщил мне об этом, когда мы столкнулись на пути от трибун к паддоку.

Ллойд Бакстер, видимо, счел эту встречу случайной, но я давно его выследил, и, пока Бакстер сидел в ложе распорядителей и расправлялся с ростбифом, сыром и кофе, я караулил снаружи, разговаривал с Уортингтоном и мерз на холодном ветру.

Мороз подчеркивал первобытную грубость черт Бакстера. А в его волосах всего за неделю (хотя, конечно, неделя была трудная) заметно прибавилось седины.

Нельзя сказать, чтобы Бакстер был рад видеть меня. Я был уверен, что он сожалеет о том вечере в Бродвее. Однако Бакстер изо всех сил старался быть любезным, и, наверно, было не очень-то благородно с моей стороны предполагать, что это из-за того, что я знаю о его эпилепсии. Судя по тому, что я никогда прежде об этом не слышал, Бакстер старался скрывать свое заболевание. Но если он думал, что я стану болтать об этом во всеуслышание или, хуже того, насмехаться над ним, хорошего же мнения он был обо мне!

Уортингтон на время незаметно исчез, и я остался наедине с Ллойдом Бакстером. Бакстер расхваливал распорядительский ланч и обсуждал достоинства разных тренеров, противопоставляя их бедолаге Прайаму Джоунзу.

– Но ведь не его вина, что Таллахасси упал в Челтнеме, – мягко заметил я.

– Это была вина Мартина! – резко ответил Бакстер. – Он не удержал равновесия во время прыжка. Он был чересчур самоуверен.

Мартин мне говорил, что, если владелец лошади чем-то недоволен, «это» – что бы «это» ни было – практически всегда оказывается виной жокея. «Стрелочник виноват». Мартин только философски пожимал плечами.

– Бывают, конечно, и другие владельцы, – говорил он. – Работать на них – одно удовольствие. Они понимают, что лошади тоже могут ошибаться; когда что-то случается, они говорят: «Ну что ж, это скачки»; они способны утешать жокея, который только что проиграл скачку века… И уж поверь мне, Ллойд Бакстер не из их числа. Если я проигрываю на его лошади, виноват всегда я.

– Но ведь если лошадь падает, это уж точно не тренер виноват? – спокойно сказал я Бакстеру, пока он перебирал тренеров. – Так что я не стал бы винить Прайама Джоунза за то, что Таллахасси упал и проиграл Кофейную скачку.

– Надо было лучше тренировать лошадь.

– Но ведь этот конь уже показал, что прыгать он умеет! – возразил я. – Он выиграл несколько скачек.

– Я хочу сменить тренера, – упрямо повторил Ллойд Бакстер. Я понял, что это дело принципа и он не уступит.

Помимо ланча, распорядители предоставили Бакстеру билет в гостевую ложу. Мы уже стояли у входа, и Ллойд Бакстер уже извинился за то, что вынужден меня покинуть, как вдруг один из распорядителей, шедший следом за нами, свернул с пути и направился ко мне.

– Это же вы стекольщик? – жизнерадостно прогудел он. – Моя жена – большая ваша поклонница! Ваши безделушки стоят у нас по всему дому. Какую чудную лошадь вы для нее сделали – вы еще приезжали к нам устраивать подсветку, помните?

Я вспомнил лошадь и дом достаточно отчетливо, чтобы меня тоже пригласили в гостевую ложу. Нельзя сказать, чтобы Бакстера это обрадовало.

– Жена говорит, этот молодой человек – настоящий гений! – рассказывал распорядитель Бакстеру, провожая нас в ложу. Гений тем временем изо всех сил боролся со слабостью.

На лице у Бакстера было отчетливо написано, что мнение жены распорядителя его мало интересует. Но, возможно, оно все-таки повлияло на отношение Бакстера ко мне. Во всяком случае, когда утихли крики болельщиков после финиша очередной скачки, он слегка коснулся моей руки, показывая, что хочет мне что-то сказать. Это немало меня удивило. Однако заговорил он не сразу – по-видимому, колебался. Я решил ему помочь.

– Я вот все думаю, – мягко начал я, – не могли ли вы видеть того человека, который заходил ко мне в магазин во время празднования Нового года. То есть я знаю, что вам сделалось нехорошо, но до этого и после того, как я вышел на улицу, в магазин никто не заходил?

После длительного молчания Бакстер чуть заметно кивнул.

– Кто-то вошел в эту вашу длинную галерею. Я помню, что он спросил вас, а я сказал, что вы на улице. Но я не разглядел его как следует, потому что у меня глаза… временами мое зрение выкидывает такие фокусы…

Он не договорил. Я поддержал угасающий разговор:

– У вас есть таблетки…

– Конечно, есть! – раздраженно ответил он. – Но я забыл их принять, потому что весь день пошел наперекосяк – начать с того, что я ненавижу эти крохотные воздушные такси, и потом, я хочу сменить тренера.

Он умолк, но молчание его было столь красноречиво, что и павиан бы понял.

Я спросил, не мог ли бы он, несмотря на фокусы своего зрения, описать этого посетителя.

– Не мог бы, – коротко сказал Бакстер. – Я ответил, что вы на улице, а очнулся уже в больнице.

Он опять замолчал. Я уже начал думать, что больше я от него ничего не услышу, когда он смущенно добавил:

– Наверно, мне следует поблагодарить вас за молчание. Ваша нескромность могла бы стать для меня причиной крупных неприятностей.

Я пожал плечами.

– А какой смысл?

Некоторое время Бакстер вглядывался в мое лицо, как до этого я вглядывался в его. Результат меня удивил.

– Вы не больны? – осведомился он.

– Да нет. Просто устал. Не выспался.

Видимо, он решил не развивать эту тему и вместо этого сказал:

– Тот человек, который приходил, был худощавый, с белой бородой, лет за пятьдесят.

Мне показалось маловероятным, чтобы вор мог выглядеть так, и Бакстер, должно быть, заметил мои сомнения, потому что добавил, чтобы убедить меня:

– Когда я его увидел, я еще подумал о Прайаме Джоунзе. Он уже много лет собирается отрастить бороду. Я ему каждый раз говорю, что он будет похож на водяного.

Я едва не рассмеялся, представив себе Прайама с бородой. Пожалуй, Бакстер был прав.

Бакстер сказал, что человек с бородой показался ему похожим на профессора. На лектора из университета.

– Он что-нибудь еще сказал? – уточнил я. – Был ли он похож на обычного покупателя? Упоминал ли он о стекле?

Ллойд Бакстер ничего не помнил.

– Может, он что-то и говорил, но у меня все спуталось. Со мной часто бывает, что все вокруг кажется мне неправильным. Это своего рода предупреждение. Часто я могу с этим совладать или, по крайней мере, приготовиться… но в тот вечер все произошло слишком быстро.

Я подумал, что Бакстер чрезвычайно откровенен со мной. Я такого не ожидал.

– Этот бородач, – сказал я, – он, должно быть, видел начало вашего… хм… приступа. Почему же он вам не помог? Как вы думаете, он просто не знал, что делать, и сбежал от греха подальше, как обычно бывает, или же он воспользовался случаем и удрал с добычей – с теми деньгами в мешке?

– И с видеокассетой, – добавил Бакстер. Мне потребовалось некоторое время, чтобы оправиться от изумления. Наконец я спросил:

– С какой видеокассетой?

Бакстер нахмурился.

– Он спросил про видеокассету.

– И вы ее ему отдали?

– Нет. Да. Или нет. Не знаю.

Очевидно, воспоминания Ллойда Бакстера о том злосчастном вечере в Бродвее представляли собой беспорядочную мешанину реальности и бреда. Вполне возможно, профессор с белой бородой существовал только в его воображении.

За следующие десять минут, что мы провели в самом тихом и спокойном месте на ипподроме – на балконе гостевой ложи распорядителей между скачками, – мне удалось убедить Ллойда Бакстера обменяться подробными воспоминаниями о последних минутах 1999 года. Но сколько он ни старался, в его памяти по-прежнему всплывал образ сухопарого человека с белой бородой, который, по всей видимости – если это было именно тогда и именно там, – вроде бы спросил про видеокассету…

Бакстер старался как мог. Его отношение ко мне переменилось радикально, так что из противника он сделался союзником.

В частности, он признался, что изменил свое отношение к нашей с Мартином дружбе. Раньше бы он такого никогда не сказал.

– Я вижу, что ошибался в вас, – хмуро буркнул он. – Мартин говорил, что опирается на вас, а я считал само собой разумеющимся, что дело обстоит наоборот.

– Мы учились друг у друга.

Помолчав, Бакстер сказал:

– Тот человек с бородой – он мне не почудился, знаете ли. И он действительно хотел заполучить видеокассету. Если бы я знал что-то еще, я бы вам рассказал.

Я наконец поверил ему. Просто так неудачно сложилось, что в самый неподходящий момент у Бакстера начался припадок – впрочем, с точки зрения белобородого, неудачным было скорее то, что Бакстер его вообще видел. Но теперь я был почти уверен, что, пока я торчал на улице, встречая 2000 год, в мой магазин зашел белобородый худощавый человек, похожий на профессора, который что-то сказал насчет видеокассеты и исчез до того, как я вернулся, прихватив с собой кассету, а кстати уж и деньги.

Никаких белобородых я на улице не видел. Рождество миновало за неделю до того, и для весельчака с Северного полюса было поздновато. Но Ллойд Бакстер не знал, была ли белая борода на самом деле, или он перепутал незваного гостя с Санта-Клаусом.

Прощаясь, мы пожали друг другу руки – впервые за все время нашего знакомства. Я оставил Бакстера на попечение распорядителей и спустился вниз, к Уортингтону, который ждал меня снаружи. Он продрог и проголодался. Мы по запаху нашли кафе, и Уортингтон накинулся на еду.

– А вы отчего не едите? – осведомился он, чавкая.

– По привычке, – объяснил я. По привычке, которой я заразился от жокея, привыкшего тщательно следить за своим весом. Похоже, я даже не замечал, насколько сильно влиял на меня Мартин.

Пока Уортингтон расправлялся с двумя порциями бифштекса и пирога с почками, я поведал ему, что теперь надо искать худощавого белобородого человека за пятьдесят, который похож на университетского профессора.

Уортингтон вонзил вилку в пирог и серьезно взглянул на меня.

– Что-то это описание не очень подходит к человеку, способному стянуть мешок с деньгами, – заметил он.

– Вы меня удивляете, Уортингтон! Уж кому-кому, а вам-то следовало бы знать, что борода вовсе не является доказательством порядочности! А что, если дело было так: предположим, мистер Белобородый отдал кассету Мартину, а Мартин передал ее Эдди Пэйну, чтобы тот отдал ее мне. Когда Мартин погиб, Белобородый решил вернуть кассету себе. Для этого он разузнал, где она может находиться, и… короче, он приехал в Бродвей. Он нашел кассету, забрал ее и заодно под влиянием минутного порыва прихватил мешок с деньгами, который я по глупости оставил лежать на виду. В результате он не может никому признаться, что кассета вернулась к нему.

– Потому что тогда бы пришлось признаться и в краже денег?

– Вот именно.

Мой телохранитель выскреб тарелку дочиста и вздохнул.

– Ну, а дальше? Что было дальше?

– Я могу лишь догадываться.

– Ну-ну. Догадывайтесь. Потому что циклопропаном нас потравил отнюдь не старичок. Малыш Дэниэл описал кроссовки, которые были на том грабителе – ни один человек старше двадцати лет такие не наденет иначе как под пистолетным дулом.

Я был иного мнения. Эксцентричный старичок может надеть все, что угодно. А еще он может записать на кассету эротический фильм. И сообщить кому-нибудь, что эта кассета стоит целого состояния и что она находится в руках Джерарда Логана. Немного приврать. Прибегнуть к диверсионной тактике. Разделать Логана под орех, заставить его отдать кассету – а если кассеты у него нет, то заставить выдать информацию, которая на ней содержалась.

И все-таки что именно Мартин собирался мне доверить?

И так ли уж мне хочется это знать?

Если я ничего не буду знать, я ничего не смогу выдать. Но если они уверены, что я все знаю и не хочу говорить… «Черт возьми, – подумал я, – это мы уже проходили! А рассчитывать каждый раз на Тома Пиджина с его доберманами не стоит».

Быть может, не знать тайну кассеты для меня куда опаснее, чем знать ее. Стало быть, так или иначе, мало узнать, кто ее украл, – важно еще и выяснить, чего они от меня ждут, а также что известно им самим.

Когда Уортингтон заморил червячка, а мы проиграли энную сумму, поставив ее на лошадь, на которой должен был ехать Мартин, мы снова вернулись к сплоченным рядам букмекеров, которые выкрикивали ставки на лошадей, участвующих в следующей скачке, последней на сегодня.

Положившись на знаменитые мускулы Уортингтона, мы прибыли к палатке «Артур Робинс, 1894» образца 2000 года. Раскатистый голос Нормана Оспри без труда перекрывал ближайших соседей до тех пор, пока Оспри не обнаружил рядом нас. Оспри мгновенно умолк.

Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть следы ножниц на элвисовских бачках, я начал:

– Передайте Розе…

– Сам передай! – злобно перебил Оспри. – Она у тебя за спиной.

Я неторопливо обернулся, оставив у себя за спиной Уортингтона. Роза вперила в меня взор, исполненный ненависти, причин которой я до сих пор не понимал. Сухость ее кожи, как и прежде, словно бы символизировала сухость ее натуры, но в нашу предыдущую встречу на ипподроме между нами не стояло воспоминаний о кулаках, каменной стенке, бейсбольных битах, раскоканных часах и прочих приятных мелочах, устроенных не кем иным, как этой самой дамой.

Она стояла не более чем в двух ярдах от меня. От этой близости у меня по спине поползли мурашки. Но сама Роза, похоже, была уверена, что черная маска и шерстяной костюм сделали ее неузнаваемой.

Я снова задал вопрос, на который она один раз уже отказалась ответить:

– Кто дал Мартину Стакли видеокассету на скачках в Челтнеме?

На этот раз Роза ответила, что не знает.

– Вы имеете в виду, что не видели этого человека или видели, как он передавал Мартину кассету, но не знаете, как его зовут?

– Ишь, какой умный! – ядовито отпарировала Роза. – Сам догадывайся!

«Да, – подумал я, – на слове ее не поймаешь». Я подозревал, что она не только видела того человека, который передавал кассету, но и знает его. Но с ней и самому Великому Инквизитору управиться было бы нелегко, а дыбы и клещей я у себя в мастерской не держу.

Я сказал, не особенно надеясь на то, что мне поверят:

– Я не знаю, где искать кассету, которую вы хотите добыть. Я не знаю, кто ее украл, и зачем – тоже не знаю. Но у меня ее нет.

Роза лишь нехорошо усмехнулась.

Мы пошли прочь. Уортингтон тяжко вздохнул.

– На первый взгляд могло бы показаться, что главной шишкой в этой компании должен быть Норман Оспри. У него и голос такой властный, и сложение соответствующее. И все думают, что «Артуром Робинсом» заправляет он. Но вы видели, как он смотрит на Розу? Может, она временами и ошибается, но мне говорили, что голова всему она. Она самая толстая мышь в этой норе. И все пляшут под ее дудку. Тот парень, которого я просил разузнать насчет нее, мне звонил. Должен вам сказать, она на него произвела большое впечатление.

Я кивнул.

Уортингтон, тертый калач, добавил:

– Она вас ненавидит. Вы обратили внимание?

Я ответил, что да, обратил.

– И понять не могу, с чего бы это она.

– Ну, чтобы это объяснить как следует, нужен психиатр. Но, насколько я понимаю, дело вот в чем. Вы мужчина, вы сильный, выглядите на все сто, преуспеваете в своем деле и не боитесь ее. И много чего еще, но для начала и этого хватит. Она устроила вам взбучку, а тут вы являетесь снова и выглядите свеженьким как огурчик, хотя на самом деле это и не так, и более или менее тыкаете ее носом в лужу. Да я бы своего противника и за меньшее с лестницы спустил!

Я внимательно выслушал мудрые рассуждения Уортингтона и возразил:

– Но ведь я же ей ничего не сделал!

– Вы ей угрожаете. Вы для нее чересчур крепкий орешек. Вы можете выиграть этот матч. Так что она, возможно, предпочтет убить вас, чтобы вы этого не сделали. То есть сама-то она вас убивать не станет. Но может заставить кого-то другого. И помяните мои слова: бывают люди, которые способны убить из-за одной только ненависти. Люди, которые слишком стремятся выиграть.

«Ну да, – подумал я, – бывают же люди, которые способны убить другого человека только за то, что он другого цвета кожи или принадлежит к другой религии». И все-таки трудно представить, что такое может случиться с тобой. Хотя, когда тебе разобьют часы, представить такое становится значительно легче.

Я предполагал, что Роза сообщит своему отцу, Эдди Пэйну, что я на скачках. Но она ему ничего не сказала. Мы с Уортингтоном поджидали его в засаде после последней скачки и взяли в клещи, как только он вышел из раздевалки, направляясь к своей машине.

Нельзя сказать, что Эдди нам обрадовался. Он обвел нас затравленным взглядом, точно зажатая в угол лошадь, и я сказал ему мягко и осторожно, точно испуганному животному:

– Привет, Эдди. Как дела?

– Все, что я знал, я вам уже сказал! – возопил Эдди.

Я подумал, что если закинуть блесну-другую, то, возможно, удастся выудить из него что-нибудь полезное – так сказать, форель, прячущуюся в тростниках.

И я спросил:

– Роза замужем за Норманом Оспри?

Лицо Эдди несколько прояснилось, он едва не расхохотался:

– Роза – по-прежнему Роза Пэйн, но она называет себя «Робинс», а иногда и «миссис Робинс», когда считает нужным. Но вообще-то моя Розочка мужиков на дух не переносит. Жалко, конечно, но уж такая она уродилась.

– Но при этом ей нравится ими командовать?

– Ну, она сызмальства заставляла мальчишек делать все, что она хочет.

– Вы были с ней вчера вечером? – осторожно спросил я. Но Эдди сразу понял, к чему я клоню.

– Я вас и пальцем не тронул! – поспешно ответил он. – Это был не я!

Он обвел взглядом нас с Уортингтоном, на этот раз озадаченно.

– Понимаете, – сказал он заискивающе, словно умоляя о прощении, – они не дали вам ни единого шанса. Я говорил Розе, что так нехорошо…

Он нерешительно остановился. Я с интересом уточнил:

– То есть вы хотите сказать, что вы сами были вчера в Бродвее с этими черными масками?

И едва поверил своим глазам, увидев, какое виноватое лицо у него сделалось. Очевидно, что был.

– Роза говорила, что мы вас просто попугаем, – проблеял Эдди, глядя на меня несчастными глазами. – Я пытался ее остановить, честное слово! Я и не думал, что вы сегодня сюда приедете. Стало быть, это было все-таки не так ужасно, как выглядело со стороны… И все-таки это была страшная мерзость. Я сегодня первым делом сходил исповедаться…

– Значит, там были вы с Розой, – сказал я самым невозмутимым тоном, скрывая, как я ошеломлен. – И Норман Оспри. А кто еще? Один из помощников Оспри, да?

– Нет, не они!

Эдди внезапно испугался и замолчал. С точки зрения его доченьки, он уже и так разболтал достаточно много. И даже если последний человек в черной маске действительно был одним из двоих помощников Нормана Оспри, работающих в букмекерской конторе «Артур Робинс, 1894», Эдди в этом признаваться не собирался.

Я решил закинуть новую приманку.

– А вы не знаете человека, который может добыть обезболивающее?

Мимо.

Что ж, попробуем еще раз.

– А человека с белой бородой, знакомого Мартина?

Эдди поколебался, но в конце концов отрицательно покачал головой.

– А не знаете ли вы кого-нибудь, кто носит белую бороду и похож на университетского профессора?

На это Эдди твердо ответил: «Нет». Видно было, что ему не по себе.

– Скажите, а тот пакет в оберточной бумаге, что вы отдали мне в Челтнеме, был тот же самый, что вы получили от Мартина?

– Тот самый!

На этот раз Эдди кивнул уверенно, не раздумывая.

– Тот самый. Роза была в ярости. Она сказала, что, раз уж Мартин погиб, мне следовало держаться за тот пакет обеими руками и никому про него не говорить. Надо было оставить его себе, и тогда бы не было всего этого шума.

– А Роза знала, что в нем?

– Точно знал только Мартин. Я вроде как спросил, что там, а Мартин только рассмеялся и сказал, что в нем – будущее нашей планеты. Но это он, конечно, пошутил.

Увы, в шутке Мартина, похоже, была слишком большая доля правды… Но Эд еще не закончил.

– За пару недель до Рождества, – продолжал он, – несколько жокеев переодевались, чтобы ехать домой, и обсуждали, что дарить на Рождество женам и подружкам – так, просто трепались, – и Мартин сказал, что подарит Бомбошке античное ожерелье, золотое со стеклом. Он смеялся и говорил, что надо будет попросить вас сделать копию, поновее и подешевле. Он говорил, что у вас есть видеокассета, на которой заснято, как это делается. Но он тут же передумал, потому что Бомбошка хотела новые сапоги на меху, и потом он все равно говорил по большей части о скачке короля Георга в Кемптоне на второй день Рождества и о том, сколько веса ему удастся сбросить, если отказаться от рождественской индейки. Ну, вы же знаете, он всегда беспокоился насчет своего веса, как и прочие жокеи.

– Он много с вами разговаривал, – заметил я. – Больше, чем с кем бы то ни было.

Эд возразил, что Мартин и с парнями любил поболтать. Он мог кое-что порассказать про их похождения, добавил он, подмигнув мне, как будто бы все жокеи были настоящими донжуанами. Теперь, когда мы перешли на менее скользкую тему, Эдди успокоился и снова превратился в деловитого и толкового помощника жокея, каким я привык его видеть.

По дороге домой Уортингтон подытожил то, что нам удалось узнать за этот день:

– Я бы сказал, что Мартин и тот, белобородый, этой кассетой очень дорожили.

– Ага.

– И, так или иначе, из того, что говорил ее отец, Роза сделала вывод, что на этой кассете записано, как изготовить античное ожерелье.

– Да нет, там должно быть что-то поважнее.

– Ну… может, там говорится, где его найти?

– Поиски клада? – Я покачал головой. – Да нет. Я знаю только одно действительно ценное античное ожерелье из золота со стеклом – а уж я-то в старинном стекле разбираюсь неплохо, – и это ожерелье хранится в музее. Оно действительно бесценно. Создано оно, вероятно, на Крите или, во всяком случае, где-то в районе Эгейского моря около трех с половиной тысяч лет назад. Оно называется «Критский восход». Я сделал копию этого ожерелья и один раз одолжил ее Mapтину. Кроме того, я заснял процесс изготовления на видеокассету. Ее я тоже одолжил Мартину, и она до сих пор у него – или, точнее, бог знает где.

– А если есть какая-то другая? – спросил Уортингтон.

– Другая кассета? Или другая копия ожерелья?

– А почему бы и не быть двум кассетам? – предположил Уортингтон. – Роза могла их спутать…

Я подумал, что скорее это мы с Уортингтоном все спутали. Однако мы благополучно приехали к Бомбошке, вооруженные по крайней мере двумя точно установленными фактами: во-первых, Роза, Норман Оспри и Эдди Пэйн провели воскресный вечер в Бродвее, и во-вторых, некий пожилой, худощавый, белобородый человек, похожий на профессора, зашел в мой магазин в первые минуты нового века и не остался, чтобы помочь Ллойду Бакстеру во время эпилептического припадка.

Когда мы, хрустя гравием, остановились на дорожке перед домом Бомбошки, навстречу нам из парадной двери с распростертыми объятиями выбежала Мэриголд.

– Бомбошка больше во мне не нуждается! – театрально объявила она. – Доставайте карты, Уортингтон! Мы едем кататься на горных лыжах.

– Э-э… когда? – уточнил шофер, нимало не удивившись.

– Завтра утром, разумеется. Заправьтесь бензином. По дороге заедем в Париж. Мне нужно приодеться.

Уортингтон отнесся к этой новости куда спокойнее, чем я. Он шепнул мне, что Мэриголд большую часть времени только и делает, что покупает новые наряды, и предрек, что катание на лыжах продлится максимум дней десять. Мэриголд это развлечение быстро прискучит, и она вернется домой.

Бомбошка отнеслась к известию об отъезде своей матушки с облегчением, которое, однако, довольно умело скрыла, и с надеждой спросила, разобрались ли мы с «этой ужасной историей с кассетой». Бомбошка жаждала покоя. Но гарантировать ей покой я никак не мог. Однако я не стал говорить ей о существовании Розы и о том, что эта женщина и покой совершенно несовместимы.

Я спросил у Бомбошки про белобородого. Она сказала, что никогда не видела такого человека и не слышала о нем. Когда я объяснил ей, что это за человек, она позвонила Прайаму Джоунзу. Тот был разобижен тем, что Ллойд Бакстер забирает от него своих лошадей, однако все же сообщил, что ничем помочь не может, и выразил сожаление по этому поводу.

Бомбошка позвонила еще нескольким тренерам, однако, по всей видимости, среди знакомых им владельцев скаковых лошадей не было ни одного пожилого, худощавого и белобородого профессора. Устав от звонков, Бомбошка убедила свою матушку позволить Уортингтону продолжить наше путешествие и отвезти меня, куда мне надо. Я с благодарностью чмокнул Бомбошку в щеку и попросил отвезти меня ко мне домой. Мне хотелось упасть и не двигаться.

Отъехав от дома Бомбошки, Уортингтон сообщил мне, что очень любит кататься на горных лыжах. Что ему очень нравится Париж и очень нравится Мэриголд. И что он в восторге от ее экстравагантной манеры одеваться. И что ему очень жаль бросать меня на растерзание Розе. Он жизнерадостно пожелал мне удачи.

Я пообещал придушить его.

Пока Уортингтон хихикал за рулем, я включил мобильник, чтобы позвонить Айришу и узнать, как прошел день в магазине. Но не успел я набрать номер, как раздался звонок с автоответчика, и голос юного Виктора Верити коротко произнес:

– Пришлите мне свой адрес электронной почты на адрес vicv@freenet.com.

«Ну надо же! – подумал я. – Виктор раскололся!» Значит, с домом придется подождать. Единственный мой компьютер, подключенный к Интернету, находился в Бродвее. Уортингтон покорно развернул машину. Остановившись перед входом в магазин, он настоял на том, чтобы войти туда вместе со мной, на случай если внутри поджидают черные маски.

Однако в магазине было пусто. Никакой Розы. Мы с Уортингтоном вернулись к «Роллс-Ройсу», пожали друг другу руки, Уортингтон посоветовал мне беречь себя и беспечно укатил, предсказав, что не пройдет и двух недель, как он вернется.

Я тотчас же почувствовал, как мне не хватает моего верного телохранителя – и его мускулов, и его трезвого взгляда на жизнь. Да, Париж и горные лыжи – дело хорошее… Я покряхтел, растирая ноющие синяки, разбудил спящий компьютер, подключился к Интернету и отправил Виктору свой почтовый адрес.

Я рассчитывал на долгое ожидание, но ответ пришел почти сразу. Значит, парень сидел за компьютером и ждал моего письма.

На экране моего ноутбука появился вопрос:

«Кто вы?».

Я набрал и отправил ответ: «Друг Мартина Стакли».

«Имя?» – спросил он.

«Джерард Логан», – ответил я.

«Что вы хотите?»

«Откуда ты знаешь Мартина Стакли?»

«Я с ним знаком уже тыщу лет. Мы часто виделись на скачках, я там бывал с дедом».

«Почему ты отправил Мартину то письмо? Откуда ты узнал про кассету? Пожалуйста, расскажи мне всю правду».

«Я слышал, как моя тетя говорила маме».

«А откуда тетя это знала?»

«Тетя все знает».

Я начинал утрачивать веру в здравомыслие парня. Мне вспомнилось, как он утверждал, что играл в игру.

«Как зовут твою тетю?» Ничего особенного я не ожидал. Однако ответ меня ошеломил.

«Тетю зовут Роза. А фамилию она то и дело меняет. Она сестра моей мамы». И тут же, почти без перерыва, пришла следующая реплика: «Я лучше пока отключусь. Она как раз пришла».

«Погоди!» И я поспешно набрал следующий вопрос: «Не знаешь ли ты худощавого старика с белой бородой?»

Я уже смирился с тем, что не получу ответа, когда на экране появились три слова: «Доктор Форс. Пока».

Глава 5

К моей великой радости, у дверей магазина снова затормозил мотоцикл Кэтрин Додд, и она снова сняла шлем перед тем, как пересечь тротуар. Я встречал ее у порога, распахнув дверь настежь. Мы поцеловались так естественно, словно были знакомы уже давным-давно. Не менее естественным было то, что она сразу же пошла полюбоваться на распростертые крылья. Я как раз закончил устраивать подсветку.

– Круто! – совершенно искренне восхитилась она. – Пожалуй, слишком круто для Бродвея.

– Лесть может завести чересчур далеко, – предупредил я и повел ее в мастерскую – там было потеплее.

На катальной плите лежала распечатка моего разговора с Виктором. Я протянул ее Кэтрин.

– Ну, что ты думаешь?

– Я думаю, что тебе нужно болеутоляющее понадежнее.

– Да нет, насчет Виктора.

На этот раз Кэтрин села в кресло, заручившись моим обещанием, что завтра я пробегусь по комиссионкам и антикварным магазинам и подыщу второе.

– При условии, что ты будешь приходить и сидеть в нем, – уточнил я.

Она кивнула так, словно это само собой разумелось, и принялась читать переписку с Виктором. Закончив, она положила листок на колени, обтянутые черной кожей, и принялась задавать собственные вопросы:

– Прекрасно. Для начала напомни мне, кто такой этот Виктор?

– Пятнадцатилетний внук Эда Пэйна, помощника Мартина Стакли. Это Эд дал мне видеокассету, которую украли отсюда, – из-за чего, собственно, мы с тобой и познакомились. Виктор прислал Мартину вот это письмо.

Я протянул Кэтрин письмо. Она прочла его и недоверчиво вскинула брови.

– Виктор утверждал, что это всего лишь игра, – признался я.

– По-моему, ни единому его слову верить нельзя, – согласилась Кэтрин.

– Да нет, думаю, что можно. Он играет, да, но играет обрывками реальных фактов. Или, во всяком случае, с ним произошло то, что может произойти с кем угодно: он услышал нечто и неправильно это понял.

– Слышал звон, да не знает, где он? А откуда звон на самом деле?

– Ну… по крайней мере, насколько я могу судить…

Я прервался на пару минут, чтобы сварить кофе: Кэтрин была не на дежурстве, но сказала, что все равно предпочитает кофе вину. Без молока, без сахара и не слишком горячий.

– Мне придется начать с «предположим», – сказал я.

– Ну, предполагай.

– Начнем с белобородого человека, который похож на профессора и которого, возможно, зовут доктор Форс. Предположим, что этот доктор Форс каким-то образом познакомился с Мартином. У доктора Форса имеется информация, которую он желает передать в надежные руки. Поэтому он приезжает на скачки в Челтнем и передает ее Мартину.

– Псих, – вздохнула Кэтрин. – Что бы ему стоило положить ее в банк?

– Это у него надо спросить.

– И ты тоже псих. Как же его найдешь?

– Кто у нас офицер полиции, я или ты? – улыбнулся я.

– Ладно, попробую. – Она улыбнулась в ответ. – Итак?

– Итак, доктор Форс приехал на скачки, как и собирался. Он отдал кассету Мартину. Когда Мартин разбился, доктор Форс, должно быть, испытал большое потрясение. Подозреваю, что он долго топтался у раздевалки, не зная, что делать. Потом он увидел, как Эд Пэйн отдал сверток с кассетой мне. Форс знал, что это та самая кассета, потому что он сам заворачивал ее в бумагу.

– Тебе бы в полиции работать! – усмехнулась Кэтрин. – Ладно, хорошо. Доктор Форс узнает, кто ты такой, приезжает сюда, в Бродвей, и, когда ты на некоторое время оставляешь дверь незапертой, он проникает в магазин и забирает свою кассету обратно.

– Верно.

– И под влиянием внезапного порыва крадет деньги.

– Верно. Но поначалу он не подозревал, что в магазине кто-то есть. А между тем там находится Ллойд Бакстер, у которого начинается эпилептический припадок.

– Что очень нервирует белобородого доктора Форса, – сухо заметила Кэтрин.

Я кивнул.

– И он смывается.

– Один из наших детективов, – задумчиво сообщила Кэтрин, – допросил Ллойда Бакстера, еще в больнице. И мистер Бакстер сказал, что при нем в магазин никто не заходил.

– Ллойду Бакстеру было наплевать на то, получу ли я обратно свою кассету и свои деньги. Главным для него было – сохранить в тайне от всех свою болезнь.

– Нет, ну как мы можем расследовать преступления, если люди не говорят нам всей правды? – возмутилась Кэтрин.

– Я думал, ты к этому уже привыкла.

Кэтрин ответила, что, если ты привык к чему-то плохому, оно от этого хорошим не становится. На какое-то время в ней проступила суровость, характерная для представителей ее профессии. «Не забывай, – сказал я себе, – что блюститель закона в душе Кэтрин не спит, что он всегда на посту». Впрочем, Кэтрин тут же встряхнулась и, хотя и с видимым усилием, заставила себя переключиться обратно в штатское состояние.

– Ладно, – кивнула она. – Значит, доктор Форс получил свою кассету обратно. Прекрасно. В таком случае кто опрыскал анестетиком семейство Стакли и спер у них все телевизоры, кто ограбил твой собственный дом, кто избил тебя вчера ночью? И при чем тут этот Виктор?

– Ответить на все вопросы я не могу, но, думаю, дело в Розе.

– А почему не в гвоздике?

– Роза – это дочь Эда Пэйна, тетя Виктора. У нее острый нос, колючий характер, и мне сдается, что она действует на грани преступления. Она несколько поспешна в своих выводах, и это делает ее особенно опасной.

– Например?

– Ну, например, я подозреваю, что это именно она украла все видеокассеты из дома Бомбошки и из моего дома, потому что думала, что среди них может оказаться та, которую я привез с ипподрома.

– Господи, помилуй! – воскликнула Кэтрин. – Но кассеты ведь так легко перепутать!

– Вот, наверно, и Роза рассуждала так же. Мне кажется вполне вероятным, что Роза довольно часто болтает со своей сестрой, матерью Виктора, и что Виктор подслушал ее, когда она говорила о кассете, которая стоит целого состояния.

Господи, ну почему Мартин не сказал мне, что он собирается делать! А теперь мне приходится пробавляться догадками. И всюду эта Роза!

Кэтрин вздохнула, отдала мне распечатку и встала.

– Мне пора, – нехотя сказала она. – Приятно было повидаться с тобой, но я обещала сегодня заехать к родителям. Кстати, а ты не хочешь поехать домой? На то, чтобы кататься на заднем сиденье, права не нужны…

Я с грехом пополам нацепил ее запасной шлем – он был мне маловат и болтался на макушке – и уселся на заднее сиденье, обняв Кэтрин за талию. Мы ехали медленно, однако у мотоцикла хватило пороху затащить нас обоих в гору, ни разу не заглохнув. Остановившись у въезда на мою дорожку, заросшую бурьяном, Кэтрин весело рассмеялась.

Я сказал ей «спасибо» за то, что подвезла. Она умчалась прочь, продолжая смеяться. Я пожалел, что рядом нет Уортингтона или хотя бы Тома Пиджина с его доберманами. Но на этот раз меня не поджидали никакие злые колючие Розы. Когда я отпер заднюю дверь и вошел, на меня пахнуло миром и покоем тех лет, когда здесь жила большая семья: отец, мать и двое сыновей. Теперь я остался один. Но воспоминания, наполнявшие все десять комнат этого дома, были еще слишком живыми, и я не пытался найти себе жилище поменьше. Может быть, когда-нибудь потом… А пока что этот дом был для меня настоящим домом во всех смыслах: это был мой дом, дом всех, кто когда-то жил здесь.

Я немного побродил по комнатам, думая о Кэтрин, о том, понравится ли ей это место, и о том, примет ли дом ее. В прошлом не раз бывало, что дом отказывался наотрез. Одна девица заявила, что выйдет за меня замуж только в том случае, если я оклею светлые крашеные стены пестрыми обоями, – и я отказался жениться на ней, к ужасу ее семейства. Поэтому теперь я в сомнительных случаях всегда советовался с домом. Один раз я с его помощью расстался с девушкой, которая начала говорить о нас с нею как о «едином целом» и отвечать на вопросы «мы». «Мы думаем, что…»

Нет, мы так не думаем.

Я знал, что некоторые считают меня бессердечным. И неразборчивым. И непостоянным. Кэтрин наверняка будут советовать не связываться с типом, ненадежным, как его стекло. Я прекрасно знал, что обо мне болтают, – но если мы с моим домом когда-нибудь решим выбрать для меня подругу на всю жизнь, мы не станем обращать внимания на болтовню.

Взломщики, укравшие мои видеокассеты, напакостили не так уж сильно. Телевизоры с видеомагнитофонами стояли в трех комнатах – на кухне и в обеих гостиных: мы с моей матерью на протяжении десяти лет жили практически отдельно.

Я почти ничего не трогал в ее комнатах после того, как похоронил ее, и потому казалось, что она вот-вот выйдет из своей спальни и примется пилить меня за то, что я снова разбросал грязную одежду по полу.

Видеокассет в доме не осталось ни одной. Нам с матерью нравились совершенно разные фильмы, и она к тому же записывала телепередачи, но теперь это было неважно. Из моей комнаты пропали довольно ценные записи с инструкциями по стеклодувному делу, но это как раз можно восстановить, если удастся найти копии. Часть из этих кассет записал я сам – мне их заказывали для университетских спецкурсов. На них вообще были элементарные вещи – там речь шла в основном об изготовлении оборудования для научных лабораторий. Вряд ли воры охотились именно за ними.

На кухне были записи теннисных и футбольных матчей и кулинарные инструкции. Пропало все. Полиция предложила мне составить список. Да разве же все упомнишь?

Прибирать было практически нечего, не считая пары дохлых пауков и пыльных квадратов на тех местах, где когда-то стояли телевизоры.

Сувениры от Розы давали о себе знать все меньше. Я надежно запер двери и благополучно переночевал дома, а утром пешком (как всегда, когда некому было подвезти) пошел к себе в «Стекло Логана». Я пришел туда раньше всех. Первым делом я проверил, как там распростертые крылья, – и испытал неимоверное облегчение, обнаружив, что ночью никто не попытался их разбить.

Подставка работы Айриша служила достаточно надежной защитой от несчастных случайностей, но от урагана или топора маньяка уберечься не так-то просто…

В то утро я изготовил целую флотилию маленьких разноцветных яхточек, а в обед купил удобное кресло, в котором даже мои помятые бока чувствовали себя вполне комфортно. Я вернулся в «Стекло Логана» в сопровождении носильщика из мебельного магазина и расставил мебель по-новому. Мои помощники понимающе ухмыльнулись.

Я немного посбил спесь с Гикори, поручив ему изготовить яхту. Естественно, что с первого раза все мачты у него получились корявые, а паруса такие, что никакой ветер их бы не наполнил.

Благодаря своему обаянию и мужественной внешности Гикори мог удержаться даже на той работе, к который был непригоден. За неделю, проведенную в его обществе, я куда больше узнал о его недостатках, чем о его способностях, однако покупателям он нравился. Продавец Гикори был прекрасный.

– Вам хорошо! – пожаловался он теперь, переводя взгляд с яхточки, которую я сделал для него в качестве образца, на кучу цветного стекла, бывшую плодом его собственных трудов. – Вы-то знаете, как выглядят яхты! А у меня они выходят плоские, как на картинках.

Я не раз объяснял ему (стараясь не «выставляться»), что в нашей работе половина успеха – зависит от умения увидеть будущее изделие объемным. Сам я неплохо умел рисовать и писать красками, но именно пространственное воображение, которым я был одарен от рождения, позволяло мне без особого труда делать яхточки и прочие объемные вещи.

Третья попытка Гикори тоже потерпела крах под сочувственные вздохи зрителей. Будущий корифей стеклодувного дела принялся оправдываться тем, что на его изделие в самый ответственный момент брызнула вода, оттого оно и раскололось, и уж здесь-то он вовсе ни при чем, – но тут раздался телефонный звонок, и я перестал слушать Гикори. Это звонила Кэтрин.

– Все утро я пробыла офицером полиции, – сообщила она. – Ну что, купил второе кресло?

– Купил. Оно уже здесь, тебя ждет.

– Класс! А у меня для тебя новости. Сменюсь с дежурства – загляну. Моя смена кончается в шесть.

Чтобы скоротать ожидание, я отправил по электронной почте письмо Виктору. Я не рассчитывал на скорый ответ – парню полагалось быть в школе, – но он, как и в первый раз, похоже, ждал у компьютера.

«Обстоятельства изменились», – написал он.

«То есть?»

Прошло несколько минут.

«Вы еще там?» – спросил Виктор.

«Да».

«Мой папа в тюрьме».

Увы, интонаций электронная почта не передает. Так что я мог лишь догадываться, какие чувства испытывает по этому поводу Виктор.

«В какой? – спросил я. – За что? Надолго ли? Мне очень жаль».

Ответ Виктора не был ответом на вопросы.

«Ненавижу ее».

«Кого?»

Пауза, затем:

«Тетку Розу, кого ж еще».

У меня чесались руки написать, чтобы отвечал быстрее, но я чувствовал, что, если начать давить, я рискую потерять его совсем.

Очередной ответ не отражал эмоций – хотя я представлял себе, сколько сил требуется Виктору, чтобы с ними справиться.

«Он уже два с половиной месяца сидит. Меня просто отправили к дяде Маку в Шотландию, чтобы я ничего не знал. А потом сказали, что папу взяли поваром в антарктическую экспедицию. Он повар, понимаете? Ему дали год, но должны выпустить раньше. Вы все равно будете со мной разговаривать?»

«Да, конечно», – ответил я.

Долгая пауза. Затем:

«Роза донесла на папу».

Я терпеливо ждал, и вскоре пришло продолжение:

«Он избил маму. Сломал ей нос и несколько ребер».

После еще более длительной паузы он написал:

«Пришлите мне завтра письмо электронной почтой».

Я ответил, торопливо, пока он еще не отключился от связи:

«Расскажи мне о докторе Форсе!»

Но он то ли уже отключился, то ли не хотел отвечать, потому что ему было не до доктора Форса. Больше в тот день Виктор на связь не выходил.

Я вернулся к своим обязанностям наставника. Гикори в конце концов удалось изваять яхту, которая могла бы поплыть, если бы была обычного размера, с пластиковым корпусом и парусом из дакрона. Он позволил себе самодовольно улыбнуться, и никто из нас не упрекнул его за это. Стеклодувное ремесло – дело тяжкое, даже для тех, кто, подобно Гикори, обладает всем необходимым для него: молодостью, ловкостью, воображением. Гикори аккуратно поставил готовую лодочку в отжигательную печь, зная, что утром я отдам готовую вещицу ему на память.

К шести мне удалось разослать всех помощников по домам. В шесть часов двадцать три минуты детектив-констебль Додд одобрила новое кресло и принялась читать описание невзгод Виктора Уолтмена Верити.

– Бедный мальчик! – сказала она.

– Раз он так ненавидит тетю Розу за то, что она донесла на его папу, – печально заметил я, – очень может быть, что и мне он ничего не скажет. Похоже, с его точки зрения, доносить – смертный грех.

– Хм…

Кэтрин снова пробежала глазами распечатку, потом весело сообщила:

– Ну, как бы то ни было, а доктора Форса мы нашли.

Она явно была очень довольна собой.

– Я искала его в нескольких университетских справочниках, и все без толку. Он не читает лекций в университетах – по крайней мере, это не основная его работа. Хочешь – верь, хочешь – нет, но он врач. Лечащий врач, с лицензией и всем прочим.

Она с довольной усмешкой протянула мне конверт.

– Один из моих коллег занимается тем, что выслеживает медиков, лишенных лицензии, но продолжающих работать. Он поискал Форса – и нашел.

– Так его лишили лицензии? – уточнил я. Я подумал, что это было бы логично, но Кэтрин покачала головой:

– Напротив. До недавних пор он работал в какой-то исследовательской лаборатории. Из-за этого найти его оказалось не так-то просто. Короче, все материалы тут, в конверте.

– И ему действительно за пятьдесят, и у него белая борода?

Кэтрин рассмеялась.

– Дата рождения тоже в конверте. Но вообще-то белая борода может и обождать.

Сейчас нам обоим казалось, что в жизни бывают дела поинтереснее, чем охотиться за какими-то таинственными докторами.

Я предложил затариться едой в ресторанчике, где торгуют блюдами навынос; Кэтрин предложила еще раз подбросить меня до дома; оба предложения были приняты. Дома было тепло: я оставил центральное отопление включенным. Кэтрин с улыбкой обошла все комнаты.

– Меня предупреждали, что ты меня бросишь, – сообщила она мимоходом.

– Ну, по крайней мере, не сразу.

Конверт со сведениями о докторе Форсе по-прежнему был при мне. Я с надеждой вскрыл его, но был разочарован: полезных фактов там оказалось чрезвычайно мало. Адам Форс, пятьдесят шесть лет и пара дюжин научных титулов.

– И что, это все? – осведомился я. Кэтрин кивнула.

– Что касается фактов – да, все. А что до слухов – о нем говорят, что это блестящий исследователь, который еще чуть ли не мальчишкой публиковал сногсшибательные труды. Насчет белой бороды моему коллеге никто ничего определенного сказать не мог. Он не встречался ни с кем, кто знает этого доктора в лицо.

– Ну, а адрес-то у этого доктора имеется? – спросил я.

– Здесь его нет. Мы воспользовались справочником «Кто есть кто», а там приводятся только те сведения, которые люди сообщают о себе сами. Если человек желает скрыть свой адрес, против его воли никто его адрес публиковать не станет.

– Очень любезно с их стороны.

– Да, но это жутко мешает работать.

Не так уж жутко на самом деле: ведь на свете существует еще и Интернет. Мы решили, что на следующее утро поищем таинственного доктора во Всемирной Паутине.

Мы поужинали тем, что захватили с собой из ресторанчика. Наелись мы быстро – отчего-то перехотелось. Я включил посильнее отопление в спальне. Объяснять, зачем я это сделал, было ни к чему – и так понятно.

Если Кэтрин когда-то и была одержима застенчивостью, она давно от этого избавилась. В постели она вела себя одновременно скромно и уверенно – пьянящее сочетание, по крайней мере для меня. Во всяком случае, оба мы знали о любви достаточно, чтобы доставить друг другу не меньше наслаждения, чем получили сами, – или, по крайней мере, чтобы насытиться ласками и задремать бок о бок.

То, что столь сильная привязанность разгорелась между нами так быстро, казалось мне ничуть не странным, а, напротив, вполне естественным. И если я теперь думал о будущем, в мои планы непременно входила Кэтрин Додд.

– Если хочешь оклеить крашеные стены пестрыми обоями – валяй! – пробормотал я.

Кэтрин рассмеялась.

– Мне нравятся эти стены – они так успокаивают! С чего бы мне вдруг их оклеивать?

Я ответил только:

– Это хорошо, – и спросил, не хочет ли она пить. Кэтрин, как и Мартин, предпочитала спиртным напиткам минералку, но в отличие от Мартина не потому, что боялась лишнего веса, а потому, что работала в полиции и ездила на мотоцикле. Еще до рассвета она отправилась домой, абсолютно трезвая, твердо держась на своих двоих колесах. Я смотрел ей вслед, пока красный стоп-сигнал ее мотоцикла не растаял в предрассветных сумерках, и от души жалел, что она не осталась со мной до утра.

Ложиться спать после ее отъезда мне не захотелось. В свете неторопливого январского утра я спустился с холма и пришел в мастерскую задолго до всех прочих. Однако Интернет отказался столь же охотно предоставить мне адрес Адама Форса, как адрес Уолтмена Верити в Тонтоне. Верити была целая прорва. А вот ни одного Адама Форса не оказалось.

Тут появился Гикори: ему не терпелось достать свою драгоценную яхточку из отжигательной печи. Он отпер дверцу и добыл свое сокровище, еще теплое. Конечно, со временем прозрачные цвета будут у него получаться лучше, но в целом вещица вышла недурная. Я ему так и сказал. Однако Гикори остался недоволен. Ему хотелось похвал, и только похвал, без каких-либо комментариев. Я заметил, что на миг он надменно надулся: я попросту не способен оценить его таланты! Я подумал, что, когда дело дойдет до действительно сложных вещей, у меня с ним могут возникнуть проблемы. Впрочем, я был готов дать ему наилучшие рекомендации, когда он отправится искать себе другого учителя. А отправится он скоро: у меня уже была такая ситуация с человеком, не уступающим Гикори ни талантом, ни самолюбием.

Больше всего мне будет недоставать его по торговой части: он умеет привлекать покупателей, – и по части юмора: он приятный собеседник.

Когда совсем рассвело, явились вместе Айриш, куда менее способный и куда более скромный, и Памела Джейн, нервная и вечно недовольная собой. Они принялись шумно восхищаться яхточкой, и уязвленное самолюбие Гикори было исцелено. Между ними воцарилось привычное согласие, но я не очень рассчитывал на то, что оно продержится долго.

Весь этот день я изготовлял флакончики для духов в форме минаретов взамен тех, что мы распродали на Рождество. Все трое моих учеников смотрели, как я это делаю, и помогали, чем могли. Флаконы – вещь несложная, я делал их по восемь штук за час, используя по очереди синий, бирюзовый, розовый, зеленый, белый и фиолетовый цвета и рядами расставляя готовые изделия в отжигательных печах. Быстрота так же необходима профессионалу, как и пространственное воображение, а зима в Котсволдских холмах – самое подходящее время для того, чтобы готовить запасы для летних туристов. А потому я трудился не покладая рук с утра до шести вечера. От яхточек я перешел к бутылочкам, а от бутылочек – к рыбкам, лошадкам, кубкам и вазочкам.

В шесть вечера, когда моя полувыдохшаяся команда доложила, что все шесть печей заполнены до отказа, я отправил их по домам, прибрался в мастерской и приготовил все к завтрашнему дню. Вечером Кэтрин Додд, сменившаяся с дежурства, прикатила в Бродвей, забрала своего пассажира и повезла его домой. На этой неделе детектив-констебль Додд каждую ночь, когда могла себе это позволить, спала в моих объятиях, в моей постели, и неизменно уезжала прежде, чем пробуждались наши ближние. Но за все это время нам так и не удалось выяснить адрес Адама Форса.

В пятницу, через три дня после того, как Уортингтон и Мэриголд радостно отбыли в Париж, грядущие выходные не сулили мне никаких развлечений, кроме моего стеклодувного ремесла: утром Кэтрин отбыла на ежегодную встречу школьных друзей.

И вечером того же дня Бомбошка, видимо, стосковавшись по ежедневным ссорам с Мартином, подкатила на своем «БМВ», битком набитом шумными ребятишками, к моему магазину в Бродвее, чтобы забрать меня к себе.

– На самом деле, – призналась Бомбошка по дороге к моему дому на холме – я поставил ей на вид, что мне необходимо запастись прозаичной сменой белья, – на самом деле Уортингтону не нравится, что вы живете тут один.

– Уортингтону?!

– Ну да. Он нарочно позвонил из какого-то городка к югу от Парижа и сказал, что в прошлое воскресенье на вас набросилась целая банда – прямо в Бродвее, вечером, когда люди собак выгуливают. А уж этот ваш дом, такой уединенный, прямо-таки напрашивается на неприятности.

И еще он сказал, что Мартин бы непременно взял вас к себе.

– Ну, это он загнул! – возразил я. Однако, когда мы прибыли к дому Бомбошки, я посвятил вечер тому, что научил детей играть в игру «Найди оранжевый баллончик и шнурки от кроссовок».

– Но они же уже рассказали полиции все, что знали! – протестовала Бомбошка. – Ничего полезного они не найдут.

– А потом, – сказал я, мягко игнорируя Бомбошку, – мы поиграем в «Найди письма к папе от человека по имени Форс». Разумеется, за каждое найденное сокровище будут выдаваться призы.

Детишки с энтузиазмом играли в новую игру до тех пор, пока не пришла пора ложиться спать. Я подогревал их энтузиазм регулярными раздачами призов (то бишь монеток). Когда орда отпрысков Мартина с шумом удалилась наверх, я разложил их последние находки на столе в «логове» Мартина.

Я видел, как ребята непринужденно рылись в местах, куда мне бы и в голову не пришло заглянуть. Улов оказался богатый. Быть может, самой впечатляющей добычей был оригинал письма, копию которого прислал Мартину Виктор.

Оно начиналось со слов «дорогой Мартин» и дальше слово в слово повторяло то, которое я уже видел, только подпись была другая: вместо напечатанного на принтере «Виктор Уолтмен Верити» там было написано от руки «Адам Форс».

– Дети нашли это письмо в столе Мартина, в потайном ящике, – сказала Бомбошка. – Даже я не знала, что у него в столе есть потайной ящик, – а дети знали!

– Хм… А что еще из этого лежало в ящике? Бомбошка сказала, что пойдет и спросит, и вскоре вернулась со старшим, одиннадцатилетним Дэниэлом. Дэниэл легко открыл спрятанный ящик и поинтересовался, не полагается ли ему за это дополнительное вознаграждение. Он пояснил, что в ящике еще много всего, потому что письмо лежало на самом верху и дальше рыться он не стал: ведь целью игры было именно письмо папе от некоего Форса.

Конечно, никаких следов оранжевого баллончика и похожих шнурков от кроссовок они не нашли.

Я охотно вручил отроку еще один приз. Потайной ящик оказался шириной во всю столешницу и в четыре дюйма глубиной. Дэниэл терпеливо научил меня открывать и закрывать его. Наблюдательный и смышленый парнишка с радостью поделился со мной остальными секретами, тем более что я давал ему монетку за каждый тайник, даже если в нем ничего не было. Дэниэл нашел четыре тайника и теперь радостно позвякивал монетками в кармане.

Бомбошка порылась в ящике стола и, к своему смущению и изумлению, обнаружила тонкую пачку любовных писем, которые Мартин спрятал от нее. Она уселась с ними на черный кожаный диван и расплакалась крупными редкими слезами. А я принялся объяснять ей, что этот потайной ящик – никакой не потайной, а самая обычная деталь современного письменного стола.

– Он предназначен для ноутбука, – говорил я. – Просто Мартин не держал в нем ноутбук, потому что в кабинете он пользовался обычным настольным компьютером.

– Откуда вы знаете?

– Дэниэл сказал.

– Боже, как это все ужасно! – всхлипнула Бомбошка и полезла за платочком.

Однако ящик для ноутбука был полон если не тайн, то интереснейших находок. Помимо письма от Адама Форса, там нашлась ксерокопия письма Мартина к Форсу – ненамного длиннее короткого ответа.

Вот что говорилось в письме:

«Дорогой Адам Форс!

У меня наконец-то нашлось время обдумать эту историю с вашими формулами и методами. Пожалуйста, продолжайте опыты и запишите их на видеокассету, как собирались. Привезите ее в канун Нового года на скачки в Челтнем. Отдайте ее мне, когда увидите меня, – только, разумеется, не перед скачкой.

Искренне ваш, Мартин Стакли».

Я еще раз перечитал письмо. Само по себе оно было не так уж многозначительно, но то, что из него вытекало…

Дэниэл заглянул мне через плечо и спросил, что это за формулы.

– Это тайна?

– Вроде того.

Когда Бомбошка дочитала последнее любовное письмо и осушила слезы, я спросил у нее, насколько близко Мартин был знаком с Адамом Форсом.

Глаза у Бомбошки потемнели от слез. Она ответила, что не знает. Теперь она отчаянно жалела о часах, которые они с мужем потратили на бесцельные споры.

– Мы просто не могли ни о чем заговорить, чтобы не поссориться! Вы же знаете, как мы жили… Но я действительно его любила… и он меня любил, я знаю, что любил!

Ну да, они ссорились и любили друг друга все четыре года, что я был знаком с ними. И то и другое они делали на совесть. Теперь было уже поздно жалеть, что Мартин не был более откровенен с нею, невзирая на ее болтливый язычок. Но, как бы то ни было, они решили, что тайну Мартина следует доверить мне, а не Бомбошке.

Но какую тайну? Господи, какую тайну?!

Бомбошка с Дэниэлом удалились наверх, к остальным детям, а я в одиночестве принялся рыться в ящике, раскладывая найденные письма по темам. Там было несколько использованных чековых книжек. На корешках значились суммы, но даты и получатели, кому выписывались чеки, – далеко не всегда. Мартин, должно быть, сводил с ума своего бухгалтера. Налоговые декларации, рецепты, чеки, квитанции – все было напихано как попало, вперемешку.

Однако чудеса все же изредка случаются. На одном из корешков, датированном ноябрем 1999 (точной даты не было), мне встретилось имя «Форс». Не «док. Форс», не «Адам Форс» – просто «Форс». Ниже было вписано одно-единственное слово «Беллоус», а в графе, куда вписывается переводимая со счета сумма, стояло три нуля, 000, без каких-либо целых чисел или запятых.

Перелистав остальные три пачки корешков, я обнаружил еще несколько подобных неоконченных записей. Черт бы побрал этого Мартина! Поделом ему эти тайны, раз он сам столько их развел.

Имя «Форс» встретилось мне также в блокноте, где почерком Мартина было написано: «Форс в Бристоле в среду, если П. не снимет Легапа в Ньютон-Эбботе».

Легапа в Ньютон-Эбботе… Предположим, что Легап – это лошадь, а Ньютон-Эббот – ипподром, где эта лошадь должна была участвовать в скачках. Я встал из-за стола и принялся проглядывать каталоги в книжном шкафу. Легап участвовал примерно в восьми осенних и весенних скачках в течение четырех или пяти лет, и часть этих скачек действительно имела место в среду, но о случаях, когда эта лошадь была заявлена, но в скачке не участвовала, не упоминалось.

Я вернулся к столу.

Блокнот с вынимающимися блоками, наиболее упорядоченный из всех беспорядочных бумаг Мартина, оказался настоящей золотой жилой по сравнению со всем прочим. Там содержались даты и суммы выплат, которые Мартин давал Эдди Пэйну, своему помощнику, с прошлого июня. Включая даже день гибели Мартина: он заранее вписал ту сумму, которую намеревался выплатить.

Насколько мне было известно, выплаты жокеев помощникам определяются достаточно жесткой шкалой расценок, а потому на первый взгляд блокнот был куда менее интересен, чем прочие документы. Однако на первой же странице Мартин накорябал – явно от нечего делать – имена Эда Пэйна, Розы Пэйн, Джины Верити и Виктора. В уголке, в прямоугольничке за частой решеткой, было вписано имя «Уолтмен». Мартин нарисовал Эда в его фартуке, Джину в ее бигуди, Виктора – за компьютером, и Розу… А вот Роза была изображена в ореоле из шипов.

«Мартин знал эту семью практически с тех самых пор, как Эд стал работать у него помощником, – размышлял я. – Когда Мартин получил письмо от Виктора Уолтмена Верити, он наверняка понял, что подросток просто развлекается…» Оглядываясь назад, я понял, что задавал не те вопросы, потому что исходил из ложных предпосылок.

Я вздохнул, положил блокнот на место и принялся читать письма. Большая часть писем была от владельцев тех лошадей, которые благодаря искусству Мартина миновали финишный столб первыми. Во всех подобных письмах говорилось о том, какого уважения заслуживает добросовестный жокей, и ни малейшего света на тайну видеокассеты они не проливали.

Следующим появился ежедневник за 1999 год. Его я обнаружил не в столе, а на столе, куда его положил кто-то из детей. Это был подробный ежедневник жокея, где были расписаны все скачки. Мартин обводил кружочками те скачки, в которых участвовал он сам, и вписывал имена лошадей. Вписал он и Таллахасси в последний день века, в последний день своей жизни.

Я сидел в кресле Мартина, горюя о нем и одновременно отчаянно желая, чтобы он вернулся к жизни хотя бы минут на пять.

И тут мой мобильник, лежавший на столе, резко зазвонил. Я включил его, надеясь, что это Кэтрин.

Однако то была не Кэтрин.

В трубке раздался охрипший голос Виктора.

– Вы не могли бы приехать в воскресенье в Тонтон? – торопливо сказал он. – Пожалуйста, обещайте, что приедете тем же поездом, что в прошлый раз! Я по автомату, у меня деньги кончаются. Пожалуйста, обещайте, что приедете!

Парень буквально умолял. Похоже было, что он чуть ли не в панике.

– Ладно, приеду, – сказал я, и на том конце повесили трубку.

И я бы преспокойно отправился в Тонтон безо всяких предосторожностей, если бы Уортингтон не позвонил мне со своей горной вершины. Помехи были ужасные.

– Неужто вы так и не научитесь осторожности? – прокричал он сквозь треск. – Что за манера лезть в засаду очертя голову?

– Виктор на такое не пойдет! – запротестовал я. – Он не станет заманивать меня в ловушку.

– Ах, вот как? А как вы думаете, жертвенный ягненок догадывается, что его вот-вот зажарят?

Ну, зажарят меня или нет, а я все-таки решил ехать.

Глава 6

Вечером в субботу Том Пиджин, который обитал в нескольких шагах от «Стекла Логана», забрел ко мне со своими тремя энергичными доберманами и предложил выпить пивка в пабе.

В любом пабе, только не в «Драконе» через дорогу, уточнил он.

Псы спокойно ждали на улице, привязанные к скамейке, а Том Пиджин смачно прихлебывал пиво в темном переполненном трактирчике и говорил мне, что Уортингтон считает, что, когда дело доходит до этих Верити и Пэйнов, у меня храбрости куда больше, чем ума.

– Ну да, он еще говорил что-то насчет осиного гнезда, – согласился я. – А когда именно он вам об этом сказал?

Том Пиджин взглянул на меня поверх края кружки, допивая остатки пива, и улыбнулся.

– Ну, он так и говорил, что котелок у вас варит быстро. Сегодня утром. Из Швейцарии звонил. Ничего, его хозяйка не обеднеет.

Он заказал вторую пинту. Я все еще никак не мог прикончить первую. Черная, заостренная, смахивающая на пиратскую бородка Тома и его могучее телосложение привлекали внимание. Я был его ровесником и практически одного роста с ним, однако при моем приближении никто не шарахался – во мне не чувствовалось угрозы.

– Завтра будет как раз неделя с тех пор, когда вас отдубасили так, что вы едва на ногах держались, – заметил Том.

Я поблагодарил его за спасение. Том сказал:

– Уортингтон хочет, чтобы вы держались подальше от таких передряг. Особенно пока он в Швейцарии.

Однако я прислушивался не только к тому, что говорил Том Пиджин, но и к тому, как он это говорил. Судя по всему, забота о том, чтобы благополучно дожить до старости, вдохновляла его столь же мало, как Уортингтона в тот день, когда он приехал, чтобы уговорить меня отправиться на скачки в Лестер.

– Уортингтон о вас заботится, прямо как родной отец, – сказал Том.

– Как телохранитель, – уточнил я. – И мне его очень недостает.

– Ну, так возьмите меня вместо него, – предложил Том небрежно, но вполне искренне.

Мне подумалось, что предложение Тома вовсе не было той искрой, которую рассчитывал высечь Уортингтон. И что скажет моя драгоценная констебль Додд, когда узнает, что я спутался с бывшим уголовником по прозвищу Язва? Да пусть говорит что хочет!

– Ну, если вы согласитесь сделать то, о чем я попрошу…

– Может быть.

Я рассмеялся и изложил свои планы на воскресенье. Глаза Тома расширились, ожили и одобрительно засверкали.

– Только чтобы все было законно! – предупредил он. – Я второй срок отсиживать не желаю.

– Законно, законно, – успокоил его я. И когда я на следующее утро сел на поезд, спину мне прикрывал новый защитник, с тремя черными псами, самыми грозными из всех, что когда-либо лизали руки человеку.

До Тонтона надо было ехать с пересадкой. И для того, чтобы попасть на Лорна-террас в то же время, что и в прошлое воскресенье, мне надо было приехать строго определенным поездом. Именно это и имел в виду Виктор. Том предлагал изменить план и отправиться на машине. Обещал, что машину поведет сам. Но я покачал головой и отговорил его.

Предположим, сказал я, что это не засада, которой боялся Уортингтон. Предположим, что мальчик действительно в отчаянии и ему нужно со мной поговорить. Дадим ему шанс.

Однако относительно возвращения – тоже достаточно проблематичного, – мы пришли к компромиссу. В Тонтоне мы наймем машину с водителем, который будет следовать за нами от станции, заберет нас, когда мы об этом попросим, и отвезет домой в Бродвей.

– Дорого! – пожаловался Том Пиджин.

– Ничего, я заплачу.

Когда поезд мягко подкатил к станции Тонтон, оказалось, что Виктор ждет нас на платформе. Я нарочно сел в первый вагон, чтобы вовремя отследить непрошеных встречающих. Но парень, похоже, был один. И, по-видимому, сильно встревожен. И к тому же продрог на январском ветру. Все прочее было покрыто мраком неизвестности.

На платформу выскользнули псы Тома, ехавшие в одном из последних вагонов. Все присутствующие немедленно разделились на два лагеря: собачников и собаконенавистников.

Я рассчитывал – или, по крайней мере, надеялся, – что Виктор не узнает Тома с его собаками, хотя его тетя Роза и прочая семейка после налета недельной давности признали бы их наверняка.

Идя на встречу с Виктором, я не стал облачаться в черную маску, но воспользовался опытом полицейских, переодевающихся в штатское, чтобы сменить облик. На мне была бейсболка козырьком набок по нынешней моде, синий спортивный костюм и поверх него – голубая утепленная безрукавка. В толпе я не выделялся, но, если принять во внимание, что обычно я ношу серые брюки с белой рубашкой, отличие было разительное.

Дети Бомбошки, увидев меня, зафыркали в кулак. Том при встрече равнодушно скользнул по мне взглядом, как по незнакомцу. Так что я счел свой маскарад успешным. Поэтому теперь я уверенно подошел к Виктору со спины, бесшумно ступая в своих кроссовках, и негромко сказал ему на ухо:

– Привет!

Мальчишка резко развернулся. Похоже, мой облик его несколько удивил, но главным для него сейчас было то, что я вообще появился.

– Я боялся, что вы не приедете, – сказал Виктор. – Я слышал, как они говорили, что отделали вас как следует. Я не знаю, что делать. Я хочу с вами посоветоваться. Они мне все врут.

Парня слегка трясло – скорее от нервов, чем от холода.

– Для начала я бы посоветовал убраться с этой ветреной платформы, – сказал я. – И кстати, твоя мать не догадывается, куда ты пошел?

Внизу, у платформы, нанятый мною шофер полировал темно-синий микроавтобус, достаточно большой для такого случая. Из здания станции появился Том Пиджин. Он перекинулся несколькими словами с шофером и загрузил доберманов в заднее отделение.

Виктор, который все еще не подозревал, что эта машина и собаки имеют какое-то отношение к нему, ответил на мой вопрос, а вместе с ним – и на дюжину других:

– Мама думает, что я дома. Она пошла к папе в тюрьму. Сегодня день свиданий. Я подслушал, как они с тетушкой Розой сговаривались, что мне сказать, и сочиняли байку про какую-то женщину, к которой пошла мама, и что у этой женщины какая-то мерзкая болезнь, и мне будет противно на нее смотреть. Каждый раз, как мама ходит навещать папу, они выдумывают новый предлог, почему мне нельзя идти с ней. Я стал слушать дальше, и они договорились, что после того, как мама повидается с папой, они еще раз попытаются заставить вас открыть, где та кассета, которую вы получили от дедушки Пэйна. Они говорят, что эта кассета стоит миллионы. Тетушка Роза говорит, что, когда вы говорите, что не знаете, это все чушь. Пожалуйста, скажите ей, где кассета, или расскажите, что на ней, пожалуйста! Я терпеть не могу, когда она заставляет людей что-то ей рассказывать! Я дважды слышал, как они кричали и стонали у нас на чердаке, а она только смеется и говорит, что у них зубы болят.

Я отвернулся, чтобы Виктор не заметил нахлынувшего на меня ужаса, который наверняка отразился у меня на лице. Одна мысль о том, что Роза пытает людей, выбивая им зубы, заранее сломила любое сопротивление, какое я мог бы оказать ей.

Зубы!

И зубы, и запястья, и бог весть что еще…

Теперь я понимал, что мне абсолютно необходимо узнать тайну, которую мне полагалось знать, и решить, что делать с этой тайной. Я предполагал, что Виктор сумеет выкопать из глубин своей памяти те обрывки сведений, которых мне недоставало, чтобы слепить правдоподобную тайну. Пока что того, что имелось у меня, было недостаточно.

– А где твоя тетушка Роза сегодня? – спросил я, внутренне содрогнувшись. – Она тоже пошла к папе?

Виктор покачал головой.

– Я не знаю, где она. К папе она не ходит – он с ней не разговаривает с тех пор, как она его заложила.

Мальчик помолчал, потом страстно добавил:

– Как бы я хотел жить в нормальной семье! Я один раз написал Мартину и спросил, нельзя ли мне немного пожить у него. Но он сказал, что у них негде. А я так просил…

Голос у него срывался.

– Что же мне делать?

Очевидно, Виктор уже очень давно нуждался в совете и поддержке. Неудивительно, что теперь он был близок к срыву.

– Давай прокатимся? – дружелюбно предложил я и открыл дверцу за спиной водителя микроавтобуса. – Я привезу тебя домой прежде, чем тебя хватятся, и мы успеем обсудить все, что нужно.

Виктор заколебался, но ненадолго. В конце концов, он ведь сам вызвал меня сюда, чтобы я ему помог. Похоже, парень действительно готов был тянуться к любому, кому можно доверять, пусть даже его семья считала этого человека врагом. Нет, вряд ли Виктор мог нарочно изобразить подобное отчаяние.

Если даже это и засада, то тогда Виктор – это ягненок, который не догадывается, что он жертва.

Я спросил, не знает ли он, где можно найти Адама Форса. Этот вопрос вызвал куда более длительные колебания, и в конце концов Виктор покачал головой. Я подумал, что он, видимо, знает, но сказать это мне для него все равно что «донести».

Том Пиджин сидел рядом с шофером, нервируя того одним своим присутствием. Мы с Виктором уселись на задних пассажирских местах. Собаки были у нас за спиной, отделенные только сетчатой перегородкой. Шофер все время молчал как рыба. Как только мы сели в машину, он тронулся с места. Мы попетляли по сомерсетским сельским дорогам и наконец очутились на просторах национального парка Эксмур. Летом эти вересковые пустоши представляют собой унылое и угнетающее зрелище, навевающее воспоминания о несбывшихся мечтах. По небу ползут длинные облака, сливающиеся с туманной моросью. Но в это январское воскресенье небо было чистым, солнце ярко сияло и над холодными равнинами свистел ветер. Водитель свернул с дороги и остановился на площадке, отведенной для туристской парковки. Указав на еле заметную тропу, шофер лаконично сообщил, что если пройти по ней достаточно далеко, то окажешься в местности, где никаких троп нет вообще.

Он сказал, что будет ждать нас, так что мы можем гулять, сколько захотим. Он привез упакованный ланч на всех в корзине для пикника, как я и договаривался.

Псы Тома Пиджина вырвались на волю и принялись бешено носиться взад-вперед, вынюхивая что-то в зарослях вереска и роясь в жирной темно-красной почве. Сам Том тоже вылез из машины, потянулся и с явным наслаждением вдохнул свежего, чистого воздуха.

Виктор, перенесшийся из Тонтона с его тесными многоуровневыми домами на простор, под открытое небо, выглядел почти беззаботным, почти счастливым.

Том со своими черными спутниками быстро зашагал по тропинке, и вскоре все четверо исчезли за пригорком. Мы с Виктором последовали за Томом, но постепенно замедлили шаг. Виктор повествовал о своих домашних проблемах – по всей видимости, до сих пор ему было не с кем этим поделиться.

– Мама хорошая, – говорил он. – И папа на самом деле тоже – только не тогда, когда возвращается домой из паба. Тогда, если мама или я попадемся под горячую руку, он и выпороть может.

Виктор сглотнул.

– Ну, то есть я не в том смысле… Но в последний раз он сломал ей несколько ребер и нос, и половина лица у нее была вся черная. И когда тетя Роза это увидела, она пошла к копам – странно, на самом деле я ведь не раз видел, как она сама била папу. Она дерется, как боксер, когда заведется. Будет бить до тех пор, пока человек не примется молить о пощаде, а она тогда смеется и бьет снова, еще пару раз, а потом отступает назад и улыбается… И еще иногда потом целует!

Виктор с тревогой покосился на меня, словно проверяя, как я отнесусь к такому поведению тети Розы.

Я думал о том, что я, видимо, еще дешево отделался тогда, неделю назад. Слава богу, тетя Роза повстречала равного себе – моего друга с собаками, который теперь гулял по пустоши…

– А тебя тетя Роза никогда не била?

– Да вы что! – удивился Виктор. – Нет, конечно! Она же моя тетя!

Пройдет еще годика два – и тетя начнет воспринимать его уже не как ребенка, а как взрослого мужчину…

Мы прошли по тропе еще немного. Я думал о том, как плохо я разбираюсь в психологии женщин, подобных Розе. Ее явно не привлекали мужчины, которым нравится, когда их бьют женщины. Чтобы получить удовлетворение, ей надо избить человека, которому это совсем не нравится…

Тропа сделалась такой узкой, что нам пришлось идти друг за другом, так что разговаривать стало трудно; но затем тропа внезапно расширилась, и мы вышли на ровное место, откуда открывался вид далеко вперед и в стороны. Внизу стоял Том Пиджин, и доберманы носились вокруг хозяина зигзагами, ошалев от радости.

Понаблюдав немного за ними, я пронзительно свистнул. Так свистеть меня научили отец и брат: они оба были способны подозвать лондонское такси в дождь, хотя это дело практически невозможное.

Том замер на месте, обернулся в мою сторону, увидел, что все в порядке, помахал мне и начал подниматься нам навстречу. Его псы рванулись прямиком ко мне.

– Ух ты-и! – восхищенно сказал Виктор. – А как вы это делаете?

– Надо подвернуть язык…

Я показал ему, как это делается, и снова попросил поподробнее рассказать о докторе Форсе. Я сказал, что мне нужно поговорить с ним.

– С кем?

– Можно подумать, ты не понимаешь! С доктором Адамом Форсом, естественно. С человеком, который написал то письмо, что ты скопировал и отослал Мартину.

Виктор умолк и вновь заговорил не скоро. В конце концов он буркнул:

– Мартин знал, что это игра.

– Да, знал, в этом я уверен, – согласился я. – Он хорошо тебя знал, знал он и Адама Форса. А Адам Форс знает тебя.

Я смотрел, как Том Пиджин поднимается к нам по склону.

– Возможно, ты даже знаешь их тайну – ту, что была на кассете, которую все разыскивают.

– Нет, не знаю, – ответил Виктор.

– Не ври, – сказал я. – Ты же не любишь, когда врут.

– Я не вру! – негодующе воскликнул Виктор. – Мартин знал, что на кассете, ну и доктор Форс, конечно, знал. Когда я отправил Мартину то письмо, я просто фантазировал, как будто я – доктор Форс. Я часто представляю себе, как будто я – это не я, а кто-то другой, другой человек или даже животное. Это просто игра. Иногда я еще разговариваю с выдуманными людьми…

«Карлсон, который живет на крыше», – подумал я. Я в детстве тоже играл – в машиниста или в жокея… Виктор, конечно, скоро вырастет из этого – но не прямо сейчас.

Я спросил, где он взял копию письма доктора Форса, которую послал Мартину со своей подписью. Виктор только пожал плечами.

Я еще раз спросил, не знает ли он, где найти этого доктора. Виктор неуверенно ответил, что, наверно, у Мартина где-нибудь записан адрес.

Может, и записан. Виктор его, конечно, знает, но сообщать мне пока что не собирается. Надо каким-то образом его уговорить. Убедить, что лучше будет рассказать мне все.

Том Пиджин и три радостно скачущих пса присоединились к нам на смотровой площадке. Все четверо явно были довольны жизнью.

– Ну вы и свистите! – с восхищением заметил Том. Я свистнул еще раз, как можно громче. Псы насторожились и внимательно уставились на меня, подергивая носами. Том погладил собак, и те энергично завиляли обрубленными хвостами.

По дороге обратно к машине Виктор изо всех сил пытался воспроизвести свист, но его усилия не производили на собак ни малейшего впечатления. Миски с водой и сухим собачьим кормом, который их хозяин захватил из дома, заинтересовали их куда больше. А потом собаки улеглись отдыхать.

Сам Том, водитель и мы с Виктором перекусили сандвичами, спрятавшись от ветра в машине. Потом трое остальных задремали, а я вышел из машины и снова медленно побрел по тропе, пытаясь разобраться в запутанных играх Виктора и правдоподобно объяснить интерес Верити и Пэйнов к кассете. Однако все равно в первую очередь надо было найти Адама Форса, а путь к нему по-прежнему лежал через Виктора.

Мне нужно было заставить Виктора довериться мне столь безоглядно, чтобы он, не задумываясь, мог поверить мне свои самые тайные мысли. И к тому же сделать это надо было как можно скорее. Но возможно ли такое? Не говоря уже о том, этично ли это.

Когда пассажиры начали подавать признаки жизни, я вернулся к машине и сообщил, что, если верить моим новым дешевым часам, пора двигаться, если мы хотим вернуться на Лорна-террас прежде, чем мать Виктора появится дома.

Том пошел в кусты облегчиться и кивком пригласил меня прогуляться туда вместе. Он желал обсудить наши планы на случай непредвиденных обстоятельств. До сих пор все шло слишком уж гладко. А что я буду делать, если?..

Мы обсудили, что делать в том или ином случае, и вернулись к машине. Наш молчаливый шофер успел сдружиться с Виктором, и оба были поглощены высокопрофессиональной беседой о компьютерах.

По мере того как микроавтобус приближался к Лорна-террас, благодушное настроение, вызванное прогулкой по вересковым пустошам, постепенно испарялось. Виктора снова начало трясти. Он с тревогой наблюдал за мной, ожидая, что теперь я брошу его, снова предоставив его собственной несладкой судьбе. Парень, должно быть, прекрасно понимал, что сейчас, в пятнадцать лет, его судьбу будет решать суд и что суд наверняка решит поручить его заботам матери. Даже несмотря на то, что она курит одну сигарету за другой и носит розовые бигуди. Любой суд сочтет ее несчастной матерью неблагодарного сына. В отличие от Розы, которая, даже помимо собственной воли, непрерывно излучала угрозу, Джина на первый взгляд казалась долготерпеливой, смирившейся со своей судьбой женщиной и любящей матерью, которая делает для сына все, что может в столь сложных обстоятельствах.

Шофер остановил машину там, где попросил Том Пиджин, – за углом, так, чтобы ее не было видно от дома номер 19. Мы с Виктором вышли. Вид у парня сделался совсем несчастный: он ссутулился, плечи поникли. Мы вместе подошли к двери дома номер 19. Как и во многих подобных домах, через маленький квадратный дворик, поросший пыльной травкой, вела забетонированная дорожка. Виктор достал из кармана ключ, открыл дверь и, как и в прошлый раз, провел меня по коридору в яркую кухоньку, где в основном и проходила жизнь обитателей дома. Я обещал посидеть с ним, пока не вернется его мать, пусть даже это ей и не понравится.

Увидев дверь, ведущую из кухни во двор, Виктор остановился в недоумении.

– Я ведь вроде бы запер ее, прежде чем уйти! – Он пожал плечами. – Ну ничего. Калитку, что ведет со двора в переулок, я точно запер. Мама ужасно сердится, если я забываю запирать калитку.

Он отворил дверь кухни и вышел в тесный задний двор, обнесенный высокой стеной. Двор зарос сорняками и жухлой травой. Напротив кухонной двери в высокой кирпичной стене была калитка – точнее, еще одна дверь, выкрашенная коричневой краской. И эта дверь тоже не была заперта. На ней было два засова, наверху и внизу, но они были отодвинуты. Это ужасно встревожило Виктора.

– Запри их сейчас! – приказал я, но Виктор по-прежнему стоял передо мной столбом, и, хотя я внезапно осознал, в чем дело, обойти его я не успел. Калитка из переулка отворилась, и во дворе появилась Роза. Из дома у меня за спиной появились торжествующие Джина и гориллообразный Норман Оспри. Роза и Оспри были вооружены обрезками садового шланга. На том обрезке, что у Розы, болтался кран.

Виктор окаменел, не веря своим глазам. Наконец он обернулся к матери и выдавил нечто вроде:

– Ты что-то рано вернулась…

Роза прохаживалась вдоль стены, точно львица. Она выразительно помахивала увесистым краном на конце гибкого зеленого шланга и только что не облизывалась.

Джина для разнообразия была без бигуди и благодаря этому выглядела почти хорошенькой. Она, словно бы оправдываясь за раннее возвращение, обиженно сказала Виктору, что его отец послал ее к черту, что он не пожелал выслушивать ее «глупую болтовню». На этот раз она проговорилась, что отец Виктора «в тюряге», и добавила, что так ему и надо.

– Он иногда бывает настоящей скотиной, твой папаша! – сказала Джина. – И это после того, как мы ездили в такую даль! Роза отвезла меня домой, а эта сука, соседка, сказала, что ты тайком удрал на станцию. Она выследила тебя – ей все равно было надо на станцию – и видела, как ты встретился с этим мужиком, про которого Роза говорит, что он украл у нас миллион. Вик, детка, ну как ты мог, а? Роза говорит, что уж на этот раз он ей все расскажет, но только не благодаря тебе, Вик.

Надо сказать, что я ее слушал не очень внимательно. Я следил за Виктором – и видел, что ласковый тон Джины его не обманывает. Чем больше она трепалась, тем меньше ему все это нравилось.

Признаться, все происходило не совсем так, как рассчитывали мы с Томом, но все же, если… если подумать, причем быстро… если правильно использовать отвращение, которое вызывают у Виктора излияния его матушки… если я смогу выдержать некоторое количество Розиных методов убеждения… быть может, тогда – после беззаботного дня на вересковых пустошах – быть может, Виктор действительно согласится сказать мне то, что я хочу знать, а я уверен, что он это знает. Быть может, узрев воочию жестокость своей тети Розы, он почувствует себя обязанным как-то загладить это… Пожалуй, этот шанс стоит подбитого глаза или пары синяков. «Ну, валяй, Роза, – сказал я мысленно. – Что делаешь, делай скорее».

В конце концов, в прошлое воскресенье черные маски застали меня врасплох. Сегодня – дело другое. Я мог подготовиться, мог даже рвануться навстречу опасности – и так я и поступил. Я бросился к калитке, ведущей в переулок, и к Розе, поигрывающей своим краном.

Она была проворной и злобной и успела дважды ударить меня, прежде чем я схватил ее за правую кисть и заломил ей руку за спину. Мы оказались лицом к лицу. Я отчетливо увидел пергаментную кожу, усеянную веснушками. От ярости и внезапной боли Роза оскалилась. Джина выкрикнула ругательство и вцепилась мне в ухо, чтобы освободить сестру.

Я успел заметить ужас в глазах Виктора, но тут Норман Оспри вытянул меня сзади шлангом. Роза вывернулась, отпихнула Джину и замахнулась на меня своим краном. Я вспомнил молодость и довольно удачным круговым ударом ноги уложил гориллу Нормана отдохнуть на травке. За это я поплатился еще одним ударом от Розы. На этот раз кран попал мне прямо в подбородок и рассек кожу.

«Ну, хватит! – подумал я. – Хорошенького понемножку!» Кровь текла ручьем. Я воспользовался единственным своим настоящим оружием: свистнул, призывая на помощь Тома.

Ну, а если он не придет?..

Я свистнул еще раз, громче и дольше. Да, это тебе не лондонское такси подзывать. На карту было поставлено как минимум мое самоуважение, а возможно, и моя жизнь. Я не мог сказать Розе, где искать кассету, но, если очень понадобится, можно было бы что-нибудь выдумать. Поверила бы она мне – это другой вопрос, и я очень надеялся, что ответа на него мне узнать не придется.

По счастью, мне действительно не пришлось узнать это – как и то, какую программу заготовила Роза для своих воскресных забав. Раздался треск, звон, Том отдал какую-то команду, и из распахнутой кухонной двери в тесный двор выскочили три ощерившихся добермана-пинчера. Следом появился Том. В руках у него был увесистый железный прут, оторванный от какого-то заборчика. Норман Оспри опасливо попятился. По сравнению с железным прутом шланг выглядел несерьезно. Воскресная забава переставала быть забавной.

Псы набросились на Розу. Она, ругаясь, протиснулась в калитку, приоткрыв ее и тут же захлопнув. Рассчитывая на то, что псы меня уже знают и кидаться не станут, я обошел их и запер калитку на оба засова, чтобы Роза не смогла вернуться.

Джина принялась было кричать на Тома, но неубедительно. Когда он угрожающе надвинулся на нее, она немедленно заткнулась и промолчала даже тогда, когда обнаружила, что, чтобы войти, Том вышиб парадную дверь. Не попыталась она и остановить своего сына, когда тот пробежал через дом и окликнул меня прежде, чем я успел выйти на дорогу.

Том и его доберманы уже вышли на улицу и возвращались к машине.

Когда Виктор окликнул меня, я немедленно остановился и подождал, пока он подойдет ко мне. Либо он скажет мне это сейчас, либо не скажет вообще. Сейчас станет ясно, не напрасно ли мне рассадили подбородок.

– Джерард! – Парень задыхался, и не от бега, а от потрясения. – Я так больше не могу! Если вам действительно нужно знать… Доктор Форс живет в Линтоне, на улице Вэлли-ов-зе-Рокс.

– Спасибо, – коротко ответил я.

Виктор виновато смотрел, как я промокаю кровь позаимствованным на кухне полотенцем.

– Не забывай, у тебя есть мой почтовый адрес, – сказал я.

– Вы еще можете разговаривать со мной после… после такого?

Я усмехнулся.

– Ничего, зубы у меня целы.

– Берегитесь Розы! – предупредил Виктор. – Она никогда не сдается!

– Постарайся поселиться с дедушкой, – посоветовал я. – Там будет безопаснее.

Он немного повеселел. Я хлопнул его по плечу на прощание и зашагал по Лорна-террас туда, где ждал меня Том Пиджин.

Увидев мою разбитую физиономию, Том заметил:

– Что-то долгонько вы не свистели!

– Это я по глупости, – улыбнулся я.

– Так вы нарочно тянули время! – осенило его. – Нарочно позволили этой змеюке вас ударить!

– Что ж, даром ничто не дается! – вздохнул я.

Мартин говорил, что большинство синяков и ссадин проходит в течение недели. К тому же на этот раз я в понедельник сходил к врачу, и тот заклеил самые страшные ссадины специальным пластырем.

Констебль Додд, увидев меня, пришла в ужас.

– Нарвался на очередную засаду в масках? – предположила она. – Знаешь, может, ты этой Розы и не боишься, но я бы на твоем месте поостереглась.

– Ну, на этот раз Роза обошлась без маски, – ответил я, помешивая рисовый суп с пряностями. – Ты чеснок любишь?

– Не очень. Ну, и что ты намерен делать с Розой Пэйн? Тебе следовало бы обратиться в тонтонскую полицию и подать заявление, что на тебя напали. Это, пожалуй, потянет на ТТП.

«Тяжкие телесные повреждения? – подумал я. – Ну, она не сделала и половины того, что собиралась!»

– Ну, и что бы я им сказал? Что хрупкая женщина избивала меня, и моему другу с уголовным прошлым пришлось вышибить дверь дома и натравить на нее трех собак?

Кэтрин не засмеялась.

– Так что же ты все-таки намерен с ней делать?

Вместо ответа я сказал:

– Завтра я собираюсь в Линтон в Девоне. Не хотелось бы, чтобы она про это узнала.

Я принялся резать зеленый перец и нахмурился.

– Мудрый познает врагов своих, – сказал я. – Розу я познал.

– В библейском смысле?

– Упаси бог!

– Но Роза Пэйн – это только один человек, – заметила Кэтрин, привычно прихлебывая. минералку. – А тех, в масках, было четверо, не так ли?

Я кивнул.

– Номером вторым был Норман Оспри, букмекер. Эд Пэйн, бывший помощник Мартина Стакли и отец Розы, был номером третьим, и теперь он об этом жалеет. Все трое в курсе, что я их узнал. Еще один показался мне вроде бы знакомым, но, наверно, я ошибся. Это тот, который держал меня, пока остальные били. Назовем его «Номером Четвертым». Он по большей части находился у меня за спиной.

Кэтрин слушала молча и, казалось, чего-то ждала.

В моих невнятных воспоминаниях то и дело всплывала до сих пор не опознанная личность, которую я мысленно именовал «Номером Четвертым» или просто «Четвертым». Мне отчетливее всего запомнилась бесчеловечность, с какой он выполнял свое дело. Да, часы мне разбил Норман Оспри, но именно Четвертый прижал мою руку к стене, чтобы Оспри было удобнее бить. Как ни грозен был Норман Оспри, наибольший страх мне все же внушал именно Четвертый – он и теперь, девять дней спустя, вторгался в мои сны. В ночных кошмарах мне виделось, как он швыряет меня в резервуар с расплавленным стеклом.

А в ту ночь, когда констебль Додд мирно спала в моих объятиях, мне приснилось, что Номер Четвертый швыряет в раскаленную печь ее, а не меня. Я проснулся в холодном поту, поминая Розу Пэйн такими словами, которые я вообще-то употребляю нечасто. Сегодня мне особенно не хотелось отпускать Кэтрин на ее рискованную работу.

– Смотри, сам возвращайся живым-здоровым, – озабоченно сказала она и укатила в рассвет. Нечего и говорить, что я намеревался добросовестно выполнить это указание. Я спустился в поселок, к своей ни в чем не повинной печи, и взялся за привычные дневные труды в ожидании своих трех помощников.

Накануне они долго шутили насчет моих синяков и ссадин, возобновляющихся каждый понедельник. Айриш бился об заклад, что это все следы воскресных драк в пабе. Я не стал их разубеждать. А сегодня, во вторник, я поручил им поупражняться в изготовлении тарелочек и отправился на остановку в миле от поселка, где проходил нужный мне автобус.

Ни Розы, ни Джины, ни прочих моих знакомых поблизости не было. Сойдя с автобуса в соседнем городке радом с газетным киоском и сев в машину, с шофером которой было договорено заранее, я уже был уверен, что у меня на хвосте никто не висит. Том Пиджин, задумавший и организовавший эту многоступенчатую схему, уговаривал меня, взять с собой хотя бы одного из его псов, если уж я не хочу брать его самого.

– Что вам, побоев мало, что ли? – вопрошал он. – И так уж два раза пришлось вас выручать! С ума вы, что ли, сошли – ездить одному?

– Наверно, сошел, – согласился я. – А что вы можете посоветовать?

Итак, благодаря предусмотрительности Тома Пиджина я благополучно прибыл в Линтон на северном побережье Девоншира и нашел в списках избирателей точный адрес доктора Адама Форса.

Короче, поиски завершились успешно. Одно плохо: в доме никого не было.

Я стучал, звонил, ждал, снова стучал и звонил, но высокий серый старый дом выглядел абсолютно нежилым. Я постучал в заднюю дверь – нет, дома точно никого. От соседей тоже толку было мало. Одного не оказалось дома, второй был глух как пень. Проходившая мимо тетенька сказала, что доктор Форс, кажется, всю неделю работает где-то в Бристоле, а дома бывает только по выходным. «Ничего подобного, – возразил шаркавший мимо старичок, сердито потрясая своей палочкой, – по вторникам доктор Форс работает на Холлердейском холме, в частной клинике».

Тетенька объяснила, что старичок на самом деле вовсе не сердитый, а что злится – так это он от маразма. Однако старичок продолжал настаивать, что по вторникам доктор Форс работает в «Холлердейском доме».

Мой шофер – предложивший звать его «просто Джим» – с мученическим видом развернул машину и повез меня обратно в центр города. Там мы выяснили, что съездили-таки не зря. Все наши собеседники были правы. Доктор Форс действительно большую часть времени работает в Бристоле и действительно редко появляется в мрачном доме по Вэлли-ов-зе-Рокс, а по вторникам в самом деле бывает в частной клинике «Холлердейский дом». Девчушка со светлыми косичками указала нам дорогу на Холлердейский холм, но предупредила, что ходить туда не надо, потому что там водятся привидения.

– Привидения?

– Ну да, в «Холлердейском доме» живут привидения – а вы что, не знали?

В ратуше над рассказом о привидениях только посмеялись. Там явно побаивались, что подобные байки могут отпугнуть летних туристов.

Весьма любезный джентльмен, беседовавший с нами, сообщил, что некогда на Холлердейском холме стояла усадьба, построенная сэром Джорджем Ньюнесом, но в 1913 году ее спалили дотла, а кто – так и осталось неизвестным, и позднее остатки дома были взорваны во время военных маневров. А здание, недавно выстроенное неподалеку от заросших развалин, – это частная клиника. И никаких привидений там нет. В клинике находятся некоторые пациенты доктора Форса, которых он и навещает по вторникам.

Мой шофер оказался суеверен. Поэтому он побоялся везти меня к самому «Холлердейскому дому», но клятвенно заверил, что дождется меня внизу. Я поверил шоферу, потому что ему еще не было заплачено.

Я поблагодарил любезного джентльмена и спросил, как выглядит доктор Форс, чтобы я мог узнать его, если увижу.

– А-а, его узнать несложно! – сказал любезный джентльмен. – У него ярко-голубые глаза, короткая белая бородка, и он носит оранжевые носки.

Я недоумевающе вскинул брови.

– Доктор Форс не различает цветов, – пояснил любезный джентльмен. – Он дальтоник.

Глава 7

Я пошел через лес, заброшенной и заросшей старой дорогой, которая полого поднималась в гору: предусмотрительный сэр Джордж Ньюнес пробил динамитом выемку в скале, чтобы избавить своих лошадей от необходимости волочить карету вверх по крутому склону.

В тот январский вторник я брел по лесной дороге в полном одиночестве. В новую клинику, построенную вместо старого поместья, машины ездили по новой, современной дороге по ту сторону холма – да и машин-то было немного. А сюда не доносилось даже отдаленного шума моторов.

В лесу не слышалось птичьего щебета; царила тишина. Над головой смыкались густые еловые лапы, и даже среди бела дня было сумрачно. Ковер еловых иголок гасил звук шагов. Кое-где еще торчали обломки серых валунов. От этой столетней тропы по спине ползли мурашки. В стороне показались остатки теннисного корта, где когда-то – давным-давно, в каком-то ином мире – смеялись и играли люди. Жутковатое место. Да, пожалуй. Но никаких привидений я там не заметил.

К клинике я вышел сверху, как и говорил любезный джентльмен из ратуши. Отсюда было хорошо видно, что большая часть крыши забрана широкими металлическими застекленными рамами, которые могли открываться и подниматься, как рамы в парнике. Я, разумеется, не мог не обратить внимания на стекла. Стекла были зеркальные, затемненные, чтобы ограничить поступление ультрафиолетовых лучей. Мне пришли на ум старые туберкулезные санатории, где чахоточные больные неромантично выкашливали свои легкие в тщетной надежде, что солнце и чистый воздух исцелят их.

«Холлердейский дом» состоял из большого центрального корпуса с двумя длинными флигелями по бокам. Я обошел здание кругом, нашел внушительный парадный подъезд. Тропа, ведущая сюда, была действительно не от мира сего, но сама клиника явно принадлежала двадцать первому веку, и никаким призракам здесь места не было.

Центральный вестибюль был похож на гостиничный. Дальше вестибюля я заглянуть не успел, потому что внимание мое привлекли двое людей в белых халатах, склонившиеся над столиком регистратора, мужчина и женщина. У мужчины была борода под цвет халата, и носки на нем были действительно оранжевые.

Они мельком взглянули в мою сторону, потом выпрямились и воззрились на мои синяки и ссадины с профессиональным интересом. Я-то про свои травмы и не вспоминал до тех пор, пока они на меня не уставились.

– Доктор Форс? – нерешительно спросил я, и белобородый откликнулся:

– Да?

Его пятьдесят шесть лет были ему к лицу. Аккуратная прическа и стильная бородка делали его похожим на киноактера. Я подумал, что пациенты, наверно, ему доверяют. Я и сам был бы рад попасть в руки такого доктора. Держался он с неколебимым достоинством. Я понял, что вытянуть из него нужные сведения будет сложнее, чем я предполагал.

И почти сразу же я обнаружил, что сложно будет не столько вытянуть из него сведения, сколько разобраться в потемках его души. На протяжении всего разговора Форс то держался искренне и доброжелательно, то вдруг делался скрытным и раздражительным. Он был умен и ловок, и хотя по большей части он мне нравился, временами я испытывал резкие приливы антипатии. Мне казалось, что обаяние Адама Форса, довольно мощное, то накатывает, то отливает, как море.

– Сэр, – сказал я, отдавая должное почтение его старшинству, – я здесь из-за Мартина Стакли.

Адам Форс сделал приличествующее случаю скорбное лицо и сообщил, что Мартин Стакли скончался. Однако при этом он не сумел скрыть изумления и шока: он явно не ожидал услышать это имя на Холлердейском холме в Линтоне. Я сказал, что мне известно о смерти Мартина Стакли.

– Вы журналист? – подозрительно спросил Форс.

– Нет, стеклодув, – ответил я. И добавил: – Джерард Логан.

Доктор остолбенел. Сглотнул. Переварил потрясение. И наконец любезно спросил:

– И что вам угодно?

Я ответил, таким же ровным тоном:

– Мне хотелось бы, чтобы вы вернули видеокассету, которую вы взяли в торговом зале «Стекла Логана» в канун Нового года.

– Вот как?

Доктор улыбнулся. Он уже был готов к этому вопросу. Сдаваться он не собирался и успел восстановить душевное равновесие.

– Я не понимаю, о чем идет речь.

Доктор Форс неторопливо смерил меня взглядом, оценил мой подчеркнуто консервативный костюм и галстук. Я понял – не менее отчетливо, чем если бы он сказал об этом вслух, – что доктор прикидывает, хватит ли у меня веса и пороху, чтобы доставить ему серьезные неприятности. Очевидно, ответ, который он дал себе, был честным, хотя и неприятным. Потому что доктор Форс не приказал мне убираться, а предложил обсудить ситуацию на свежем воздухе.

Под «свежим воздухом» подразумевалась та самая тропа, по которой я только что пришел. Доктор время от времени косился на меня, ожидая, что у меня вот-вот сдадут нервы. Я только улыбнулся и заметил, что по дороге сюда никаких привидений не встречал.

Я поинтересовался, заметил ли он небольшие повреждения у меня на лице, и сообщил, что это дело рук Розы Пэйн, которая отчего-то вбила себе в голову, что его кассета находится у меня или, по крайней мере, мне известно то, что на ней записано.

– Она убеждена, что, если она будет достаточно груба, я либо отдам кассету, либо сообщу сведения. А между тем ни кассеты, ни сведений я не имею. – Я помолчал. Потом спросил: – Что вы посоветуете?

– Дайте ей что-нибудь, – не задумываясь, посоветовал Форс. – Кассеты все одинаковые.

– Но она думает, что ваша кассета стоит миллиона.

Адам Форс умолк.

– Это правда? – спросил я.

– Не знаю, – вполголоса ответил Форс. И похоже было, что он и впрямь этого не знает.

– Мартин Стакли, – мягко заметил я, – выписал вам чек со множеством нулей.

– Он обещал никогда никому не говорить!.. – резко начал Форс, явно выбитый из колеи.

– Он и не говорил.

– Но…

– Он погиб, – сказал я. – А корешки от чеков остались.

Я буквально видел, как он лихорадочно соображает, что еще мог оставить Мартин. Ничего, ему полезно. В конце концов Форс спросил с неподдельно-озабоченным видом:

– Как вы меня нашли?

– А вы думали, я вас не найду?

Он качнул головой и чуть заметно улыбнулся.

– Я не думал, что вы станете искать. Любой нормальный человек предоставил бы поиски полиции.

«Какой милый, приятный человек, – подумал я. – Если только забыть об эпилептическом припадке Ллойда Бакстера и о пропавшем мешке с деньгами».

– Роза Пэйн, – отчетливо произнес я и заметил, что на этот раз ее имя затронуло в докторе Форсе некую чувствительную струнку, – Роза, – повторил я, – убеждена, что я знаю, где ваша видеокассета, и, как я уже говорил, она убеждена, что мне известны содержавшиеся на ней сведения. Так что либо вы найдете способ заставить ее отцепиться от меня – причем почти что в буквальном смысле слова, – либо я могу счесть ее внимание чересчур навязчивым и рассказать ей то, что она так стремится узнать.

Доктор Форс спросил – так, словно не понял, что я имею в виду:

– Вы говорите так, будто я знаком с этой личностью, Розой. Не хотите ли вы сказать, что я некоторым образом повинен в ваших… э-э… увечьях?

– Верно и то, и другое, – жизнерадостно ответил я.

– Но это же чепуха какая-то!

Его лицо сделалось задумчивым, словно он прикидывал, как выйти из неловкой ситуации, не потеряв своего «именного» форса.

Я был уже готов сообщить ему, почему я уверен, что смогу ответить на волнующие меня вопросы, но тут передо мной, словно наяву, появились Уортингтон с Томом Пиджином, настоятельно рекомендуя мне не тыкать палкой в осиное гнездо. Тишина елового леса зазвенела предостерегающими возгласами. Я взглянул на задумчивое лицо благодушного доктора – и изобразил на лице сожаление.

Я покачал головой, согласился, что, конечно, сказал сущую ерунду.

– И тем не менее, – добавил я, мысленно испросив разрешения у своих отсутствующих телохранителей, – кассету из моего магазина забрали все-таки именно вы. Не могли бы вы, по крайней мере, сообщить, где она теперь?

Видя, что я сменил тон, доктор Форс заметно расслабился. Уортингтон с Томом Пиджином тоже успокоились. Доктор Форс тоже, видимо, посоветовался со своими собственными внутренними телохранителями и ответил на вопрос скорее отрицательно, нежели утвердительно:

– Предположим даже, что вы правы и кассета у меня. Поскольку Мартин больше не может хранить эту информацию, нужда в кассете отпадает. Так что вполне возможно, что я записал на нее какие-нибудь спортивные состязания. И теперь на ней нет ничего, кроме скачек.

Он писал Мартину, что сведения, содержащиеся на кассете, – настоящий динамит. Если он затер этот динамит, спустив миллионы коту под хвост – или под магнитофонную головку, – это может означать только одно: у него есть чем заменить эту кассету.

Никто не станет вот так, с бухты-барахты, стирать кассету, стоящую целого состояния, если у него нет возможности ее восстановить. По крайней мере, нарочно…

И я спросил:

– Вы сделали это нарочно или по ошибке?

Доктор Форс усмехнулся себе в бороду.

И сказал:

– Я не делаю ошибок.

Меня пробрала легкая дрожь. Не от холода, царившего в еловом лесу, а от неприятной встречи с хорошо знакомым, вполне себе человеческим заблуждением: славный доктор считал себя богом.

Доктор остановился у упавшего елового ствола, оперся на него ногой и сказал, что отсюда он пойдет обратно – ему еще надо осмотреть нескольких пациентов.

– С моей точки зрения, наш разговор окончен, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Полагаю, дорогу к воротам вы найдете сами.

– Осталась еще пара вопросов, – возразил я. Мой голос казался совершенно бесцветным – ели гасили звук.

Доктор Форс снял ногу со ствола и пошел обратно. Я направился следом, к его нескрываемому возмущению.

– Я все сказал, мистер Логан! – с нажимом произнес он.

– Хм… – Я поколебался, прежде чем задать вопрос, но Уортингтон и Том Пиджин не вмешивались, и даже собаки молчали. – Как вы познакомились с Мартином Стакли?

– Это не ваше дело, – спокойно ответил Форс.

– Вы знали друг друга, но не были друзьями.

– Вы что, не слышали? – запротестовал он. – Это вас не касается!

И несколько ускорил шаг, словно бы желая спастись бегством.

– Мартин передал вам крупную сумму денег в обмен на сведения, которые вы приравняли к динамиту.

– Вы ошибаетесь.

Он снова прибавил шагу, но мне не стоило ни малейшего труда идти с ним нога в ногу.

– Вы абсолютно ничего не понимаете, – продолжал он. – Я хочу, чтобы вы ушли.

Я ответил, что, увы, не собираюсь уходить в ближайшие несколько минут, поскольку разговариваю с человеком, который может дать ответ на множество вопросов.

– Знаете ли вы, – спросил я, – что Ллойд Бакстер, человек, которого вы бросили в разгар эпилептического припадка у меня в магазине, – владелец Таллахасси, лошади, которая убила Мартина Стакли?

Форс прибавил шагу еще, несмотря на то что поднимался вверх по склону. Мне тоже пришлось ускорить шаги.

– А знаете ли вы, – небрежно спросил я, – что, несмотря на припадок, Ллойд Бакстер запомнил вас и описал вплоть до носков?

– Прекратите!

– И, разумеется, вам известно, как жестоки могут быть Норман Оспри и Роза Пэйн…

– Нет! – воскликнул он и закашлялся.

– Что касается моих денег, которые вы сперли вместе с кассетой…

Адам Форс внезапно остановился, и в тишине я услышал, как хрипло он дышит.

Я встревожился и, вместо того чтобы продолжать напирать, спросил, как он себя чувствует.

– Отвратительно. И все по вашей милости. Хрипя и отдуваясь, Форс достал из кармана халата ингалятор, из тех, какими пользуются астматики, и пару раз пшикнул себе в рот, не сводя с меня неприязненного взгляда.

Мне хотелось извиниться. Но по милости этого обаятельного доктора меня дважды избили: сперва в Бродвее, потом на заднем дворе в Тонтоне. И хорошо еще, если этим все и ограничится. Так что я предоставил ему с пыхтением завершить свой путь вверх по склону. Я проводил его до клиники, чтобы удостовериться, что он не свалится где-нибудь по дороге. Войдя в приемную, я усадил его в мягкое кресло и отправился разыскивать кого-нибудь, чьим заботам можно поручить больного.

Я слышал, как оставшийся позади доктор сипло требовал, чтобы я вернулся, но к тому времени я успел пройти половину левого крыла здания и не нашел ни единой живой души: ни нянечек, ни докторов, ни пациентов, ни уборщиц, ни аранжировщицы цветов, ни медсестры с пачкой карточек… Не то чтобы палаты в этом крыле стояли пустыми. Там были кровати, столики на колесиках, кресла и ванные комнаты, но людей там не было. В каждой палате имелась застекленная дверь, выходящая на просторную, чисто выметенную веранду, вымощенную каменной плиткой. В некоторых комнатах стеклянные рамы в потолке были распахнуты настежь.

Я ненадолго задержался в комнате, на двери которой было написано «Аптека». Здесь тоже была откинута верхняя рама. За запертой решетчатой дверью виднелся коридор. Шкафчики с ящичками, на которых написаны названия лекарств, – и снова ни души.

«Ну должен же быть здесь хоть кто-нибудь!» – подумал я. И впрямь, в конце крыла, за единственной закрытой дверью, обнаружилась настоящая толпа.

Человек двадцать пожилых людей в белых махровых халатах мирно сдавали всевозможные анализы. Над столиками, где брали анализы, висели надписи крупными яркими буквами, как в детском саду: «Здесь меряют кровяное давление» или «Как сегодня ваш холестерин?» Довольно ветхая старушка трусила по «беговой дорожке». В углу находилась кабинка, на стенке которой красовалась надпись: «Рентген. Пожалуйста, не входите без вызова!»

Результаты анализов аккуратно вписывались в бланки, а затем вводились в компьютеры, стоявшие на столе посреди комнаты. Царила атмосфера всеобщего оптимизма.

Когда я вошел, ко мне, поскрипывая резиновыми подошвами на полированном полу, подошла нянечка, которая только что задернула занавески на кабинке с лаконичной надписью «Урология». Она с улыбкой сказала мне, что я припозднился. Я объяснил, что добрый доктор Форс вот-вот отдаст богу душу. Она только ахнула.

– У него часто бывают приступы после того, как его кто-то посещает, – призналась заботливая нянечка по дороге в приемную. – Наверно, когда вы уйдете, ему надо будет прилечь и вздремнуть.

Однако добрый доктор Форс думал иначе. Негодующе булькая, точно забытый на плите чайник, он подошел ко мне и решительно указал на дверь со скромной надписью «Это здесь», а пониже «И выход тоже». Я с самым невинным видом объяснил, что хотел только помочь ему справиться с приступом астмы. Доктор гневно прохрипел, что он в моей помощи не нуждается. Он надвигался на меня со шприцем на металлическом подносике. Когда он подошел почти вплотную, я увидел, что шприц полон жидкости. Доктор Форс схватил шприц и угрожающе ткнул им в мою сторону – и в сторону выхода. На этот раз я действительно счел за лучшее распрощаться и уйти.

За дверью из приемной оказались роскошные раздевалки, просторный вестибюль – и выход во двор.

К моему удивлению, во дворе меня ждал «Ровер» и мой шофер Джим нервно расхаживал взад-вперед рядом с машиной. Он распахнул передо мной дверцу машины, объяснив, что беспокойство за меня пересилило его страхи. Я от души поблагодарил Джима.

Доктор Форс проводил меня до самого выхода, подождал, пока я сяду в машину, и ушел в дом, только когда я весело, как ни в чем не бывало, помахал ему на прощание. Он мне, кстати, не ответил.

– Это вы с этим мужиком приезжали повидаться? – спросил Джим.

– Ага.

– Что-то он не очень любезен, а?

Я никак не мог понять, что мне не нравится в этом месте. Но тут в ворота вкатил большой автобус, мягко затормозивший перед входом. По сиреневым бокам тянулась черно-белая надпись «Эйвон, „Райские путешествия“, а пониже мелкими буковками был указан адрес в Бристоле.

Джим резво гнал машину вниз с холма, пока мы не очутились в центре городка – абсолютно безопасном месте, на взгляд Джима. Оказавшись вдали от ночных призраков, он охотно согласился покататься по Линтону, посмотреть город.

Честно говоря, я был попросту недоволен собой – по многим причинам, и мне хотелось подумать, прежде чем мы поедем обратно домой. Мне ужасно не хватало собственной машины и свободы, которую она дает, но тут уж ничего не поделаешь. На самом-то деле я неоднократно превышал скорость – и мне все сходило с рук, а вот в тот раз, когда мы ехали к умирающему садовнику, – не повезло. Однако, если мое будущее действительно связано с констеблем Кэтрин Додд, придется впредь следить за собой и не нарушать.

Ну, а пока что я уговорил Джима остановиться в переулке. Развернув план города, которым я обзавелся в ратуше, я выяснил, как пройти на Северную Тропу – дорожку, идущую над морем вдоль откоса, поросшего травой. Сейчас, в январе, там было холодно, ветрено и более или менее безлюдно.

Вдоль дорожки были через равные промежутки расставлены скамейки. Я присел на одну из них и некоторое время мерз, размышляя об Адаме Форсе, дальтонике, астматике, неуловимом и изменчивом докторе, посещающем маленькую частную клинику лишь затем, чтобы творить добро. Скромный врач с небольшой частной практикой, но при этом с кучей научных званий и репутацией блестящего исследователя. Человек, впустую растрачивающий свои таланты. Человек, который, невзирая на весьма холодную погоду, предпочел принимать посетителя на свежем воздухе – и догулялся до астматического приступа.

Я встал и не спеша побрел по дорожке, любуясь открывающимися пейзажами и жалея, что сейчас не лето. Мысли путались. Я думал о самых разных, никак не связанных между собой вещах: о совпадениях, о выносливости, о кассетах, которые стоят миллионов и могут спасти мир… Думал я и об ожерелье, которое изготовил из стекла и золота. Это ожерелье не просто выглядело старинным – его было не отличить от оригинала трехсполовинойтысячелетней давности. Да, ожерелье стоит миллиона, но столько стоит лишь подлинник, ожерелье, которое хранится в музее. А копия, которую я изготовил один раз и мог бы изготовить снова, стоит не больше, чем восемнадцатикаратное золото, цветное стекло – ну и, наверно, плюс еще столько же сверху, за знания и умения, позволившие мне его изготовить.

Как и любой художник, я лишь себе мог признаться, какого уровня я достиг в мастерстве. Благодаря вколоченному дядей Роном запрету на бахвальство я не афишировал своих достижений.

То, что все жокеи на всех ипподромах знали о существовании кассеты, на которой заснят процесс изготовления ожерелья, меня не тревожило. Я же сам ее заснял. Я шаг за шагом описывал и показывал, что нужно делать, как учил меня дядя Рон, когда я был еще подростком. Само золотое ожерелье хранилось в банке. Там же, как правило, хранилась и кассета. Пожалуй, стоит проверить, там ли она теперь. Я одалживал кассету Мартину. Меня не волновало, если он показал ее кому-то еще, но было бы лучше, если бы он успел вернуть ее на место. Мне не хотелось, чтобы она пропала вместе со всеми остальными кассетами, которые хранились в его «логове».

Я довольно резвым шагом вернулся к началу тропы и обнаружил, что Джим расхаживает взад-вперед, дыша на озябшие пальцы. Я подумал, что вряд ли он захочет на следующий день отправиться со мной в новое путешествие, но, к моему изумлению, Джим согласился.

– Том Пиджин на меня всех своих собак спустит, если я откажусь, – объяснил он. – Он сейчас звонил в машину, узнать, как вы тут.

Я с трудом сдержал смех. Пожалуй, эта навязчивая забота для меня сейчас совсем не лишняя…

Джим извинился за то, что не умеет драться так же хорошо, как Уортингтон и Том.

– Я могу разве что головой об стенку кого-нибудь приложить.

Я улыбнулся и сказал, что это тоже сгодится.

– Я ж про вас ничего не знал, когда согласился вас везти, – признался Джим. – Я думал, вы просто какой-нибудь бестолковый лох. А тут Том мне про вас кой-чего порассказал по телефону. Ну, а если Том говорит, что он готов за вас драться, то можете рассчитывать и на меня тоже.

– Ну что ж, спасибо, – растерянно сказал я.

– Так куда нам завтра ехать?

– Как насчет Бристоля? В частности, тамошних больниц?

Джим широко улыбнулся. Его лицо в мгновение ока преобразилось из кислого в оживленное. Бристоль-то он знает! Там есть больница на Хорнфилд-роуд и еще одна, у реки, на Коммершиал-роуд. Так что это не проблема. Он в этом городе целый год на «Скорой» работал.

Джим сообщил, что хотя насчет драки он и не силен, но зато на машине его никому не догнать. Мы пожали друг другу руки – и я обзавелся третьим телохранителем, умеющим водить машину не хуже профессионального автогонщика.

Джим довез меня до дома и – видимо, по настоянию Тома Пиджина – вошел со мной в дом и проверил все десять комнат на предмет незваных гостей.

– И на что вам такой здоровый дом? – заметил он, завершая осмотр оконных шпингалетов. – Разве что кучей детей обзаведетесь…

Тут подкатила Кэтрин на своем мотоцикле. Шофер, увидя ее, расхохотался, и мне пришлось объяснять насчет кучи детей. Констебль Додд, похоже, ничего против не имела…

Развеселившийся Джим уехал. Кэтрин выслушала результаты моих последних похождений и, в свою очередь, призналась, что по горло сыта своими одноклассниками.

– В следующий раз плюнь на них и приезжай домой, – посоветовал я.

Домой… Это прозвучало так естественно, а ведь я совсем не собирался этого говорить. Я просто собирался предложить ей свой дом в качестве убежища… Я объяснился. Она кивнула. И только позднее, лежа в постели в обнимку с ней, я вспомнил о Зигмунде Фрейде и о том, что случайных оговорок не бывает.

В Бристоле моросил дождь. Мой шофер – «просто Джим», невысокий и коренастый, был оскорблен в лучших чувствах, когда я сообщил, что не люблю орущего радио и предпочитаю тишину.

Он резонно спросил, куда, собственно, нам надо. Я ответил, что для начала нам надо добыть телефонный справочник. «Райские путешествия» я нашел в справочнике без труда. Они сулили поездки по всему Корнуоллу, Девонширу и Сомерсетширу и экскурсии по Лондону.

Джим, с его опытом шофера «Скорой», был куда полезнее любого путеводителя. Он безошибочно отыскал гнездовье сиреневых автобусов и указал на него жестом фокусника, достающего кролика из волшебного цилиндра.

Когда дамы из «Райских путешествий» наконец поняли, чего я от них хочу, они сказали, что с удовольствием мне помогли бы, но боятся наговорить лишнего, нарушив тем самым правила компании. Вы ведь понимаете?

Да, я их прекрасно понимал.

И тогда дамы отворили шлюзы и рассказали мне все как на духу.

По вторникам члены Бристольской ассоциации клубов здоровья отправляются на автобусную экскурсию в Линтон, в «Холлердейский дом», чтобы пройти медицинское обследование и получить консультации относительно здорового образа жизни. Доктор Форс заведует этой клиникой, поскольку живет в Линтоне. Клубы здоровья и «Райские путешествия» оплачивают ему этот рабочий день. Посовещавшись между собой, дамы признались также, что, по слухам, доктора Форса попросили («ну, уволили, вы понимаете?!») из исследовательской лаборатории, в которой он работал до этого.

Из какой лаборатории? Этого они не знали. Все сотрудницы дружно покачали головами. Только одна сказала, что она вроде бы слышала, что доктор Форс занимался легочными заболеваниями.

Я позаимствовал у дам из «Райских путешествий» еще один телефонный справочник, со списком всех медицинских учреждений, и принялся обзванивать все учреждения, имеющие хотя бы отдаленное отношение к легочным заболеваниям, спрашивая, не работал ли у них доктор Форс. Доктор Форс? Не знаем такого… не знаем… не знаем… Перебрав все клиники, я остался сидеть у окна, глядя на отдаленный блеск Эйвона, разлившегося от морского прилива, и соображать, что делать дальше.

Легочные заболевания…

Корешки от чеков… Куча нулей… Беллоус. Бомбошка этого названия никогда не слышала. Я тоже.

В Бристольском телефонном справочнике никакого «Беллоуса» не значилось. В справочной о нем тоже не слышали.

Однако Мартин написал на чеке «БЕЛЛОУС». Именно так, отчетливыми заглавными буквами.

БЕЛЛОУС… Bellows… МехиСсылка5 … Конечно, легкие можно назвать «мехами»…

Мысли путались. В окно стучался дождь. Дамы начали неловко ерзать, давая понять, что я засиделся.

БЕЛЛОУС…

Ну, в конце концов, а почему бы и не попробовать?

Я спросил, нельзя ли еще разок воспользоваться их телефоном. Дамы разрешили – уже не столь любезно, как раньше. И я набрал цифрами слово «Беллоус». Получился номер 235-56-97. Терять мне все равно было нечего.

Трубку долго не брали. Я уже готов был махнуть рукой, но после десятого звонка резкий женский голос поспешно произнес:

– Да? Кто говорит?

– Нельзя ли попросить доктора Форса? – спросил я.

Последовала долгая, очень долгая пауза. Я уже готов был бросить трубку, но тут другой голос, низкий, мужской, спросил, я ли хотел поговорить с доктором Форсом.

– Да, – ответил я. – Это он у телефона?

– Простите, нет. Доктор Форс уволился полтора месяца назад. А кто его спрашивает?

Я задумался, стоит ли отвечать. Я начинал привыкать к осмотрительности. Я пообещал, что сейчас перезвоню, и повесил трубку. Дамы из «Райских путешествий» забросали меня вопросами, но я только рассыпался в благодарностях и смылся, захватив с собой Джима.

– Куда теперь? – спросил Джим.

– В паб, обедать.

Джим просиял, как солнце на заре.

– Ну, такого клиента, как вы, я готов возить с утра до вечера!

Из питья он ограничился полупинтой пива пополам с лимонадом, как и полагается примерному водителю.

В пабе, как водится, был таксофон. Перед уходом я снова набрал номер «Беллоус». Мужской голос ответил немедленно.

– Я перезвонил в «Райские путешествия», – сообщил он.

– Я так и думал, что вы туда перезвоните, – улыбнулся я. – Сейчас у вас перед глазами, по-видимому, номер моего телефона-автомата. Чтобы сберечь время – почему бы нам не встретиться? Я подъеду – вы только скажите куда.

Я назвал Джиму место, куда нам предлагали подъехать. Джим кивнул.

– За полчаса довезу, – сказал он. И через двадцать две минуты он притормозил у самых ворот по-зимнему пустынного парка. Вопреки совместным наставлениям Уортингтона, Тома Пиджина и Джима не ходить в подозрительные места без кого-либо из них я вышел из машины, махнул Джиму, чтобы он проехал дальше (здесь стоянка была запрещена) и пошел в парк в одиночку.

Моросящий дождь мало-помалу перестал.

Мне было сказано «повернуть налево и идти до статуи». И действительно, под копытами вздыбленного бронзового коня ждал высокий, аккуратный, на вид вполне деловой и благоразумный мужчина, который спросил, не его ли я ищу.

Глава 8

Он сказал, словно бы для себя:

– Мужчина футов шести ростом, может быть, на дюйм или на два выше. Темно-русые волосы. Глаза карие. Возраст – от двадцати восьми до тридцати четырех лет. Весьма презентабельный, если не считать свежей ссадины справа от подбородка. Ссадина была обработана врачом и заживает.

Он говорил в небольшой микрофончик, который держал в кулаке. Я дал ему понять, что сознаю, что он описывает меня на случай, если я вздумаю на него напасть. В любых других обстоятельствах подобное предположение заставило бы меня только рассмеяться, но сегодня…

– Приехал на сером «Ровере».

Он повторил номер машины Джима, затем описал мой костюм.

Когда он закончил, я добавил:

– Он стеклодув по имени Джерард Логан. Его можно найти в любой день в «Стекле Логана», в поселке Бродвей в Вустершире. А вы кто такой?

Это был тот самый человек, с которым я говорил по телефону. Он рассмеялся, услышав мой резкий тон, и сунул микрофон в карман. Назвался он Джорджем Лоусон-Янгом и добавил, что он – профессор пульмонологии.

– А телефон 235-56-97? – спросил я. – По какому адресу он находится?

Все чудеса современной техники не помогли ему догадаться, как я его нашел.

– Старое доброе упорство и догадливость, – уклончиво ответил я. – Я вам потом расскажу, в обмен на рассказ об Адаме Форсе.

Профессор мне сразу понравился, тем более что у меня не было причин испытывать к нему недоверие, как к Форсу. Насколько я мог судить, профессор Лоусон-Янг тоже не питал ко мне никаких дурных чувств. Его первоначальная недоверчивость рассеялась. Мое первоначальное впечатление от него, как от человека добродушного и благоразумного, постепенно укреплялось, так что, когда профессор спросил, почему я интересуюсь Адамом Форсом, я сразу рассказал ему о том, что Мартин Стакли пообещал сберечь кассету доктора Форса.

– Мартин хотел, чтобы кассета хранилась у меня, и, когда он погиб, кассета попала в мои руки. Форс последовал за мной в Бродвей, забрал кассету, и где она теперь – я не знаю.

По дороге медленно проехал Джим в своем сером «Ровере». За стеклом бледным пятном виднелось его лицо. Он приглядывал за мной. Я успокаивающе помахал ему рукой.

– Я с телохранителем, – пояснил я.

Профессор Лоусон-Янг хмыкнул и признался, что ему достаточно будет крикнуть в микрофон, чтобы его люди подоспели к нему на помощь. Он, по всей видимости, был не менее моего доволен, что ему не придется воспользоваться этим. Его напряженные мускулы расслабились. Моя бдительность, взращенная Уортингтоном и Пиджином, тоже улеглась.

– Как это вы ухитрились так рассадить лицо? – поинтересовался профессор.

Я ответил не сразу. Мое поведение на заднем дворе дома номер 19 по Лорна-террас со стороны должно было выглядеть совсем дурацким. Видя, что я не отвечаю, Лоусон-Янг забросал меня вопросами с настойчивостью опытного репортера. Я прозаично ответил, что ввязался в драку, и противники оказались сильнее.

Профессор тут же поинтересовался, из-за чего была драка и с кем я дрался. Голос у него был властный – видно, в его работе без этого не обойтись.

Всю правду я решил не рассказывать и уклончиво ответил:

– Я искал доктора Форса и в процессе поисков налетел на водопроводный кран. Так уж неудачно вышло.

Он пристально поглядел на меня, склонив голову набок.

– Вынужден констатировать, что вы лжете.

– Почему вы так думаете?

– Ну, кто же дерется с водопроводными кранами?

Я вымучено улыбнулся.

– Ну хорошо, так и быть: меня им ударили. Это был кран на конце садового шланга. Это все неважно. Я узнал, где найти Адама Форса, и вчера поговорил с ним в Линтоне.

– Где? В этой новой клинике?

– Да. Такое впечатление, словно ее устроили с расчетом на детей.

– Не на детей. На пациентов с умственной неполноценностью. Мне говорили, что он очень успешно работает с пожилыми людьми.

– Да, они выглядят вполне довольными жизнью.

– Ну, и какое впечатление произвел на вас Адам Форс?

Я, не колеблясь, ответил:

– Форс может быть крайне обаятелен, когда захочет, но при этом несколько непорядочен.

– Несколько непорядочен? Это мягко сказано! – Профессор вздохнул. – У нас Адам Форс участвовал в проекте, связанном с излечением храпа с использованием волоконной оптики и микролазеров. Вам это, наверное, неинтересно…

Мне, однако, было как раз очень интересно. В свое время я поучаствовал в изготовлении оборудования для подобных опытов. Когда я объяснил, что тоже немного занимался этой проблемой, профессор, в свою очередь, был несколько ошарашен. И принялся излагать детали:

– Мы облучали мягкие ткани гортани лазером с помощью волоконной оптики. Микролазер нагревает ткани, и они твердеют, благодаря чему человек перестает храпеть. И Адам Форс похитил у нас результаты опытов, в которых мы определяли оптимальную длину волны лазера, требующуюся для проникновения в ткани и нагревания их до нужной температуры… Вы понимаете, о чем речь?

– Более или менее.

Профессор кивнул.

– Для тех, кто всерьез страдает храпом, надежный способ его исцеления будет бесценен. Так вот, Адам Форс похитил эти данные и продал фирме, которая занимается рекламой и сообщает потенциальным покупателям об имеющемся товаре. Форс продал наши последние, но неполные данные людям, с которыми мы уже имели дело раньше и у которых не было причин предполагать, что что-то не так. Адам представил им подлинные бумаги. Прошло больше месяца, прежде чем все открылось. Когда мы отправились в эту фирму, а нам ответили, что они уже приобрели эти материалы и заплатили Адаму Форсу за то, что теперь пытаемся продать им мы, мы буквально ушам своим не поверили.

– И вы его выставили.

– Ну, пришлось. Он наверняка догадывался, что мы его можем выставить, но, с другой стороны, он играл очень важную роль в нашей исследовательской программе…

Профессор, похоже, был скорее огорчен необходимостью уволить Форса, чем разгневан на него.

– То есть вы хотите сказать, что это воровство фактически сошло ему с рук? – уточнил я. – Вы не стали его преследовать, потому что он вам очень нравился?

Лоусон-Янг печально кивнул.

– Адам так извинялся… Буквально на коленях умолял не подавать на него в суд. Обещал вернуть деньги по частям.

– И что, вернул?

– Два месяца он аккуратно выплачивал оговоренную сумму, – уныло ответил профессор, – а потом мы обнаружили, что он пытается продать еще более секретную информацию… действительно бесценные сведения мирового уровня…

Он умолк, словно бы подавленный неизмеримой подлостью Адама Форса.

Наконец Лоусон-Янг заговорил снова:

– Он отплатил нам за наше великодушие тем, что похитил самые свежие, самые многообещающие данные, полученные в нашей лаборатории. Мы уверены, что он намеревается продать их за самую высокую цену, какую ему смогут предложить. Именно кассету с этими данными Форс у вас и забрал. Мы молились, чтобы вы ее нашли.

– Да ведь вы даже не подозревали о моем существовании! – недоверчиво возразил я.

– О вашем существовании мы знали. Наши сыщики поработали весьма тщательно. Но мы не были уверены, что Адам не подчинил вас себе, как вашего друга Стакли.

– Мартина?!

– Да-да. Форс может быть исключительно обаятелен и прекрасно умеет убеждать людей – впрочем, это вы и сами знаете. Есть вероятность, что он вытянул из Стакли крупную сумму денег, сказав, что они пойдут на наши исследования.

– Да что вы! – возразил я. – Мартин был не дурак.

– Вполне возможно, Стакли просто не догадывался, что сведения, содержащиеся на кассете, похищены. Для того чтобы попасться в сети мошенника, вовсе не обязательно быть дураком, уверяю вас. Я, к примеру, себя дураком не считаю, однако же он меня обошел. Ведь я относился к нему как к другу!

– А как Мартин познакомился с доктором Форсом? – спросил я. – Впрочем, этого вы можете и не знать.

– Нет, это я как раз знаю. Они встретились на благотворительном обеде, где Адам Форс собирал деньги на исследования, посвященные борьбе с раком, а Мартин был гостем человека, на чьих лошадях он ездил. Этот человек еще и крупный филантроп. Я, собственно, и сам занимаюсь благотворительностью, так что я тоже присутствовал на том обеде и мельком видел Мартина Стакли.

Да, я смутно помнил, как Мартин упоминал о том обеде, но тогда я не обратил на это особого внимания. Однако Мартину вообще было свойственно обзаводиться друзьями в самых невероятных местах. Я ведь и сам познакомился с ним в комнате для присяжных.

Помолчав, Лоусон-Янг продолжал:

– Где мы только не искали доказательств того, что в распоряжении Адама находятся материалы, принадлежащие лаборатории! Мы знаем… по крайней мере, уверены на девяносто процентов, что он записал все мало-мальски важные подробности на кассету, которую передал Мартину Стакли.

Я с облегчением понял, что профессор не станет пытаться заставить меня сообщить о местонахождении кассеты с помощью методов черных масок или выбивания зубов. Однако я заметил, что к нему вернулось прежнее напряжение. Неужели он думает, что я дурачу его, как Адам Форс?

– Кассета у Форса, – коротко ответил я. – Спросите у него. Однако вчера он мне сказал, что записал поверх ваших формул и выводов спортивную программу и теперь на той кассете только скачки.

– О боже!

– Не то чтобы я ему верю…

После короткой паузы профессор спросил:

– А часто ли вы можете определить, что человек лжет?

– Смотря что за человек и о чем он говорит.

– Угу… – задумчиво протянул он.

Я мысленно прокрутил в голове целую цепь полуправд, в том числе и мои собственные.

– Отбросьте ложь, – с улыбкой сказал Лоусон-Янг, – и то, что останется, вероятнее всего, будет правдой.

Помолчав, он повторил:

– Мы буквально повсюду искали доказательства того, что в распоряжении Адама находятся материалы, принадлежащие лаборатории. Мы полагаем, что он сумел заснять все важные детали на видеокамеру, потому что один из наших работников вроде бы видел, как он это делал. Но он работает в совершенно другой области и поэтому поверил Адаму, когда тот сказал, что просто делает заметки. Адам передал кассету Мартину Стакли на скачках в Челтнеме. Стакли погиб. Из расспросов нам удалось узнать, что его помощник передал кассету другу Стакли, как и было задумано.

Он помолчал.

– Стало быть, вы и есть тот друг. Не подскажете ли вы, где искать пропавшую кассету? Конечно, лучше было бы, если бы вы сами принесли ее нам… У нас сложилось впечатление, что вы это можете.

– Не могу, – напрямик ответил я. – Думаю, она у Форса.

Лоусон-Янг передернул плечами на холодном сыром ветру. Мои собственные мысли тоже начали стынуть. Я сказал, что, если нам еще есть что обсуждать, лучше найти местечко потеплее. Профессор, поразмыслив и посовещавшись со своим микрофоном, предложил мне заглянуть в его лабораторию – если я, конечно, не против.

Я был не против – отнюдь. Я был польщен этим приглашением. Очевидно, это чувство отразилось на моем лице, потому что профессор улыбнулся в ответ. Однако он все же не доверился мне настолько, чтобы сесть в мою машину. Он сел в свою машину, которая бесшумно появилась из ниоткуда, а мы с Джимом поехали следом.

Лаборатория профессора занимала первый этаж довольно-таки роскошного дома девятнадцатого века, с колоннами у входа. Впрочем, за порогом прошлый век кончался: в самой лаборатории царило будущее.

Джордж Лоусон-Янг с достоинством, подобающим профессору, который демонстрирует свои владения, представил меня нескольким молодым ученым. Мое существование занимало их постольку, поскольку именно я много лет назад изобрел прибор, состоящий из стеклянных трубочек, соединенных отверстиями разного диаметра, позволяющими газу или жидкости перетекать из одной трубочки в другую с заданной скоростью.

Других моих изделий в лаборатории почти что не было, однако благодаря штампику «Стекло Логана», выдавленному на мини-пипетках и кое-каких специальных пробирках, меня приняли скорее как коллегу, чем как обычного праздношатающегося экскурсанта. Во всяком случае, из-за того, что я сумел опознать чашки Петри, клеточные сепараторы, емкости для выращивания тканевых культур и перегонные кубы, когда я спросил, что же именно похитил Адам Форс во второй раз, мне ответили.

– На самом деле теперь мы предполагаем, что это была не вторая, а уже третья кража, – печально пробормотала молодая женщина в белом халате. – Похоже на то, что Форс похитил еще и формулу нового лекарства от астмы, предотвращающего появление рубцов в дыхательных путях хронических астматиков. Мы только недавно обнаружили, что произошло, а тогда-то мы, разумеется, поверили ему, когда он сказал, что берет всего-навсего какой-то законченный прошлогодний проект.

Прочие снисходительно покивали. Похоже, несмотря ни на что, они по-прежнему относились к Адаму Форсу по-дружески. Однако потом профессор, у которого наконец-то открылись глаза на истину, сообщил мне то, что я хотел знать с самого начала:

– На видеокассете, которую заснял и похитил Адам Форс, запечатлен процесс выращивания некой тканевой культуры и ее составляющих. Это были раковые клетки наиболее распространенных разновидностей рака, таких, как рак легких или рак груди. Эти исследования были связаны с изучением развития генетических мутаций, в результате которых раковые клетки становятся более восприимчивыми к воздействию обычных лекарств. Любые распространенные разновидности становятся излечимыми, если ввести измененный ген человеку, который уже болен раком. На этой кассете, вероятно, засняты также фотографии хроматограмм различных участков генетического материала раковых клеток. Все это довольно сложно. Для неискушенного взгляда все это должно казаться полной ерундой. Так что, увы, кто-нибудь вполне может пренебречь предупреждением «не стирать!».

Он принялся объяснять еще что-то, но через некоторое время я окончательно запутался в научных подробностях и понял только, что эта кассета могла бы спасти мир и что на ней содержатся способы исцеления множества разновидностей рака.

– И что, это действительно надежное средство? – недоверчиво переспросил я.

– Это серьезный шаг вперед, – кивнул профессор.

Я призадумался.

– Но если Форс собирается выручить за нее миллионы – значит, она действительно стоит этих денег?

Лоусон-Янг помрачнел.

– Мы не знаем.

Адам Форс сказал то же самое: «Не знаю». Похоже, это была не ложь, а просто констатация факта: средство еще не было как следует протестировано. На этой кассете содержались сведения, которые, возможно – или даже почти наверняка, – могут представлять огромную ценность. Но точно это еще неизвестно.

– Но разве у вас нет копий всего, что записано на этой кассете? – спросил я. – Даже если на самой кассете теперь записаны скачки?

Профессор сообщил мне убийственную истину с таким видом, словно уже готов подчиниться неизбежному:

– Прежде чем уйти вместе с кассетой, Адам уничтожил все наши записи. Восстановить их теперь не представляется возможным. Кассета нам необходима, и я молю бога, чтобы вы оказались правы насчет того, что он лжет. Это плоды двухлетних трудов. Подобными разработками занимаются и другие научные лаборатории, и нас скорее всего опередят. Так что теперь мы вполне можем потерять миллионы, которые рассчитывали заработать.

Наступившее молчание нарушил телефонный звонок. Джордж Лоусон-Янг поднял трубку, выслушал то, что ему сказали, и молча передал трубку мне. Звонил Джим, и Джим был в сильном возбуждении.

– Тот медик, с которым вы вчера встречались, – ну этот, с белой бородой… – В голосе Джима звучала неподдельная тревога.

– Да?

– Так вот, он тут, на улице.

– Черт… а что он делает?

– Ждет. Он сидит в машине, которая стоит ярдах в пятидесяти от меня, а рядом с ним сидит здоровенный громила. Там еще другая машина с ним приехала и теперь стоит и ждет вас, развернутая в противоположную сторону. Классические клещи, и брать в них будут вас как пить дать. Чего делать-то?

– Где именно вы находитесь? – спросил я. – Чтобы подойти к вам, мне нужно свернуть налево или направо?

– Налево. Между мной и белобородым стоят еще четыре машины, и моя машина тоже развернута к двери, куда вы вошли. Я пока припарковался, но тут регулировщица ходит. А я стою на двойной желтой линии, а белобородый стоит как полагается, а мне нельзя снова штрафоваться за парковку – права отнять могут.

– Стойте пока, где стоите, – приказал я. – Отъезжайте, только если регулировщица заставит. Доктор Форс вчера уже видел вас и вашу машину. Тут уж ничего не поделаешь.

– Белобородый вышел из машины! – воскликнул Джим. – Что делать, а? Он сюда идет!

– Джим, – сказал я ровным тоном, – не паникуй. Когда доктор Форс подойдет, не смотри на него и окно не открывай. Продолжай разговаривать со мной. Если под рукой есть какое-нибудь чтиво, возьми и читай мне вслух.

– Ничего себе!

У Лоусон-Янга глаза полезли на лоб.

– Адам Форс сейчас здесь, на улице, – объяснил я. – Он встревожил моего шофера.

Я не стал говорить, что, когда мы виделись с доктором в прошлый раз, он выпроводил меня, угрожая шприцем с неизвестной жидкостью.

Джим, запинаясь, принялся читать инструкцию к своему «Роверу». Потом его голос опять поднялся до крика:

– Он тут, у окна, он стучит в стекло! Мистер Логан, чего делать-то, а?

– Читай, читай.

Я передал трубку профессору и попросил слушать, что будет дальше, а сам, не тратя времени, выбежал из лаборатории, где мы находились, пробежал по коридору и выскочил на улицу. Слева от меня на мостовой у серого «Ровера» стоял Адам Форс и колотил в окно со стороны водительского сиденья. Джим не отзывался, и Форса это явно все больше раздражало.

Я прошел по тротуару, потом резко свернул на мостовую, пересек улицу, бесшумно подошел к доктору сзади, как к Виктору тогда, на платформе в Тонтоне, и сказал: «Привет» – ему в самое ухо.

Уортингтон и Том Пиджин меня бы не одобрили… Адам Форс развернулся как ужаленный.

– Вы случайно не меня ищете? – спросил я.

Джим, сидевший в машине, возбужденно тыкал пальцем в сторону двери лаборатории. Улочка была тихая, движение небольшое, но, судя по жестам Джима, одна из приближающихся машин не сулила ничего хорошего.

– Адама Форса слишком хорошо знают на этой улице, – сказал я вслух и, не раздумывая, руководствуясь лишь инстинктом, схватил обаятельного доктора за запястье и вывернул ему руку. В результате Форс оказался стоящим спиной ко мне, лицом к приближающейся машине, с рукой, заломленной за спину. Держал я крепко: годы работы с тяжелым расплавленным стеклом не прошли даром.

Адам Форс взвыл от боли, потом еще раз – в знак того, что сдается.

– Мне больно! Не надо! Я вам все расскажу! Не надо… Господи… Пожалуйста, отпустите!

В промежутке между двумя фазами, вызовом и мольбой, из руки, которую я выкручивал, выпал какой-то небольшой предмет. Предмет лежал в канаве, совсем рядом с водосточной решеткой. Я бы и внимания не обратил, если бы Форс не попытался носком ботинка подпихнуть этот предмет поближе к решетке, чтобы он провалился в водосток и там пропал с концами.

Я не знал, что за «все» он собирается рассказать, но не имел ничего против того, чтобы узнать это. Я еще раз дернул руку, доктор взвизгнул. Я представил себе, что должен думать о происходящем профессор Лоусон-Янг – если он, конечно, все еще слушает. Увидев, в какой переплет попал Адам Форс, приближающаяся машина остановилась, и четыре другие машины, ехавшие следом за ней, принялись нетерпеливо гудеть – водители не понимали, что происходит.

– Итак, все, – сказал я на ухо доктору Форсу.

– Роза… – начал он и осекся. Видно, Роза кого хочешь застращает.

Я еще разок дернул его руку, чтобы подбодрить доктора. В это время из его машины выбрался «здоровенный громила», чтобы прийти на помощь доктору, и я обнаружил, что это не кто иной, как Норман Оспри – не признать его было трудно. Обернувшись через плечо, я увидел, что вторая машина, образовывавшая «классические клещи», тоже движется в мою сторону. Я сделал соответствующие выводы и снова дернул пленника за руку, но потом побоялся сломать руку или вывихнуть ему плечо. У доктора на глазах выступили слезы – видно, ему действительно было больно.

Он умоляюще, чуть не плача, пробормотал:

– Это я добыл газ циклопропан для Розы… я взял его в аптеке клиники… Я не отличаю красное от зеленого, но оранжевый цвет я определяю… Это все. Отпустите…

Слышно его было плохо – из-за уличного шума и гудков. А это «все» почти ничего нового мне и не сообщило. Поэтому я еще немного прижал его, чтобы вытянуть ответ на вопрос, который для меня был очень важен:

– Как вы познакомились с Розой?

Это он скрывать, видимо, не считал нужным.

– Ее сестра Джина бывала у меня в клинике вместе со своей свекровью. А с Розой я встретился дома у Джины.

Этот ответ меня удовлетворил. Теперь оставалось уйти подобру-поздорову. Машины сближались, пока не оказались стоящими радиатор к радиатору. Они перегородили всю улицу. Водитель второй поспешно выбирался наружу – к моему ужасу, это оказалась Роза. Машины, не участвующие в охоте, отчаянно гудели. Деловитая регулировщица издалека заметила непорядок и, держа наготове свой блокнотик, устремилась к Джиму, стоявшему на желтых линиях.

Норман Оспри, подобный ходячей горе, двигался к нам с доктором Форсом, намереваясь освободить доктора и, возможно, продолжить забаву, которую прервал Том Пиджин со своими собаками.

Поскольку регулировщица и Норман Оспри стремились каждый к своей цели, не замечая ничего вокруг, они столкнулись на полпути. Это на время отвлекло их от первоначальных намерений. Они принялись ругаться, обвиняя друг друга в невнимательности.

Джим был занят. Он сидел, вперившись в инструкцию, и добросовестно продолжал читать ее вслух, как и было приказано.

Я пытался докричаться до него, но все было бесполезно. Наконец я пронзительно свистнул – и этот свист, способный привлечь внимание лондонского таксиста, привлек и Джима.

– Окно! – заорал я.

Джим наконец-то понял. Однако ему понадобилась целая вечность, чтобы включить зажигание и нажать кнопку, опускающую стекла. А Роза тем временем уже бежала в нашу сторону. Регулировщица наконец отцепилась от Нормана Оспри. Гудки сделались оглушительными – теперь оказалось перекрыто шоссе.

– Джим, – крикнул я, – уводи машину! Я тебе позвоню!

И Джим доказал, что не хвастался, говоря о своем водительском мастерстве. Несмотря на то что в его распоряжении было пространство шириной не более чем в две ладони, он ухитрился вывернуть колеса «Ровера» и вывести его, поставив чуть ли не на дыбы, как цирковую лошадь. Он задел задним крылом меня с моим пленником, так что нас вынесло на мостовую, туда, где прежде стояла машина. Белобородый доктор уже не корчился от боли, но я по-прежнему надежно его удерживал, так что сбежать он не мог. Джим доехал до ближайшего угла, мигнул на прощание поворотным сигналом и исчез со сцены.

И получилось, что вся беготня и крик вдруг оказались бессмысленными. Я отпустил Форса, одновременно толкнув его в объятия стоящим бок о бок Оспри и регулировщице, так что все трое чуть не упали.

Выиграв таким образом несколько секунд, я нагнулся, подхватил предмет, который выронил Форс, и рванул со всех ног, словно бегун при выстреле стартового пистолета. С той только разницей, что никакого выстрела не было, и мой старт оказался полной неожиданностью для всех. Я мчался, виляя между машинами и рассерженными водителями. Я обошел пытавшуюся схватить меня Розу, точно нападающий защитника в матче регби. Я был уверен – я заставил себя уверовать, – что могу опередить их всех, лишь бы только какой-нибудь досужий незнакомец не подставил подножку.

Впрочем, испытывать судьбу пришлось недолго. Дверь здания, где находилась лаборатория, распахнулась, и за дверью обнаружился Лоусон-Янг, все еще сжимающий в руке мобильный телефон. Он вышел на крыльцо, под колонны, и махнул мне, чтобы я бежал к нему. Я буквально влетел в тяжелую, блестящую, выкрашенную в черный цвет дверь и остановился в холле, смеясь и отдуваясь.

Профессор запер дверь.

– Не вижу ничего смешного, – заметил он.

– Жизнь – это орлянка!

– И сегодня вы выбросили орла?

Нет, профессор мне положительно нравился. Я улыбнулся и протянул ему предмет, добытый мною из канавы, попросив вежливо, но настойчиво:

– Не могли бы вы определить, что внутри?

Профессор уставился на то, что я принес, с легким ужасом. Я покивал, словно бы затем, чтобы подтвердить, что имею в виду именно то, что сказал. Профессор несколько сурово спросил, знаю ли я, что это за предмет. Держал он его, кстати, чрезвычайно осторожно.

– Ну да. Это шприц-тюбик. Погружаешь иглу в любое жидкое лекарство и всасываешь лекарство в емкость, – сказал я. – Потом втыкаешь иголку в пациента, надавливаешь на емкость и вводишь лекарство. Такими шприцами иногда пользуются ветеринары, когда имеют дело с лошадьми, которые боятся обычных больших шприцов.

– Да, верно, – сказал профессор. – Я смотрю, вы разбираетесь в таких вещах…

– Мы однажды с Мартином ездили… – начал я и осекся. Как много в моей жизни было связано с Мартином…

Лоусон-Янг ничего не сказал про Мартина, только заметил:

– Такие шприцы используются еще и в психиатрических больницах, при работе с пациентами, впавшими в буйство, когда нужно быстро их успокоить…

В «Холлердейском доме» лечатся люди с умственными расстройствами… Адам Форс имеет доступ к прекрасной аптеке…

Джордж Лоусон-Янг развернулся и, держа крохотный тюбик двумя пальцами, направился в лабораторию, где стоял газовый хроматограф.

Тюбик размером с ноготь большого пальца был по-прежнему полон жидкости и к тому же сделался влажным оттого, что упал в канаву. Лоусон-Янг аккуратно уложил его на подносик и попросил одного из сотрудников определить состав содержимого как можно быстрее.

– Некоторые разновидности ядов не поддаются определению, – предупредил он меня на всякий случай.

– По всей вероятности, это нечто, что уже было в аптеке клиники Форса, – возразил я. – Он впервые встретился со мной вчера днем. Вряд ли он за такой короткий срок мог найти что-нибудь из ряда вон выходящее.

Содержимое шприца поначалу не вызвало ничего, кроме улыбок.

Молодому сотруднику лаборатории понадобилось всего минут десять, чтобы сделать анализ.

– Инсулин, – уверенно заявил он. – Это самый обычный инсулин, какой колют диабетикам.

– Инсулин! – разочарованно воскликнул я. – Всего-то навсего?

Профессор и его сотрудник снисходительно усмехнулись.

– Если бы у вас был диабет, – пояснил профессор, – содержимого этого шприца хватило бы, чтобы вы впали в кому. Ну а если у вас нет диабета, этого количества инсулина будет достаточно, чтобы вас убить.

– Уби-ить?

– Именно так, – кивнул Лоусон-Янг. – Это смертельная доза. Разумно будет предположить, что этот шприц был заготовлен для вас, а не для вашего шофера, но мне просто не верится, что Адам мог пойти на такое…

Он, похоже, был потрясен и раздавлен.

– Нет, мы знали, что он способен на воровство, но на убийство… – Профессор покачал головой. – Вы уверены, что это его шприц? Может, он просто валялся на мостовой?

– Я точно помню, что Форс держал шприц в руке и выронил, когда я его схватил.

К тому времени мы с профессором уже сидели во вращающихся креслах в его личном кабинете.

– На самом деле, – пробормотал я, – главный вопрос – зачем?!

Лоусон-Янг этого не знал.

– Будьте так любезны, – попросил он наконец, – расскажите все с самого начала!

– Сперва позвоню шоферу.

Я воспользовался своим мобильником. Услышав мой голос, Джим сперва обрадовался, что я на свободе и могу разговаривать с ним, но тут же высказал беспокойство, что он опоздает домой и жена рассердится, что ризотто остынет, а потом спросил, где мы можем встретиться, чтобы он мог спокойно меня забрать. Я был рад, что Джим согласился меня подождать. Профессор, взяв у меня мобильник, попросил Джима перезвонить через час, а потом посоветовал мне не тратить времени.

– Это история о двух кассетах, – неуверенно начал я.

– О двух? – переспросил профессор.

– Именно о двух, – ответил я, но заколебался.

– Ну, продолжайте же! – Профессору, естественно, не терпелось.

– Одна была отснята здесь. Ее похитил Адам Форс. Он уговорил Мартина Стакли спрятать ее у себя, чтобы ее не нашли.

– Мы получили в суде ордер на обыск и арест, – заметил Лоусон-Янг, – и уже начали искать ее повсюду, включая собственный дом Адама, но, разумеется, мы и подумать не могли, что кассета окажется в руках жокея.

– Наверно, потому Форс и отдал ее жокею, – сказал я. – Но, насколько я понимаю, Мартин решил, что кассета Форса будет целее у меня, потому что у меня нет четверых любопытных детишек. А также болтливой и сварливой жены. Но разве Мартин дал бы мне эту кассету, если бы знал, что содержащиеся на ней сведения ворованные?

Профессор улыбнулся.

Я продолжал:

– Мартин Стакли получил ворованную кассету от Форса на скачках в Челтнеме и временно передал ее своему помощнику, а сам отправился выступать на лошади по имени Таллахасси. Эта скачка оказалась для него роковой.

Лоусон-Янг кивнул.

– Когда Мартин Стакли погиб, – подхватил он, – его помощник, Эдди, отдал кассету вам, поскольку знал, что именно так намеревался поступить Мартин. Эдди был одним из тех людей, на которых в конце концов вышли наши сыщики. Но он сказал, что ничего не знает ни о какой ворованной кассете. По его словам, он предполагал, что имеет дело с кассетой, которую вы же сами и засняли, – с кассетой, на которой объясняется, как изготовить копию древнего, бесценного ожерелья.

– Это и есть вторая кассета, – пояснил я. – Она тоже пропала.

– Эдди видел вашу копию ожерелья в жокейской раздевалке. И кстати, – улыбка Лоусон-Янга озарила весь его маленький кабинет, – он говорил, что ожерелье было просто потрясающее. Быть может, когда-нибудь, когда все это закончится, вы мне его покажете.

Я уточнил, что именно должно закончиться. Профессор помрачнел.

– Для меня все закончится, когда мы добудем кассету с плодами наших трудов.

Профессор наверняка сознавал, что сделать копию кассеты проще простого. И что сведения, записанные на кассете, подобны содержимому шкатулки Пандоры: раз выпустив наружу, обратно их уже не загонишь. На той самой кассете сейчас действительно могут быть записаны скачки, а запись медицинских исследовании, возможно, уже ушла на сторону и никогда больше не попадет в руки профессора. Так что есть вероятность, что для него все закончилось уже сейчас.

Ну, а для меня эта история закончится, когда Роза и Адам Форс оставят меня в покое. Но тут, откуда ни возьмись, в памяти всплыл четвертый громила в черной маске. Да, для меня дело не закончится, пока я не узнаю, кто таится под этой маской.

Я сказал о Четвертом профессору – очень осторожно, боясь, что он не воспримет мои страхи всерьез. Однако профессор отнесся к этому вполне серьезно.

– Попробуйте ввести этого Четвертого во все уравнения и посмотрите, что выйдет в итоге, – посоветовал профессор. – Понимаете ли вы, почему Форс хотел вас убить? Понимаете ли вы, зачем кому-либо вообще на вас нападать? Подумайте.

Пожалуй, этот метод пригоден для большинства исследований: что получится, если ввести некий икс, нечто неизвестное во все, что я знаю, но недопонимаю?

Но овладеть новым методом я не успел. Пришел один из молодых сотрудников и сообщил, что на тротуаре напротив подъезда стоит Адам Форс, а с ним – какая-то худощавая женщина: очевидно, моя подружка Роза. И доктор Форс взирает на дверь с таким видом, словно собирается штурмовать Бастилию. Впрочем, молодой сотрудник был занят поисками выхода из крепости и явно наслаждался этим занятием.

– Адам знает это здание и все его входы и выходы не хуже, если не лучше любого из нас, – задумчиво сказал профессор. – Так что через черный ход выйти не удастся – Форс поставил там своего человека. Так как же нам вывести мистера Логана из лаборатории, чтобы Форс этого не заметил?

Блестящие исследователи тут же предложили несколько решений проблемы. Однако все они были связаны с необходимостью болтаться над пропастью, как Тарзан. А потому, поразмыслив, они единогласно высказались за выход, которым я в конце концов и воспользовался.

Очаровательная сотрудница, которой и принадлежала эта идея, принялась давать мне указания, достойные боевика:

– Подниметесь по лестнице. На шестом этаже, на последней площадке, будет дверь, запертая на засов. Отопрете ее и выйдете на крышу. Съедете по крыше до парапета. Проползете по краю крыши, прячась за парапетом, чтобы тот, кто караулит у черного хода, вас не увидел. Ползти надо вправо и пригибаться пониже. Тут семь домов, соединенных крышами. Ползите по крышам вдоль парапетов. В конце последнего дома будет пожарная лестница. Спуститесь по ней. Там внизу будет такой механизм, который опускает последнюю секцию пожарной лестницы, так что она достает до самой земли. Когда спуститесь, просто толкните лестницу наверх, она поднимется и защелкнется. Моя машина стоит в гараже у черного хода. Я выеду через полчаса. К тому времени вы уже должны быть внизу. Я вас подберу и поеду туда, где мы сможем встретиться с вашим шофером. Когда сядете в машину, ляжете на пол, чтобы казалось, будто в машине никого нет, кроме меня.

Все одобрительно закивали.

Мы с Лоусон-Янгом обменялись рукопожатием. Он дал мне множество телефонов, по которым его можно найти, и с усмешкой заметил, что телефон лаборатории у меня уже есть. Он надеялся, что я все же найду пропавшую кассету. Дедукция и интуиция – великая вещь!

– Тоже мне, надежда! – хмыкнул я.

Он пожал плечами:

– Больше нам надеяться не на что.

Девушка, разработавшая план моего спасения, и пара ее коллег вместе со мной поднялись на верхний этаж и отперли мне дверь на крышу. Молодые ученые ужасно веселились, однако говорили шепотом из-за стража, ожидающего у черного хода, далеко внизу.

Они помогли мне сползти вниз по покатой черепичной крыше к парапету, идущему вдоль карниза. Видя, что я благополучно достиг цели, они помахали мне ручкой и заперли дверь.

Тут выяснилась одна неприятная подробность. Я, конечно, мог бы ползти на четвереньках, но тогда меня мог заметить Норман Оспри, караулящий внизу. Моя спасительница была маленькой и хрупкой и не учла, что я-то почти в два раза крупнее ее. Парапет был не выше моего предплечья, так что мне пришлось ползти по-пластунски. К тому же выяснилось, что местами парапет обветшал и выкрошился. Так что я полз на животе, потея и дрожа, стараясь не дотрагиваться до парапета. Лететь было очень далеко.

Пока я полз, начало темнеть, что тоже не облегчило моей задачи.

Семь домов показались мне пятьюдесятью.

К тому времени, как я наконец дополз до пожарной лестницы, я начал подумывать о том, что лучше уж было бы свалиться за этот чертов парапет, чем так ползти позади него.

Ну что ж, мрачно думал я, по крайней мере, если Адам Форс хоть раз бывал на крыше лаборатории, вряд ли он может предположить, что я туда полезу.

Моя очаровательная спасительница уже ждала внизу. Она подобрала меня, все еще трясущегося от пережитого страха, и неодобрительно заметила, что я долгонько возился. Ответить я не смог – во рту пересохло. Девушка извинилась за то, что крыша была мокрая после недавнего дождя и мой костюм оказался испорчен. Я прохрипел, что это пустяки. Девушка включила фары и обогреватель, и я вскоре перестал дрожать – и от холода, и от страха.

Джим ждал в условленном месте, как всегда взбудораженный. Моя спасительница, сдав меня ему с рук на руки, призналась, что давно так не развлекалась. Денег за бензин она не взяла – однако от дружеских объятий и долгого-долгого поцелуя не отказалась.

Глава 9

По дороге домой я завернул к Бомбошке – надо было с ней поговорить. Я обнаружил, что ее скорбь поутихла, а память прояснилась. Когда я задавал вопросы, она отвечала. Когда я предложил программу действий, она охотно согласилась.

К тому времени, как зевающий Джим доставил меня ко мне домой, оба мы здорово устали, а ему еще было ехать несколько миль. Наиболее законопослушный из моих трех ангелов-хранителей, Джим к тому же и жил ближе всех. Джим сказал, что жена посоветовала ему предложить мне свои услуги, пока я не получу права. Меня останавливало то, во что это обойдется, его – запрет на радио и музыку в машине. Мы договорились, что подумаем и дадим друг другу знать.

Сегодня, в среду, мотоцикл Кэтрин уже стоял на своем месте, у дверей кухни. Так что Джим сразу уехал, а на кухне меня встретил теплый запах еды, воцарившийся здесь так же естественно, как и прежде, когда у меня жили другие девушки.

– Ты уж извини, – сказала она, указывая локтем на жарящуюся яичницу. – Я не знала, когда ты вернешься, а есть хотелось ужасно.

Интересно, сильно ли ей пришлось напрячься, чтобы не сказать «вернешься домой»?

Она оглядела меня с головы до ног и вопросительно приподняла брови.

– Промок малость, – объяснил я.

– Ладно, потом расскажешь.

Пока я переодевался, она пожарила вторую яичницу, и мы тихо-мирно поужинали.

Я сварил кофе нам обоим и выпил свой, любуясь ее чистым лицом и белокурыми волнистыми волосами. Интересно, а каким я выгляжу в ее глазах? Я несколько тревожился на этот счет.

– Сегодня я опять виделся с доктором Форсом… – начал я.

Кэтрин улыбнулась.

– И что, он все так же мил и обаятелен и вселяет веру в человечество?

– Не то чтобы очень. Более того, есть вероятность, что он намеревался меня прикончить, если получится.

Позевывая, я мало-помалу, ничего не преувеличивая, рассказал ей о сегодняшних событиях.

Кэтрин слушала очень внимательно. На лице ее отражался ужас.

Я взял ее кружку из-под кофе и поставил в раковину. Мы все еще сидели на кухне – моя матушка в свое время поставила там пару удобных просторных кресел перед хорошим камином.

Мы сидели рядом, втиснувшись в одно кресло, не столько даже потому, что это доставляло нам удовольствие, сколько затем, чтобы ощущать дружескую поддержку.

Я рассказал Кэтрин о профессоре Лоусон-Янге и предложенном им способе исследования с введением неизвестного.

– И вот теперь я обдумываю все, что кто-либо сказал и сделал, добавляю икс-фактор и смотрю, что получится.

– Что-то уж больно сложно звучит.

– Зато все видится в ином свете.

– Ну, а когда ты его найдешь, этого Номера Четвертого?

– Он мне в кошмарах снится, – сказал я.

Я погладил ее по голове. Она свернулась у меня на коленях так уютно, как будто всю жизнь тут сидела.

Для того чтобы добавить Четвертого в картину с того момента, когда мне впервые стало известно о его существовании, придется вспомнить эту драку у магазина в Бродвее – всю, до последнего удара. Не хочется, но придется. И вспомнить все крики Розы до последнего слова.

Она кричала: «Сломайте ему запястья…»

Кэтрин заворочалась в моих объятиях, прижалась теснее – и я решил, что Роза пока подождет.

Кэтрин проснулась рано и уехала еще до рассвета – она дежурила в утреннюю смену. Я еще затемно пешком отправился в «Стекло Логана», размышляя обо всем, что узнал вчера и позавчера в Линтоне и Бристоле, и, как и профессор Лоусон-Янг, гадая, по-прежнему ли похищенные доктором Форсом уникальные данные находятся у него.

Строго говоря, какое до этого дело провинциальному стеклодуву? Однако подживающая ссадина на подбородке напоминала о том, что не все с этим согласны.

Опять же, строго говоря, погибшему жокею до этого тоже никакого дела не было – однако же его жену и детей отравили усыпляющим газом и стащили у них все видеомагнитофоны.

Профессор рассчитывает на мои дедуктивные способности. Однако, на мой взгляд, он ставит последнюю рубашку на лошадь, которая сойдет с дистанции, как сказал бы Мартин.

Эта охота за пропавшей кассетой начала мне напоминать блуждание в звездообразном лабиринте, все коридоры которого заканчиваются тупиком. Однако профессор был убежден, что один из коридоров в конце концов должен привести к его сокровищу. Я уже привык считать, что и Ллойд Бакстер, и Эд Пэйн, и Виктор, и Роза, и Норман Оспри, и Бомбошка, и Адам Форс ни к чему меня не выведут. Однако теперь, обдумывая все, что они говорили и делали, я пришел к выводу, что профессор был прав: если получится отбросить ложь, то, что останется, действительно будет правдой.

Куда больше времени и умственных усилий понадобится на то, чтобы проверить предположение профессора: если включить икс-фактор во все мои неразрешимые загадки, все концы должны сойтись.

Несмотря на то что я явился в мастерскую за полчаса до обычного начала рабочего дня, Гикори оказался уже там. Он упрямо пытался сделать идеальную яхту. Он сделал яхту покрупнее и пустил вдоль мачты красные и голубые полоски, так что вещица сделалась ярче и веселее.

Я поздравил его с удачей. Гикори пренебрежительно фыркнул в ответ. Я подумал о том, скоро ли его солнечный нрав разразится бурей, и от души понадеялся – и ради него самого, и ради блага всей нашей маленькой команды, – что в ближайшее время такого не случится. Пока что я принялся прибираться на полках в том конце мастерской, что служил кладовой, а Гикори установил в печи рабочую температуру – 1800 градусов по Фаренгейту. Надо отдать Гикори должное: он обращался с полужидким стеклом с той долей бесшабашности, которая наверняка ему понадобится на пути ко всеобщему признанию. Про себя я думал, однако, что Гикори навсегда застрянет на отметке «Очень хорошо» и никогда не добьется «Отлично». В глубине души Гикори понимал, что способности его ограниченны, и знал, что меня ему не превзойти. А потому к его нынешней зависти следовало относиться снисходительно, с мягким юмором – если, конечно, я хотел, чтобы он остался или, по крайней мере, ушел без особого скандала.

Айриш и Памела Джейн, как обычно, пришли вместе. На этот раз они ожесточенно спорили о фильме, в котором действовал злой стеклодув. Они спросили у Гикори, что думает об этом фильме он, втянули его в спор и так заболтались, что опомнились лишь тогда, когда драгоценная яхта Гикори со звоном лопнула и разлетелась в куски. Гикори забыл яхту на катальной плите, и ее внешняя поверхность успела остыть, а сердцевина оставалась раскаленной. И напряжение, возникшее из-за неравномерного остывания, оказалось чрезмерным для хрупкого стекла. Осколки разлетелись в разные стороны и попадали на пол.

На лицах моих помощников отразился ужас. Гикори взглянул на часы и уныло сказал:

– Три минуты… Всего-то навсего. Я ведь собирался поставить ее в печь. Черт бы побрал этот идиотский фильм!

Подобрать осколки никто даже не попытался. Они по-прежнему были немногим холоднее расплавленного стекла и могли прожечь пальцы до кости.

– Ну что ж, – сказал я, взглянув на печальные останки и пожав плечами, – бывает.

Разумеется, напоминать о том, что стекло, используемое для учебных работ, достаточно дешевое, не было нужды. Такое бывает со всеми. Даже с лучшими.

Все утро мы добросовестно трудились, изготовляя птичек с распростертыми крылышками для мобилейСсылка6: такие птички всегда хорошо расходятся. Памела Джейн их особенно любила. На следующее утро она прилаживала к птичкам петельки и аккуратно укладывала их в коробочки, так, чтобы их можно было достать оттуда уже готовыми к полету.

Гикори, у которого птички получались очень хорошо, постепенно повеселел и снова обрел хорошее настроение к тому времени, как перед магазином остановился «Роллс-Ройс» Мэриголд, за рулем которого восседал Уортингтон. Сама Мэриголд в ослепительном восточном халате в черно-белую полоску выплыла из своего лимузина, хлопая густо накрашенными ресницами, точно жирафа. Она объявила, что пришла пригласить меня на ланч в «Драконе Вичвуда». И добавила, что хочет попросить меня об услуге.

Уортингтон, державшийся на полшага позади Мэриголд, как всегда, когда исполнял обязанности телохранителя, загорел на солнышке куда больше самой Мэриголд. Уортингтон с довольным видом сообщил, что провел большую часть поездки на склонах, в то время как гардероб Мэриголд пополнился тремя огромными чемоданами тряпок. Очевидно, оба остались довольны путешествием.

Мэриголд, как всегда, заразила всех вокруг своим весельем, и вскоре они с Гикори уже перебрасывались двусмысленными шуточками.

Мэриголд так увлеклась этим занятием, что провела у меня в магазине не меньше получаса – а для нее это целая вечность. Пока они с Гикори задирали друг друга, Уортингтон ухватил меня за рукав и увел в мастерскую. Где с самым несчастным видом сообщил мне, что подпольное братство букмекеров предрекает мне скорое и неминуемое поражение, а то и гибель.

– Роза все бродит поблизости, мечтает отомстить: она никак не может понять, отчего вы до сих пор не молите о пощаде. Над ней смеются, понимаете? Из-за того, что мы с вами и с Томом расстроили два ее самых лучших плана. Она с такой потерей лица ни за что не смирится. Так что вы смотрите, берегитесь: мне говорили, что вас закладывает кто-то из здешних, из бродвейских, так что Розе известно все, что бы вы ни предприняли.

– В смысле – «закладывает»?

– Ну, стучит. Да вы что, с луны свалились? Фискалит. Ну, доносит на вас. Я серьезно, Джерард. Том Пиджин говорит, что дело нешуточное.

Я пообещал, что буду осторожен. Но разве можно непрерывно жить начеку?

– Наверно, стоит вам рассказать, что вчера пытались сделать со мной Адам Форс и Роза.

Уортингтон угрюмо выслушал и задал вопрос, ответа на который не было:

– А где Роза сейчас?

Тем временем Мэриголд и Гикори, которым доставляло огромное удовольствие заигрывать друг с другом, отчасти вопреки двадцатидвухлетней разнице в возрасте, отчасти – именно благодаря ей, чмокнули друг друга в щечку на прощание, и мы с Мэриголд торжественно вступили под своды «Дракона». В ресторане навстречу нам выплыла драконица собственной персоной. Они с Мэриголд ревниво оглядели друг друга.

Я про себя решил, что костюмы их друг друга стоят, но благодаря накрашенным ресницам первый приз возьмет Мэриголд. Однако прошло часа два, прежде чем Мэриголд устала от молчаливого состязания и наконец-то поведала мне, зачем, собственно, ей понадобилось приглашать меня на ланч.

Для начала она сообщила мне то, что я вообще-то и так знал:

– Джерард, я – мать Бомбошки!

– Ага, – ответил я.

– На Рождество, – продолжала Мэриголд, – Мартин подарил жене видеокамеру – от детей, а от себя он собирался подарить ей ожерелье.

Я кивнул:

– Но она предпочла теплые зимние сапоги.

– У этой глупышки совершенно нет вкуса!

– У нее ноги мерзли.

Однако Мэриголд полагала, что красота важнее комфорта.

– Мартин говорил, что вы как-то раз сделали роскошное ожерелье и могли бы сделать еще одно такое же. Так вот, не могли бы вы сделать такое ожерелье Бомбошке? Это будет подарок ей – от меня, разумеется. Только мне хотелось бы сперва на него посмотреть.

И она с надеждой уставилась мне в глаза. Ответа ей пришлось ждать довольно долго. На самом деле я просто не знал, что ответить. Я мог бы сказать ей, что это ожерелье обойдется дороже, чем меховые сапоги и видеокамера, вместе взятые, но боялся ее обидеть. С другой стороны, сообщить ей это все равно пришлось бы, рано или поздно. К тому же видеокамера с записью процесса изготовления и точной дозировки ингредиентов пропала – и мало того, возможно, Роза готова меня убить и ради нее тоже. Когда я обещал Мартину сделать такое ожерелье для Бомбошки, я еще не знал о существовании Розы.

Видя, что пауза затянулась чересчур надолго, Мэриголд спросила:

– Какие проблемы? Вы что, не можете его сделать?

Видя, что что-нибудь ответить все равно придется, я спросил:

– А что думает по поводу ожерелья сама Бомбошка?

– Она еще ничего не знает. Я ей сюрприз хочу сделать, чтобы подбодрить бедняжку. Я сперва хотела ей в Париже купить что-нибудь этакое, но потом вспомнила, что вы обещали Мартину сделать такую штуку… Ну так как, возьметесь?

Она настолько не привыкла получать отказ, что никак не могла понять, почему я не спешу соглашаться. Я улыбнулся своей самой любезной улыбкой и попросил разрешения немного подумать. Мэриголд надула губки. Я вспомнил, как Мартин, бывало, в шутку говаривал, что, если Мэриголд надулась, стало быть, вышла на тропу войны.

Черт возьми, ну зачем он погиб? Со дня его смерти прошло три недели, и каждый день приносил все новые проблемы.

Я сказал:

– Ожерелье, которое я сделал, хранится в сейфе в здешнем банке – неподалеку отсюда, на этой же улице. Вам стоило бы для начала взглянуть на него, прежде чем что-то решать.

Обиженная гримаска Мэриголд сменилась широкой, понимающей улыбкой. До банка можно было бы прекрасно дойти пешком, но тем не менее Мэриголд величественно призвала Уортингтона, не менее величественно расплатилась за ланч и совершенно затмила бедную драконицу на пути к «Роллс-Ройсу».

Банковский менеджер встретил Мэриголд, кланяясь чуть ли не до полу. Служащие в мгновение ока были посланы в хранилище, принести мой сейф в помещение, где можно было спокойно изучить его содержимое. Я отпер стальной ящик, достал оттуда плоскую коробочку синего бархата, в которой хранилась копия «Критского восхода», открыл коробочку и положил ее на столик, чтобы Мэриголд могла полюбоваться ожерельем.

Древний оригинал я видел только за стеклом, в витрине музея, при искусственном освещении, так что как следует их сравнить я не мог, однако в холодном свете банковского помещения моя копия светилась изнутри, как живая. Я испытал такой прилив самодовольства, что мой дядя Рон только бы за голову схватился.

– Ух ты-и! – воскликнула Мэриголд. Потом перевела дух и добавила: – О, господи!

Похоже было, что она никак не может решить, нравится оно ей или нет.

Ожерелье, придуманное три с половиной тысячи лет назад, состояло из двадцати пластинок темно-синего стекла и стекла цвета морской волны, соединенных полосками расплавленного золота. Каждая пластинка была в два дюйма – пять сантиметров – длиной, а шириной в ноготь большого пальца. На каждой красовался узор в форме цветка. Когда ожерелье надевалось на шею, пластинки, нанизанные через отверстия в одной из коротких сторон, расходились, подобно солнечным лучам, и цветки, расположенные внизу, прилегали к груди. Вещь была по-своему варварская, пышная и довольно-таки тяжелая. Так что я понимал Бомбошку, которой не захотелось его носить – Бомбошка-то была достаточно хрупкая.

Придя в себя, Мэриголд спросила, видел ли его Мартин.

– Видел, – кивнул я. – Он думал, что оно пойдет Бомбошке, но Бомбошка предпочла сапоги.

Я одолжил ожерелье Мартину, не ставя никаких особых условий, и он показывал его друзьям в жокейской раздевалке. Так что это ожерелье видели десятки людей.

Мэриголд снова умолкла, что было почти невероятно. Она молча смотрела, как я прячу ожерелье и убираю бархатную коробку обратно в сейф. В сейфе лежали также бумаги, которые я на всякий случай лишний раз проверил: завещание, страховой полис, документы на дом на холме – короче, вся та бумажная шелуха, которая тянется за любым человеком. А вот кассеты с инструкциями нет как не было.

Я еще раз тщательно перебрал стопку конвертов.

Нет, кассеты не было. Я насмешливо подумал, что украсть кассету – это еще не все. Даже если тщательно следовать указаниям, которые на ней содержатся, изготовить такое ожерелье будет отнюдь не просто. Я отчасти потому и хранил эту кассету, что процесс, запечатленный на ней, стоил мне нескольких часов тяжкого труда.

Служащие банка заперли все как полагается, вернули мне мой ключ, и Мэриголд величественно повелела Уортингтону везти нас обратно в «Стекло Логана». Отдав этот приказ, она снова умолкла. К тому же ее потребление джина снизилось практически до нуля.

Вернувшись в магазин, Мэриголд принялась расхаживать по ярко освещенной галерее так, будто была здесь впервые. Наконец она остановилась перед крыльями Кэтрин и обратилась к нам всем – Уортингтону, Айришу, Гикори, Памеле Джейн и мне – таким тоном, будто разговаривала с первоклашками. Она сказала, что нам очень повезло, что мы работаем в мастерской, которая уже сейчас пользуется мировой известностью. И что она намерена поднять нашу репутацию на новую высоту, потому что…

– Джерард, – она послала мне воздушный поцелуй, – разумеется, с вашей помощью, сделает для меня прекрасное ожерелье, которое я назову «Рыцарским трофеем Мэриголд», и я намерена ежегодно вручать это ожерелье победителю стипль-чеза в Челтнеме в канун Нового года, в память о моем зяте, Мартине Стакли! Вот! – И она торжественно раскинула руки. – Ну, как вам эта идея?

Мы молча глазели на нее. Все были ошарашены.

– Ну, Джерард, что скажете?

Я не сказал: «Это чересчур. Даже слишком». Но думал я именно так.

– Вот видите! – торжествующе продолжала Мэриголд. – Это выгодно всем! К вам будут ломиться толпами!

Даже если не считать проблем со страховкой – а проблемы будут, и крупные, – всегда существует вероятность, что кто-нибудь не слишком щепетильный попытается подменить античное ожерелье современным. В результате Мэриголд светят еще и проблемы с законом…

– По-моему, идея превосходная! – сказала Памела Джейн. Прочие заулыбались и закивали. Даже Уортингтон не забил тревогу.

Мэриголд, увлеченная планом, который пришел ей в голову за десять минут до того, принялась поспешно разрабатывать детали. Она сейчас позвонит в челтнемскую комиссию по призам… а Джерард пусть немедленно берется за работу… надо уведомить прессу…

Я слушал вполуха. Копия украшения стоимостью в миллион фунтов никак не годится для того, чтобы быть призом. Памятный кубок в честь Мартина, до которого у меня, кстати, все никак не дойдут руки, подошел бы куда лучше. Хрустальные призы – вещь достаточно распространенная, и, если бы мне было поручено изготовить нечто подобное, это действительно пошло бы на пользу моей репутации.

Айриш в порыве энтузиазма потряс руку Мэриголд, чем несказанно удивил почтенную леди. Гикори сиял. Идея приза в виде ожерелья в «Стекле Логана» была принята на ура. Однако челтнемская комиссия может и не согласиться…

Впрочем, челтнемской комиссии не позволили долго пребывать в неведении. Мэриголд прямо от меня позвонила весьма высокопоставленному ипподромскому начальству и убедила его представителя немедленно приехать в «Стекло Логана».

Часом позже неотразимая Мэриголд уже приветствовала фамильярным поцелуем челтнемское начальство по имени Кеннет Трабшоу. Она так торопилась объяснить, в чем дело, что даже не успела представить ему Айриша, Гикори и Памелу Джейн.

Представитель высших эшелонов ипподромской власти поздоровался со мной вежливым кивком. Он знал меня в лицо, но до сих пор мы ни разу не разговаривали. Однако Мэриголд быстро исправила это упущение.

– Дорогуша, вы ведь знакомы с Джерардом Логаном?

– Э-э… да, разумеется.

– Так вот, Джерард сделал это ожерелье – сказочное, просто сказочное! Вам непременно следует на него посмотреть – это тут рядом, в банке…

Все присутствующие поглядели на часы. Банк закрылся за пять минут до того. Мэриголд приуныла. Она в своем воодушевлении не замечала хода времени.

Я скромно предложил мистеру Трабшоу посмотреть другие сделанные мною вещи, чтобы его поездка оказалась не совсем уж напрасной.

– Ну что вы, дорогуша! В ожерелье больше золота, а ведь это должен быть золотой приз…

Однако Кеннет Трабшоу все же отправился в галерею – скорее из вежливости, чем потому, что ему действительно было интересно. Однако, сделав несколько шагов, он, к большому моему облегчению, замер на месте, потом подошел к крыльям Кэтрин и остановился перед ними.

– А сколько стоит эта вещь? – спросил он. – Тут нет ценника.

– Эта вещь продана, – ответил я. Мои помощники ужасно удивились.

– Жаль, жаль, – заметил Трабшоу.

– Золота маловато, – пожаловалась Мэриголд.

Я кашлянул.

– Однажды я сделал лошадь, берущую барьер, – сообщил я. – Барьер был золотой, и копыта лошади тоже. Сама лошадь была хрустальная, а земля, основание статуэтки, – из черного стекла с золотыми крапинками.

– А где она теперь? – спросил Кеннет.

– В Дубае.

Он улыбнулся.

– Так как же насчет ожерелья? – настойчиво осведомилась Мэриголд.

Однако дорогуша Кеннет мягко успокоил ее:

– Я приеду на него посмотреть завтра. Однако у этого молодого человека есть и кое-что еще, кроме ожерелья. Вот, к примеру, эти крылья…

Он еще постоял перед ними, склонив голову набок. Потом спросил:

– А не могли бы вы сделать копию? Раз уж эта вещь продана?

– Видите ли, продавая вещь, я даю гарантию, что это – единственный экземпляр, – пояснил я. К тому же я не был уверен, что смогу воспроизвести эти крылья, даже если захочу. Этот великолепный разлет родился откуда-то из глубин подсознания. Я даже не делал записей.

Тогда Трабшоу спросил, не смогу ли я изготовить приз в память Мартина Стакли.

– Я мог бы сделать прыгающую лошадь с золотыми прожилками, – сказал я. – Лошадь, достойную Челтнема.

– Тогда я заеду завтра, – сказал председатель комиссии по призам, крепко обнял Мэриголд на прощание и отбыл.

Мэриголд заранее договорилась со своей дочерью, что привезет меня к ней. Я сел в машину, ведомую Уортингтоном. К дому Стакли мы прибыли одновременно с Прайамом Джоунзом, который теперь водил машину очень аккуратно – берег дорогие шины, которые купил вместо тех, что загубил перед Новым годом. Бомбошка рассказывала, что Прайам в конце концов решил не судиться с муниципалитетом из-за того, что поселковые власти за ночь установили «лежачего полицейского» с шипами. Он нашел себе нового врага. Теперь этим врагом был Ллойд Бакстер, который забрал своих лошадей, включая Таллахасси, и перевел к другому тренеру, живущему на севере, поближе к своему собственному дому.

Бомбошка, похоже, обрадовалась гостям. Я попросил ее дать мне возможность потолковать наедине с Джоунзом, и Бомбошка устроила это. Прайам Джоунз был последним из тупиков, в котором мог обнаружиться выход.

– Бомбошка пригласила меня на ужин! – торжественно объявил Джоунз.

– Чудесно! – задушевно сказал я. – Меня тоже.

Судя по выражению лица Прайама, он вовсе не жаждал очутиться со мною за одним столом. А тут еще Бомбошка утащила свою матушку смотреть гардероб и на прощание бросила через плечо:

– Джерард, вы не будете так любезны налить Прайаму рюмочку? Вроде бы в буфете есть все, что нужно.

Скорбь по Мартину засела в Бомбошке, как якорь, удерживающий корабль и не позволяющий ему болтаться по воле волн. Она понемногу приучала детей к послушанию и вообще привыкала распоряжаться хозяйством. Когда я просил ее пригласить Прайама поужинать, я даже не предполагал, что ей удастся так искусно спихнуть его на меня.

Тут из дома хлынули ребята. Для разнообразия они поздоровались, назвав меня «дядя Джерард», а Прайама – «сэр». Потом они окружили Уортингтона и утащили его в гараж играть в жмурки. Мы с Прайамом остались одни, и я повел его через дом в Мартиново «логово». Здесь я взял на себя обязанности хозяина и уговорил Прайама рассказать, как поживают его остальные лошади – я знал из газет, что одна из них выиграла скачку.

Прайам всегда был не прочь похвастаться. Сейчас он принялся объяснять, почему никто, кроме него, не мог бы привести эту лошадь к победе. Он заявил, что лучше всех знает, как подготовить лошадь к данной конкретной скачке.

Прайам пригладил жидкие седые волосы, сквозь которые просвечивал розовый череп, и снисходительно признал, что Мартин, конечно, тоже отчасти содействовал его успехам.

Он расположился на диване и прихлебывал виски, сильно разведенное содовой. Я сидел в кресле Мартина и перебирал мелочи, лежавшие на столе. Я вспомнил, как Прайам внезапно разрыдался в Челтнеме, и не в первый раз задумался о том, действительно ли Прайам настолько уверен в себе. Возможно, если удастся докопаться до какого-то глубинного уровня, могут всплыть кое-какие истины – и на этот раз обойдется без шлангов.

– Кстати, – спросил я как бы между прочим, – а вы хорошо знаете Эдди Пэйна? Ну, бывшего помощника Мартина?

Прайам удивился:

– Ну, не то чтобы мы были близко знакомы – если вы это имеете в виду, – но временами мне приходится ему сообщать, в каких цветах будут выступать жокеи, так что да, я с ним иногда разговариваю.

– И с Розой тоже?

– С кем, с кем?

– Ну, с дочерью Эдди Пэйна. Вы ее знаете?

– А почему вы спрашиваете?

Прайам, похоже, был озадачен, но на вопрос не ответил. Я подумал, что под черными масками прятались Эдди и его дочь – но не мог ли Прайам быть тем самым недостающим Номером Четвертым?

Я с признательностью сказал:

– Как любезно было с вашей стороны привезти обратно в Бродвей кассету, которую я так неосторожно забыл в кармане плаща в машине Мартина! Помните, в тот злосчастный день, когда он погиб? А ведь я так и не поблагодарил вас как следует. – Я помолчал, потом добавил так, будто вторая мысль была никак не связана с первой: – А знаете, ходят дурацкие слухи, будто бы вы подменили кассету. Будто бы вы взяли ту, что была в кармане плаща, и положили взамен другую.

– Чушь собачья!

Я улыбнулся и кивнул:

– Конечно, конечно. Я вполне уверен, что вы привезли в Бродвей ту самую кассету, которую я получил в Челтнеме.

– То-то же! – Прайам явно испытал облегчение. – А зачем тогда вообще упоминать об этом?

– Потому что в «логове» Мартина – вот в этой самой комнате – кассеты валялись повсюду. Вы могли сунуть кассету, которую я забыл в машине, в магнитофон Мартина – из чистого любопытства, посмотреть, что на ней. И то, что было на кассете, оказалось таким скучным и непонятным, что вы снова завернули ее в бумагу, заклеили сверток и отвезли его мне в Бродвей.

– Это всего лишь догадки.

– Разумеется. И насколько они верны?

Прайам не собирался признаваться в своем любопытстве. Я указал ему на то, что, если я буду точно знать, что было на кассете, пропавшей из «Стекла Логана», то это к его же выгоде.

Прайам поверил мне на слово и расслабился было, но я тут же вновь выбил его из колеи, спросив, кто был тот человек, которому он, Прайам, сообщил в тот же вечер или на следующее утро, что кассета, которую он привез в Бродвей, не имела никакого отношения к античному ожерелью.

Лицо Прайама окаменело. Он явно не горел желанием отвечать на этот вопрос.

Я без нажима спросил:

– Роза Пэйн, что ли?

Он упрямо молчал.

– Если вы скажете, кто это был, – продолжал я все тем же небрежным тоном, – мы сможем унять слухи о том, что вы подменили кассеты.

– Правда еще никому не вредила! – возразил Прайам. Но он, конечно, был не прав: правда еще как может повредить, и к тому же правде далеко не всегда верят.

– Так кто же? – повторил я. Возможно, именно мое кажущееся равнодушие в конце концов заставило Прайама расколоться.

– Когда Мартин погиб, – сказал Прайам, – я привез его вещи сюда, а потом, поскольку моя машина была в ремонте – помните, шины… э-э… полетели…

Я внимательно слушал и кивал.

Ободрившись, Прайам продолжал:

– Ну вот, Бомбошка сказала, что я могу взять машину Мартина – ну, она тогда согласилась бы на что угодно, она была совершенно не в себе, – поэтому я съездил на машине Мартина к себе домой, потом обратно в Бродвей с сумкой Бакстера и вашим плащом, а потом снова поехал домой. А утром, когда я вернулся с тренировки после того, как отработал с первой группой, мне позвонили. Это был Эдди Пэйн… – Прайам ненадолго осекся, но, видимо, таки решился рассказать все до конца. – Ну вот… Эдди спросил, уверен ли я, что кассета, которую я привез обратно в ваш магазин, – та самая, которую он отдал вам в Челтнеме. Я сказал, что кассета точно та самая, и все. Он повесил трубку.

На этом рассказ Прайама закончился. Он единым духом допил виски, и я подлил ему еще, покрепче, чтобы подбодрить беднягу после исповеди.

Эдди тоже ходил исповедоваться. Эдди не решился прийти на похороны Мартина. Эдди боится своей дочери Розы и надел черную маску, чтобы наломать мне бока. Кто знает, если бы не Том с его доберманами, возможно, Эдди пришлось бы исповедоваться в куда более тяжких грехах.

Раз ответ на мой простейший вопрос отнял у Прайама столько сил, значит, возможно, он видит какие-то вытекающие отсюда последствия, которых я не вижу?

Мог ли сам Прайам быть черной маской номер четыре? Тем самым икс-фактором?

Вероятно, Эд Пэйн сказал Розе, что кассета, похищенная из «Стекла Логана» в канун Нового года, имеет отношение к ожерелью. Это не значит, что Роза ему поверила. Роза знала, что такое ожерелье существует, но не отдавала себе отчета, что кассета сама по себе стоит не так уж много, и уж, во всяком случае, никак не миллион. А потому сочла, что дело стоит того, чтобы усыпить циклопропаном всех обитателей дома Бомбошки и украсть оттуда все видеокассеты.

Я был уверен, что человек, который выскочил из-за двери и стукнул меня по голове баллончиком, был мужчиной. Но теперь я понял, что это вполне могла быть и сама Роза. Роза женщина ловкая, сильная и решительная, и, уж наверно, она не остановилась бы перед тем, чтобы напасть на мужчину. Это я знал наверняка.

Я задумчиво спросил у Прайама, словно бы забыл, что уже задавал этот вопрос:

– Вы хорошо знаете Розу Пэйн?

– Я ее не знаю! – немедленно ответил он, но тут же поправился: – Ну, точнее, видел ее пару раз…

– А как вы думаете, хорошо ли она знает Адама Форса? И как вам кажется – хватило бы доктору Форсу глупости снабдить ее баллончиком газа из частной клиники, где он работает?

Прайам был так ошеломлен, словно я пырнул его мечом, но, к сожалению (к моему сожалению), он не проявил никаких признаков вины. Прайам не чувствовал себя виноватым – почти никто не чувствовал себя виноватым.

Бомбошкин «ужин» оказался обычным семейным ужином. Прайам был разочарован. Он предпочел бы торжественный обед. Но мы попросту расселись на кухне за большим обеденным столом: Мэриголд, Уортингтон, ребята, Бомбошка, я и сам Прайам. Я исполнял также обязанности официанта. Дэниэл, старший из детей, помогал мне убирать грязную посуду.

Когда я подал на стол очередное блюдо, Дэниэл преградил мне путь и спросил:

– Джерард, кто такой Виктор?

Я сразу понял, что к чему.

– Это мальчик. Расскажи, что ты о нем слышал.

– На тех же условиях? – уточнил Дэниэл. – Сокровища будут?

– Нет, конечно! – одернула его Бомбошка. – Это была просто игра.

– Игра, игра, – сказал я. – И сейчас тоже. Правила прежние.

Я порылся в карманах и нашел несколько мелких монеток. Даже удивительно, что у меня осталась мелочь – в тот раз ребята все выгребли.

– Ну, так что там с Виктором? – спросил я, выкладывая на стол денежку.

– Это две вещи! – предупредил Дэниэл. Я добавил вторую.

– Чему вы детей учите! – возмутилась Мэриголд.

В принципе она была права, но Дэниэл неожиданно возразил:

– А Джерард говорил Уортингтону и одному его другу, что за все надо платить!

Недовольство Мэриголд обратилось на шофера. Но Дэниэлу было не до бабушки. Он стоял и терпеливо ждал, пока я буду готов его выслушать.

– Рассказывай, – сказал я. – Вот тебе два золотых. И берегись, если твои сведения не стоят этих денег!

Я состроил жуткую гримасу. Дэниэл накрыл монеты пухлой ладошкой и сказал:

– Он хочет открыть вам тайну.

Прочие взрослые расхохотались, но я принял это всерьез.

– Когда он это сказал?

Дэниэл проворно сцапал один из «золотых». Вот же корыстный чертенок!

– Он звонил сюда, – продолжал Дэниэл. – Мама была на улице, в саду, и трубку снял я. Он сказал, что его зовут Виктор. Я сказал, что позову маму, но он не хотел говорить ни с кем, кроме вас. Вас не было, но я сказал, что вы приедете ужинать, и он сказал, что позвонит попозже, если получится.

Рука Дэниэла выжидающе зависла над второй монетой. Я философски кивнул, и монета исчезла в мгновение ока.

– Ужас какой! – сурово выговорила мне Мэриголд. – Вы портите мне внука!

– Это всего лишь игра, – повторил я. Да, вполне подходящая игра для мальчишки. Дэниэл хорошо потрудился.

Ужин завершился в половине восьмого – за полчаса до того, как младшим детям пришла пора ложиться спать. В Мэриголд снова пробудилась ее неуемная энергия. Она простила Дэниэла, обняла его на ночь, окутав мальчика полами своего халата, попила кофейку, хлебнула «Гран-Марнье», поболтала по телефону с Кеннетом Трабшоу насчет спонсорства золотых призов и наконец выплыла к своему «Роллс-Ройсу», окутанная клубами благодушия, и позволила Уортингтону водворить себя на заднее сиденье и увезти домой.

Прайам Джоунз явно чувствовал, что его обошли вниманием. Благодаря Бомбошку за гостеприимство, он дал ей понять, что человек, подобный ему, – известный тренер и к тому же бывший наниматель ее мужа, – мог бы рассчитывать на большее. Со мною он попрощался еще холоднее – едва кивнул на прощание – и рванул машину с места, не щадя своих новых шин. «Бедняга! – подумал я. – Тяжело, наверное, быть таким, как он!»

Виктор заставил себя ждать довольно долго. Бомбошка, уходя наверх читать детям сказки на ночь, поцеловала меня на прощание и предложила располагаться на ночь в «логове». Но только после одиннадцати в трубке раздался звонок, и я услышал знакомый хрипловатый голос:

– Джерард? Я из автомата звоню. Мама думает, что я сплю. Она выкинула номер вашего мобильника, а почтой я пользоваться не могу – тетушка Роза увезла мой компьютер… Меня все достало. Мне надо с вами повидаться. Когда вы приедете? Говорите скорей, а то у меня деньги кончаются.

В трубке действительно то и дело раздавались щелчки, предупреждающие, что время на исходе. Видимо, Виктор кидал в автомат самые мелкие монетки, потому что других у него не было. Дождавшись, когда треск затихнет, я сказал:

– Я приеду в Тонтон в воскресенье, тем же поездом.

– Нет, завтра! Приезжайте завтра, пожалуйста! Я крикнул «Да!», и связь прервалась.

– Псих ненормальный, вот вы кто! – заявил Том Пиджин в семь утра, когда я позвонил ему и рассказал о своих планах. – Сегодня пятница. Парень должен быть в школе.

– Видимо, потому он так и настаивал, чтобы я приехал сегодня. Наверно, он может прогулять школу так, чтобы мать ничего не узнала.

– Никуда вы не поедете! – отрезал Том. Помолчав несколько секунд, он сказал: – Пускай нас Джим везет. У него есть микроавтобус, в котором хватит места собакам. Вы где сейчас?

– У Стакли. Можете заехать за мной сюда? Том тяжко вздохнул.

– В прошлое воскресенье, пять дней тому назад, малютка Роза рассадила вам лицо шлангом.

– Угу.

– А позавчера, говорят, вас чуть не убили.

– Ну…

– Может, не поедете, а?

Я улыбнулся. Это была дурацкая идея.

Глава 10

К пятнице жена Джима решила, что меня сглазили, что меня преследует какой-то демон и что Джиму не следует меня возить. В среду у нее из-за меня ризотто пригорело.

Однако мы с Джимом все же договорились между собой и ударили по рукам. Он будет возить меня, когда понадобится мне, в качестве телохранителя, радио будет молчать, а я за это стану платить ему вдвое больше обычного.

Так что, невзирая на небольшую заминку, Джим благополучно доставил нас с Томом и собак в Тонтон и остановился у вокзала прямо под знаком «Стоянка запрещена». И только тогда я вспомнил, что по рабочим дням расписание поездов другое, что поезд, на котором я должен был приехать, уже пришел и ушел, и Виктор остался с носом.

На платформе его не было.

Сообщив Тому плохие новости и получив обещание подождать, я дошел пешком до Лорна-террас. Виктора не было. Я вернулся на станцию и нашел его в зале ожидания, продрогшего и встревоженного.

Увидев меня, парень поднялся. Он выглядел подавленным, и даже мое появление его не обрадовало. Во время поездки я занимался тем, что мысленно вводил Виктора во все события, в которых мог принимать участие Номер Четвертый. Однако я обнаружил, что мне далеко до профессора Лоусон-Янга: этот икс никак не сходился с Виктором.

– Я опоздал потому, что приехал не поездом, – коротко объяснил я. – Что случилось?

– Я хотел… – Голос у него тоже был подавленный. Он запнулся и начал снова: – Тетушка Роза перебралась к нам совсем. Я ее ненавижу. Я ее просто не выношу. А мама требует, чтобы я делал все, как велит тетя Роза, а иначе она со мной не разговаривает, потому что боится тетю Розу. И папа, когда его выпустят, не станет у нас жить, пока она там живет. Я точно знаю, что не станет. Куда же мне деваться? И поговорить мне не с кем, кроме вас. Смешно, да? После того как вас избили…

– А с дедушкой говорить не пробовал?

– Он тетю Розу боится до усрачки, – безнадежно ответил Виктор. – Еще хуже, чем мама.

– В прошлое воскресенье… – начал я. Он перебил:

– Простите, пожалуйста. Мне правда очень жалко, что вас так избили. Я думал, вы сегодня не приедете… Я думал, что вы не приехали.

– Ладно, – сказал я, – забудь про прошлое воскресенье. Давай лучше поговорим об Адаме Форсе.

– Он крутой, – сказал Виктор, но без особого энтузиазма. Потом, нахмурившись, добавил: – Это все говорят. Он несколько раз пользовался моим компьютером. Вот откуда у меня его письмо. Он думал, что уничтожил файл, а я его потом восстановил.

Это многое объясняло.

– А давно ли он знает твою тетю Розу? – спросил я и на этот раз получил ответ:

– Почти с тех же самых пор, как и маму. Уже несколько месяцев. Мама ездила на автобусную экскурсию к нему в клинику, и он на нее запал. Он мне нравился – я думал, что он действительно классный мужик. Он приезжал к маме, когда папа был на работе. А тетя Роза, когда узнала, пошла в гостиницу, где работал папа, и сказала, что если он неожиданно явится домой, то застукает их в собственной кровати. Папа пришел домой, а доктор Форс к тому времени уже ушел, но папа все равно маму отколотил, сломал ей нос, шесть ребер и еще чего-то, а тетя Роза пошла в участок и заявила на папу. И его засадили на год. А потом, в прошлое воскресенье, – Виктор сделался совсем уже несчастным, – тетя Роза отбила Адама Форса у мамы – она, наверно, с самого начала собиралась это сделать, – и теперь он делает все, как она скажет, и, хоть это и странно, но, по-моему, она его бьет, и довольно сильно, почти каждый день, и я видел, как они потом целовались.

Он был сильно озадачен этим. Я подумал, что Виктору не помешало бы поговорить с Уортингтоном. Отечески заботливый, выдержанный, знающий жизнь, Уортингтон сумеет объяснить парню, что к чему. Нет, Виктор просто не мог быть этим Четвертым. Виктор никак не смог бы сперва избить меня, а потом попросить о помощи.

Не Виктор. Но как насчет Джины?

Достаточно ли она сильна? Этого я не знал – и решил, хотя и неохотно, что придется проверить. Я обошел почти все тупики и так и не нашел человека, который подходил бы на роль икс-фактора. Но ведь был же этот Четвертый! Кто-то меня держал. Кто-то меня бил. Кто-то смотрел на меня из-под маски. Не мог же я все это выдумать?

Если верить профессору, я просто до сих пор не задал нужного вопроса. Но, если я его задам, как узнать, правду ли мне ответят? И что это за вопрос? И кому следует его задать?

Я вздохнул про себя, увел Виктора со станции и, к его нескрываемой радости, воссоединил с Томом и тремя его черными спутниками из семейства собачьих. Виктор признался Тому, что воскресенье, проведенное на пустоши, было одним из счастливейших дней в его жизни. Ну, разумеется, до тех пор, пока тетя Роза все не испортила.

Он принялся играть с собаками, которые явно к нему благоволили. И разговаривать он тоже предпочел с ними. Черные уши услышали тоскливое:

– Наверно, в наше время тоже можно сбежать в море и пойти в матросы…

Через некоторое время я сказал Тому:

– Я схожу к Виктору и, если его мать дома, попрошу отпустить мальчика к нам на выходные.

– Лучше я сам! – возразил Том.

– Пошли вместе, – предложил я. Невзирая на страхи Виктора, мы оставили его с Джимом, взяли с собой собак и вскоре уже стучались в наскоро отремонтированную дверь дома номер 19 по Лорна-террас.

Джина Верити открыла на стук – и не успела захлопнуть дверь: тяжелый башмак Тома оказался проворнее.

За пять дней, прошедших со злополучного воскресенья, Джина растеряла и приятную внешность, и спокойствие, и уверенность. Она уставилась на мой рассеченный и заживающий подбородок с таким видом, словно это была последняя соломинка. Наконец беспомощно промямлила:

– Ну что ж, заходите…

И, ссутулившись, провела меня уже знакомым коридором на кухню. Мы уселись за стол, как и в прошлый раз.

Том с собаками остался караулить снаружи: Джина не знала, когда могут вернуться ее сестра или Адам Форс.

– Я хотел бы пригласить Виктора погостить у меня на выходные, – сказал я.

Джина курила сигарету за сигаретой, как всегда.

– Ладно, – вяло согласилась она. – Заберите его из школы. – Она немного подумала. – Только смотрите, чтобы Роза не узнала. Она его не отпустит.

Пальцы на ее левой руке порыжели от табака. На правой пальцы были белые. Я взял ее за правую руку, потом за левую, подержал и отпустил. Мышцы были вялые, какие-то безжизненные. Джиной владела такая апатия, что она даже не возмутилась – только оглядела свои руки и спросила:

– Чего?

Я не ответил. Левая рука у Четвертого была не такая желтая – это я заметил бы даже в свете уличных фонарей. И руки у него были сильные и мускулистые. Нет, Номер Четвертый явно был мужчиной.

Джина не могла быть Номером Четвертым. Это бесспорно.

Пора идти.

И тут перед домом раздался Томов вариант сигнала тревоги: вой, рычание, лай – надо сказать, что псы Тома лаяли не иначе, как по приказу хозяина.

Джина вскочила и отшатнулась от стола. Глаза ее расширились от ужаса.

– Это Роза! – прошептала она. – Роза вернулась! На нее всегда собаки лают. Не любят они ее. У них сразу шерсть дыбом становится.

«Еще бы! – подумал я. – У меня тоже». Гулкий лай доберманов подтвердил, что Джина права.

– Уходите! – сказала Джина заплетающимся языком. – Туда! Через задний двор – и в переулок. Скорей, скорей!

Она заботилась не столько о моей безопасности, сколько о своей собственной.

Возможно, уйти было бы разумнее, но я никогда не был приверженцем девиза «Тот, кто вовремя отступит, доживет до следующего боя». Бежать от Розы… Я уже трижды ускользнул из расставленных ею ловушек и еще раз – от Адама Форса. И я решил снова довериться удаче.

Я остался сидеть за столом – только отодвинул стул, чтобы быть готовым вскочить в любую секунду. Скрипнула входная дверь, в коридоре раздались уверенные шаги.

Роза пришла не одна – Адам Форс тоже был с ней. Роза узнала Тома с его зверюгами, но отрицательные эмоции доктора были целиком сосредоточены на мне. Не прошло и двух дней, как он пытался одурманить меня инсулином и сделать из меня жертву дорожного происшествия – и просчитался. Можно себе представить, как он был потрясен, увидев меня в этом доме.

Как ни странно, Роза расцвела столь же быстро, как Джина увяла. Ее сухая кожа и жесткие волосы словно бы налились соками, и она вся сияла. Принимая во внимание недавний сбивчивый рассказ Виктора, очевидно, дело было в сексуальной удовлетворенности.

Адам Форс по-прежнему выглядел приятным и обаятельным, но я видел в нем всего лишь жулика, который вот-вот провалится в яму, им же самим и вырытую. Если у него есть копия кассеты, которую он украл в лаборатории Лоусон-Янга, Роза рано или поздно приберет ее к рукам. Роза приберет к рукам все, чего захочет добиться: мужчину, кассету, власть…

Роза однозначно была среди черных масок, но Адама Форса среди них не было. Иначе бы он узнал меня, когда я появился в его клинике.

Я неторопливо поднялся на ноги и лениво сообщил:

– Такого, как в прошлое воскресенье, больше не будет. Я приехал в основном затем, чтобы повидаться с Джиной, но мне надо было еще кое-что передать Розе.

К моему удивлению, они обратились в слух.

– Четвертый из вашей компании черных масок шепнул кое-что мне на ухо.

Мысль о том, что это может оказаться правдой, заставила Розу застыть на месте. За это время я успел миновать коридор и оказаться на территории, охраняемой доберманами. Том только вскинул брови. Когда я вышел на дорогу, Том присоединился ко мне, и мы зашагали в сторону станции. Псы молча трусили за нами. Преследовать нас никто не пытался.

– Как это вам удалось выбраться оттуда живым-здоровым? – поинтересовался Том. – Я был уверен, что вы свистнете.

– Я им наврал.

Том рассмеялся. Но мне было не смешно. Адам Форс смерил меня взглядом с таким видом, словно прикидывал, какое количество отравы на килограмм живого веса потребуется, чтобы меня прикончить. Смертельная доза инсулина… шприц с непонятной жидкостью, которым целились в меня на прощанье… баллончик с циклопропаном… Роза предпочтет искалечить, но Адам Форс может и убить.

В обычной кухне Роза могла бы полоснуть меня ножом, а Форс оказался беспомощен: под рукой не было яда – его излюбленного оружия. К тому же ему потребовалось бы время, а времени у него не было.

По пути к выходу я постарался как можно дальше обойти Розу, но в длительной перспективе доктор Форс, с его белой бородой и оранжевыми носками, благородными манерами и аптекой «Холлердейского дома», мечтой о миллионе и уверенностью в собственной непогрешимости, был куда опаснее.

Пропали две видеокассеты. Обе из них в свое время побывали в моих руках. Может ли та кассета, на которой заснят процесс изготовления ожерелья, находиться сейчас у Розы? У Форса ли теперь та похищенная кассета с лекарством от рака? Может быть, нет, может быть, да; но как, черт возьми, узнать это наверняка?

Возвращаясь в Бродвей, мы заехали по дороге к Кеннету Трабшоу, предварительно позвонив ему из машины Джима и убедившись, что он дома. Трабшоу несколько удивился тому, как нас много, но тем не менее великодушно предложил моим спутникам погреться на кухне у печки и предоставил в их распоряжение большую коробку печенья. Меня же он увел в гостиную, где было куда холоднее. Гостиная была большая комната с окнами на север, освещенная тусклым светом серого январского дня. В сочетании с зеленым ковром это освещение показалось мне угнетающим.

Я показал Трабшоу альбом, который нарочно захватил с собой. В альбоме хранилось множество глянцевых фотографий восемь на десять: все более или менее значительные вещи, которые я создал более чем за двенадцать лет работы.

Я объяснил, что не имею права – по соображениям профессиональной этики – изготовить точную копию какого-либо из этих изделий, но могу сделать что-нибудь похожее.

Трабшоу разложил альбом на столе и принялся медленно перелистывать страницы. Я осознал, что для меня очень важно, чтобы ему понравились хотя бы некоторые вещи, несмотря на то что половина из них не годилась в призы. Впрочем, в последнее время призами зачастую служат кубки самой причудливой формы. Так что, пожалуй, в призы годится что угодно.

Трабшоу закончил листать страницы. Он закрыл альбом – к моему великому разочарованию – и, глубокомысленно поджав губы, вынес свой вердикт:

– С вашего разрешения, я хотел бы взять этот альбом с собой и показать его на завтрашнем заседании комиссии. Я знаю, наша дорогая Мэриголд жаждет немедленных действий. Когда мы примем решение, я ей позвоню.

«Ни фига себе! – подумал я. – Какое же лицо у него бывает, когда он кому-то отказывает?»

Трабшоу продолжал:

– Я бы выбрал прыгающую лошадь. Вы не могли бы изготовить что-нибудь подобное? И мне нужно будет знать, какой высоты будет эта фигурка и насколько тяжелая. Та, что на фотографии, кажется мне чересчур большой.

– Какой скажете, – пообещал я и сообщил, что лошадь, которая на фотографии, принадлежит одному из лестерских распорядителей и его супруге.

Пока Кеннет Трабшоу выражал свое изумление, я припоминал во всех деталях разговор в ложе распорядителей, в котором Ллойд Бакстер впервые сообщил мне о белобородом человеке, укравшем и мои деньги, и многострадальную кассету.

Ллойд Бакстер не мог быть фактором икс – у него эпилепсия. Он выше Номера Четвертого и не так подвижен.

Кеннет Трабшоу опустил ладонь на альбом и задумчиво спросил:

– Можете вы добавить в статуэтку достаточно золота, чтобы Мэриголд осталась довольна?

– Да. Сколько угодно.

– А она не получится… э-э… чересчур дорогостоящей?

– Да нет, не слишком.

Кеннет Трабшоу имел вполне определенные основания беспокоиться о стоимости приза, но он некоторое время колебался, прежде чем сообщить о них мне. Наконец он пригласил меня сесть и, усевшись напротив, сказал:

– Не знаю, в курсе ли вы современных проблем конного спорта? Я имею в виду не спортивную форму лошадей или определение их годности для скачек. Я говорю о вопросе, должна ли стоимость приза соответствовать сумме призовых денег, как это было принято до последнего времени. Сейчас многие владельцы отказываются от призов, предпочитая получить всю сумму деньгами. И было предложено отдавать всю сумму деньгами, а приз выдавать в дополнение. Спросите у Мэриголд, готова ли она вручать трофей от себя или она рассчитывает, что за него будет платить ипподром. Предупредите ее, что есть такая проблема.

Трабшоу умолк. Ему явно было не по душе, что пришлось делиться со мной подобными неурядицами.

– Ладно, скажу, только не рассчитывайте, что Мэриголд сама примет решение, – предупредил я. – Шумит она много, но во всех серьезных случаях спихивает решение на своего шофера.

– Не может быть!

– Истинная правда. Ее шофер Уортингтон – золотой человек, и даже лучше того – хрустальный.

Кеннет Трабшоу мужественно принял эту весть и с видимым облегчением вернулся к вопросу расходов.

– То ожерелье, которое хочет Мэриголд, – оно ведь очень дорогое, не правда ли?

Я кивнул:

– Весьма. И выставлять такую вещь на всеобщее обозрение – значит буквально напрашиваться на то, чтобы ее украли. Там слишком много чистого золота.

– А что, разве золото не везде одинаковое? – лукаво поинтересовался Трабшоу.

– Понимаете, – объяснил я, – можно еще покрыть раскаленное стекло расплавленным восемнадцатикаратным золотом, в котором двадцать пять процентов составляют примеси других металлов. Покрываешь золотом те детали, которые должны выглядеть золотыми. Потом снова нагреваешь в отжигательной печи, но только до 450 градусов по ФаренгейтуСсылка7, а когда изделие остынет во второй раз, эти детали будут выглядеть как настоящее золото.

Кеннет Трабшоу слушал как зачарованный. Но, видимо, ему не хотелось показаться скупердяем.

– Нет, золото должно быть настоящим, – сказал он. – Я хочу, чтобы этот приз пришелся по душе Мэриголд. То есть если мы вообще решим, что за это стоит браться.

Я кивал.

Трабшоу с любопытством спросил:

– А что из этого было труднее всего делать?

– Сложнее всего было сделать цыганский хрустальный шарик.

Трабшоу удивился – как и большинство моих собеседников, он думал, что такие стеклянные шары просто выдуваются, как детские воздушные шарики.

– Нет, – ответил я. – Это сплошное стекло. А изготовить идеально круглый стеклянный шар без пузырьков воздуха внутри, которые появляются, когда изделие остывает в отжигательной печи, исключительно трудно.

Он попросил объяснить, что такое отжиг. Когда я объяснил, он вдруг спросил:

– А вы могли бы сделать статуэтку прыгающей лошади на хрустальном шаре?

Я кивнул.

– Она получится очень тяжелой… и это будет довольно сложно… но я могу позаботиться о том, чтобы эта вещь вышла уникальной.

Он задумался. Встал, подошел к окну с поднимающейся рамой, выглянул в спящий зимний сад.

– Если мы решим поручить вам эту работу, сможете ли вы сделать несколько эскизов, чтобы мы могли выбрать наиболее подходящий?

– Смогу, – сказал я. – Но я предпочел бы изготовить эскизы из стекла. Мне так привычнее. Стекло само по себе стоит дешево, а если вам не понравится то, что я сделаю, я смогу выставить эти вещи на продажу.

Трабшоу иронически усмехнулся моей расчетливости. Я подумал, что мои шансы сейчас никак не больше, чем пятьдесят на пятьдесят.

Кеннет Трабшоу забрал с кухни мою команду. Он выстроил их в элегантном холле девятнадцатого века с полосатыми обоями и оглядел одного за другим. Я взглянул на своих спутников его глазами: коротконогий и толстый шофер в мятом сером костюме, тощий нервный подросток, крепкий мужчина, похожий на пирата, с черной заостренной бородкой в елизаветинском стиле, и три здоровенных черных добермана с внимательным взглядом и дурным характером.

Я с улыбкой сказал Трабшоу:

– Это моя изгородь из колючей проволоки. Колючая проволока тоже выглядит не слишком презентабельно.

Он покосился на меня и сказал:

– Да, но этого недостаточно, чтобы вы с Мэриголд могли изготовить и оплатить роскошный приз и вручить его владельцу лошади, выигравшей скачку в память Мартина Стакли.

Он остановился, подумал, затем уточнил:

– То есть этого вполне достаточно леди Мэриголд, а вам – нет.

Он отворил парадную дверь и выпустил моих ребят. Том Пиджин торжественно поклонился на прощание, слегка подтрунивая над подобными церемониями. Псы сгрудились у его ног. Кеннет навеки завоевал расположение Тома, ответив ему на поклон.

Пока мои спутники грузились в машину, Трабшоу взял меня за рукав и отвел в сторонку.

– Очаровательная вдова Мартина Стакли, возможно, и не догадывается, что его доброму имени угрожает опасность. Мэриголд об этом наверняка не догадывается, как и публика – и, слава богу, пресса тоже. Но вам-то это известно, не так ли? Я понял это по вашей реакции на энтузиазм Мэриголд по поводу скачки в его честь. Вы полагаете, что прежде необходимо отмыть его репутацию, не так ли?

Меня обдало холодом. Я не подозревал, что кто-то, кроме меня, догадывается, что Мартин мог сознательно стать соучастником преступления.

Когда я перебирал содержимое потайного ящика в Мартиновом столе, был один неприятный момент: на глаза мне попалась ксерокопия письма, которое Мартин написал Форсу. Я с тех пор все никак не мог отделаться от воспоминаний об этой короткой записке: «…ваши формулы и методы… запишите их на видеокассету… и передайте мне на скачках в Челтнеме».

Мартин точно знал, что за сведения содержатся на этой кассете. Мог ли он с самого начала знать, что эти формулы и методы – краденые? Добросердечный Лоусон-Янг пребывает в уверенности, что Мартин был совершенно ни в чем не виноват. Однако ужасные сомнения не покидали меня – и то, что челтнемские власти их разделяют, меня отнюдь не обрадовало.

Я поинтересовался с напускной беспечностью:

– Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду?

И Трабшоу объяснил. В голосе его звучало разочарование.

– Насколько я понимаю, в тот день, когда Мартин погиб, ему была передана видеокассета с записью секретных медицинских сведений, которым практически цены нет. Эти сведения были похищены доктором Форсом, который познакомился с Мартином Стакли за некоторое время до того. И вы должны были хранить эту кассету у себя.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и спросил, кто ему все это сказал.

– Частные детективы, работающие на лабораторию, откуда Форс похитил эти секретные сведения, опросили в Челтнеме очень многих.

Трабшоу с любопытством поглядел на меня.

– Мэриголд также рассказывала мне, что на вас прямо у дверей вашего магазина напала толпа бандитов. Все букмекеры слышали о том, что это дело рук Розы Пэйн, дочери помощника жокея. У нее вообще репутация женщины опасной. Один из букмекеров, человек по имени Норман Оспри, несколько похожий на Элвиса Пресли, хвалился, как здорово они вас отделали. Но, похоже, кассету вы им так и не отдали.

Он ждал моих комментариев, но мне сказать было нечего.

Трабшоу улыбнулся.

– По всей видимости, помощник жокея думал, что кассету, которую он вам отдает, засняли вы сами, и на ней запечатлен процесс изготовления потрясающего ожерелья, копии античного. Похоже, все жокеи, и Эдди Пэйн в придачу, видели в раздевалке и само ожерелье, и кассету с инструкцией по его изготовлению. Эд Пэйн сказал своей дочери Розе, что он отдал кассету вам, и, чтобы отыскать эту кассету, она украла все кассеты, какие смогла найти, несмотря на то, что ради этого ей пришлось усыпить газом всю семью Мартина Стакли.

– Это была сама Роза? – уточнил я.

Этого Кеннет Трабшоу не знал. Собственно, на этом его сведения заканчивались. Однако тем не менее челтнемские распорядители были уверены, что Мартин Стакли, по всей вероятности, знал о том, что данные, которые он обещал сохранить, похищены из научной лаборатории.

– На настоящий момент, – с сожалением сказал я, – обе кассеты так и не нашлись. У кого бы они ни были, этот человек не сознается.

– Мне говорили, что вы сами их ищете.

– И кто же вам все это рассказывает?

Мне действительно хотелось это знать, но, в сущности, это можно было вычислить самому, на основе чистой логики.

– Я могу кое-что вам и сам рассказать, – добавил я и поведал ему последние известия о бурной жизни дома у Виктора.

– Ну, доктор Форс и Роза стоят друг друга! – Трабшоу беззвучно расхохотался. – Нам будет о чем поговорить на завтрашнем заседании комиссии!

Он проводил меня до машины.

– Передайте Мэриголд мои наилучшие пожелания. Я с вами свяжусь.

Он крепко пожал мне руку и на прощание сказал:

– Отыщите эти кассеты. Ради Стакли. «Не так-то все просто!» – подумал я.

Когда я вылез из машины у дома Бомбошки, навстречу мне вышла сама Бомбошка в сопровождении Дэниэла.

– Вам звонила Кэтрин Додд, – сообщила Бомбошка. – Просила передать, что у нее сегодня свободный вечер. И спрашивала, будете ли вы дома.

Я сказал «спасибо», но Бомбошка не обратила на это внимания. Она, как и мы с Томом, была целиком поглощена тем, как знакомились Виктор с Дэниэлом. Виктору было пятнадцать, а Дэниэл на четыре года моложе. Казалось бы, при такой разнице в возрасте мальчишки должны были держаться отчужденно, но они тут же обнаружили, что говорят на языке компьютеров куда лучше, чем любой из нас. Виктор вышел из машины, и они с Дэниэлом удалились в дом, болтая, словно близнецы. Кибер-близнецы.

Том собирался взять Виктора к себе, но Бомбошка предложила, чтобы сегодня мальчик переночевал у нее. Она ушла в дом следом за ребятами. Джим сперва отвез домой Тома и его собак, потом повез меня ко мне домой.

Вылезая из машины, Том на прощание заметил:

– Вот уж никак не думал, что мы вернемся живыми-здоровыми!

Я наверняка решил бы, что Том и есть Номер Четвертый, если бы он дважды не спас меня от увечья, а может быть, и от смерти.

Мотоцикл Кэтрин занимал свое обычное место у кухонной двери. Услышав, как подъехала машина Джима, из дома вышла сама Кэтрин. Наша встреча выглядела весьма недвусмысленно, так что Джим усмехнулся и укатил, получив двойную плату и пообещав, что я могу рассчитывать на его услуги в любое время, «и днем, и ночью».

Возвращение домой, к Кэтрин, стало для меня событием, которого я каждый день ждал с нетерпением. Я еще ни разу не бывал у нее дома. Сегодня вечером я спросил, нельзя ли посмотреть на то место, где она живет. Кэтрин расхохоталась и пообещала, что завтра свозит меня туда.

– При дневном свете оно лучше смотрится.

Она спросила, как прошел день, я спросил, как прошел день у нее. Она нахмурилась, услышав о проблемах Виктора, обрадовалась, узнав о перспективах хрустального приза. Все было очень по-семейному. А ведь мы всего три недели как познакомились…

– Расскажи мне про работу полицейского, – попросил я, когда мы уютно втиснулись в одно из огромных кресел.

– Что именно?

Кэтрин всегда несколько напряженно относилась к упоминаниям о своей работе, но на этот раз я спрашивал не из пустого любопытства. Мне действительно было нужно знать.

– Чего вы добиваетесь? Вот, к примеру, тогда, в канун Нового года, когда ты вырядилась под хиппи и разговаривала с бродягой, который устроился на пороге, вашей задачей было предупредить воровство, а не арестовать воров?

Кэтрин неловко заерзала на месте.

– Да нет, – ответила она. – Вообще-то мы предпочитаем арестовывать…

Я понял, что наступил на любимую мозоль, и переменил тему.

– Расскажи про твоего партнера, того бродягу. Она улыбнулась.

– Он не бродяга на самом деле. Его зовут Пол Крэтчет. Это крепкий мужик, обманчиво мягкий и вежливый. Пол – классный детектив. Он не одного преступника поймал за руку. В участке его прозвали Пол Зануда из-за того, что он так носится со своими отчетами.

Я улыбнулся в ответ и спросил напрямик:

– Какие происшествия привлекают внимание полиции в первую очередь?

– Смерть от несчастного случая, ну и, конечно, убийство. Особенно убийство полицейского.

Естественно, когда убивают твоего товарища, тут любой на уши встанет.

– А после этого?

– Любое насилие.

– Особенно насилие по отношению к полицейскому?

Кэтрин повернулась, проверяя, не издеваюсь ли я. Но я был подчеркнуто серьезен. Она кивнула:

– Да, особенно насилие по отношению к полицейскому.

– А дальше?

– Воровство при отягчающих обстоятельствах: с использованием оружия, серьезной угрозы, применение насилия. Это называется ограбление.

– А дальше?

– Ну, в общем и целом, если имело место кровопролитие, полиция прибудет сразу же. Если похищены какие-то вещи, но при этом никто не пострадал, полиция, скорее всего, появится на следующее утро после звонка по 999Ссылка8. Если угнали машину, полиция запишет номера и пообещает сообщить владельцу, если машина найдется.

– И все? Больше ничего не предпримут?

– В принципе, да. Смотря по обстоятельствам. Как правило, угнанную машину бросают после того, как в баке кончится бензин.

– А к кому, – вкрадчиво спросил я, – следует обратиться, если я обнаружу похищенное имущество?

– Ты опять об этих старых кассетах?

– Ага. О тех самых старых кассетах.

– Ну-у… – Кэтрин умолкла на несколько секунд, потом сказала: – Ты знаешь, я узнавала…

– Судя по всему, вести нерадостные?

Кэтрин вздохнула.

– Понимаешь, сами кассеты практически ничего не стоят. Ты ведь говорил, что они даже без футляров? Сведения, записанные на кассете – или на обеих кассетах, если они не идентичны, – называются интеллектуальной собственностью. С точки зрения полиции, они находятся где-то в самом конце списка. Инструкция по изготовлению античного ожерелья? Да вы шутите! Производственные секреты или даже тайные медицинские сведения? Ну что ж, очень жаль… Ни один полицейский не станет тратить уйму времени на то, чтобы их отыскать. Вот твой мешок с деньгами вызовет несколько больший интерес – и то при условии, что ты сможешь идентифицировать хотя бы одну банкноту. Но ведь прошло уже три недели, так что деньги скорее всего уже истрачены и разошлись. Да, для тебя лично это была крупная сумма, но в мировом масштабе это крохи, ты же понимаешь…

Тут она остановилась, как будто в голову ей внезапно пришла совершенно посторонняя мысль.

– Послушай, а эта ужасная Роза по-прежнему уверена, что ты знаешь, где кассеты?

– А-а, не беспокойся!

Но Кэтрин не отставала:

– Нет, она действительно так думает? Ответь, Джерард!

Я улыбнулся.

– Теперь я полагаю, что кассета с ожерельем была у нее почти с самого начала. А если кассета у Розы, значит, она знает, что кассета не у меня. «А еще она знает, что я могу воспроизвести его», – подумал я.

– А вторая? – в голосе Кэтрин звучала мольба. – Та, что похищена из лаборатории?

– Ну да, – я был настроен легкомысленно. – Я могу догадываться. Пошли спать.

Утром я проснулся первым и некоторое время лежал, слушая ровное, почти беззвучное дыхание Кэтрин. Сейчас мне казалось, что ничего лучше и быть не может… Но что будет лет через десять? Не изменюсь ли я? Не изменится ли она? Но тут Кэтрин пошевелилась, открыла глаза, улыбнулась – и мне сделалось все равно, что будет через десять лет. Жить надо здесь и сейчас. Существует только настоящее, оно есть, оно меняется с минуты на минуту. И только настоящее и имеет значение.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Наверно, о том же, о чем и ты.

Она снова улыбнулась и спросила, можем ли мы провести эту субботу вместе – у нее выходной. Я вздохнул с облегчением и предложил ей новое уютное кресло в «Стекле Логана». А Кэтрин предложила подвезти меня туда на мотоцикле.

Гикори снова пришел на работу раньше меня и снова трудился над изготовлением идеальной яхты. Он дружески приветствовал меня, чего не бывало уже давненько, и осторожно спросил, не мог бы я помочь, потому что сам он никак не справится.

Я с неподдельным удовольствием разделся, оставшись в одной рабочей майке, и принялся помогать Гикори, набирая стеклянную массу из резервуара и подогревая стекло, когда Гикори это было надо. Работая, Гикори, как обычно, комментировал все свои действия, чтобы Кэтрин могла понять, что к чему, и немножко заигрывал с Кэтрин. Не часто мне случалось начинать день так весело.

На этот раз Гикори не забыл поставить готовую яхту в отжигательную печь. Кэтрин не скупилась на похвалы. Гикори принимал их, пожалуй, чересчур самодовольно, но нельзя не признать, что он действительно сделал значительный шаг вперед.

Пришел Айриш, заварил чай. Памела Джейн прибралась и заново наполнила сосуды с растертыми в порошок красками, которые должны были понадобиться нам сегодня. А дальше все шло как обычно до самого полудня.

Вскоре после того, как наступил полдень, в магазине начали появляться гости. Первыми прибыли Бомбошка с ребятами – Дэниэлом и Виктором, которые на время отвлеклись от компьютеров в пользу стеклодувного ремесла.

Вскоре впорхнула Мэриголд: похлопала ресницами, нежно улыбнулась Гикори, едва не придушила Дэниэла ярко-розовым платьем с золотыми оборками, похожим на рассветное облачко, и на весь магазин сообщила Бомбошке, что «дорогой Трабби» вот-вот прибудет.

«Дорогой Трабби» – то бишь Кеннет Трабшоу – побарахтался в ярко-розовых объятиях и всплыл со следами помады на щеке. Председатель комиссии по призам держал под мышкой мой альбом с фотографиями. По всей видимости, он был ошеломлен бурной встречей. Трабшоу неодобрительно покосился на мою почти прозрачную маечку и заметил, что для деловой встречи больше подходит «Дракон Вичвуда». Мэриголд немедля воспылала энтузиазмом:

– Потрясающая идея, Трабби, дорогой мой!

В результате она, Кеннет Трабшоу, Бомбошка, Кэтрин, я и, разумеется, Уортингтон (Мэриголд настояла) заняли самый тихий уголок в ресторане, чтобы обсудить решение, принятое на сегодняшнем заседании комиссии по призам челтнемского ипподрома.

Айриша отправили в соседний «Макдоналдс» кормить ребят гамбургерами и поить кока-колой, а Гикори с Памелой Джейн оставили одних обслуживать покупателей. Слава богу, январские туристы – народ не столь требовательный.

Все расселись и приготовились слушать. Кеннет Трабшоу начал свой рассказ:

– Прежде всего, любезная Мэриголд, вся комиссия просила передать вам, что мы искренне благодарим вас за щедрое и великодушное предложение…

Он подал лесть под нужным соусом. Мэриголд расцвела. Уортингтон подмигнул мне. А председатель комиссии тем временем добрался до сути дела:

– Комиссия провела голосование. Все единогласно высказались за то, чтобы просить вас, Джерард Логан, изготовить приз для скачки в память Мартина Стакли в виде лошади, встающей на дыбы, на хрустальном шаре. Мы хотели бы видеть нечто подобное той лошади, фотография которой присутствует в альбоме. Если Мэриголд будет угодно…

Последние его слова потонули в ярко-розовых объятиях. Вынырнул Трабшоу с предупреждением насчет цены. Мэриголд цена не интересовала. Уортингтон принялся торговаться, а я пошел звонить ювелиру, который поставлял мне золото.

– Джерард, дорогуша, сегодня успеете? – спросила Мэриголд. Ей не терпелось. – Еще и четырех нет.

– Завтра и то будет сложновато, – возразил я. – Лучше на той неделе. А сегодня никак не выйдет, уж извините.

Однако про себя я подумал, что стоит управиться побыстрее, чтобы угодить Мэриголд.

Мэриголд снова надулась, но тут уж я ничего поделать не мог. Мне нужно было время, чтобы подумать, – иначе хорошей вещи не сделать. А я хотел, чтобы приз был хорошим: ради Бомбошки, ради Мэриголд, ради челтнемского ипподрома и ради самого Мартина.

– Я сделаю их завтра, – пообещал я. – И лошадь, и хрустальный шар. Работать я буду сам, только с одним ассистентом. В понедельник можно будет вводить золото, а во вторник я соединю их и прикреплю к основанию. К среде приз будет готов.

– Как, только к среде? – запротестовала Мэриголд. – Нельзя ли поскорее?

– Я хочу, чтобы все было как следует, – отрезал я.

К тому же я хотел дать побольше времени своим врагам.

Глава 11

Я настоял на том, чтобы во время изготовления лошади и хрустального шара в мастерской никого постороннего не было. Мэриголд возмутилась, но Кеннет Трабшоу сказал, что он меня понимает.

«Дорогой Трабби», крепкий, седовласый, бизнесмен до мозга костей, негромко и коротко поинтересовался:

– А гонорар?

– Мы с Уортингтоном обсудим цену с Мэриголд, а вы потом можете поторговаться, если захотите, – сказал я.

Он пожал мне руку и кривовато улыбнулся.

– Лестерский распорядитель, у чьей жены есть несколько ваших работ, является также и челтнемским распорядителем. Так вот, он сегодня утром сообщил комиссии, что пять лет назад мы могли бы приобрести этот приз буквально за гроши.

– Пять лет назад – да, могли бы, – согласился я.

– Он также сказал, – добавил Трабшоу, – что еще через пять лет работы Джерарда Логана будут стоить вдвое дороже, чем теперь.

Дядя Рон был бы рад. Ну… честно говоря, и я тоже. Однако меня больше волновало то, что со мной будет через пять дней.

Часам к пяти все собрались вместе и снова разошлись. Бомбошка с Мэриголд оставили ребят на мое попечение, а сами отправились по антикварным магазинам. Уортингтон и Кеннет Трабшоу, проникшиеся глубоким уважением друг к другу, отправились пройтись.

Виктор сидел в мастерской и, как завороженный, следил за тем, как Гикори набрал две порции раскаленного докрасна стекла, умело обвалял его в белом порошке, потом в цветном и вытянул его в вазочку с волнистыми краями, небольшую, на один цветок. Памела Джейн умело подсобила снять вазочку с понтии, и Гикори с притворной скромностью поставил ее в отжигательную печь так бережно, будто это был Святой Грааль.

Дэниэл, который был у меня в мастерской уже не впервые и успел наглядеться на здешние чудеса, бродил по магазину, разглядывая разноцветных зверушек. Он показал мне красного жирафа, которого якобы обещал ему подарить отец накануне своей гибели. Я подумал, что это маловероятно – Мартин почти не обращал внимания на своих отпрысков, – но жирафа Дэниэлу все же подарил, хотя его бабушка осталась бы этим чрезвычайно недовольна.

Однако дарить подарки Дэниэлу было полезно: это всегда окупалось сторицей. На этот раз он потянул меня на улицу. Судя по глазам парнишки, дело было нешуточное. И я вышел следом за ним, делая вид, что просто иду прогуляться.

– Ну, что такое? – спросил я.

– На этой улице есть обувной магазин, – сказал Дэниэл.

– Да, я знаю.

– Идемте, я вам чего-то покажу.

Дэниэл зашагал в сторону магазина, и я последовал за ним.

– Мы с Виктором ходили сюда с Айришем, когда искали «Макдональдс», – объяснил Дэниэл, – и зашли в обувной.

Обувной был на месте, на левой стороне улицы. Это был даже не магазин, а так, магазинчик, и продавалась там в основном походная обувь для туристов. Дэниэл остановился перед витриной, в которой не было ничего особенно впечатляющего.

– Думается мне, это стоит двух золотых монет, – сказал он.

– Ну, смотри. За две монеты это должно быть что-то очень важное.

– Видите кроссовки? Вон те, сзади, с полосатыми шнурками, бело-зелеными? Вот у того человека с газовым баллончиком были точно такие же.

Я недоверчиво уставился на кроссовки. Здоровые кроссовки, на толстой подошве, с треугольными белыми вставками из ткани и двумя рядами дырочек, зашнурованные толстыми шнурками, которые так запомнились Дэниэлу.

– Человек, который потравил нас газом, был в таких кроссовках.

– Ну, давай зайдем в магазин и спросим, кто покупал у них такие кроссовки.

– О'кей, – кивнул Дэниэл. – Только за это я тоже возьму две золотые монетки.

– Вымогатель.

– Чего-чего?

– У меня монетки кончились.

Дэниэл усмехнулся и пожал плечами, покоряясь судьбе.

Над дверью в магазинчик висел колокольчик, который звякнул, когда мы вошли. Продавец был старый и добродушный, но помочь он нам ничем не мог: он только подменял дочь, у которой заболел ребенок. Он сказал, что дочка должна выйти на работу где-нибудь на той неделе. И о том, кто что здесь покупал, дедушка, разумеется, ничего не знал.

Когда мы вышли на улицу, Бомбошка помахала нам от своей машины, показывая Дэниэлу, что пора домой. Виктор уже сидел в машине: Бомбошка пообещала, что сегодня снова разрешит ему проторчать за компьютером хоть до утра. Только это и убедило Дэниэла без споров послушаться мать. Мэриголд и «дорогой Трабби» тоже разъехались восвояси. В магазине остались только Кэтрин да моя маленькая команда. Помощники прибирались как ни в чем не бывало, словно назавтра нам предстояло самое обычное январское воскресенье. В половине пятого они ушли, а мы с Кэтрин остались, чтобы запереть магазин. Я дал ей связку ключей на будущее.

Кроме того, я рассказал полицейскому Додд про шнурки. Она сперва сказала, что не может допрашивать свидетеля в одиночку, и, если придется допрашивать владельца магазинчика, ей понадобится еще один полицейский. А потом оказалось, что магазинчик закрыт и свет в нем погашен.

Кэтрин, как когда-то Мартин, все больше и больше увлекалась техническими подробностями и химическими составами современного яркого стекла. Старое стекло может выглядеть сероватым или желтоватым. Мне это даже нравится, но для ипподрома такое стекло не пойдет.

Кэтрин спросила, что я буду делать сначала, лошадь или шар. Я сказал, что лошадь. А потом спросил, не могли бы они со своим напарником-бродягой, Полом Занудой, пару раз прогуляться взад-вперед по Бродвею, даже если они завтра не на дежурстве. Кэтрин, естественно, поинтересовалась зачем.

– Прикрыть мне спину, – пошутил я. Кэтрин сказала, что Пол, наверно, придет, если его попросить.

– А вдруг он будет занят?

– Это вряд ли, – ответила Кэтрин. – Похоже, ему довольно одиноко, с тех пор как жена его бросила.

Мы отправились на ее мотоцикле в какую-то сельскую гостиницу, поужинали и переночевали там, так что Номер Четвертый никак не мог меня выследить. Перед тем как поцеловать моего ненаглядного констебля, я сказал, что завтра им не помешало бы захватить с собой наручники.

– Пол с ними не расстается, – ответила Кэтрин.

Наутро она спросила:

– Все эти прогулки по Бродвею – это из-за тех кассет?

– Вроде того, – кивнул я. О том, что это вопрос жизни и смерти, я говорить не стал. Как-то язык не повернулся.

Тем не менее я все же разбудил Тома Пиджина. Том разбудил своих собак, и все (включая Тома) заворчали, что сегодня воскресенье, выходной…

Я позвонил Джиму. Он сказал, что сегодня может хоть весь день быть в моем распоряжении. Тем более, жена идет в церковь.

Уортингтон сказал, что он уже на ногах, и поинтересовался, заметил ли я, что воскресенья обычно сулят неприятности некоему Джерарду Логану.

– Хм… Какие планы у Мэриголд на сегодня?

– У меня выходной, если вы об этом. Ну, куда и когда вы меня сегодня потащите? А главное, зачем?

Я немного поколебался насчет последнего вопроса, но наконец ответил:

– В вестибюль «Дракона Вичвуда», и чем раньше, тем лучше. Затем, что я боюсь.

– Да ну? – Уортингтон гулко расхохотался. – Вы там будете один, в этой вашей мастерской? Ладно, сейчас приеду.

– Ну, я вообще-то буду не совсем один. Скорее всего, Кэтрин и ее напарник будут поблизости, а в мастерской будет Памела Джейн. Я ее беру помогать.

– Девушка? А отчего не этот толковый малый – как его? А, Гикори!

– Оттого, что Памела Джейн не заводит споров.

На этот раз Уортингтон басисто хмыкнул:

– Ладно, еду.

Я позвонил еще в одно место – домой к Лоусон-Янгу, извинившись за то, что бужу его в полдевятого.

– Время не имеет значения, – зевнул он, – главное, чтобы новости были хорошие.

– Смотря по обстоятельствам, – сказал я и сообщил ему то, о чем он и так должен был догадываться.

– Вы молодец, – сказал профессор.

– Это еще далеко не все.

– Я в курсе. – Мне даже по телефону было слышно, что он улыбнулся. – Ну, увидимся.

Кэтрин отвезла меня на своем мотоцикле в «Стекло Логана». У дверей магазина произошла такая нежная сцена прощания, что местным сплетникам должно было хватить разговоров на неделю. Я отпер дверь – я нарочно пришел первым, раньше Памелы Джейн, – и еще раз перечитал заметки, сделанные мною в прошлый раз, когда я изготовлял лошадь, встающую на дыбы. Все подобные записи хранились у меня под замком, в шкафу.

На то, чтобы сделать эту лошадь, понадобится около часа – на весь приз, вместе с основанием и шаром. При высоте чуть меньше полуметра приз будет весить килограммов двадцать: стекло само по себе довольно тяжелое, а тут еще и золото. Но ничего не поделаешь: Мэриголд размахивала руками и настаивала на том, чтобы приз непременно выглядел впечатляюще. Это же в память Мартина, а она так любила своего зятя! Бомбошка с Уортингтоном полагали, что эта пылкая любовь немного запоздала – пока Мартин был жив, Мэриголд любила его куда меньше, – но, возможно, «дорогой Трабби» сочтет, что на солнце этот приз будет смотреться очень красиво.

Я заполнил резервуар прозрачным хрусталем, приготовил все понтии, которые мне понадобятся, а также мелкие инструменты, с помощью которых я буду прорабатывать мышцы, ноги и голову лошади. И пинцет тоже непременно понадобится. Я установил в печи требуемую температуру – 1800 градусов по Фаренгейту.

К тому времени я уже «видел» готовую скульптуру. Жалко, что они не заказали изваять Мартина верхом на лошади. Я отчетливо представлял себе это изображение. Быть может, я еще сделаю лошадь с Мартином верхом на ней. Как-нибудь вечерком, после работы… Ради Бомбошки и ради друга, которого я потерял – и которому доверяю по-прежнему.

Ожидая прихода Памелы Джейн, я размышлял о кочующей кассете, которая поставила на уши столько народу. И вот передо мною словно бы раздвинулись занавески: те дедуктивные способности, на которые так рассчитывал профессор Лоусон-Янг, наконец-то начали действовать. Я сумел ввести фактор икс, и с Номера Четвертого упала маска.

На улице пошел дождь.

Я стоял, смотрел на печь и слушал, как гудит ее огненное сердце. Я смотрел на поднимающуюся заслонку, за которой бушевали 1800 градусов по Фаренгейту. Мы все: Айриш, Гикори, Памела Джейн и я – так привыкли к этой постоянной опасности, что необходимость остерегаться вошла в привычку, сделалась второй натурой.

Я наконец-то понял, как расположены дороги в лабиринте. Я перебирал в уме список преступлений и их относительной тяжести, изложенный Кэтрин. Для Розы и Адама Форса сейчас самым разумным было бы оставить эти кассеты в покое и позаботиться о том, как бы не попасть в тюрьму.

Но разве преступники могут вести себя разумно?

В это воскресенье я окружил себя всеми телохранителями, каких только мог добыть, просто потому, что ни Роза, ни Адам Форс до сих пор не проявляли особой разумности или способности вовремя остановиться. А работа над призом делала меня уязвимым для любой диверсии, какую они могли задумать. Нет, конечно, я мог бы напустить в мастерскую толпу зрителей, и тогда я оказался бы в безопасности – но надолго ли, вот вопрос?

Теперь я знал, откуда мне грозит опасность. Я не мог вечно боязливо оглядываться через плечо. Да, наверно, это покажется опрометчивым, но я считал, что спровоцировать своих врагов на столкновение будет наиболее быстрым выходом.

Ну а если я все же ошибся – что ж, профессору Лоусон-Янгу придется распрощаться со своими миллионами. Сенсационное открытие, которое может спасти мир от рака, будет опубликовано под чьим-то чужим именем…

Мне на собственном опыте пришлось убедиться, что не следует давать врагам возможность обойти тебя хотя бы на шаг.

Я все еще слушал гудение печи, когда звуки у меня за спиной сообщили о приходе Памелы Джейн. Она вошла через черный ход, хотя обычно ходила через парадный.

– Мистер Логан…

Голос у нее дрожал и срывался от страха, и к тому же обычно она называла меня просто «Джерард»…

Я тотчас же обернулся, чтобы выяснить, насколько все плохо. И увидел, что все обстоит куда хуже, чем я предполагал.

Памела Джейн была в своей обычной рабочей одежде – белом комбинезоне, подпоясанном на талии. Она остановилась посреди мастерской, дрожа от страха: все происходящее было ей совершенно не по силам. Ее плащ валялся на полу у двери, а руки Памелы были связаны впереди – стянуты в запястьях широким скотчем. Скотч куда дешевле наручников, и пользоваться им проще, а действует ничуть не менее надежно, а в данном случае, пожалуй, даже более надежно, потому что обаятельный Адам Форс держал в руке шприц, наполненный лекарством, а другой рукой оттягивал край комбинезона Памелы. Смертоносная иголка застыла в нескольких дюймах от кожи. Испуганная девушка беззвучно плакала.

На пару шагов позади Памелы шла Роза. В каждом ее движении отражалось торжество, на лице застыла надменная ухмылка. Она тоже вошла бесшумно, в мягкой обуви, очень быстро.

Роза, сильная, решительная и наглая, уверенно направилась в мою сторону. Рядом с ней брел Гикори. Роза цепко, точно щипцами, сжимала его руку повыше локтя. Мой блестящий помощник беспомощно пошатывался: его рот и глаза были заклеены таким же непрозрачным скотчем. Руки Гикори были связаны за спиной тем же скотчем, и на ногах красовались путы из скотча.

За спиной у Гикори, поддерживая его, чтобы тот не упал, шагал букмекер Норман Оспри, скорее массивный, нежели красивый, но при этом быстрый, как компьютерный процессор. В дверях остался стоять на страже не кто иной, как Эдди Пэйн, неловко переминающийся с ноги на ногу. Эдди Пэйн старался не встречаться со мной взглядом, но добросовестно выполнял все указания Розы.

Все четверо налетчиков действовали стремительно, а я на это не рассчитывал. Все мои телохранители должны были просто бродить по улице перед магазином. Кэтрин и ее бродяге было поручено появляться здесь время от времени, как они делали обычно. И Роза со своими подручными как-то ухитрилась их обойти.

Я, как обычно, был в одной майке, так что руки, шея и часть плеч у меня оставались голыми. Жар огня, бушующего за заслонкой, был почти невыносимым для непривычного человека. Я незаметно наступил на педаль, заслонка отворилась, и горячий ветер пустыни пахнул прямо на шерстяной костюм и медленно багровеющее лицо Нормана Оспри. Букмекер рассвирепел, ринулся ко мне, толкнул меня на заслонку, но я увернулся, поставил ему подножку, и Норман Оспри рухнул на колени.

– Прекрати, ты, засранец! – рявкнула Роза на Оспри. – Сейчас нельзя его калечить! А то ты не знаешь, что, если он не сможет говорить, мы ничего не добьемся!

Роза протащила моего беспомощного помощника через мастерскую. Норман Оспри стиснул Гикори за плечи, не давая ему упасть. Гикори, спотыкаясь, пробирался вперед шаг за шагом, пока не добрался до кресла, которое я купил для Кэтрин. Тут Роза грубо развернула Гикори и толкнула, так что он упал в кресло боком, и ему пришлось поизвиваться, прежде чем он сумел развернуться и сесть нормально.

За спиной у меня слышалось прерывистое дыхание Памелы Джейн и судорожный астматический хрип Адама Форса. Насчет того, как он промахнулся с инсулином в Бристоле, Форс ничего не сказал. Он явно нуждался в своем ингаляторе, но руки у него были заняты.

– Сиди тут, малый! – злорадно сказала Роза Гикори. – Это тебя научит не совать носа, куда не просят!

И Роза снова обернулась ко мне. Гикори пытался что-то сказать, но сумел издать только протестующий писк.

– Сейчас ты отдашь все, что мне нужно, – продолжала Роза, обращаясь уже ко мне. – А то я в твоем дружке дырок напрожигаю.

– Нет! Вы не посмеете! – воскликнула Памела Джейн.

– А ты заткнись, сучонка, – оборвала ее Роза, – а то я вместо этого твою сопливую мордашку подпорчу.

Роза наступила на вделанную в пол педаль, и заслонка печи снова поднялась. Гикори был не в силах что-либо предпринять – он только глубже вдавился в кресло. Но он не мог не понимать, какой дьявольский выбор подсовывает мне Роза.

Роза же, словно читая его мысли, сказала все тем же резким тоном:

– Эй, ты, как тебя там? Гикори! Давай молись, чтобы твой начальничек не позволил тебе обжечься. Потому что я не шучу. На этот раз он мне все отдаст.

Роза взяла одну из длинных понтий и сунула ее в резервуар с расплавленным стеклом. Она проделала это довольно неуклюже, но все же было заметно, что ей когда-то доводилось наблюдать за тем, как это делал профессиональный стеклодув. Когда она вытащила понтию, на конце трубки светился шарик раскаленного стекла, и Роза покрутила понтию, чтобы не дать стеклу стечь на пол.

Увидев это, Памела Джейн застонала и пошатнулась, едва не напоровшись на иголку шприца.

– Джерард Логан! – напыщенно произнесла Роза. – На этот раз ты будешь делать то, что я скажу, прямо здесь, прямо сейчас!

Как ни странно, голос ее звучал куда менее уверенно, чем в тот вечер, когда она орала: «Сломайте ему запястья!» Я вспомнил, как Уортингтон говорил, что, если мне хоть раз удастся обыграть ее в теннисном матче жизни, она больше не решится встретиться со мной на корте. И тем не менее Роза была здесь, явно собрав в кулак всю свою волю.

Я видел, как собирался Мартин, когда ему предстояла скачка на капризной лошади. Я видел, как актеры набираются духу за кулисами, готовясь выложиться в полную мощь на сцене. Я достаточно много знал о чужом мужестве и о собственных слабостях. Но в то январское воскресенье именно растущая на глазах решимость Розы пробудила во мне внутренние силы, в которых я так нуждался.

Я следил за нею, она – за мной, и сейчас было уже неважно, что она говорит, – важно было, кто выиграет этот отчаянный поединок, ставкой в котором была гордость.

Роза опять сунула остывающий шарик стекла в резервуар и вынула его обратно подросшим. Она помахала полужидкой, раскаленной докрасна каплей и придвинула ее к более чем уязвимому месту под подбородком Гикори, так что Гикори ощутил жар. Он отчаянно отшатнулся и попытался завизжать, но скотч не давал ему открыть рот.

– Осторожней, бога ради! – машинально воскликнул я, и Роза, словно застигнутая врасплох, отвела понтию от лица Гикори. Пока что ему ничто не грозило.

– Видел? – Голос Розы звучал торжествующе. – Если ты не хочешь, чтобы он обжегся, тебе придется рассказать, где спрятаны кассеты, которые мне нужны!

– Будьте осторожны, иначе вы можете изуродовать Гикори! – настойчиво повторил я. – Ожоги расплавленным стеклом очень опасны. Можно обжечь кисть до такой степени, что ее придется ампутировать. Рука, нога… Вонь горящего мяса… Можно лишиться рта, носа…

– Заткнись! – взвыла Роза и еще раз, во всю глотку: – Заткни-ись!

– Можно выжечь глаз, – продолжал я. – Проткнуть живот и прижечь внутренности…

Памела Джейн успела свыкнуться с этой опасностью, а потому на нее моя лекция особого впечатления не произвела, несмотря на то что она так нервничала. А вот могучий Норман Оспри весь вспотел, и его едва не стошнило.

Роза поглядела на трубку с раскаленной докрасна каплей стекла, взглянула на Гикори, покосилась на меня. Я более или менее отчетливо представлял себе, о чем она думает. Она рассчитывала воздействовать на меня через Гикори, но сейчас я сам стоял перед ней в качестве готовой мишени.

На фоне мощной натуры Розы личности ее сообщников смотрелись бледновато. Даже обаяние и проникновенная улыбка Адама Форса блекли в ее присутствии. И я начал понимать, что все рассказы об ужасе, который Роза внушает людям, в особенности мужчинам, – отнюдь не пустые сказки. У меня у самого по спине поползли мурашки, несмотря на то что я изо всех сил старался держать себя в руках. Ее собственный отец, пообщавшись с нею, бежал исповедоваться, а уж каково придется его совести доброго католика после сегодняшнего, и подумать страшно!

Норману Оспри, по всей видимости, было все равно. Для него смысл жизни исчерпывался возможностью поиграть мускулами, если не считать почти инстинктивной способности складывать, вычитать и умножать денежки.

У Адама Форса, похоже, чесались руки нажать на поршень шприца. Я молился, чтобы бедная Памела Джейн нашла в себе силы сдержать рыдания и всхлипывания, а то наш белобородый доктор начинал нервничать. Что же до Гикори, лишенного возможности говорить и видеть, – он, по всей видимости, так и будет сидеть в этом кресле, пока кто-нибудь его оттуда не поднимет.

Все эти мысли промелькнули у меня в мгновение ока. Роза расчетливо разглядывала меня, наслаждаясь уверенностью в том, что мое поражение уже близко. И я не взялся бы присягнуть, что это не так. На этот раз у них не было ни черных масок, ни бейсбольных бит. Но остаться с голыми руками против расплавленного стекла куда хуже.

– Сегодня ты собирался изготовить приз из стекла и золота, – неожиданно сказала Роза. – Мне нужно это золото.

«Ни фига себе!» – подумал я. Про золото-то никто и не подумал! И, насколько я знал, весть о золоте, предназначенном для приза, еще не должна была дойти до ушей Розы. Я заказал золото с тем расчетом, чтобы его хватило на приз – и еще немного, про запас. Но этого количества золота было маловато, чтобы ради него предпринимать ограбление.

То ли Розу кто-то обманул, то ли она сама недопоняла, а ее алчное воображение довершило остальное.

Она все еще рассчитывала на то, что я так или иначе сделаю ее богатой.

Адам Форс одобрительно улыбался ей.

Ну, если только я сумею воспользоваться этой – поистине золотой! – возможностью… Попробовать стоит… Мне нужно время, а если я возьмусь делать лошадь для приза, это позволит мне выиграть довольно много времени…

– Золото еще не привезли, – сказал я. – Вечно они тянут – я и сам по горло сыт этими их проволочками.

Эта доверительная жалоба заставила Розу растеряться и немного опустить понтию с раскаленным стеклом.

– Если хрустальная лошадка для того приза, что мне заказали, не будет готова вовремя, то я… хм… – Я оборвал фразу на полуслове, словно едва не проболтался о чем-то важном. – Ладно, это пустяки…

Разумеется, Роза тут же потребовала, чтобы я договорил.

– Ну…

– Давай-давай, выкладывай!

– Это золото… Я должен использовать его для изготовления лошади.

Надо отдать должное Памеле Джейн: она мгновенно перестала плакать и гневно крикнула через всю мастерскую, что сейчас мне следует думать не о призе для челтнемских скачек, а о том, как освободить Гикори.

– Как вы можете?! – воскликнула она. – Какая низость!

– Ювелиры должны прислать машину, которая привезет золото для копыт, гривы и хвоста, – сказал я.

Роза поколебалась, потом спросила:

– Когда?

Я ответил, что этого я ей не скажу.

– Скажешь! – отрезала она, угрожающе протягивая в мою сторону раскаленное железо.

– В одиннадцать! – поспешно соврал я. Удачно соврал. – Разрешите мне сделать лошадь! – взмолился я. – Когда я закончу, я расскажу вам, где искать кассету? Но только вы должны обещать, что отпустите Гикори, когда получите золото!

– Ушам своим не верю! – растерянно выдохнула Памела Джейн.

Она никак не могла понять, почему я так легко сдался. Ее презрение было мерой моего успеха.

Роза взглянула на часы, обнаружила, что до прибытия золота еще целый час, и неразумно предположила, что она может себе позволить его дождаться.

– Валяй, делай свой приз, – распорядилась она. – Когда привезут золото, выйдешь и распишешься за него, как положено, а не то я твоего Гикори живьем зажарю, понял?

Я кивнул.

– Ну, берись за работу!

Она огляделась, проверяя, как обстоят дела, и приказала Памеле Джейн сесть во второе кресло. Доктор Форс продолжал держать иголку у шеи девушки, а Норман Оспри опутал ей ноги скотчем.

Памела Джейн взглянула на меня исподлобья и сказала, что не будет помогать мне делать лошадь и вообще она со мной больше не работает.

Роза подкрепила это решение, сообщив Памеле, что я вообще трус. Я взглянул в сторону Памелы Джейн, и мой спокойный взгляд посеял в ней некоторые сомнения, невзирая на то что Роза продолжала изливать свое презрение.

Естественно, я не собирался делать лошадь для приза под угрозой понтии в руках Розы. Я для того и собрал всех телохранителей, чтобы предотвратить это, но им это не удалось. Хотя, с другой стороны, рано или поздно столкновения с Розой было не избежать. И если уж это случилось теперь, мне следует быть порасторопнее… Я стоял неподвижно, не спеша браться за работу.

– Ну, чего ж ты встал? – издевательски поинтересовалась Роза. – Ты же вроде такой крутой стеклодув!

– Тут слишком много народу! – пожаловался я.

Роза не допускающим возражений тоном велела Норману Оспри и Эдди Пэйну выйти за перегородку, в торговый зал. Адама Форса она отправила туда же, но более вежливо. Все трое встали у перегородки и, облокотившись на нее, принялись наблюдать за тем, что происходит в мастерской. Роза взяла одну из понтий, которые я положил греться на печь, сунула ее в тигель – то есть резервуар, – набрала стекла, которое к тому времени раскалилось уже добела, и вынула достаточно крупный набор, быстро вращая понтию, чтобы стекло не капало на пол.

– Давай, работай! – скомандовала Роза. Она поднесла смертоносную каплю к моей правой руке. Я отступил назад, чтобы не обжечься.

Естественно, в таких условиях никакого приза не сделаешь. Для начала мне нужно было сформовать тело лошади из нескольких наборов прозрачного хрусталя. А Роза, держа в руках две понтии с огненными наконечниками со сливу величиной, которые могли испепелить все, к чему бы ни прикоснулись, нависала над головами Гикори и Памелы Джейн, грозя прижечь им уши и зажарить их, как мясо на сковородке, если я только попытаюсь «рыпнуться». Она потребовала, чтобы я заранее предупреждал ее обо всем, что собираюсь делать. И чтобы никаких неожиданных действий. Иначе Гикори и Памеле придется худо. Понял?

Я понял.

Я все понял. Как и Памела Джейн, как и Гикори, который ничего не мог сказать, но все слышал.

Я сказал Розе, что мне придется набрать четыре-пять порций стекла из резервуара. И, пока Роза держала свой огненный шарик у самого уха Памелы, я набрал достаточно стекла, чтобы сделать стоящую на задних ногах лошадку высотой в тридцать сантиметров.

Памела закрыла глаза.

Я заранее предупредил Розу, что практически невозможно сделать лошадь такого размера без участия помощника – хотя бы потому, что нужно непрерывно поддерживать температуру стекла после того, как вылепишь шею и передние ноги и начнешь приделывать два куска стекла для задних ног и еще один, для хвоста.

– Валяй-валяй, нечего тут хныкать! – ответила Роза, самодовольно усмехаясь.

Цирковые жонглеры ухитряются вращать целую дюжину тарелок на кончике тросточки. Изготовление этой лошадки было чем-то сродни жонглированию несколькими предметами: нужно было лепить голову, одновременно следя за тем, чтобы ноги и тело не остывали. Тем, что у меня вышло в результате, мог бы гордиться разве что дошкольник.

Роза была довольна. Чем меньше я противился и возражал ей, тем больше она уверялась, что я близок к капитуляции. И ей это нравилось. Она снова улыбнулась – затаенной ухмылочкой дрянной девчонки.

Я взглянул на эту ухмылочку – и внезапно осознал то, о чем говорил Уортингтон. Роза не удовлетворится своей победой, пока не унизит мужчину-противника физически.

В данном случае победа над Джерардом Логаном – а Роза явно полагала, что эта победа уже у нее в руках, – будет неполной, если ей не удастся нанести мне более или менее значительных ожогов.

Я бы содрогнулся при одной мысли об этом, я – но не Роза. Я мог бы попытаться скрутить ее с помощью грубой силы, но обжечь ее расплавленным стеклом я бы не смог. Ее или кого угодно. Мне не хватило бы для этого жестокости.

Бросить своих помощников и сбежать я тоже не мог.

Я взял пинцет, сформовал передние и задние ноги лошади и сунул заготовку на конце понтии в печь, чтобы заново ее накалить. Все же кое-что я сделать могу.

Есть несколько выходов, которые позволят мне сохранить лицо.

И еще несколько выходов, которые не позволят сохранить лицо, но зато спасут мою шкуру.

Мне удалось вылепить из заготовки нечто, отдаленно напоминающее резвого скакуна.

«Выход, черт побери! – думал я. – Мне нужен не просто выход. Если все время отступать, это никуда не приведет».

Я с трудом поднял две понтии и перенес с одной на другую достаточно стекла, чтобы сформовать гриву. Нечего и говорить, что этой гриве недоставало изящества, необходимого для Челтнема.

Уортингтон открыл ведущую на улицу дверь галереи и уже шагнул было за порог. Потом глаза его расширились, он сообразил, что к чему, мгновенно развернулся на сто восемьдесят градусов и припустил под горку прежде, чем Роза успела решить, что важнее: догнать Уортингтона или не спускать глаз с меня.

Когда стало окончательно ясно, что Уортингтона уже не догнать, она приказала Форсу и своему отцу немедленно запереть дверь магазина. Они никак не могли найти ключи. Роза рассвирепела. Я чертовски надеялся, что у Памелы хватит ума не говорить, что у нее есть ключи от всех дверей.

Памела неуверенно покосилась на меня – и стиснула зубы.

Роза прекратила ухмыляться, снова набрала стекла на свою понтию, так что ее порция сделалась величиной с теннисный мяч, и поднесла раскаленное стекло к Гикори.

Я добросовестно прилаживал хвост к моей лошадке, все меньше и меньше походившей на того чистокровного скакуна, которого мне заказывали. Хвост и задние ноги образовывали три точки, на которые опиралась вставшая на дыбы лошадь. Этот момент мне зачастую не удавался, и лошадка выходила неустойчивой. Но на этот раз все вышло просто прекрасно.

Гикори отчаянно извивался, стараясь отодвинуться подальше от раскаленного стекла в руках Розы.

Памела Джейн увидела, что я даже не пытаюсь помочь Гикори, а то, что у меня выходит, – не более чем ребячья поделка, и снова прониклась презрением ко мне.

Я прилепил голову к шее, сформовал пинцетом уши. В результате у меня получилось нечто с головой, четырьмя ногами, гривой и хвостом, но при этом абсолютно неизящное. Я поставил свое творение на катальную плиту, откуда оно было более или менее готово рвануться в будущее.

Невзирая на недостатки моего изделия, Розу оно впечатлило. Однако недостаточно впечатлило, чтобы Роза утратила бдительность или отвела свое оружие от головы Гикори.

Я украдкой взглянул на часы на стене мастерской.

Тик-так, тик-так… Минута тянулась ужасно долго.

– Копыта, грива и хвост будут золотые, – сказал я.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Роза сунула остывающий стеклянный шарик в печь и достала новую раскаленную понтию, которую она снова поднесла к голове Гикори.

– Сколько еще ждать, пока привезут золото? – осведомилась она.

Гикори задергался, отчаянно пытаясь содрать липкие полосы со рта и с глаз.

Памела Джейн сидела с закрытыми глазами. Похоже, она молилась.

Две минуты. Тик-так…

– Золото, – сказал я, – прибудет в небольших слитках. Я расплавлю его, затем покрою им гриву, хвост и копыта лошади…

Гикори внезапно рванулся вперед, пытаясь выбраться из кресла. Роза не успела отвести понтию, и Гикори зацепил ухом раскаленную стеклянную каплю.

Рот у него был заклеен скотчем, и закричать он не мог. Тело Гикори выгнулось дугой. Роза поспешно отскочила назад, но ухо Гикори зашипело и завоняло паленым мясом. Наверняка навсегда останется изуродованным.

Три минуты. Целая вечность. Тик-так…

Все уставились на корчащегося на полу Гикори. Любой на месте Розы бросил бы сейчас свое оружие и кинулся на помощь, – но только не Роза.

Миновало три минуты и десять секунд с тех пор, как я поставил лошадку на стол.

Ждать дольше было опасно.

Я схватил большой пинцет, которым формовал гриву лошади, и разорвал им скотч, которым были стянуты ноги Памелы. Я схватил девушку за руки, все еще связанные. Роза отвлеклась от Гикори и крикнула, чтобы я не смел этого делать.

Памела Джейн не понимала, что происходит, а промедление было смерти подобно.

– Беги! – рявкнул я. Но она медлила, глядя на Гикори. Времени не было. Я подхватил ее на руки и потащил прочь.

Памела протестовала. Роза кричала, чтобы я поставил ее на место. Я не послушался. Пошатываясь, я направлялся к проходу в торговый зал, крича опиравшейся на перегородку троице: «Ложись!»

Роза бросилась ко мне через всю мастерскую, размахивая своей понтией, точно мечом.

Отчасти завидев ее, отчасти почуяв грозящую мне опасность, я увернулся, словно тореадор, пытаясь спасти себя и Памелу. Однако Роза все же ухитрилась зацепить меня: на белой майке остался дымящийся черный след.

Пора!

Я выпихнул Памелу в торговый зал, опрокинул ее на пол, невзирая на ее протесты, и упал сверху, чтобы прикрыть девушку и не дать ей вскочить.

Раскаленная лошадь, которую я оставил на катальной плите, вместо того чтобы убрать охлаждаться в отжигательную печь, простояла три минуты сорок секунд и взорвалась.

Глава 12

Острые осколки разлетелись по мастерской, точно злые прозрачные осы. Часть из них перелетела через перегородку в торговый зал.

Адам Форс, естественно, не пожелал лечь, потому что этот совет исходил от меня. В результате он получил две раны: один осколок впился ему в плечо, а второй – в верх скулы, возле самого глаза, отхватив кусок мяса. Доктор едва не потерял сознание от шока и выронил шприц. Рукав его костюма покраснел от крови, но фонтана крови не было – значит, артерии не задеты.

Зато его благообразная физиономия была подпорчена изрядно. Если бы Форс мог сейчас поглядеть на себя в зеркало, он точно упал бы в обморок. Летящий осколок пропахал ему лицо, и на месте этой раны наверняка должен был остаться шрам. К тому же из этой раны, как обычно бывает с ранами на лице, обильно хлынула кровь. Белая борода Адама Форса быстро сделалась алой.

Доктор Форс-Краснобородый… Поделом ему. Жалко, что эта кровь со временем отмоется. Отмоется… отмоется не только борода… идея!

Тонкое стекло стынет быстро. Если выдуть из полужидкого стекла шарик с тонкими стенками, он успеет остыть и сделаться хрупким за несколько секунд.

Но эту лошадку я нарочно не стал делать полой. И ее разорвало по линиям внутреннего напряжения, возникшим в процессе остывания, из-за того, что внешняя поверхность остывала быстрее сердцевины. Разлетевшиеся во все стороны осколки были еще очень горячими. Так что Адаму Форсу повезло: мог бы и глаз потерять.

Норман Оспри упал на четвереньки, невзирая на свою неприязнь к источнику доброго совета, а потому пережил гибель лошадки целым и невредимым – хотя куражу у него приметно поубавилось.

Элвисообразный букмекер побледнел и чуть заметно дрожал, но тем не менее по-прежнему придерживался доктрины «Лови Логана!». Так что он вскочил и перегородил своими могучими плечами дверь, ведущую из магазина на улицу. Теперь, если бы я решил смыться, мне пришлось бы вступить с ним в рукопашную, рискуя проиграть. Я бы и в лучшие свои времена подумал дважды, прежде чем ввязываться в драку с этим гориллой, а сейчас, когда я еле стоял на ногах от усталости, у меня тем более не было шансов, даже если бы я и захотел сбежать – а я этого делать не собирался. Но до тех пор, пока Норман Оспри считает нужным стоять в дверях, у меня будет одним противником меньше внутри мастерской, так что это к лучшему.

Эдди, который, казалось, не понимал, что случилось, так и стоял на четвереньках возле перегородки. Бывший помощник Мартина, вопреки собственной совести содействовавший Розе во всей этой охоте за кассетой, теперь выглядел так, словно молился об отпущении грехов. Честно говоря, на мой взгляд, он его не заслуживал.

Памела Джейн вывернулась из-под меня. Очевидно, она никак не могла решить, то ли благодарить меня за то, что я спас ее от острых, как бритва, осколков – ведь в своем кресле она оказалась бы прекрасной мишенью, – то ли бранить меня за то, что я не позаботился о Гикори.

Памела Джейн, естественно, разбиралась в процессе остывания раскаленного стекла и не могла не понимать, что я с самого начала рассчитывал на то, что лошадка взорвется. Она только не могла понять, к чему я вел все эти разговоры о золоте, о том, когда его привезут и сколько его будет. Позднее Памела призналась, что совершенно растерялась – все это было так не похоже на меня! Она поверила каждому слову, что я сказал Розе, и теперь чувствовала себя круглой дурой.

– Памела, дорогая, – улыбнулся я, – вы мне очень помогли, честное слово!

Но это все было потом. Ну, а тогда, сразу после взрыва, Памела была озабочена лишь одним: не пострадал ли Гикори?

Я встал и заглянул за перегородку, чтобы выяснить, как поживают Роза и Гикори. Я обнаружил, что одна нога у Розы окровавлена, но, несмотря на это, она по-прежнему полна решимости и дрожит от ярости. Роза сунула в резервуар новую понтию и достала предыдущую, на конце которой уже яростно пылала раскаленная капля.

Гикори наконец удалось вывернуться из кресла. Теперь он лежал ничком и терся лицом о гладкий кирпичный пол, пытаясь содрать со рта клейкую ленту. Из глаз у него струились слезы боли – из-за обожженного уха. Слезы затекали в нос, так что Гикори приходилось отфыркиваться.

Я тоже весьма остро ощущал, что в какой-то момент Роза все же ухитрилась провести огненную черту вдоль моих ребер. Пожалуй, на сегодня я по горло сыт неравными схватками…

Я, но не Роза. Розиной энергии хватило бы, пожалуй, на третью мировую войну. Выхватив из огня понтию, она категорическим тоном сказала мне, что если я немедленно не вернусь в мастерскую, то я увижу, что обожженное ухо Гикори – это еще цветочки. Она могла бы освободить его. Могла хотя бы поднять его с пола. Но не сделала ни того ни другого.

Я обошел перегородку. Гикори по-прежнему лежал на полу ничком, но вместо того, чтобы впустую обдирать лицо о кирпичи, теперь дергал ногами. Он был измучен и беспомощен, но со стороны Розы ему пока ничего не грозило: Роза медленно приближалась ко мне, помахивая полутораметровой черной железякой с серебристым отливом, готовая ударить меня, если я не соглашусь подчиняться.

– Кассета Адама Форса. Где она?

Я запыхался, во рту у меня пересохло, но мне все же удалось выдавить:

– Он говорил, что стер кассету, и теперь на ней записаны скачки.

– Чушь! – Роза подступала все ближе, раскаленный стеклянный шарик неумолимо приближался. Будь я на ее месте, я мог бы двумя взмахами больших ножниц превратить этот шарик в смертоносное копье, готовое вонзиться, опалить, убить… У Розы не было копья, но и шарика окажется достаточно. Эффект будет тот же самый.

Кое-какой план у меня все же был. Я продолжал отступать от Розы и ее грозного оружия, злясь, что никак не могу добраться до полудюжины понтий, праздно лежащих на столе – ими можно было хотя бы отвести удар. Но корчащийся на полу Гикори преграждал мне путь.

Роза поуспокоилась и снова начала наслаждаться тем, что заставляла меня отступать шаг за шагом. Мимо печи, заслонка которой была опущена. Через всю мастерскую, все быстрее и быстрее – Роза ускоряла шаг…

– Кассета! – повторяла Роза. – Где кассета?

Наконец-то – наконец-то! – у дверей магазина вновь появился Уортингтон. На этот раз его сопровождали Том Пиджин, Джим, Кэтрин и ее напарник Зануда Пол.

Норман Оспри, увидев всю эту компанию, решил, что перевес не в его пользу, проворно обогнул их и выскочил на улицу. Я еще успел мельком увидеть, как он несся под горку, преследуемый Томом со всеми его тремя четвероногими спутниками.

Двое полицейских в штатском, Уортингтон и Джим вбежали в дверь, которую освободил Оспри. Взбешенная Роза решила, что сейчас ее последний шанс заставить меня запомнить ее на всю жизнь, и сделала выпад, целясь мне в живот. Я уклонился, отскочил, метнулся в сторону и наконец-то очутился там, куда и собирался попасть с самого начала: у полок, на которых стояли круглые открытые банки с цветными порошками.

Мне нужен был белый порошок, краска, которую немцы зовут emaill weiss. Я сорвал крышку, запустил руку в банку, захватил горсть порошку и метнул его в глаза Розе.

Emaill weiss – белая эмаль, растертая в порошок, – содержит мышьяк. А от мышьяка глаза слезятся, опухают, и человек на некоторое время совершенно слепнет. У Розы хлынули слезы из глаз, она перестала что-либо видеть, но тем не менее продолжала размахивать своей железной палкой с куском огня на конце, круша что попало.

Эдди встал из своей молитвенной позы и вошел в мастерскую, уговаривая дочь остановиться:

– Роза, девочка моя, прекрати…

Но ее уже ничто не могло остановить. Ослепшая, разъяренная, Роза все хлестала смертоносной железякой по тому месту, где видела меня в последний раз, пытаясь пробить мне живот, грудь или голову…

Меня она так и не достала, но это сделало ее еще более опасной, чем если бы она могла видеть меня. В конце концов раскаленное стекло дважды соприкоснулось с живой плотью.

Раздался кошмарный вопль, который тут же оборвался.

Трудно поверить, но первым, кого ударила Роза, был Эдди, ее отец. Он успел закрыть лицо руками, и Роза опалила ему пальцы. Потом железо заскрежетало, ударившись о стену, и раздалось негромкое, но жуткое шипение: свершилось страшнейшее из преступлений.

Памела Джейн кинулась в мои объятия и спрятала лицо у меня на груди. Но ее как раз не задело. На противоположном конце мастерской вновь запахло погребальным костром. Пол рухнул на пол и остался лежать неподвижно, в неудобной позе, как может лежать только мертвый.

Кэтрин в шоке и гневе уставилась на ужасную сцену, не веря своим глазам. Я привлек ее к себе и судорожно обнял обеих девушек.

Адам Форс подошел к перегородке со стороны торгового зала, держась, впрочем, на безопасном расстоянии, и принялся умолять Розу остановиться и позволить кому-нибудь, например ему, подойти и помочь ей и ее отцу. Единственным результатом этого было то, что Роза устремилась теперь уже в его сторону, размахивая понтией.

Кэтрин, полицейский до мозга костей, быстро взяла себя в руки, отошла от меня и, не обращая внимания на то, что Роза обернулась на звук ее голоса, достала рацию и вызвала свой участок. Нажав на кнопку передачи, она твердым голосом произнесла:

– Офицер ранен! Красный сигнал. Красный сигнал! Полицейский офицер нуждается в помощи!

Она сообщила адрес «Стекла Логана» и, сказав все необходимое, добавила, уже не скрывая своих чувств:

– Господи боже мой! Приезжайте поскорее!

Она увернулась от слепого замаха Розы и, не думая об опасности, склонилась над своим напарником. Было очевидно, что доблестному сыщику, которого я знал только как Зануду Пола, больше не придется ловить преступников. Раскаленное добела стекло прожгло ему шею насквозь.

Я отодвинул от себя Памелу Джейн, пробежал через комнату, стараясь оказаться как можно дальше от Кэтрин, и окликнул:

– Роза, я здесь! Я здесь, и тебе меня не поймать!

Роза развернулась в мою сторону, потом развернулась снова, когда я проскочил мимо и опять окликнул ее. Она крутилась на месте и в конце концов выдохлась, так что Уортингтон с Джимом смогли подобраться ко мне, а Кэтрин – следом за ними, и мы вчетвером сумели наброситься на Розу и скрутить ее. Я вырвал понтию из ее руки, стараясь держаться подальше от огненного конца. Я ощущал жар огня вблизи своих ног, но не на коже. Роза продолжала вырываться, так что Уортингтон и Джим с трудом удерживали ее.

Кэтрин вернулась к своей полицейской ипостаси. Она сняла наручники с пояса Пола, завела руки Розы за спину и стянула их металлическими браслетами.

Роза принялась брыкаться ногами.

– Возьми мой ремень! – крикнул Уортингтон. Я снял с него гибкий плетеный кожаный ремень, обвязал вокруг одной лодыжки Розы и затянул узлом на другой. Роза дернулась еще раз, потеряла равновесие и упала на пол, но и лежа на полу, она продолжала извиваться и браниться на чем свет стоит.

Арест Розы Пэйн оказался достаточно шумным делом. Подъехали «Скорая» с санитарами и две полицейские машины, набитые разгневанными молодыми полисменами. Все они набились в магазин, давя тяжелыми башмаками осколки взорвавшейся лошадки. Полицейские переговорили с Кэтрин, принесли одеяло, спеленали Розу, как младенца, и, невзирая на то что она продолжала отбиваться, протащили ее через мастерскую, через магазин, вынесли на улицу и запихнули в одну из машин.

Вскорости к ней присоединился могучий Норман Оспри. Оспри был силен, но клыки трех огромных псов оказались крепче. Том позднее рассказывал мне, что громадный Оспри сидел на обочине, дрожа от страха, спрятав голову и руки между ног, и, когда подошли полицейские, принялся буквально умолять их спасти его от трех черных крокодилов, ходивших вокруг.

Кэтрин принесла из полицейской машины еще одно одеяло и накрыла безмолвного Пола. Глаза у нее были сухие.

В мастерскую прибывали все новые полицейские, одни в форме, другие в штатском, больше подходящем для воскресного сидения у телевизора, чем для поездки в огненный ад на земле. Но дежурство у тебя или выходной, а в некоторых случаях просто нельзя не присутствовать. Следователи достали белые комбинезоны и серые пластиковые чехлы для обуви, и скоро мастерская стала напоминать декорацию к научно-фантастическому фильму.

Полисмен в медицинских резиновых перчатках аккуратно поднял упавший шприц, опустил его в прозрачный полиэтиленовый пакет и запечатал пакет.

Другие полисмены принялись методично переписывать всех присутствующих. Добросердечная драконица предложила отсидеться и прийти в себя у нее в гостинице всем, кто в этом нуждается. Один из полицейских снял скотч с запястьев Памелы Джейн, записал ее данные и затем заботливо препроводил девушку в гостиницу.

Я опустился на колени рядом с Гикори и сказал ему, что сейчас сниму клейкую ленту с его глаз и рта. Я спросил, понял ли он меня.

Гикори кивнул и прекратил извиваться.

Я принялся отдирать скотч с глаз, стараясь делать это как можно осторожнее. Дело было непростое: скотч снялся вместе с прилипшими к нему ресницами, и прошло несколько минут, прежде чем отвыкшие от света глаза Гикори вновь обрели способность видеть и он уставился на меня.

– Сейчас я сниму скотч с вашего рта, – сказал я.

Гикори кивнул.

Один из молодых полицейских протянул руку через мое плечо и бесцеремонно содрал скотч одним рывком. Гикори взвыл – и уже не умолкал. Он тут же принялся требовать, чтобы полицейский освободил ему руки, да побыстрее.

Я ненадолго оставил их и принес с полки коробку с аптечкой, чтобы перевязать ухо Гикори. После долгих споров санитары со «Скорой» и полицейские наконец решили, что Гикори надо везти в больницу вместе с Эдди. Эдди был в глубоком шоке. Кожа у него на руках уже начала облезать.

Кэтрин стояла у распахнутой дверцы «Скорой» и наблюдала, как Эдди сажают в машину, чтобы оказать первую помощь.

Я рассказал ей еще кое-что из того, что ей следовало знать, – в частности, дополнительные соображения насчет Номера Четвертого, которые пришли мне в голову сегодня. Утром я ей этого рассказать не успел.

Кэтрин задумчиво сказала:

– Вон наш старший полицейский офицер – видишь, тот мужчина, который стоит возле Пола. Поговори лучше с ним. Мне надо в участок. Я вернусь, когда смогу.

Она провела меня через мастерскую и представила старшему полицейскому офицеру как владельца этого заведения, что не прибавило мне веса в его глазах. Я пожал руку старшему полицейскому офицеру западномерсийской полиции Шепеду.

Для начала он недоверчиво и неодобрительно воззрился на мою майку, теперь уже далеко не белую и не чистую. Оценил обугленный лоскут, свисавший на том месте, куда меня ткнула Роза. Обратил внимание на то, что кожа под лоскутом покраснела, и спросил, не болит ли. Я устало ответил, что да, болит, но мне случалось обжигаться и похуже, так что я предпочитаю не обращать на это внимания. Правда, сказал я себе, до сих пор я всегда обжигался сам.

Я оглянулся на одеяло, под которым лежал Зануда Пол, суматошный полисмен, который отечески заботился о безопасности Кэтрин на жестоких улицах.

– Он был хорошим полисменом, – сказал я. Мы почтительно помолчали, после чего старший полицейский офицер сказал, что тот, кто совершил это, должен предстать перед судом. Он потребовал, чтобы я немедленно проехал с ним в полицейский участок для дачи показаний, которые будут записаны на видеокамеру и зафиксированы письменно. Он рассудительно разрешил мне прикрыть обожженный бок повязкой и надеть рубашку и затем скрепя сердце позволил накинуть на плечи пальто, чтобы не замерзнуть на улице.

Пока я, пользуясь его милостивым разрешением, надевал пальто, прибыл Джордж Лоусон-Янг. В его присутствии всеобщая подозрительность как по волшебству сменилась трезвостью и рассудительностью. Лоусон-Янг был из тех респектабельных личностей, к которым люди, облеченные властью, испытывают инстинктивное уважение и доверие. Поэтому, когда профессор приветствовал меня как старого знакомого и заговорил со мной весьма почтительно, мой статус в глазах старшего полицейского офицера Шепеда начал медленно, но верно подниматься. Пожалуй, теперь он даже был готов поверить моим словам.

Лоусон-Янг спросил – таким тоном, словно заранее рассчитывал на утвердительный ответ:

– Ну что, удалось вам выяснить, кто был последний из тех четверых громил, которые напали на вас здесь, перед магазином, две недели тому назад?

– Удалось.

Разумеется, профессор знал ответ заранее, потому что я сам сказал ему это утром по телефону. Я воспользовался его методом, чтобы отделить правду от лжи, и тщательно исследовал весь лабиринт. Но тем не менее имя Четвертого не могло не вызвать замешательства.

Профессор, высокий, аккуратный и близорукий, неторопливо и внимательно изучил повреждения на самом знакомом из обращенных к нему лиц. Никто не пытался торопить его, даже Шепед.

Кровотечение Адама Форса успело из Ниагарского водопада превратиться в скромный ручеек. Форс рассеянно забрел в мастерскую и теперь стоял рядом с Гикори, глядя на него сверху вниз. Гикори скорчился, баюкая свое изуродованное ухо.

Когда Форс увидел профессора, у него сделался такой вид, точно он предпочел бы скорее раствориться в воздухе, нежели находиться в одном помещении со своим бывшим боссом. А Джордж, обычно человек более чем снисходительный, смерил Форса совершенно убийственным взглядом, в котором не было ни капли жалости к этому специалисту по предательствам.

Один из полицейских в белых комбинезонах спросил у доктора Форса его имя и адрес, другой сфотографировал его. Форс вздрогнул от вспышки. Сейчас, со струйкой крови, сползающей по щеке ему в бороду, он был совсем не похож на того уверенного врача, с которым я впервые познакомился в Линтоне.

«Был Форс, да весь вышел», – ехидно подумал я.

Фотограф продолжал фотографировать место преступления, повинуясь указаниям полицейского офицера. Они не пропускали ни единой детали. Зануда Пол остался бы доволен…

Джордж Лоусон-Янг сказал, что он мой должник на ближайшее тысячелетие. И именно он по порядку рассказал старшему полицейскому офицеру всю историю данных, похищенных из его лаборатории и стоивших мне стольких неприятностей и страданий.

Лоусон-Янг добросовестно называл все имена, ждал, пока полицейский их запишет, время от времени обращался ко мне за уточнениями и мало-помалу распутывал хитросплетения событий последнего месяца.

– Адам Форс, – сказал он, указав на краснобородого доктора, – работал на меня, но сбежал из нашей лаборатории и похитил результаты исследований в области борьбы против рака, которые, возможно, стоят миллионы фунтов и, несомненно, принесут большое благо всему миру.

Я заметил, что у Шепеда возникли сомнения, но я кивнул, подтверждая слова профессора, и полицейский снова обратился в слух.

– Мы знали, – продолжал Лоусон-Янг, – что он похитил эти данные, записал их на видеокассету и уничтожил все остальные записи об этих исследованиях. Разумеется, мы искали их повсюду и даже обратились в частное сыскное агентство, поскольку полиция не проявила особого интереса к этому делу.

Шепед и глазом не моргнул. Но слушал по-прежнему очень внимательно.

– Все поиски оказались напрасными. Мы не предполагали, что Форс может доверить кассету жокею. Доктор Форс передал ее Мартину Стакли, но Стакли счел за лучшее отдать ее своему другу – присутствующему здесь Джерарду Логану, – чтобы она не попалась в руки его детишкам. Как вам, возможно, известно, Мартин Стакли погиб на скачках в Челтнеме в канун Нового года. Но к тому времени кассета уже начала свой извилистый путь. Адам Форс попытался выкрасть ее. Ради этого были похищены все кассеты, что находились здесь, в доме Джерарда и в доме Мартина Стакли.

– Было ли заявлено в полицию об этих кражах? – осведомился Шепед.

– Было, было, – сказал я. – Но кража нескольких видеокассет без всякой видимой причины – это не то преступление, из-за которого полиция засуетится так, как сегодня.

– Хм… – отозвался полицейский, прекрасно зная, что это чистая правда.

– Один из ваших людей появился здесь на следующее утро, – продолжал я, – но проявил куда больше интереса к похищенным деньгам, чем к пропавшей кассете.

– А Адам Форс еще и деньги украл? – оживился полицейский, взглянув на доктора.

– Украл, – подтвердил я, – но, думаю, это он сделал случайно, просто потому, что деньги подвернулись под руку. Возможно, он хотел таким образом сбить с толку следствие, отвлечь внимание от пропавшей кассеты.

Доктор Форс слушал бесстрастно, его окровавленное лицо не отражало никаких чувств.

– Как бы то ни было, – продолжал профессор, которому явно не понравилось, что его перебили, – вышло так, что в результате всех этих краж им так и не удалось вернуть себе кассету.

И потому доктор Форс с помощью Розы Пэйн и прочих начал пытаться силой заставить мистера Логана отдать им кассету. Но мистер Логан говорил мне, что не знает, где она.

– И что, действительно не знаете? – поинтересовался голос власти.

– Не знаю, – кивнул я, – но, кажется, я знаю человека, который это знает.

Все уставились на меня. Адам Форс, Лоусон-Янг, полисмен и даже Гикори. Все застыли в ожидании.

Посреди этой немой сцены вплыла Мэриголд в изумрудном шелку с золотыми кистями, отодвинув юного констебля, который пытался преградить ей путь. Следом за ней, точно хвост за воздушным змеем, тянулись Бомбошка, Виктор, Дэниэл и прочие дети.

Мэриголд осведомилась было, как поживает ее приз, но осеклась на полуслове, увидев накрытое одеялом тело на полу и толпу полицейских, ползающих вокруг него на четвереньках. Бомбошка, сообразив, что это зрелище отнюдь не для детских глаз, быстренько развернула своих отпрысков и увела их прочь, так что в магазине остались лишь Мэриголд и Виктор. Оба точно окаменели.

– Джерард, дорогой, – воскликнула Мэриголд, – что происходит? И где Уортингтон?

– Мэриголд, дорогая моя, – устало ответил я, – произошло несчастье. Пожалуйста, зайдите в гостиницу напротив и подождите меня там.

Она, казалось, не слышала и не могла отвести глаз от одеяла.

– Где Уортингтон? – Ее голос постепенно повышался. – Уортингтон где?! Господи!

Я обнял ее.

– Мэриголд, с ним все в порядке. Честное слово. Это не Уортингтон.

Она повисла у меня на плече и разрыдалась. Виктор обернулся ко мне и спросил почти шепотом:

– Это уже не игра, да?

Ответ был очевиден. Через минуту молодой констебль уже вел их в «Дракон Вичвуда».

Когда они удалились, Лоусон-Янг нарушил молчание:

– Ну, так и кто же этот Номер Четвертый?

– Кто-кто? – переспросил Шепед. – О чем вы говорите?

– На Джерарда напали четверо людей в черных масках, – пояснил профессор. – Прямо здесь, на улице перед магазином. Трое из них были Роза Пэйн, ее отец Эдди Пэйн и Норман Оспри. Сегодня утром Джерард сообщил мне, что вычислил четвертого. Итак, – спросил он, обернувшись ко мне, – кто же это был и где наши данные?

– Я думаю, что у Номера Четвертого кассеты нет, – ответил я.

– Как?! – воскликнул профессор. Он поник и ссутулился. Он так рассчитывал на меня – и теперь решил, что я всего лишь завел его в очередной тупик.

Я тут же развеял его заблуждение:

– Четвертый из нападавших был всего лишь наемным помощником и вряд ли даже знал, что именно они хотят добыть.

Однако он знал, как причинить мне наибольший вред. Сломать мне запястья.

– Однако он умеет обращаться и с бейсбольной битой, и с усыпляющим газом.

– Но кто же это, бога ради?

Профессор с трудом сдерживал нетерпение. Полицейский офицер тоже. Однако произнести это вслух было не так-то просто. И все-таки…

– Гикори, кто был этот четвертый? – спросил я.

Гикори, который все еще стоял на коленях, прижимая к уху повязку, поднял голову.

– А почему вы спрашиваете у меня?

– Вы держали меня за руку…

– Это был не я!

– Боюсь, что именно вы, – возразил я. – Вы прижимали мою кисть к стене, чтобы вашим сообщникам было удобнее раздробить мне запястье бейсбольной битой.

– Вы с ума сошли! С чего бы мне нападать на вас? Ладно бы на кого другого!

Это был трудный вопрос, и ответить на него в двух словах было бы невозможно. Гикори не стал на него отвечать, но мы оба знали, чего именно он добивался.

– Вы пошли на это ради денег? – спросил я.

Я подозревал, что причины этого были куда более сложными. Я мог творить со стеклом почти все, что мне заблагорассудится, а его возможности были ограниченны… Зависть – очень сильное чувство, и вряд ли им пришлось долго уговаривать Гикори предать меня…

Однако он все еще не собирался сознаваться.

– Нет, вы точно сошли с ума! – сказал он, встал и повернулся ко мне спиной, словно собираясь уйти.

– Шнурки, – сказал я. – Зеленые с белым.

Гикори застыл на месте и медленно развернулся.

– Вы были здесь в кроссовках с этими шнурками в тот день, когда погиб Мартин Стакли. Вы были в них и на следующий день, когда похитили кассеты из дома Мартина и огрели меня по голове оранжевым баллончиком. Дэниэл, старший сын Мартина, запомнил эти шнурки и рассказал о них полиции.

Гикори шагнул в мою сторону. Очевидно, ухо по-прежнему причиняло ему немалые страдания. Его маска раскололась.

– Больно умный, падла! – с ненавистью сказал он. – Жалко, мы тебе тогда не сломали руку!

Старший полицейский офицер отклеился от перегородки, у которой он стоял, и подвинулся поближе.

Но Гикори только смотрел на меня исподлобья.

– Ты, твои приколы, твои снисходительные комментарии! Ненавижу тебя, ненавижу эту мастерскую! Я сам нехреновый стеклодув и заслуживаю признания! – выпалил он, надменно выпятив подбородок. – В один прекрасный день, – продолжал Гикори, – имя Джона Гикори станет известно повсюду, и люди будут покупать мое стекло, а дерьмовое стекло Логана повыкинут на помойку!

«Позорище какое! – думал я. – Ведь Гикори действительно не лишен кое-каких дарований, но он просто не даст им развиться так, как они того заслуживают. Гордыня и вера в мастерство, которым он не обладает, погубят то, что у него действительно есть».

– А Роза? – спросил я.

– С-сука сумасшедшая! – прошипел Гикори, снова поднося руку к уху. – Она точно двинутая! Свяжем тебя, говорит, и используем в качестве заложника. А про то, чтобы поджаривать мое треклятое ухо, она ничего не говорила! Чтоб ей сгнить в аду!

Я от души понадеялся, что она сгниет еще на земле, в тюрьме или в психушке.

– Она обещала, что я займу место, которое мне полагается по праву! – продолжал Гикори. – Говорила, что прикроет твою лавочку. Она и этот придурок, ее папаша!

Тут он наконец начал понимать, какую яму себе роет, и поспешно пошел на попятный:

– Это они меня во все это втянули! Это все их вина, а не моя! – Он с несчастным видом обвел взглядом своих внимательных слушателей. – Я не виноват! Это они все придумали.

Гикори никто не поверил. Ведь именно он доносил обо всем, что я делал. Именно он «закладывал» меня Розе.

– Так где же кассета? – осведомился Джордж Лоусон-Янг.

– Не знаю, – ответил Гикори. – Роза говорила, что она должна быть в доме Стакли или Логана, но я несколько часов подряд просидел, просматривая эти гадские скачки и инструкции по стеклодувному делу, и ни одной медицинской кассеты там не оказалось, это я вам точно говорю.

Я ему поверил. «В противном случае, – печально подумал я, – я был бы избавлен от нескольких избиений и Зануда Пол мог бы по-прежнему спокойно изображать из себя бродягу…»

Вошел санитар и сказал, что пора везти Гикори в больницу, лечить ему ухо. Старший полицейский офицер Шепед очнулся и вернулся к своим обязанностям – принялся арестовывать Гикори.

– Вы не обязаны говорить ничего, что может повредить вашим интересам…

– Да поздно уж, блин! – огрызнулся Гикори и ушел к «Скорой» в сопровождении санитара и полицейского в белом комбинезоне.

Теперь Шепед обратил внимание на доктора Форса-Краснобородого, который все это время только молчал и слушал.

– Доктор Форс, – самым официальным тоном произнес Шепед, – можете ли вы сообщить нам какие-либо сведения о местонахождении видеокассеты, на которой содержатся результаты медицинских исследований, похищенные у присутствующего здесь профессора?

Форс ничего не ответил. Похоже, доктор вынес хотя бы один урок из нашей беседы под елями в Линтоне.

– Ну же, Адам, отвечайте! – вмешался профессор. Судя по всему, он еще сохранял какие-то дружеские чувства к этому человеку, капавшему кровью с бороды на мой гладкий кирпичный пол.

Форс пренебрежительно глянул на профессора и снова ничего не ответил.

Его, в свою очередь, взяли под арест и увели накладывать швы и снимать отпечатки пальцев. – Вы не обязаны говорить ничего… А он ничего и не говорил.

Толпа в галерее, мастерской и магазине постепенно начала редеть. Приехал представитель коронера, чтобы проследить за транспортировкой тела Пола в местный морг. Прочие полицейские на время прервали свою работу и выпрямились, провожая взглядом печальную процессию, которая несла свою почитаемую и ценную ношу к выходу. У меня в глазах стояли слезы, у полицейских тоже. Пол был не только хорошим полицейским, но и просто хорошим человеком.

Сделали еще несколько фотографий, собрали еще несколько вещественных доказательств. Протянули бело-голубую ленточку с надписью «Проход воспрещен», заперли двери и поставили дежурного, вежливо выставили нас с профессором на улицу, под печальный серенький дождик.

Старший полицейский офицер снова попросил меня пройти с ним в участок, чтобы дать показания, хотя теперь его тон был несколько любезнее. Я согласился, но попросил разрешения зайти сперва в «Дракон Вичвуда» и выпить чашку чаю. Я посмотрел на часы. Как ни странно, все еще было утро. По моим ощущениям, должно было быть уже где-то ближе к вечеру.

Все они были в холле, предназначенном для жителей гостиницы. Бомбошка и ее четверо детей сидели бок о бок на широком диване, расположившись лесенкой, от самого большого к самому маленькому. Ребятам купили кока-колы, и на кофейном столике стояло несколько пустых бутылочек с соломинками. Мэриголд утонула в глубоком мягком кресле. Рядом, на подлокотнике, пристроился Уортингтон. Глядя, как Мэриголд вцепилась в руку Уортингтона, я вспомнил его предостережения насчет липучки для мух. Впрочем, Уортингтон, похоже, не возражал.

Драконица разлила чай по большим сувенирным кружкам с надписью «Миллениум» и сообщила, что Памела Джейн все еще в шоковом состоянии и что полицейский врач дал ей таблетку и отправил наверх, в постель.

Виктор стоял у окна, не в силах отвести глаза от расположенного напротив «Стекла Логана». Я взял свою кружку с чаем и присоединился к нему.

Виктор, не поворачивая головы, спросил:

– Видимо, мою тетю Розу теперь посадят надолго?

– Да, – сказал я. – Очень надолго. Наверно, на всю жизнь. Либо в тюрьму, либо в надежную психушку. Человека, который убил полицейского, на поруки вряд ли выпустят.

Виктор еще немного помолчал, потом обернулся и посмотрел мне в глаза.

– Это хорошо. Значит, у нас с мамой появится шанс.

Я отошел от окна и вывел Бомбошку в коридор. Мне нужно было, чтобы она оказала мне одну услугу. Бомбошка сказала: «Пожалуйста!» – и пошла к телефону-автомату, расположенному под лестницей.

Я вернулся в холл, допил чай. Вскоре вернулась Бомбошка, кивнула мне и улыбнулась.

Я обдумывал события сегодняшнего утра. Могло ли быть иначе?

Понтия с раскаленным стеклом, в чьих бы руках она ни находилась, не та вещь, которой можно размахивать попусту. А в руках Розы понтия превратилась в смертоносное оружие. Я считал, что Роза охотится именно за мной и потому именно я должен ее остановить. Я пытался остановить ее, взорвав лошадку, но у меня ничего не вышло. Ее любовник был ранен, и ее собственный гнев только разгорелся. И тогда я решил, что, если Розу ослепить, она остановится. Я засыпал ей глаза краской, но все стало только хуже.

Погиб Пол.

Если бы я не пытался остановить ее, если бы я вместо этого сдался сразу, как она требовала, Пол остался бы жив. Но, размышлял я, ища оправдания, я все равно не мог отдать ей кассету, которую она хотела, потому что я не знал точно, где эта кассета.

Я сделал все, что мог, – и это привело к убийству.

Голос старшего полицейского офицера вернул меня к реальности. Он сказал, что торопится вернуться в участок, чтобы допросить арестованных, и что ему нужно – хотя ужасно не хочется – посетить семью детектива-констебля Пола Крэтчета.

– Не будут ли так любезны господин профессор и мистер Логан проехать со мной?

– А можно, мы выпьем еще чаю? – попросил я.

Шепеда это отнюдь не обрадовало.

– Вопреки общераспространенному мнению чай у нас в участке вполне приличный. Так что, будьте любезны…

Но мне было нужно время.

Я опустился в ближайшее кресло.

– Можно хотя бы посидеть пару минут? Я ужасно вымотался. Может, поедим чего-нибудь перед уходом?

– В участке есть буфет. Можете перекусить там.

Голос власти сказал свое слово. Мне оставалось только повиноваться.

Я нехотя поднялся на ноги – и с облегчением увидел, как в двери влетел мой долгожданный гость.

– Привет, Прайам! – сказал я.

Прайам на меня и не взглянул – он устремил свой взгляд на высокого, элегантно одетого Джорджа Лоусон-Янга. Правда, Бомбошку он удостоил мимолетного взгляда – только затем, чтобы спросить:

– Это он?

– Здравствуйте, Прайам, – повторил я. – Как любезно, что вы пришли! Прайам Джоунз, разрешите вам представить: старший офицер западномерсийской полиции Шепед.

Прайам медленно развернулся в мою сторону и машинально пожал протянутую ему руку.

– Простите? – озадаченно спросил он. – Я что-то не пойму. Бомбошка позвонила и сказала, что она ждет здесь с владельцем, который хочет пристроить своих лошадей, и чтобы я приезжал как можно скорее, если заинтересован в этом деле. Я ради этого ланч прервал, между прочим!

Прайам огляделся, все еще ища предполагаемого владельца.

Мне пришлось снова привлечь его внимание.

– Прайам! Вообще-то вас немного надули. Это я попросил Бомбошку вам позвонить, потому что мне нужно было поговорить с вами.

Нечего и говорить, что Прайама это не обрадовало, а скорее напротив.

– Если вам так уж хотелось поболтать, так чем вам телефон не угодил – хотя не знаю, о чем нам с вами разговаривать, черт побери!

Он опустил глаза, увидел четыре пары невинных детских глаз, смутился:

– Кх… кхм… извините.

– Мне хотелось поболтать насчет видеокассеты, – сказал я.

– Как, опять об этой бл… э-э… кхм-кхм… видеокассете?! Я вам в десятый раз говорю: нет у меня никакой видеокассеты!

– А я знаю, где эта видеокассета! – отчетливо произнес Дэниэл.

– Тише, тише, дорогой! – одернула его Бомбошка.

– Нет, но я же правда знаю! – настаивал Дэниэл.

А я уже убедился, что Дэниэла следует принимать всерьез.

Я присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком, сидящим на диване.

– И где же она, Дэниэл?

– Я думаю, это стоит три, а то и четыре золотые монеты, – ответил он.

– О чем это он? – спросил профессор Лоусон-Янг.

– Игра такая, – пояснил я. – Дэниэл сообщает мне какую-то информацию, а я ему за это даю сокровища.

Я снова обратился к Дэниэлу:

– Да, пожалуй, это действительно стоит четырех золотых монет.

– Целого мешка золотых монет, – вмешался профессор, – если только это та самая кассета!

Дэниэл явно обрадовался.

– Она в папиной машине, – сказал он. – В кармашке на спинке папиного сиденья. Я ее там вчера видел, когда мама нас возила к вам в магазин.

Он вопросительно уставился на меня. Я сказал:

– На этот раз – десять золотых, если профессор будет не против.

Парень просиял.

Джордж Лоусон-Янг не мог вымолвить ни слова. Он только закивал – так, что казалось, будто голова у него вот-вот отвалится.

– Мне нравится узнавать и находить всякие вещи для Джерарда, – сказал Дэниэл. – Я всегда буду искать то, что ему нужно.

Стоявший рядом со мной Прайам нервно переступил с ноги на ногу.

– Зачем вы подменили кассеты? – спросил я.

– Я вам уже сто раз говорил… – начал он.

– Я знаю, что вы мне говорили, – перебил я. – Это была ложь.

Отбросьте ложь, сказал профессор тогда, в Бристоле, и у вас останется правда. И я снова спросил:

– Так зачем вы подменили кассеты?

Прайам пожал плечами.

– Я думал, на кассете, которую передал вам Эдди Пэйн, указано место, где спрятано античное ожерелье. Кто-то говорил, что она стоит миллионов. Тогда вечером я нашел ее в кармане вашего плаща и подумал, что, раз Мартин погиб, никто не узнает, что она у меня.

И вот такие-то полуправды, недопонимания и ошибки привели к смерти и разрушению…

– Я взял в «логове» Мартина другую кассету, с записью скачек, завернул ее в ту же самую бумагу и положил ее обратно в ваш карман. Но когда я в тот же вечер прокрутил ту, первую кассету у себя дома, оказалось, что там какая-то непонятная фигня и никаким ожерельем там и не пахнет. Поэтому на следующий день, когда я отгонял машину Мартина к дому Бомбошки, я положил кассету в тот кармашек.

Он огляделся.

– Ну и что? Ничего ж ведь не случилось! Кассета снова у вас. И полицию вызывать было вовсе незачем.

Ничего не случилось… Боже, как он был не прав!

Прошло четыре дня, прежде чем полиция снова пустила меня в «Стекло Логана».

А в Бродвей тем временем стаями слетались репортеры. Драконица говорила по этому поводу:

– Э-э, милок, ты ведь всегда был главным поставщиком новостей в нашем поселке!

В благодарность за то, что я привлек столько новых постояльцев, драконица предоставила мне свой лучший номер и выставила на полке в холле всех своих стеклянных зверюшек с объявлением, что желающие могут приобрести таких же.

Мэриголд, естественная соперница драконицы в области индийских сари, восточных халатов и хлопанья ресницами, не давала мне покоя, желая знать, когда же я, наконец, снова возьмусь за ее приз. Уортингтон получил повышение: из шофера он сделался спутником жизни. И именно ему было поручено вместе со мной забрать ожерелье из банка. Мэриголд не снимала его круглыми сутками, обеспечив себе таким образом полную победу над драконицей, и в конце концов приобрела его у меня за огромные деньги.

Роза, Норман Оспри, доктор Форс и Гикори содержались под стражей. Эдди лежал в больнице: его руки были в ужасном состоянии.

Прайам, который никак не мог понять, из-за чего столько шуму, был отпущен на поруки. Это означало, что у него конфисковали паспорт. Прайам жутко негодовал.

– Хамство какое! – жаловался он. – Почему это со мной обращаются как с каким-то преступником?

– Потому что вы и есть преступник! – сказал ему Уортингтон и повторял это каждому встречному и поперечному.

Профессор Лоусон-Янг получил кассету из машины Мартина. Последовал неприятный момент, когда Шепед попытался забрать кассету в качестве вещественного доказательства. Лоусон-Янг однажды уже потерял записанную на ней информацию и теперь не собирался с ней расставаться. Сошлись на том, что полицейский неохотно позволил профессору взять кассету ненадолго, чтобы сделать копию.

Кэтрин, которая каждую ночь спала в моих объятиях, держала меня в курсе того, что происходит в полицейском участке.

Роза в основном выкрикивала непристойности и проклятия, большую часть из них – в мой адрес.

Гикори винил во всем меня, Розу и весь мир в целом.

Доктор Форс практически ничего не говорил, но почти все отрицал. Однако он сообщил, что Мартин Стакли не подозревал о том, что сведения на кассете похищены. Более того, доктор сказал Мартину, что прячет эти данные от тех, кто пытается похитить результаты его собственных исследований.

Я был очень рад узнать это. А что, разве я сомневался в Мартине?

В четверг мы наконец открылись. Магазин был набит народом, чего прежде по рабочим дням, да еще зимой, никогда не бывало. Торговля шла как по маслу. Однако, по правде говоря, публику больше всего интересовали кровавые пятна на полу – отмыть их полностью оказалось невозможно.

К выходным Памела Джейн оправилась достаточно, чтобы вернуться на работу. Однако пока что она предпочитала работать в магазине, а через мастерскую к своему шкафчику без крайней необходимости старалась не ходить.

В воскресенье, через неделю после достопамятных событий, я снова принялся за изготовление лошади.

Трудяга Айриш согласился исполнять обязанности помощника. И одного зрителя мы все-таки пустили. Кэтрин сидела на своем, теперь уже привычном, месте и смотрела, как я снова раскладываю инструменты и раздеваюсь до майки.

Я наступил на педаль, поднял заслонку, и в мастерскую хлынул жар.

Кэтрин сняла пальто.

– Повесь его в мой шкафчик, – сказал я и бросил ей ключи.

Кэтрин прошла в дальний конец мастерской и отворила дверцу.

– А это что такое? – спросила она, доставая видеокассету. – Тут наклейка: «Изготовление „Критского восхода“…

Я бросился к ней. Кэтрин по ошибке открыла шкафчик Гикори, и внутри обнаружилась не только инструкция по изготовлению ожерелья, но и пакет из оберточной бумаги, в котором лежала пара ярких бело-зеленых шнурков.

Я расхохотался.

– История о трех кассетах! И одна из них все это время была тут, у меня под носом!

– О трех? – переспросила Кэтрин. – Нам и двух-то по горло хватило.

– Кассет было три, – сказал я. – Одна – очень важная, ценная, пожалуй, даже уникальная, – та, на которой содержались похищенные Форсом результаты исследований. Он отдал ее Мартину, который передал ее мне через Эдди. Прайам ее подменил, потому что решил, будто на ней записаны сведения о каких-то сокровищах. Когда он обнаружил, что ни о каких сокровищах там речи не идет, он попросту спрятал ее в машине Мартина. Это была та самая кассета, которую так упорно искали Роза с доктором Форсом.

– А кассета с ожерельем? – спросила Кэтрин. – Вот эта?

– Кассету с инструкцией по изготовлению ожерелья я одолжил Мартину, и она лежала в его доме, пока Гикори не украл ее вместе с остальными. Гикори оставил ее себе, потому что для него эта кассета представляла определенную ценность. Он полагал, что сумеет изготовить копию ожерелья. Очевидно, потому и хранил кассету у себя в шкафчике.

– А что за третья?

– А третья кассета была та, которую Прайам взял в «логове» Мартина до того, как все остальные кассеты украл Гикори. Он положил ее в карман моего плаща, и эту-то самую кассету спер у меня доктор Форс в полночь под Новый год, думая, что это кассета с «раковыми» исследованиями. Хотел бы я видеть его рожу в тот момент, когда он прокрутил кассету и обнаружил, что на ней записаны скачки!

Я сделал эту лошадку для приза. С помощью Айриша я набрал стекло из печи и снова сформировал тело лошади, ноги и хвост. Но на этот раз я не спешил. Я работал аккуратно и вкладывал в работу все свое мастерство и талант, все, чему я успел научиться и что унаследовал от дяди Рона. Я вылепил шею и голову благородного животного, тонко очерченные ноздри и умные глаза. Я сделал гриву, развевающуюся, как на скаку, и припаял ее к шее без швов.

Я взялся за эту работу ради денег, по заказу Мэриголд, Кеннета Трабшоу и его челтнемской комиссии по призам. Но в конце концов у меня вышло настоящее произведение искусства, созданное в память верного друга, которого мне так не хватало. Это был достойный памятник его искусству и отваге.

Когда наконец на катальной плите возникла вставшая на дыбы лошадь, мы с Айришем взяли ее быстро, но осторожно и поставили в одну из отжигательных печей. Там она будет медленно остывать, предоставляя возникающим напряжениям спадать постепенно. Этой лошадке не суждено разлететься на осколки.

Я пошел на отпевание Зануды Пола вместе с Кэтрин, но у входа в церковь уступил ее коллегам в форме и без. Небольшая кучка людей в штатском окружила Кэтрин и горевала вместе с ней. И мой полицейский офицер, который часом позже оседлал мотоцикл, был весьма молчаливым и задумчивым. Кэтрин немного помедлила, прежде чем нажать на стартер, и рассеянно сказала своему будущему пассажиру:

– Кремация состоится завтра, а сегодня вечером мы соберемся в пабе выпить и помянуть Пола. Меня отпустили до конца дня. Куда поедем?

– В постель, – сказал я и добавил, что Зануда Пол наверняка бы это одобрил.

Кэтрин стряхнула с себя скорбь, как дерево стряхивает тающий снег.

– Кстати, – сказал я, – я ведь так и не видел твоего дома. Поехали сейчас?

Она улыбнулась с лукавинкой, пнула стартер и пригласила меня садиться.

От окружного полицейского участка до ее дома было минут пять ходьбы, а на мотоцикле – меньше минуты езды по прямому серому шоссе. Кэтрин затормозила у одноэтажного домика на две семьи, стоящего в ряду точно таких же оштукатуренных коробок, и я в мгновение ока понял, что это место – не для меня. Зря мы сюда приехали. Но, поскольку привезла-то меня все равно Кэтрин, мне оставалось только улыбнуться и сделать вид, что мне тут нравится.

Но делать вид не пришлось. Мне там действительно понравилось.

Внутри одноэтажное обиталище полицейского в штатском было целиком отдано «Алисе в Стране чудес». Огромный Мартовский Заяц вместе с таким же Болванщиком сидели за кухонным столом и деловито запихивали в чайник Соню. У двери ванной стоял Белый Кролик, озабоченно поглядывающий на часы. В гостиной Червонная Дама, кухарка, Морж и Плотник танцевали кадриль. Стенки были расписаны буйной зеленью и цветами.

Глядя на мое очумевшее лицо, Кэтрин рассмеялась.

– Весь этот народец попал ко мне после закрытия ярмарки. Мне тогда было лет шесть. Я их всегда ужасно любила. Я знаю, это глупо, но все-таки общество…

Она внезапно сглотнула.

– Они помогли мне примириться с потерей Пола… Они ему нравились. Он говорил, что они смешные. Теперь, без него, они уже не те… Наверное, я взрослею.

Спальня Кэтрин в соответствии с прочими комнатами была волшебной страной игральных карт, которые красили белые розы в красный цвет на фоне пушистых облаков и ярко-зеленых листьев.

Я замер на пороге.

– Очень мило… – выдавил я.

Кэтрин фыркнула.

– Тебе не нравится, я вижу!

– Ничего, я могу закрыть глаза, – сказал я.

Но вместо этого мы задернули занавески.

Мы занялись там любовью в честь Зануды Пола, но вечером после поминок в пабе, когда детектив-констебль Додд и ее пассажир снова оседлали мотоцикл, они поехали в большой тихий дом на холме.

Мы возвращались домой.

1

Примерно 1300 градусов по Цельсию.

2

Примерно 980 градусов по Цельсию.

3

Популярная застольная песня на стихи Роберта Бернса.

4

Игра слов: «Пиджин» – «pigeon» – по-английски значит «голубь».

5

«Bellows» по-английски означает «кузнечные мехи».

6

Мобиль – подвижная абстрактная или полуабстрактная скульптура; здесь – модное украшение для дома: сложная система коромысел, на которых уравновешены, к примеру, стеклянные птички, колышущаяся от малейшего движения воздуха.

7

Примерно 230 градусов по Цельсию.

8

Телефонный номер для вызова полиции, «Скорой помощи» или пожарных.

Content

Френсис Дик Осколки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1