Александр Житинский

Спросите ваши души

Андрею Черткову, натолкнувшему автора на замысел этой повести

Глава 1. КАК Я СТАЛ ДЖИНОМ

Вифлеемская звезда светила в окно, трубы замерзли и холод сковал дом. В эту ночь я родился.

На самом деле я родился тридцать три года назад в Лос-Анджелесе, где умер незадолго перед этим, 12 октября 1971 года, в возрасте тридцати шести лет. Мой отец был советским шпионом, а матушка – солисткой в русском балете на льду. Во время гастролей она осталась в Штатах, познакомившись с отцом. Отчасти благодаря этому отец и провалился. Это отдельная история, я ее когда-нибудь расскажу. А сейчас меня занимает совсем другое.

Обычно в таких семьях рождаются неординарные дети. Но я самый обыкновенный Джин, по-русски – Женя. Америки я не помню, меня увезла оттуда матушка двух лет от роду, когда отца обменяли на американского разведчика.

С родителями я давно не живу. Отец на пенсии, пишет мемуары, мама еще работает и воспитывает внуков – двух сыновей моей младшей сестры Полины, которая родилась уже в Советском Союзе.

Полтора года назад я получил новый объект – магазин «Музыкальные инструменты» на Васильевском. К этому времени я уже был опытным стрелком вневедомственной охраны, неплохо стрелял из «Макарова» и поставил решительный крест на своем будущем. Охранники – это диссиденты нового времени. Они не успели попасть в закрома и торчат, как обалдуи, у закрытых дверей, охраняя собственность, которая им не принадлежит. Их молчаливый протест можно прочитать в глазах, зайдя в любой магазин или фирму, где они служат дополнением к офисной мебели и одновременно маленькой моделью горячей точки. Но никто не смотрит им в глаза. У стрелков ВОХРа есть время, чтобы все обдумать. Их сотни тысяч. Когда они до чего-то додумаются, будет поздно.

Магазин занимал три просторных полуподвальных зала и был набит машинами для извлечения звуков. Мне сразу там понравилось, где-то, в дальнем зале играла волынка, покупателей было немного, свет просачивался сквозь стекла, заклеенные полупрозрачной зеленоватой пленкой, отчего помещение напоминало аквариум. Охранять это кладбище несыгранных нот было необременительно и приятно. Привел меня сюда хозяин магазина. Это был пожилой и потертый жизнью еврей, бывший второй альт филармонического оркестра. Фамилия его была Шнеерзон. Кажется, он начинал играть еще при Янсонсе. Свой первоначальный капитал, как я узнал позже, он сколотил на перепродаже компьютеров, которые привозил из зарубежных гастролей в советское время. Надо отдать ему должное – музыку он любил. Ассортимент в магазине был богатейший – вплоть до индийского ситара и непонятных трубок, извлечь из которых звук могли только специально обученные монголы. Ну и Сигма, понятное дело.

Да, ее звали Сигма. Дурацкое имя. Шнеерзон нас и познакомил.

– Этот мальчик из интеллигентной семьи, – сказал он Сигме. – Я попросил его начальника дать ему постоянный пост в нашей лавке. Я знал его отца.

Сигма невозмутимо кивнула. Вообще непонятно, зачем он ей это докладывал. Возрасту в ней было годков на двадцать с мышиным хвостиком, зато понтов на весь Лондонский симфонический оркестр, заехавший на гастроли в Урюпинск.

Шнеерзон действительно поставил бутылку «Мартеля» моему начальнику Симагину, чтобы он не бросал меня с объекта на объект, а постоянно держал здесь. Напарником у меня был Игорь Косых, приятный такой парнишка, обучавшийся на флейте.

Режим у нас был зверский – сутки через сутки, но зато и оплата двойная, посетителей немного, это очень мягко говоря – иной раз за день заходили человека 3—4, а ночью можно было спать в подсобке. С охранной сигнализацией Шнеерзон не поскупился, но все равно держал круглосуточную охрану.

Понять его можно. Одни монгольские дудки стоили двадцать пять штук баксов, а раритетная скрипка Гварнери, хранившаяся в ящике из пуленепробиваемого стекла, цены вообще не имела. Шнеерзон берег ее для аукциона на черный день, но, судя по всему, черный день откладывался на неопределенное время.

Кстати, фраза «Я знал его отца», оброненная Шнеерзоном, просто показывала, что они с моим папашей работали в одном ведомстве. Только папаша во внешней разведке, а мой нынешний шеф – во внутренней.

Так вот, о Сигме. Сигма была обыкновенной и единственной продавщицей в этом магазине.

Нет, она была необыкновенной и единственной.

Во-первых, она умела играть на всех без исключения инструментах, продаваемых магазином. Помню, шеф достал где-то по случаю за бесценок какие-то древние и необычайно ценные литавры. Он, как ребенок, прыгал по магазину и ударял этими литаврами друг об друга, производя дребезжащие звуки и распугивая покупателей.

Сигма невозмутимо наблюдала за ним, потом сделала жест, обозначающий: «Дайте мне». Хозяин беспрекословно передал ей медные тарелки. Вообще, я не устаю удивляться той реальной власти, которую имеет Сигма в нашем магазине. Притом, что она даже не родственница Шнеерзона и вообще не еврейка, судя по внешности.

Сигма взяла литавры своими узкими ладонями, сначала слегка дотронулась краешком одной тарелки до другой, отчего возник тончайший и нежнейший звук, похожий на натянутую серебряную проволоку, а потом вдруг резко соединила тарелки, произведя тот самый звон, который зовется малиновым.

Шнеерзон утер слезу и сказал:

– Си, ты гениальна. Как всегда. Купи себе мороженое.

И положил перед ней на прилавок сотенную. Сигма не моргнув убрала сотенную в кошелек.

Таким образом она зарабатывает нередко. Причем не только от Шнеерзона, но и от посетителей-музыкантов, знающих толк в звукоизвлечении.

Чаще всего ей приходится играть на роялях, демонстрируя их звук. Шнеерзон при этом стоит, опершись на крышку, как оперный маэстро, глаза его сияют, всем своим видом он говорит: таки вы видели такие инструменты и такую игру?

Когда Си спрашивают, где она училась, она пожимает плечами и загадочно улыбается. Но Шнеерзон под большим секретом и только своим (таких у него полгорода) уверяет, что у Сигмы нет никакого музыкального образования. Вообще никакого.

Во-вторых, внешность ее весьма экстравагантна. Она высокая, смуглая, лицом напоминает то ли индианку, то ли филиппинку. Длинные черные волосы заплетены в десятки тонких африканских косичек-дредов. Природное изящество таково, что даже я, не слишком чувствительный к таким вещам, успеваю оценить излом руки в жесте, которым Си указывает на тот или иной инструмент: «Могу предложить это…»

Бизнес Шнеерзона целиком держится на этой загадочной девушке. Хорошо, что старик это понимает. Я не знаю, сколько он платит Сигме, но думаю, что не меньше штуки.

При том, что она явно нерусских корней, говорит по-русски чисто, без всякого акцента да еще с молодежным сленгом, которого неизвестно где нахваталась.

Поначалу Си (так ее зовут практически все, даже постоянные покупатели) обращала на меня внимания не больше, чем на железный стул, на котором я сидел при входе, – в камуфляжной форме с пистолетом на боку.

Но все изменилось в одночасье.

Однажды я зашел в небольшой зал магазина, где Шнеерзон продавал светомузыкальные эффекты. Как раз в тот момент Сигма показывала там действие установки каким-то парням из ночного клуба. Мигали стробоскопы, грохотала музыка, а Сигма извивалась в центре зала в длинной юбке.

Она еще и танцует, как богиня.

Внезапно она остановилась и уставилась на меня в синих вспышках фонарей. Глаза меня поразили: черные, глубокие, страшные.

– Ты… что? – прошептал я, но слов все равно слышно не было. Она разом вырубила музыку и включила обычный свет.

– Как тебя зовут? – тихо спросила Си.

– Женя. Евгений… – я растерялся, я ведь работал уже две недели, могла бы и запомнить.

– Клево… Джин! Ты Джин, – объявила она, глаза ее вспыхнули, она снова включила стробоскоп и завертелась в танце.

Какой на фиг Джин! Я разозлился, но Си более не обращала на меня внимания.

Однако через несколько дней явился ее друг Костик, молодой человек в очках, типичный школьный отличник. Я его пару раз видел до того, он приходил к Сигме, и она играла для него на тубе, а в другой раз на электрогитаре с двумя грифами. При этом они очень смеялись. Дело было перед самым закрытием магазина, никого из покупателей не было, правда, причину столь бурного веселья я не понял.

На этот раз Костик подсел ко мне, подтащив вращающуюся табуретку от рояля к моему стулу и, не переставая крутиться туда-сюда, повел со мною разговор. Этим вращением он меня раздражал.

– Евгений, вы ведь в Америке родились? – спросил он.

– Откуда вы знаете?

– Я справлялся у Шнеерзона.

– Зачем тогда спрашивать? – пожал я плечами. – Это имеет какое-то значение?

– Все имеет значение. И место, и время… – он оттолкнулся ногой от пола и сделал полный оборот на своей табуретке.

– Да перестаньте маячить! – не выдержал я. Он резко остановил вращение.

Сигма в это время за прилавком как ни в чем не бывало наигрывала на блок-флейте «Ах, мой милый Августин».

– Я хочу предложить вам испытание, – сказал Константин.

– Какое еще испытание? – Мне это начинало уже не нравиться.

– К сожалению, я не могу пока сказать. Потом вам будет разъяснено. Вы должны быть спокойны, ничего страшного или опасного для вас не произойдет. Нечто вроде сеанса гипноза. Но это не гипноз. Исключительно в интересах науки.

– Где и когда? – спросил я.

– Здесь, после закрытия магазина, – он указал на помещение со светомузыкой.

– О'кей, – пожал я плечами.

К закрытию магазина неожиданно подошел директор соседнего с нами издательства Станислав Сергеевич. Издательство у него небольшое, типография еще меньше. Но все же работают человек пятнадцать: редакторы, печатницы, переплетчицы – в основном женщины среднего возраста. Мы довольно часто слышим из их окон хоровое пение, когда они празднуют дни рождения, государственные или престольные праздники, а также получку. Практически недели не обходится без пения русских романсов и блатных песен.

Издательство, кстати, издает эзотерическую литературу. Директору, как я понял, по фигу, что издавать, но его жена тяготеет к йоге, нейро-лингвистическому программированию, читает Шри Ауэробиндо и тому подобную чушь.

Но дело не в этом.

Однажды под Новый год, когда пение эзотериков достигло особой силы одушевления, Сигма посоветовала Шнеерзону:

– Вы бы, Моисей Львович, подарили им караоке, что ли? Слушать же абсолютно в лом.

– Ага, как же. Подарили… – пробормотал Шнеерзон.

Не знаю, как там дальше развивались события, но директор издательства именно тем вечером, когда меня готовили к испытанию, пришел покупать караоке своим сотрудницам к Женскому дню, который уже близился. Значит, Шнеерзон сумел-таки ему втюхать эту прекрасную машину с двумя тысячами русских песен.

Шнеерзон закрыл магазин, и два директора прошли в зал светомузыки, где стояло это чудо. Мы потянулись туда же, предвкушая зрелище небывалого масштаба.

– Ну-с, с чего начнем? – спросил Шнеерзон, включая аппарат.

– Давайте с нашего, русского, Моисей Львович, – проникновенно произнес эзотерик.

– Как скажете! – Шнеерзон что-то покрутил, полилась музыка, на экране возникли слова:

Вот кто-то с горочки спустился.

Наверно, милый мой идет.

На нем защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведет…

– Да вы пойте, пойте! – подбодрил Шнеерзон и сделал нам знак рукой, чтобы мы тоже включались в маркетинг.

И мы дружно грянули вместе с директорами:

На нем погоны золотые

И яркий орден на груди.

Зачем, зачем же повстречался

Ты мне на жизненном пути!

Эзотерику понравилось.

– А похулиганистей чего-нибудь? У меня тетки боевые. С матерком можно…

– Есть такая музыка! – молодецки воскликнул Шнеерзон, как Ленин, когда кричал, что есть у него такая партия.

С визгом, балалайками и гармошками полилось что-то неизвестное мне, пересыпаемое матом, – частушки какие-то, которые, к моему удивлению, Сигма и Шнеерзон охотно подхватили.

Ах, Семеновна, баба русская!..

Ну и так далее, не буду повторять, что у нее там широкое, а что наоборот.

Короче, Станислав Сергеевич караоке купил и потащил к себе в издательство. Точнее, мы с Костиком и потащили, а там спрятали до праздника в книжных пачках.

Мы вернулись в магазин и приступили к испытанию, как назвал это Костик. Шнеерзон не ушел. Как оказалось, он был полностью в курсе дела. Но вдруг снова явился директор издательства с бутылкой коньяка.

– Это дело надо обмыть! – сказал он.

Шнеерзон тут же организовал столик в зале светомузыки. Столик он соорудил из электрического пианино стоимостью две тысячи баксов, правда, накрыл его газетой. И директора уселись в сторонке, потягивая коньяк и наблюдая за испытанием.

Костик расположил меня в центре зала лицом ко входу. Свет погасил. Сигмы пока не было. Мерцал пульт светомузыки. В руках у Костика оказалась тонкая указка длиною в полметра. На самом кончике указки светилось красное пятнышко.

Заиграла музыка непонятного происхождения. Типа той, что заунывно играет перед концертами «Аквариума» под аккомпанемент переливающихся друг в друга красок.

– Расслабься… – шепнул Костик.

Вдруг в зал вошла Си, сделала два шага ко мне и остановилась в метре. Она смотрела мне прямо в глаза. Я почувствовал какой-то странный восторг, смешанный с почти мистическим ужасом, – настолько страшными и неземными были ее глаза. Черные расширенные значки и радужная переливающаяся оболочка вокруг них – тонкий кружок, как протуберанцы на Солнце во время затмения.

Да, забыл сказать: Си была абсолютно голая, не считая черного треугольничка, прикрывавшего лобок.

Я успел заметить, как у директора Станислава Сергеевича медленно отвисает нижняя челюсть и коньяк тонкой струйкой выливается из наклоненной рюмки. А дальше я уже себе не принадлежал, хотя был в полном сознании и памяти.

Костик, стоявший чуть сбоку и позади Сигмы, направил на меня указку. Из ее конца мне в грудь уперся тончайший красный лучик и принялся медленно сканировать вправо-влево, как бы ища нужную точку.

– Правее, – шепнула Сигма, не отрывая глаз от меня. – Стоп!

Лучик остановился, и в то же мгновенье я испытал… Но что же я испытал? Одним словом не скажешь. Счастье? Одухотворение? Любовь?

Все не то.

Благодарность!

Вот это ближе всего. Благодарность непонятно к кому и непонятно за что.

– Кто ты? – спросила Си. – Расскажи о себе.

Я послушно открыл рот и, ни чуточки не удивляясь происходящему, стал говорить следующий текст на английском языке:

– My name's Gene Vincente. Well, actually really my name was Vincente Eugene Craddock, but when I started playing music I chose another name for myself. Right now, yeah, I'm as good as I used to be a couple of years ago, but still some guys come to listen to me. Well I'm not so hot as Elvis, you know… But anyway, everybody is nothing more than just himself, isn't it?[1]

Ну, в школе я английский учил, как и все. Но не настолько знал его, чтобы с ходу выдать такой монолог. Да и не в английском дело, а в той странной, мягко говоря, информации, которую я тут озвучивал.

– Ты можешь спеть что-нибудь? – вкрадчиво проговорила Сигма, блеснув глазами.

– Yeah, that's OK. This song made me a star in two weeks. I made it in the hospital when I was supposed to be a fucking Marine, and I was trying not to be…[2]

И я запел:

Well Be Вор A Lula she's my baby

Be Вор A Lula I don't mean maybe

Be Bop A Lula she's my baby

Be Bop A Lula I don't mean maybe

Be Bop A Lula she's my baby doll,

my baby doll,

my baby doll…

Тут Костик, отойдя к пульту, нажал какой-то рычажок, и темная комната, мерцающая вспышками света, огласилась звуками этой песни, но уже под аккомпанемент ансамбля, при этом уверенность, что это моя запись, что пою на этой пластинке я – Джин Винсент, была у меня полнейшая.

Си закрыла глаза, повернулась и вышла из комнаты.

Костик выключил свою лазерную указку.

Музыка продолжала играть, но это была уже не моя музыка. Это была песня, которую я вообще впервые слышал!

Первым опомнился Станислав Сергеевич. Он влил в себя рюмку коньяка, покрутил головой, легонько похлопал себя ладонями по щекам и сказал:

– Весело тут у вас!.. Ну, я пошел. Спасибо.

И вышел на цыпочках.

Шнеерзон прощально взмахнул ему вслед рюмкой и тоже выпил.

– Пошли поговорим, – сказал мне Костик.

– Куда?

– Пива попьем, у тебя же смена кончилась.

Действительно, мой сменщик Игорь Косых уже был тут. Он явился, как раз когда я допевал свой хит и так и остался стоять в дверях с озадаченно-идиотским выражением на лице.

– Пошли, – сказал я.

Я думал, что Сигма тоже пойдет с нами, но в соседний с магазином бар «Инкол» пошли мы вдвоем. Взяли по пиву, уселись за столик в углу, и Костик сказал:

– Ну? Ты понял?

– Что тут понимать? Гипноз, – сказал я.

– И твой английский – гипноз?

– Ну да. Я читал. Можно внушить хоть арабский.

– Кстати, ты знаешь, кто такой Джин Винсент? – вдруг спросил он.

– Без понятия. А что, есть такой чувак?

– Был, – сказал Костик. – Он умер в Лос-Анджелесе 12 октября 1971 года. А ты когда родился?

– 21 октября 1971 года.

– Через девять дней, иными словами. И тоже в Лос-Анджелесе. Связи не улавливаешь?

– Ага, как же. Улавливаю. А еще в Лос-Анджелесе отравилась Мэрилин Монро. Но несколько раньше. И что?

– Ну, куда делась ее душа, нам еще предстоит выяснить, – совершенно серьезно сказал Костик, – а вот то, что душа рок-музыканта Джина Винсента на девятый день после его смерти переселилась в новорожденное тельце Женечки Граевского, – тут он ткнул в меня пальцем, – это, считай, уже доказанный факт. Ты – очередная инкарнация этой души.

– Ты серьезно? Костик, ты учти, я в эту мутотень эзотерическую не верю ни на грош. Я вообще материалист.

– Это твое личное дело, Джин, – сказал Костик и чокнулся со мною кружкой пива.

Короче говоря, просидели мы так с ним часа три и выпили по два литра пива. Костик рассказывал мне о феномене Сигмы, а я слушал, не зная верить этому или нет. Должно быть, он рассказывал не все. А я не всему верил. В результате в меня улеглась такая примерно информация.

Сигма обладает паранормальными способностями (допустим!), и самая главная из них та, что она способна при определенных условиях видеть прошлые инкарнации человеческой души.

То есть христианство побоку, работаем в сфере индийской философии и религии. Души никуда не деваются, не возносятся на небеса, а вечно обитают тут, переходя от человека к человеку, а иногда к зверю или растению и одушевляя их.

В самой популярной форме это изложено в песне Высоцкого о том, «что мы, отдав коньки, не умираем насовсем».

Ну, тоже допустим, хотя с огромным скрипом.

По словам Костика, они с Сигмой учились в одном классе. Потом Костик пошел на биофизику в Университет, а Сигма никуда не поступила, поболталась в нескольких фирмах и вот осела у Шнеерзона.

– Ну, и как выяснились эти… ее способности? – спросил я.

– Еще в школе мы что-то такое странное в ней замечали. Часто угадывала разные вещи. Если придумывала прозвища, то они прилипали намертво. Одного парня прозвала Хорек, он так и остался Хорьком, хотя фамилия у него была Гусев. Си потом рассказывала, что душа этого Гусева раньше жила в хорьке.

– Ну, положим, это все простое гонево, – сказал я.

– Возможно. Но вот слушай про меня… – продолжал он.

Это произошло около года назад, в магазине Шнеерзона. Костик монтировал там очередную световую гирлянду (он вообще во всякую электронику на раз врубается). Опять что-то мигало, переливалось, а Си от нечего делать принимала всякие позы.

Потом вдруг внимательно посмотрела на Костю и говорит:

– Ты кто?

– Кот, – ответил он как-то механически.

– Правильно, – кивнула она. – Рыжий кот с черными полосками. А как тебя зовут?

И он почему-то сказал: «Шалопай».

– …Ты понимаешь, это само собой выскочило, я даже успел подумать, что это за глупые шутки у меня сегодня, а она рассмеялась и сказала, что в прошлой жизни я был рыжим котом Шалопаем. Ну вот так пошутили – и хватит… – возбужденно продолжал Костик.

А дальше было вот что.

Где-то через месяц в семье Костика было торжество – юбилей дедушки, семьдесят пять лет ему исполнилось. И вся Костикова семья поехала в гости к этому дедушке на квартиру, где раньше они все вместе жили двадцать лет назад, и где, собственно, и родился Костик. Уже через год после его рождения его родители получили свою квартиру и уехали оттуда.

И вот за праздничным столом и за воспоминаниями о тех немыслимо далеких временах, о которых Костик, конечно, не помнил, его мама вдруг вздохнула:

– А вот в этом кресле любил спать Шалопай…

Костика как током ударило. Но он попытался не подать виду.

– А кто это – Шалопай?

– Кот у нас такой был, – сказал дед. – Ты его не видел. Он был старый, как я сейчас, и умер аккурат перед твоим рождением.

– Рыжий? С черными полосками? – спросил Костик.

– Ну да. На тигра смахивал. А ты откуда знаешь? – удивилась мама. – Я тогда так ревела, что чуть выкидыш не сделался…

Выходило, что душа Шалопая, притаившись где-то, ждала появления Костика целый месяц (он потом проверял даты), а потом, так сказать, впрыгнула в младенца. А почему какая-нибудь другая душа не сделала этого, пока Костик был в роддоме?

Нет, слишком все это было похоже на бред, на очередную эзотерическую лабуду.

– Ты не думай, до кота я был человеком, – сказал Костик хмуро. – Токарем первого разряда Филимоновым Аркадием Палычем. Он мне даже не родственник, ни хера о нем не знаю.

Ну анекдот ведь!

Токарь Филимонов – кот Шалопай – Костик Завьялов, биофизик и юзер Интернета. Неплохая эволюция Божественной души!

Я выслушал все эти байки бывшего кота с любопытством, но не более. Попутно Костик сообщил, кто еще проходил проверку на реинкарнацию. Предыдущей инкарнацией души Шнеерзона, родившегося в 1937 году, был один политзаключенный из Казахстана, сидевший в лагере вместе с отцом Шнеерзона (семья Шнеерзона в это время была там в ссылке). Все выглядело так, будто отец эту душу своего друга и послал маленькому Шнеерзону, сам же умер в лагере через несколько лет.

Внучки Шнеерзона, которых неугомонный Моисей Львович приволок на исследование к Сигме, имели совершенно различные происхождения душ. Одна раньше жила в кактусе на подоконнике в квартире Шнеерзона, а другая прилетела откуда-то издалека, потому что раньше принадлежала татарскому сапожнику Фазилю, жителю Петербурга.

Шнеерзон, страшно огорченный этими открывшимися данными, особенно мусульманином Фазилем, а не кактусом, что странно, максимально их засекретил и вообще объявил, что погрешность исследований Сигмы может быть очень велика.

Собственно, на этом аттракционы и прекратились. Один Костик как биофизик продолжал работать с Сигмой, в частности, соорудил эту лазерную указку, помогавшую, по словам Костика, забраться поглубже во времени. У Костика обнаружились такие душевные предки, как купец Степан Киреев, индийская девушка Зари, индийский же слон и какой-то каменщик – строитель Тадж-Махала.

Видимо, душа Костика медленно, но неуклонно мигрировала из Индии в Россию. И никакой закономерности. Слон, кот и индийская девушка в одном душевном роду – это как-то более чем странно.

Пока я был самым знаменитым из испытуемых. Точнее, не я, а предыдущая инкарнация моей души. Сигма, кстати, как любитель музыки узнала Джина Винсента, когда он ей привиделся в свете мерцающих стробоскопов.

Однако это открытие никак не отразилось на моей службе. Меня не повысили, и я по-прежнему через день торчал в магазине с пистолетом на боку. Впрочем, прочитал статью о Джине Винсенте и переписал на кассету его основные хиты. Как-никак, я теперь чувствовал с ним духовное родство.

Костик же воодушевился и предлагал продолжать опыты втайне от Шнеерзона по вечерам.

– Зачем? – спросил я.

– Джин, мне обидно, что ты так туп. Впрочем, тяжелое американское наследство… Я хочу ухватить ее за хвост.

– Кого?

– Душу. Она считалась субстанцией нематериальной. А вот мы ее поймаем. А это, Джин, Нобелевская премия как минимум. Скорее всего, это квант неизвестной нам энергии. И то, что Си умеет этот квант видеть, вернее, как-то на него реагировать, – это большая удача для нас.

– Для тебя, – сказала Си.

– Си, не пройдет и года, как ты станешь мировой звездой, – сказал Костик.

– Мне это надо? – сказала она.

Глава 2. НА ЛОВЦА БЕЖИТ ЗВЕРЬ

Шнеерзон допустил явную ошибку, когда, соблазненный коньяком, пригласил на испытания директора эзотерического издательства. Хотел похвастать, наверное. Вот, мол, какие у нас кадры!

Станислав Сергеевич (кстати, в прошлом известный поэт на рабочую тему) расписал в своей фирме эксперимент в красках, в результате чего они тут же решили делать книжку про Сигму, реинкарнациях, свойствах души и прочую ботву. Другими словами, лепить из нашей милой Си образ Джуны Давиташвили или еще круче.

И даже редактора назначили – Ингу Семеновну, которая первой и явилась к Сигме.

Си в тот день была в дурном настроении. Обычно это у нее выражалось в том, что она играла на медных духовых. На этот раз она выбрала сакс-баритон и разгуливала по салону, выдувая из этого прибора классическую вещь «Маленький цветок».

Эта композиция создана для сакса-тенора, на баритоне она звучит грубо, к тому же Си сознательно утрировала какие-то пассажи, так что получалась по существу злобная пародия на лирическую композицию.

И тут явилась Инга Семеновна – дама лет сорока с копейками, у которой поверх черного свитера болтался увесистый православный крест.

– Могу я видеть Сигму Луриевну? – спросила она у меня.

Я чуть со стула не упал, услышав впервые отчество Сигмы.

– Кого-о? – не слишком вежливо переспросил я.

Редакторша заглянула в бумажку.

– Сигму Луриевну Моноблок, – прочитала она.

Я ухватился за стул обеими руками и показал подбородком на Сигму:

– Вот она.

При этом в голове у меня молнией проскочило короткое матерное слово.

Редакторша подошла к Сигме, представилась и начала издалека подводить разговор к нужной теме. Что вот, мол, они ищут новые идеи, новых авторов и героев, их интересуют таинственные природные явления и не согласится ли Сигма Луриевна написать брошюрку о своем чудесном даре.

А ей помогут. И литератор есть, и редактор…

Сигма, опустив сакс, молча слушала. Потом изрекла всего одну фразу:

– Да идите вы в жопу.

И продолжала играть «Маленький цветок». Не стоит и говорить, что редакторшу с крестом на свитере будто ветром сдуло.

Пока повергнутая в ужас редакторша рассказывала своим коллегам о приеме, который ей оказала Сигма Луриевна, я расскажу о происхождении столь экстравагантного имени нашей продавщицы.

Об этом я узнал много позже, но поскольку образовалась пауза, тут будет к месту.

Итак Сигма Луриевна Моноблок была без роду-племени, она была подкидышем. Ее нашли в возрасте примерно шести недель, завернутую в одеяльце с кружевной салфеточкой, на задворках родильного дома, где стоял флигель, используемый для хозяйственных нужд.

Прямо на ступеньках флигеля она и лежала.

Выхаживала ее врач Анна Яковлевна Лурие – и выходила всем на удивление.

А в регистратуре этого роддома сидел один образованный придурок (его имени история не сохранила), в обязанности которого входило регистрировать подкидышей и давать им имена и фамилии.

Придурок этот имел склонность к Древней Греции и вообще был клинический идиот. Ему нравилось давать подкидышам имена в виде букв греческого алфавита. Альфа, Бета, Гамма, Омикрон, Эпсилон. Хватало и на девочек, и на мальчиков.

Так Сигма стала Сигмой, отчество, естественно, получила по фамилии выходившего ее врача Анны Яковлевны Лурие, а фамилию этот любитель словесности записал Моноблок, потому что тот флигель, на ступеньках которого нашли Сигму, в роддоме называли почему-то моноблоком.

Когда ему говорили, что это как-то уж слишком кучеряво получается, он надменно возражал:

– Почему фамилия Блок есть, а Моноблок – нет? А Блок, между прочем, был великим поэтом!

Ну, против этого не попрешь, понятное дело.

Но на этом приключения Сигмы со своим именем не кончились. Естественно, она попала в детский дом с этой придурковатой фамилией, а в три года ее удочерила чета супругов Дерюжкиных, которая переименовала Сигму в Эсмеральду.

И она стала Эсмеральдой Васильевной Дерюжкиной, что, согласимся, звучит значительно роскошнее.

Однако, жизнь Сигмы-Эсмеральды в семье Дерюжкиных как-то не складывалась, приемные родители лепили один образ, а Господь Бог имел в виду совсем другой. В результате Сигма, когда получала паспорт, приняла прежнюю, детдомовскую фамилию, а из дома Дерюжкиных ушла.

Ко всеобщему облегчению.

Можно было, конечно, при получении паспорта вообще все поменять и назваться хоть Афродитой Брониславовной Цеханович-Найман, но Сигма от природы была девушкой концептуальной, потому и осталась просто Сигмой Моноблок, а недовольных этим посылала туда, куда только что отправилась эзотерическая редакторша Инга.

То есть в издательство.

Из которого вскоре, пока вы слушали эту историю, прибежал сам рабочий поэт Станислав Сергеевич и начал уговаривать Сигму, суля ей славу и гонорары.

Сигма его в зад не посылала, но продолжала нагло наигрывать «Маленький цветок» с интонациями, полными сарказма. Это был готовый цирковой номер. Станислав Савельевич, ужасно удрученный, ушел ни с чем, впрочем, пообещал разработать новые предложения.

– Си, а вправду, что ты со всем этим собираешься делать? – спросил я, когда мы остались одни.

– С чем? – Она отложила наконец саксофон и подошла ко мне.

– Со своими тараканами.

– Ха! Тараканами… Это глюки, пока только глюки. Доберемся до сути, тогда посмотрим. А сейчас рано. Души нельзя пугать, понимаешь? Это же тебе не хомячки. Посадил в клетку и наблюдаешь.

Сравнение моей души с хомячком мне понравилось, и Си предложила мне снова вечером попробовать сеанс. Без Костика. Я согласился. Мне было любопытно.

Вечером мы закрыли магазин и остались вдвоем. Эта ночная смена была моя. Я зашел в зал светомузыки и погасил там свет. Почему-то я волновался больше, чем в первый раз.

Как вдруг по стенам заиграли разноцветные неяркие сполохи, зазвучала музыка, и в зал вступила Си – абсолютно голая, как и тогда, даже подобия трусиков на ней не было. Она подошла ко мне совсем близко, и я опять увидел ее бездонные черные зрачки. Я непроизвольно протянул руки к ней и обнял за талию. Она подалась ко мне и мы поцеловались.

– Gene, what's your girl's name? – спросила она.

– Betty, – прошептал я.

– Does she looks like me?

– Yeah, she's exactly like you.

– Sing me, Gene. Sing me our favourite[3].

И я снова запел «Лулу-боп-лулу». И мы с Сигмой стали танцевать в этой полутемной, играющей огнями комнате. Очень медленно. Си немного отодвинулась от меня и разглядывала мое лицо.

– Вижу рыцаря на коне. Он со свитой. Ты был богат, а вот и твой замок… Это Франция… Нет, Шотландия. Твоя душа жила в Шотландии, и звали тебя… – медленно и загадочно шептала она… – сэр Пол Маккартни! – внезапно громко закончила Сигма и расхохоталась. – Поверил, да? Поверил?

– Да ну тебя! – я был обижен.

– Ой, прости, я неодета, – кокетливо произнесла Си и удалилась, чтобы вернуться через минуту в своем нормально одеянии – свитере и джинсах.

Я по-прежнему дулся, сидел, отвернувшись.

– Ну, прости, – она подошла сзади и принялась ерошить мне волосы. – Видишь, как просто дурить народ? А я хочу по-настоящему.

– Так ведь пел я по-настоящему! Я Джин или не Джин?? – закричал я.

– Здесь без обмана. Чисто. Ты Джин Винсент, основатель рокабилли. А рыцаря я не видела, потому что видела тебя и мне тебя хотелось… Когда хочется, у меня не получается. Прости. Проехали.

– Ты предупреждай в следующий раз. А то я, понимаешь, готовлюсь увидеть себя в прошлом, а оказывается, нужно тебя трахать… – нарочито грубо сказал я.

– Ну, до трахать тебе еще далеко, – заметила она деловито и повторила: – Проехали. Прихоть королевы бензоколонки.

Во всяком случае, этот эпизод поднял ей настроение, чего не скажешь обо мне.

Чтобы больше не возвращаться к этой теме, сразу скажу, что некая иллюзия личной жизни у меня имелась. При работе сутки через сутки это может быть только иллюзией. В качестве иллюзий выступали две девушки: одну я любил больше, но она приходила ко мне домой реже. Вторую я любил меньше, но приходил сам к ней чаще. У нее была отдельная квартира, а у меня всего лишь комната в коммуналке, полученная в результате размена родительской квартиры. Ни с той, ни с другой я не строил матримониальных планов. Один кратковременный и ужасный опыт в этом роде я произвел в двадцать два года, и пока мне его вполне хватало.

Но этот поцелуй и танец сблизили нас, мы стали доверять друг другу.

Я понял, что Си имеет насчет себя планы, и большие, но не хочет размениваться на пустяки вроде эзотерических брошюрок и шарлатанских объявлений в бесплатных газетах.

Такие же планы имел Костик в виде Нобелевской премии. Он строил прибор, умеющий видеть души и их местоположение. Он его уже даже назвал: спироскоп. Правда, прибор пока ничего не видел.

Я заметил, что Си, работая с покупателями, обязательно показывает им зал светомузыки в действии, и догадался, что там она проверяет покупателей на происхождение души.

– Ну, никто интересный не попался? – как-то спросил я, когда она выводила оттуда очередную группу дискотечников.

– Догадливый… – улыбнулась она. – Кандидаты наук, подполковники, есть один волнистый попугайчик.

– Это который?

– Вон тот, – указала она глазами на удаляющегося молодого человека, одетого ярче остальных, с цветным шарфом в полоску.

А вот то, что Си употребляет перед этим марихуану, я догадался не сразу. Она курила ее в подсобке (собственно, странный запах, исходящий оттуда, и навел меня на эти мысли).

– А иначе ничего не получится, – сказала она, когда я спросил ее прямо, зачем она это делает.

Впрочем, интерес к опытам Сигмы постепенно нарастал и без наших усилий. Эзотерическое издательство продолжало обсуждать феномен, слухи распространялись между авторами и читателями, а поскольку процент неадекватных личностей среди этой публики достаточно велик, то неудивительно, что вскоре стали поступать заказы.

Шнеерзон устроил совещание. Он вызвал Сигму, Костика и меня и выложил перед нами несколько заявлений.

– Мне пишут! Вот! – он схватил листок. – «Пожалуйста, помогите определить, кем я был раньше. Моя мама считает, что каторжником. Вова Егоров». А? – он бросил взгляд на Сигму. – Доигрались! Все это я, старый дурак! Не пресек вовремя. Что будем делать?

– Интересно же людям… Чего такого? – спросил Костик.

– А вы подумали о лицензии на такого рода деятельность? О налогах? Да меня в бараний рог скрутят, если я при музыкальном магазине открою частную практику черной магии!! – кричал Шнеерзон. – И заработок упускать не хочется… – уже жалобно добавил он. – Это ведь могли бы быть такие деньги…

После короткого мозгового штурма постановили следующее:

1. Вывесить расписание индивидуальной демонстрации светомузыки и таксу. Сеанс – 5 минут, количество сеансов в день – не больше шести.

2. Стоимость сеанса – 1000 руб.

– Не много ли? – засомневался Костик.

– Котя, вот увидишь, что вскоре это будет стоить сто баксов, – ласково произнес Шнеерзон. – Я знаю людей.

С Сигмой шеф поделился по-братски: фифти-фифти, а нам обещал премии. Мы с Костиком единственные из персонала допускались на сеансы с подпиской о неразглашении результатов. Я должен был обеспечивать безопасность Си, а Костик испытывать и настраивать аппаратуру.

– Си, только я тебя умоляю: работай одетой. Не хватало мне статьи за порнографию! – взмолился Шнеерзон.

– Да вы знаете, что такое порнография?! – заорала Си. – Порнография, бля! Это легкая эротика!

– Ну все равно, – испуганно замахал руками хозяин.

Порешили, что Си будет выступать в легком трико типа гимнастического.

Через неделю запись на сеансы «черной магии» перевалила за сотню человек. Си работала каждый день перед закрытием магазина, давая по 6 сеансов – больше она не могла. Пять минут на сеанс, пять минут отдыха.

И вот как это выглядело.

В полутемном зале клиента сажали на высокий стул лицом ко входу. У стен по бокам, почти невидимые, располагались мы с Костиком. Костик включал светомузыку и в дверях, освещенная прямым лучом синего прожектора, появлялась Си.

Она подходила к клиенту, делала несколько пассов и начинала задавать ему вопросы. Первый был – как его зовут, а дальше вопросы могли варьироваться.

Нашей с Костиком задачей было хранить суровое молчание, что, замечу, было непросто, потому что, когда на вопрос «Как тебя зовут?» пожилая женщина отвечает «Туся», а на следующий «Кто ты?» заявляет, что она черная такса, то тут трудно сохранить самообладание.

Впрочем, такие экскурсы душ в мир фауны и флоры были сравнительно редки. Чаще предки испытуемых оказывались вполне добропорядочными Сидоровым Карпом Игнатьевичем, или Майсурадзе Тенгизом, или Майей Точинской, потом рассказывали, что живут они в Питере, Омске или Кутаиси, сколько им лет, а в конце говорили, когда они умерли.

Вот в этом месте было немного не по себе.

– Меня экипаж переехал, да-да, пароконный, как сейчас помню, я за мячиком побежал… Мамаша недоглядела за ребенком, – рассказывал довольно древний старик, девятнадцатого года рождения.

Естественно, сеансы эти никак не протоколировались. Клиенты прекрасно помнили, что они о себе наговорили, так что, в случае чего, могли предъявлять претензии только себе.

И все равно некоторые уходили обиженными, когда выясняли, что в прошлой жизни они были кроликом или луком репчатым. А одна красивая и молодая барышня, узнав, что ее бессмертная душа обитала в бабочке-моли в гардеробе на Большой Зеленина, расплакалась и убежала, не дожидаясь конца сеанса.

Там ее и прихлопнули, на Большой Зеленина, двадцать три года назад. Ей бы радоваться, что ее душа обрела наконец такую совершенную и, прямо скажем, сексуальную форму, значительно более эффектную, чем какая-то моль, а она плачет!

И вся эта рутинная, однако, приносящая барыши работа, продолжалась месяца два, пока не произошло следующее.

На сеанс записалась тетка лет пятидесяти, брюнетка, кудрявая, с толстыми губами, по виду несколько скандальная, нервная. По профессии преподаватель черчения в каком-то колледже.

Сразу было видно, что у нее проблемы в личной жизни. И заключаются эти проблемы в том, что личной жизни нет.

Она терпеливо дождалась очереди, правда, заходила пару раз справляться, все ли идет по плану, и несколько волновалась.

– Я от этой процедуры многого жду, – ни с того ни с сего интимно призналась она мне.

Я же не видел в этой процедуре ни малейшего интереса.

И сильно ошибся, как вскоре выяснилось.

Когда настала ее очередь, тетка явилась накрашенная и завитая, при параде, ее усадили на стул (к этому времени мы уже знали, что зовут ее Калерия Павловна), вошла Си, стандартно настроилась, ввела клиентку в паранормальное состояние и проворковала:

– Я хотела бы знать, кто вы? Как вас зовут?

И тут Калерия Павловна бухнула:

– Иосиф Виссарионович Джугашвили.

Да, именно так она и сказала, ядрён батон.

Си поперхнулась. Я даже понял, каким словом она поперхнулась. Его шепотом выговорил Костик, так что я услышал.

Последовала пауза. Ну, не спрашивать же ее или его, где он живет, кем работает и когда умер? Что вообще можно спросить в такой ситуации?

Си набрала побольше воздуха и спросила, глядя тетке Сталин в глаза:

– Жалеете о содеянном?

– О чем мне жалеть? – раздумчиво, с небольшим акцентом начала Калерия Павловна. Ей очень не хватало трубки в руках. – Ми знали, на что идем. И ми своего добились. А какой ценой – об этом пусть судят потомки.

– Да уже осудили, будьте уверены, – сказала Сигма.

– Ви думаете? – спокойно сказала тетка Сталин.

– Расскажите, кто Кирова убил? – вдруг спросила Сигма.

– Николаев его убил. Слушай, зачем детские вопросы задаешь? Об этом в «Истории ВКП(б)» четко написано, – сказала Калерия Павловна недовольно.

Сигма явно растерялась, да и мы тоже.

Она взглянула на часы и сказала:

– Спасибо. К сожалению, наш сеанс окончен.

И выскочила из зала.

Калерия Павловна подобрала свою сумку и проследовала к выходу. Значительности в ней стало на порядок больше. А может, нам так показалось.

Когда мы вышли в магазин, Калерия Павловна как ни в чем не бывало расплачивалась со Шнеерзоном. Он ей выбил чек в кассе на тысячу рублей, и тетка Сталин удалилась, весьма довольная.

– Я как-нибудь к вам зайду, – пообещала она.

– Заходите, всегда вам рады, – улыбался вслед Шнеерзон.

Как только за теткой Сталиным закрылась дверь, Костик подошел к Шнеерзону.

– А вы знаете, кем она была в прошлой жизни? – небрежно спросил он.

– Наверное, акулой. Есть в ней что-то хищное, – улыбнулся Шнеерзон.

– Вы почти угадали. Она была Сталиным.

– Кем? – Шнеерзон побледнел.

– Иосифом Виссарионовичем.

– Где Си?! – взвизгнул Шнеерзон и кинулся в подсобку, а мы побежали на склад.

Си нигде не было. И тогда я, нарушая инструкцию, запрещавшую мне покидать пост, побежал в «Инкол».

Си сидела за столиком и курила. Перед нею стоял почти допитый графинчик водки и рюмка.

Он подняла на меня глаза.

– Вот так, Джин. Доигралась.

– Да что ты… Ну, подумаешь… – неуверенно сказал я.

Я подсел к ней и обнял за плечи, а она положила голову на мое плечо и заплакала.

– Бля, что же я наделала… – шептала она.

Глава 3. МАЧИК

Вот что было странно: мы все чувствовали, что произошло нечто непредсказуемое и опасное, но на самом деле – почему нам так казалось? Что особенного произошло?

Ну, жила эта тетка Калерия Павловна целых пятьдесят лет с душой тирана, если Си не ошиблась, к слову сказать, или тетка не сумасшедшая. А вдруг чары Сигмы на нее не действуют, а паранойя налицо?

– Да?! – возмутилась Сигма, когда я высказал такое предположение. – Это вы с Костиком только слышали ее ответы, а я же его видела! Усатого, во френче! С трубкой! Видела своими глазами!

Было ощущение гигантского государственного недосмотра. Как же так: умер вождь и тиран, его положили в Мавзолей, потом оттуда вытащили, цацкались с ним – то возносили на щит, то низвергали, кучу бумаги извели… А в это время его душа спокойненько отсиживалась у какой-то неизвестной никому тетки, учительницы черчения?

С одной стороны это доказывало полнейшую свободу души, как оно и должно быть. А с другой – оставалось какое-то чувство несправедливости. Как же так? За что боролись, так сказать? Получалась какая-то совершенно излишняя демократия в распределении душ.

– А если бы он в вошь переселился? – высказал мечтательное предположение Костик. – Мог?

– Выходит, что мог, – подтвердил я.

– Так зависит от этой души что-нибудь или нет?! – вскричала Си. – Сталин-вошь! Это тогда должна быть какая-то чудовищная, совершенно выдающаяся вошь!

– Не обязательно, – сказал Костик. – Только в сочетании с конкретной оболочкой. Возьми воду. Налей ее в клизму. И возьми Тихий океан. И там и там – вода…

– Душа была неопознана. А теперь она опознана – вот в чем дело. И это может выйти нам боком, – сказал я.

Между прочим, Шнеерзон тоже так считал. Он перепугался по самое не могу. С минуты на минуту ждал ФСБ. Сеансы демонстрации светомузыки прекратил. Вообще, непонятно с чего возникла вдруг нервозная обстановка.

Все было бы ничего, если бы Калерия Павловна Джугашвили оказалась умной женщиной. Хотя бы как ее душевный предок. Но она не преминула объявить о своем духовном отце коллегам, те, естественно, сочли, ее сумасшедшей, она сослалась на Сигму и… машина завертелась!

К этому времени Сигма обследовала уже примерно две сотни клиентов, желающих узнать происхождение своей души. Так что свидетелей было навалом. А желающих высказаться по этому поводу в прессе еще больше.

Уже через день примчалась корреспондентка «Московского комсомольца».

– Где тут у вас Сталина прячут? – неудачно пошутила она, на что Сигма рявкнула:

– Заткни хавало, сучка!

Не лучшее начало интервью. Фраза, конечно же, попала в газету, где Сигма была обрисована мало того, что шарлатанкой, но и первостатейной хамкой. Шнеерзон кое-как смягчал ситуацию, говорил об экспериментах, ди-джеях, молодежных приколах – короче, нес несусветную чушь, лишь бы выгородить Сигму, то есть себя, конечно, в первую очередь.

Еще через день в «Секретных материалах» вышел разворот с портретом этой дуры Калерии Павловны и аршинным заголовком: «ОНА БЫЛА СТАЛИНЫМ!»

А еще через день к Шнеерзону явился-таки следователь прокуратуры и долго беседовал с ним в кабинете.

Шнеерзон вышел оттуда с душою в пятке, однако Сигма не проверяла – в какой, ей было не до этого.

– Си, пиши заявление, ничего не могу сделать, – сказал он Сигме. – И лучше скройся на время. Наверх пошло, – он воздел глаза к потолку.

Ну да. Всплыло уже в столице, как и полагается всяческому дерьму. Уже какой-то депутат сделал заявление, а другой ему ответил. Уже требовали вмешательства Президента, как всегда.

– Куда же я скроюсь? – растерянно спросила Сигма.

Круглая сирота-подкидыш, умеющая читать чужие души.

– Живи у меня, – вдруг сказал я. – Там тебя никто не знает.

– А ты? – спросила она.

– И я там же, – улыбнулся я. – Скажу, что ты моя невеста.

Си вдруг потупилась и покраснела.

– Ну… конечно… Вы ведь взрослые люди… – неуверенно сказал Шнеерзон. – Но мы ничего не знаем, договорились?

– Ладно, вот я спироскоп закончу, они тогда попрыгают, – пообещал Костик.

Итак, визиты первой и третьей власти состоялись. Я в этом вопросе путаюсь – кто же вторая власть? Никогда не знал.

Оказалось, криминальный элемент.

И тут нам крупно повезло. Совершенно случайно.

Не успела Си уволиться и спрятаться у меня, как к нам заявились мафиози. Они подъехали на «мерседесе» и джипе. Из «мерседеса» вышел вразвалку молодой толстый грузин или армянин в длинном пальто и спустился к нам в полуподвал в сопровождении выскочившей из джипа охраны.

– Кто тут есть? – спросил он, не повышая голоса, но все услышали.

И тут я его узнал. Это был Мачик, как все его звали в школе боевых искусств, которую мы вместе посещали три года назад и даже работали в спарринге, хотя весовые категории у нас разные.

То ли это было имя, то ли производное от «мачо», но в данном случае это не играет роли.

– Мачик! Узнаешь? – воскликнул я.

Он обернулся. Охранники приняли боевую стойку.

– Жека! – Мачик сделал два шага ко мне и заключил в объятия. – Рад видеть, генацвале! Ты что здесь делаешь?

– Работаю, как видишь.

Мачик оценивающе осмотрел меня, наклонился к моему уху, сказал негромко:

– Будешь в другом месте работать.

Затем объявил подоспевшему и, как всегда, перепуганному Шнеерзону:

– У вас друг мой работает, а я и не знал!

Шнеерзон изобразил на лице фальшивую радость.

– Это меняет дело… Вот что, – Мачик обернулся к своим парням. – Гиви останется тут, Ашот поедет с нами, а мы с Жекой поедем поужинаем на часок. Вы не возражаете, если Гиви подменит вашего охранника? Мы с ним давно не виделись, поговорить надо…

– Как вам будет уго… удобно, – сказал Шнеерзон.

Конечно, это было нарушение – покидать пост во время дежурства, но… я поехал.

«Мерседес» привез нас в ресторан «Феллини», что на Малой Конюшенной. Там такие маленькие закуточки, оформленные в разных стилях. Мачик выбрал кабину, оформленную под ванную комнату, и сказал, чтобы сюда больше никого не подсаживали.

– Слушаю-с, – официант изогнулся.

А дальше мы провели два часа в этом заведении, вкушая разные чудесные блюда и напитки, и вели разговор. На общие воспоминания о школе боевых единоборств мы отвели пять минут, остальное было посвящено проблеме Сталина.

Точнее, проблеме Сигмы.

– Я с Чукотки только что. Ромка возил показывать свою новую юрту. Пятиэтажная юрта, представляешь? С лифтом! – рассказывал Мачик. – Он же чукча теперь. Ему положено в юрте жить, – Мачик рассмеялся.

– Ромка – это…

– Ну да, кореш мой… Прилетел, а тут такое дело. И я почуял деньги.

Вот что он умел – это чуять деньги.

Он чуял их – большие и маленькие, честные и криминальные, заработанные потом и кровью и свалившиеся с неба. Но чаще все же легкие или неожиданные, пришедшие в результате оригинальной идеи.

В нашем случае было как раз это. Легкости идея не сулила, но неожиданностей в ней было до черта.

– Ты мне для начала скажи: фуфло это или нет? Прикалывается девка или там правда что-то есть? – спросил Мачик.

– Похоже, все чисто. Видит. Меня, знаешь, кем увидела?

– Кем?

– Джином Винсентом!

– Отцом рокабилли?! – Мачик рассмеялся, довольный. – Погоди, мы из этого тоже сотворим что-нибудь.

Не ожидал я от него такой музыкальной эрудиции.

– Собственно, мне все равно: есть у нее эти способности или нет. Все равно придумано гениально. То, что вы пытались бабки срубить по-мелкому, это… ну понимаешь… – Мачик повертел в руках вилку. – Это вот этой вилкой перекидать воз сена. А тут мно-ого сена! Тут на несколько лимонов сена! – глаза его загорелись.

– Как? Мы ведь тоже думали.

– Они думали! – с чувством нескрываемого превосходства проговорил Мачик. – Они думали! Придурочная девка, старый еврей и его вышибала. Специалисты!.. Ладно, извини. Каждый своим делом должен заниматься.

– Ты лучше объясни.

– Ага, так тебе и скажи ноу-хау, – Мачик хитро прищурился. – Хотя профанам что говори, что нет – все равно ничего не сумеют извлечь из идеи. Вот, смотри, как можно, например…

И он, не переставая поедать шашлык из осетрины, развернул проект.

По его словам, нам выпала удача на миллион. Мы натолкнулись случайно на душу Сталина. И нам следовало не брать с этой тетки несчастную тысячу рублей, а дать ей сразу ну хоть сотню долларов аванса, заключить договор о неразглашении и передаче нам всех прав на ее душу года на три. То есть не на душу, конечно, а на ее продажу.

Ну, тетка могла поерепениться, тут нужно было действовать тонко, может, добавить аванса и пообещать крупную сумму потом: тысяч пять или даже десять. Для нее это немыслимые деньги. И за что? Да ни за что! Никто эту ее душу вытягивать щипцами из нее не будет. Она лишь должна молчать, как рыба.

– И ты знаешь, за сколько я бы продал душу Сталина в Грузии? – спросил Мачик. – Ты можешь представить эту цифру?

– А кто бы тебе поверил? Ты же воздух продаешь! Бумажку!

– Вот! – Мачик поднял толстый палец. – Вопрос правильный. Перед этим я раскрутил бы вашу Симку, сделал бы из нее бренд и эксклюзив. Потратил бы тысяч сто. Но – чтобы ни одна собака не сомневалась, что Симка умеет это делать, что конкурентов у нее нет и что она единственная выдает правильный сертификат на душу!

– Сигма, а не Симка, – поправил я.

– Э-э, какая разница?.. И этот сертификат она сейчас выдала бы какому-нибудь скромному миллионеру из Кутаиси. Какому-нибудь Мамикашвили или Малания. А Калерия эта молчала бы в тряпочку, хотя для верности ее надо было бы убрать…

– Убрать нельзя, – сказал я. – Душа перелетит в другое место, потом ищи ее.

– Да, я забыл. Ты прав. Ее беречь надо, эту идиотку… Ну, ты понял? И все были бы довольны – и Калерия, и Сигма, и Мамикашвили, и я, и даже вы с директором магазина как посредники. Собственно, сейчас еще не совсем поздно, но наследили, ой как наследили… Тысяч на двести больше потребуется. Ну, ты понял? – повторил он.

Я понял. Нас брали в оборот.

– Ну, ладно. Допустим, Сталина ты толкнешь. А где взять другие великие души? Нам же звезды нужны, – я пытался раззадорить Мачика, чтобы побольше выведать о его планах.

– Дальше будет видно, – ответил Мачик. – Думать надо. Я же только вчера про эту Симку узнал. Но бизнес тут есть, носом чую.

Мачик привез меня обратно в магазин, и по виду Шнеерзона я понял, что вырос в глазах шефа неимоверно. Вдобавок Мачик сказал шефу, что он назначает меня своим помощником, и как только появится Сигма (ему сказали, что она больна), то мы продолжим работу.

То есть у Мачика и сомнений не было, что все развернется по его сценарию.

Что-то меня удержало; я не сказал Мачику, где скрывается Сигма.

Глава 4. ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Мои соседи восприняли появление Сигмы по-разному. У нас пятикомнатная квартира в старом петербургском доме, которую никак не могут расселить риэлтеры по причине повышенных запросов жильцов. Все, естественно, хотят отдельные квартиры, это понятно, но при этом все желают увеличить свою площадь, а комнаты в квартире со старым размахом – по тридцать-сорок метров. Получается, что за одну такую комнату нужно давать двухкомнатную квартиру, и вся смета расселения накрывается медным тазом.

Так и живем в просторных комнатах с просторной кухней о трех газовых плитах и множеством тараканов.

Старуха Морозова, что живет в начале коридора, а потому чаще других открывает двери, если звонят в общий звонок, в первый же день учинила допрос: кто такая да почему здесь? Допросом осталась довольна, хотя я все наврал, даже имя – чтобы долго не думать, пошел по неверному пути Мачика и обозвал Сигму Симой. Морозова спросила только: а как же Марина?

Марина – одна из иллюзий моей личной жизни, о которой я уже упоминал.

Я развел руками, хотя тоже проблема. Небольшая.

– Бывает, – заключила бабка Морозова. – Скажи этой все как есть. Про кухню, про ванну скажи. Особенно про сортир.

– Ага, – пообещал я.

Соседи Полуэктовы – семья из трех человек с практически взрослой дочерью двадцати трех лет – никак не прореагировали на появление Сигмы, что ни о чем не говорит. Они у нас в квартире высшая каста, им как бы западло с остальными общаться. Только ввиду крайней необходимости. Но если она настает, от них можно ожидать больших сюрпризов.

Тихий алкаш Коля, свой в доску, подмигнул мне, типа одобрил. Любая проблема с Колей решается путем маленькой. А проблемы еще меньше, чем маленькая.

Ну и наконец молодожены Олеся и Остап – оба с Украины, эту комнату они снимают, а хозяина ее я никогда не видел. Работают они на стройке, остальное время занимаются любовью в своей комнате, причем довольно громко. Кохаются так, что посуда в шкафу звенит. Я с ними живу через стенку и уже изучил все их излюбленные «кохання».

– А шо вы хотите? – это Олеся на кухне мадам Полуэктовой. – Мы законные муж и жинка. Не то, что некоторые, – при этом она бросала взгляд на меня.

– Но можно же интеллигентнее, Олеся. А то прямо какая-то «свадьба в Малиновке»! – возражала мадам Полуэктова, старший библиограф научной библиотеки.

– Как это? – искренне изумлялась Олеся.

Я тоже разделял ее недоумение, поэтому, когда приходила Марина, это уже напоминало «бордель в ночь на Ивана Купалу», как однажды выразилась мадам Полуэктова, тогда же она и устроила сюрприз, пригласив участкового послушать «звуки любви».

– А вы музычку включайте, – посоветовал им участковый.

Поэтому дальше это происходило под Вивальди и Баха. Не лучшее сопровождение, но зато интеллигентное.

Поэтому появление Сигмы наверняка вызвало у Полуэктовых мысль о необходимости чаще включать музыку.

Однако все оказалось непросто.

Я бы покривил душой, если бы сказал, что, приглашая Сигму жить у меня в одной со мною комнате, не подумал над этим обстоятельством. Подумал, конечно. И решил – как Бог даст. Приставать не буду, а ежели девушка изъявит желание, почему бы и не удовлетворить его. Я помнил тот танец с Сигмой под светомузыку, когда она надула меня с Полом Маккартни. Мысль о возможной близости отнюдь не повергала меня в смятение.

Первый раз Сигма явилась с небольшим рюкзачком, в котором, как выяснилось, было все ее имущество. Проще говоря, одежонка, состоящая, как позже выяснилось, из небольшого стандартного набора: двое джинсов, три свитера, одно платье и что-то там по мелочам.

Я был несколько удивлен: Сигма зарабатывала по нашим меркам не так мало, на что же она тратила деньги?

Но вскоре я узнал, что у Сигмы приличная библиотека, много книг по искусству, которые она хранит у Костика в профессорской квартире его отца, где мы вскоре стали бывать.

Вопрос о действительном статусе моей «невесты» решился в первый же вечер весьма просто.

Когда пришла пора устраиваться на ночь, я предложил Сигме свою широкую тахту, на которой я обычно спал, сам же намеревался улечься на диване. Сигма решительно это отвергла, пришлось постелить ей на диване, а самому расположиться, как всегда. Готовясь к приему Сигмы, я сделал небольшую перестановку в комнате, поставив книжный шкаф боком к стене и отделив им тахту от дивана, то есть создал подобие двух независимых пространств.

Мы улеглись, я пожелал Сигме спокойной ночи и выключил свет.

С минуту стояла мертвая тишина. Конечно, я не спал. Но и заводить какие-то разговоры запретил себе категорически.

Внезапно послышалось какое-то неясное шуршание, метнулась на фоне окон тень, и я почувствовал, как ко мне под одеяло скользнула рыбкой обнаженная Си.

«Вот как все просто…» – с некоторым даже разочарованием подумал я.

– Можно, я полежу с тобой? Мне одной страшно, – прошептала она.

– Конечно… – я обнял ее и прижал с себе. Она была тонкая и гибкая, как лиана.

– Джин, я тебя прошу, не делай со мной ничего. Я тебя очень прошу, – зашептала она. – Мне хорошо с тобой, я не боюсь. Но больше ничего не надо. Ты мне обещаешь?

– Почему? – прошептал я обиженно.

– Потому что я не люблю тебя. То есть я очень хорошо отношусь к тебе, ты мой друг. Но любить я не умею. У меня нет никого, ты не думай. И не было никогда. Потому что нужна любовь… А я не знаю, что это такое.

– Может быть, она придет… Потом…

– Может быть. Но не так. Не надо ничего, не дотрагивайся до меня. Я тебя очень хочу, но без любви не могу… – шептала она.

«Тяжелый случай», – отметил я про себя, а мои руки уже сами гладили ее, и блаженство подкрадывалось к самому горлу.

– Джин, я прошу… Пожалуйста.

Я убрал руки. Спрятал их за спину. Сцепил там пальцами, как узник Освенцима.

Прекрасную пытку я себе придумал.

– Пошли меня в жопу, – пискнула Си.

– А это мысль. Иди-ка ты в жопу! – сказал я, повернулся к ней спиной и мы, касаясь друг друга лишь голыми попками, кое-как заснули.

Утром, едва открыв глаза, я выскочил из кровати и натянул трусы, а потом начал соображать.

Си высунула свое индейское личико из-под одеяла.

– Доброе утро. Спасибо, – сказала она. – Я думала, ты не выдержишь. Я бы не выдержала.

– Послушай, Си, – сказал я строго. – Давай договоримся. Либо ты будешь меня провоцировать, и тогда я тебя трахну сию минуту без всякого зазрения совести, либо мы об этом не говорим, если тебе действительно так нужно. У каждого свои тараканы. Я твоих тараканов уважаю, но давай об этом больше не будем.

Она на секунду задумалась.

– Нет, будет, как я сказала. Мы брат и сестра. Только позволяй мне иногда спать рядом с тобой.

– О-ох… – вздохнул я. – Ладно. Я постараюсь привыкнуть.

А вечером явился Костик с букетом цветов и бутылкой шампанского. Уж он-то был уверен, что у нас все взаправду и очень радовался, что Си наконец-то нашла мужика и лишилась девственности. Я думаю, они с Костиком что-то подобное уже проходили в свое время. Мы его не разубеждали.

Получилось новоселье с помолвкой или наоборот. А когда к нам примкнули сосед Коля, буквально вынюхавший гулянку, да Олеся с Остапом, притащившие украинской горилки и белоснежное сало в полотенце, то получилось уже похоже на свадьбу, в просторечии «бытовая пьянка», что и было зафиксировано в протоколе участкового Медвежатникова, вызванного бдительными Полуэктовыми.

Впрочем, большого скандала не получилось, мы были предупреждены, а Полуэктовы получили дружный отпор соседей, даже бабка Морозова, дернувшая с нами стопочку, кричала что-то про «обычай таков». Участковый пока не требовал оснований для проживания Си, но я понимал, что это дело не за горами.

«Придется ее у себя регистрировать…» – подумал я. Ну, там посмотрим.

Но самым главным в этом вечере был не скандал, не горилка и тосты, не лобызания с Олесей и Остапом под конец, а тот подарок, который принес нам Костик.

Он принес работающую модель спироскопа!

Она состояла из очков, довольно громоздких (Костик сказал, что миниатюризации он добьется, этим он пока не занимался), которые надевались как обычные очки, и соединенной с очками платы типа модемной, с батарейкой питания, которые размещались в кармане.

Этот спироскоп позволял видеть расположение души в организме и ее очертания.

Мы испробовали его сразу же, пока не собрались гости. Костик передал очки Сигме и показал на роговых дужках два сенсорных переключателя, посредством которых можно было подстраивать прибор.

Сигма нацепила очки и взглянула на меня.

– Пятно какое-то…

– Попробуй подрегулировать, – сказал Костик.

Си стала нажимать сенсоры и вдруг воскликнула:

– Ой! Класс! Джин, я тебя вижу!

Она перевела взгляд на Костика.

– И тебя вижу. Рыжий кот Шалопай!

– Ладно, это мы уже знаем, – недовольно сказал Костик.

И он тут же объяснил, что только Си, обладающая даром видения душ, сможет видеть картинку – то есть ту оболочку, в которой раньше заключалась душа. Остальные видят просто пятнышко.

Следующим испытуемым был я. Я надел очки, глядя на Костика, понажимал кнопочки, при этом Костик стал виден нечетко, фактически одним силуэтом, зато в районе солнечного сплетения у него появилось небольшое светящееся оранжевым светом пятнышко, слегка напоминающее снежинку, но очень размытое.

Вероятно, это и была душа Костика.

Я перевел очки на Сигму и увидел ее силуэт.

– Джин, не надо, – сказала вдруг она.

– Почему? – Я уже разглядывал ее, но ничего не видел, кроме контура. Никакие настройки не помогали.

– Прибор на Си не реагирует, – сказал Костик.

– Глупости, – сказала она. – У меня просто нет души.

Она криво улыбнулась и налила себе шампанского.

Я так и не понял, где тут шутка, а где правда.

Но тут ввалились гости, и мы стали рассматривать их через спироскоп. Мы объяснили, что это такой медицинский прибор, который позволяет видеть центры удовольствия в организме. Собственно, не очень-то и соврали, если вдуматься.

Душа Остапа в спироскопе выглядела как маленький соленый огурец и располагалась в районе желудка. Душа Олеси привиделась мне красной и круглой, как помидор, но располагалась ниже пупка. У Коли обнаружилась маленькая зеленая звездочка в районе кадыка, которая к тому же мерцала.

Впрочем, эти картинки были мои личные. Свойство спироскопа заключалось в том, что каждый видел чужую душу по-своему, ибо этот образ зависел и от его души. То есть прибор ни в коем случае не был объективным прибором. Как и душа не была материальным объектом.

Костик потом признался, что душа Олеси выглядела не помидором, а цветком, но располагалась там же. А душу алкаша Коли он увидел в мозжечке.

Сигма рассмотрела всех, шепнула мне: «Потом расскажу» – и мы стали выпивать.

А потом мы включили музыку, дальше пришел участковый, Сигма рассматривала всех через спироскоп и чуть не лишилась его, кстати, потому что Полуэктовым это не понравилось и они потребовали конфисковать странный прибор, но оснований для этого было маловато.

Наконец все ушли.

Уходя, Костик обещал вскоре соорудить нечто чудесное, для чего даже Нобелевки будет мало.

– Ты хороший, Джин, – сказала Сигма, обнимая меня. – Я очень устала.

Я уложил ее на тахту, укрыл одеялом и погасил верхний свет.

А сам нацепил спироскоп и принялся ее рассматривать. Ни единого пятнышка не было видно в четко очерченном контуре ее фигуры.

Я принялся носить на кухню грязную посуду.

Когда я с чашками и блюдцами появился там, свет в кухне не горел. И я увидел сквозь спироскоп, который я забыл снять, каких-то светлячков, которые быстро перемещались в темноте.

Я врубил свет. Кухня была полна тараканов. И в некоторых из них горел огонек души.

Чьей? Человеческой? Тараканьей?

Души были разноцветные – от ослепительно белых до черных, окаймленных горящей черточкой.

Тараканы с легким шуршанием разбегались от яркого света, вскоре исчезли все.

Я был потрясен.

Я даже не стал мыть посуду, а вернулся в комнату и не раздеваясь улегся на диване.

– Ты там будешь спать? – раздался сонный голос Си.

– Да, – ответил я.

– Это верное решение, – пробормотала она.

– Си! – позвал я.

– Угу…

– Там… тараканы на кухне… и у них внутри светлячки, – я не мог выговорить слово «душа» применительно к тараканам.

– А мадам Полуэктова раньше была глистом. Спи. Это нормально, – прошептала Си. – Мы ничем не лучше тараканов…

Глава 5. БИЗНЕС-ПЛАН МАЧИКА

Между тем Мачик ежедневно звонил в магазин и справлялся, не выздоровела ли Сигма. Он уже наведывался в ее общежитие и выяснил, что она отбыла в неизвестном направлении. Шнеерзон, предупрежденный нами, говорил, что знать ничего не знает.

Мачик нервничал.

На пятый день он заявился в фирму и сказал, что дальше терять времени нельзя. Предложил мне должность начальника секьюрити нового предприятия с окладом в пять раз больше, чем я получал у Шнеерзона, и назначил совещание назавтра. В совещании должны были участвовать, кроме него, Шнеерзон, Костик и я. И еще новый менеджер по продажам, некто Макс.

Отступать дальше было некуда, нужно было решать.

Мы с Сигмой пару раз затевали разговор о предложении Мачика, но я видел, насколько оно ей тягостно. Она что-то мямлила, уводила разговор на другую тему, короче, вела себя совершенно не по-деловому. Хотя я-то знал, насколько серьезно Си относится к своей уникальной способности. Но жить-то надо! Здесь, по крайней мере, светили какие-то деньги. Плюс известность.

И я еще раз задал ей этот вопрос. Хочет ли она быть звездой черной и белой магии, стать знаменитой, работать с душами клиентов.

– Джин, не ври, – сказала Сигма. – «Работать с душами» – это красиво звучит. Я с ними вхожу в контакт, с каждой. Это мне интересно, потому что войти в контакт с незнакомой душой – это тебе не перепихнуться по пьянке, извини…

Вот это мне в ней особенно нравилось: «перепихнуться по пьянке», блин! Кто бы говорил. Девственница в двадцать два года! Я каждую ночь сплю с ней голой, сжав зубы. Перепихнуться по пьянке!

– Ты ведь предлагаешь совсем не работу с душами… – продолжала она.

– Я ничего не предлагаю. Мачик предлагает.

– Ты сам не знаешь еще, что он предлагает. И я не знаю. Я и сама могу работать, мне Мачик не нужен… Ты очень хочешь, чтобы я согласилась? – спросила она.

– Нет. Я боюсь за тебя. Мачик не простит. И мне не простит. Он может сделать что угодно, когда ему мешают.

Си улыбнулась.

Впервые я увидел у нее эту улыбку кобры, готовящейся к прыжку.

– Я тоже кое-что могу, – сказала она.

– О'кей, договорились. Делай, как знаешь, – сказал я. – Но я его предложение приму. Нам нужны деньги.

Я действительно хотел остаться в этом проекте Мачика не только для денег, но и ради спортивного интереса, если можно так выразиться. Я полагал, что Мачик никак не свяжет меня с исчезновением Сигмы.

Но я слишком хорошо думал о Шнеерзоне. Старик сдал меня уже на следующий день.

Мачик приехал темнее тучи. Прошел в пустующий зал светомузыки, кивком головы показал, чтобы я следовал за ним.

Там он закрыл дверь, уселся на стул верхом, скрестив руки на спинке, и долго изучающе смотрел на меня.

– Слушай, так друзья делают, нет? – наконец начал он. – Ты мне сказать мог? Тебе девка дороже, чем друг?

– Ну, не хочет она, не хочет! – вскричал я.

– Э! Не об этом базар. Хочет она – не хочет, мне на это наплевать. Я с нею еще не говорил. Меня друг предал! Я тебя в свою команду взял, доверие тебе оказал!.. Знаешь, что я с такими делаю? Нет, не убиваю, я не зверь. Хотя, если крупно предал – убиваю. Просто говорю ребятам: поучите человека жить. И человек помнит. Долго помнит…

– Извини, Мачик, – сказал я.

– Первый и последний раз. А Симка твоя дура баба. Я же ей весь кислород перекрою, если она захочет себя как-то сама двигать. Не понимает она, нет?

Признаться, я сам этого тоже пока не понимал.

Разговор он закончил тем, что передал через меня приглашение Сигме на собеседование.

– У тебя с нею серьезно? – спросил он напоследок.

– Да как сказать… – я неопределенно повертел ладонями.

– Э-э… Плохо твое дело, Жека. Это знать надо. Мне это надо знать.

Я передал Сигме приглашение, и она отправилась к Мачику. Внешне это выглядело как совместный обед в ресторане «Палкинъ», как я потом узнал. Мачик умел совмещать приятное с полезным.

Я нервничал. Мысленно выдвигал доводы «за» и «против», прикидывал, как Си сможет реализовать себя без помощи Мачика, гадал, что он ей предложит. В глубине души я хотел, чтобы они договорились. Я соглашатель.

В конце концов, люди пишут романы, сочиняют песни, потом кто-то это издает, раскручивает, они становятся знамениты… Талант должен получать вознаграждение. Его должны обслуживать менеджеры, рекламщики, журналисты. Его должна боготворить толпа.

Разве Сигма со своим уникальным даром не заслуживала популярности?

Сигма вернулась от Мачика возбужденная не только вином. Глаза ее сияли.

– Он предложил мне десять тысяч! – воскликнула она и завертелась по комнате в танце.

– Рублей? – тупо спросил я.

– Баксов!! – заорала Сигма. – В месяц! И контракт на пять лет!

– За что? – осведомился я еще более тупо.

– Вот! Это самое главное! За что?!

Сигма рухнула на тахту и вдруг зарыдала, уткнувшись лицом в подушку.

– Ты чего?.. Ну… Си, не надо… Купишь автомобиль… Гитару… – успокаивал я ее, не понимая.

Она только отрицательно мотала головой. Потом вытерла слезы уголком подушки, обернулась ко мне и начала рассказывать, за что ей предложили такие гигантские бабки.

Бизнес-план Мачика состоял в сочетании официальной и неофициальной частей. Черного и белого бизнеса. Это дело обычное, этим почти все занимаются. С белой части платят налоги и имеют известность, черная дает необлагаемую налогами наличность.

Официальная часть проекта состояла в раскрутке с помощью телевидения гигантского еженедельного супершоу в прямом эфире первого канала в прайм-тайм. Часа на полтора. Здесь Сигма в соответствующих декорациях и костюмах, обрамленная светомузыкой и эффектами, занималась бы чтением чужих душ – известных и неизвестных. Испытуемые рассказывали бы о своих прошлых жизнях, эти рассказы комментировали бы ученые-историки, психологи и так далее. Попутно рассказывались бы всякие байки о переселении душ.

Примерно то же, чем мы занимались на любительском уровне в магазине Шнеерзона. Только с размахом.

– Ну и что тут плохого? Мы это уже делали. И стригли на этом денежки. Правда, небольшие. Что тебе не нравится? – спросил я.

– Ты слушай дальше.

Понятно, что интерес к такого рода шоу подогревается участием в нем известных лиц. Артистов эстрады, бизнесменов, спортсменов, политиков. Никому не интересна информация о том, что безвестный Иван Иванович Иванов имел своим духовным прародителем еще более безвестного Семена Семеновича Петрова. Или даже обезьянку с Суматры. Ну, улыбнутся, когда он станет рассказывать, как прыгал там по деревьям, цепляясь за лианы.

А вот если об этом же станет рассказывать Филипп Киркоров или Жириновский – совсем другое дело!

– Ну так и что?.. Пускай приглашают, платят им деньги. А ты их станешь выводить на чистую воду, – все еще не понимал я.

– Наивный ты, Джин… – грустно улыбнулась Си. – Платить-то они будут.

– За что?

– За то, чтобы иметь пристойную родословную по карме.

Понятно, что Жириновский не пойдет на сеанс с непредсказуемым результатом. Чтобы узнать, что к нему залетела душа скунса, к примеру? Позор на весь мир. Или вдруг загипнотизированный Сигмой станет рассказывать перед камерой, как одна из его предыдущих инкарнаций торговала рабами? Ничего ведь не исключено! Политик должен думать о своем реноме и если уж не обладать безупречной репутацией, то хотя бы позаботиться о пристойном наборе инкарнаций, в котором хорошо бы иметь хоть одного великого человека.

– И эти души они будут покупать. Так считает Мачик, – сказала Сигма. – А это называется подлог.

Схема выглядела так.

Помимо публичных шоу Сигма должна была содержать салон, где желающие за деньги получали бы свои кармические родословные. Совершенно приватно, но с получением соответствующего сертификата. Понятно, что ожидать, что туда станут часто наведываться обладатели душ Пушкина или Авраама Линкольна, не приходится. Случай с теткой Сталиным – это редчайшая удача. А для торговли нужны души великих в товарном количестве. Их временными фиктивными носителями станут приглашенные подставные лица, которые за умеренную плату вызубрят роль носителя великой души и получат соответствующий сертификат.

А кроме того подпишут с Мачиком договор, в котором все права на эту душу отдают Мачику.

Сведения об этой великой душе они почерпнут из популярной литературы типа книг Радзинского.

А дальше эту душу Мачик будет предлагать бизнесмену или политику, который захочет ее иметь. Можно работать под заказ: сначала выяснять, кого хотел бы иметь духовным предком олигарх, а потом сводить его с фиктивным обладателем этой души.

Оформляется сделка, подставное лицо дает подписку о неразглашении, а олигарх соглашается на публичный телесеанс, где он под взглядом Сигмы и объявит себя носителем души Наполеона Бонапарта.

– Погоди! Зачем это подставное лицо? Лишний свидетель, да и деньги ему платить. Все равно растреплется! Почему сразу же не договариваться с олигархом или политиком: вы, мол, приходите на телешоу, мы вас объявляем Наполеоном, вы платите по повышенной таксе! И все дела.

– Вот и я спросила то же самое, – сказала Сигма. – Мачик ответил, что я ничего не понимаю в маркетинге и в авторском праве. Он сказал, что мы торгуем реальными вещами, а не совершаем подложные сделки. Так это должно выглядеть.

– Не понимаю, – сказал я.

Реальной вещью был этот самый сертификат, пусть и подложный. Это и был товар. Этот документ вкупе с договором говорил олигарху, что мы этой душой обладаем, а вы можете ее купить. В случае же подложного объявления олигарха наследником Наполеона напрямую эта душа где-то болталась бесхозной и олигарх не был застрахован от появления истинного обладателя этой души.

– Да, но этот обладатель действительно может явиться и заявить свои права! – воскликнул я.

– Он может явиться только ко мне. И тогда Мачик его просто уберет.

– Ты уверена, что одна во всем мире обладаешь этим даром? – спросил я.

– Вообще-то да, – скромно ответила Сигма. – Но я отказалась.

– От чего?

– От всего. От контракта, от баксов, от подлогов… От всего.

Глава 6. РАСКРУТКА

Мачик недолго горевал об отказе. Его проект мало зависел от Сигмы и ее умения. Если клиент подставной, то и прорицатель может быть подставным. Чистая липа, спектакль. А Сигма лишь дала идею и обеспечила первую рекламу.

Мавр сделал свое дело, короче.

Правда, Мачик предупредил мавра через меня, что шутки с ним плохи.

– Скажи своей Симке, что я с ней либеральничаю только ради тебя, – сказал он мне доверительно. – Иначе она просто бы исчезла. На всякий случай, чтобы не мешать делу.

– Как это – исчезла? – не понял я.

– Э-э… Много есть способов. Ты сразу плохое думаешь. Заснула дома, проснулась в Австралии. И так бывает. Имей это в виду.

Поэтому уже через неделю, которая потребовалась менеджерам и самому Мачику на просмотр двух сотен девушек (кажется, это теперь называется кастинг), у нас появилась дублерша Сигмы, весьма на нее похожая внешне (это входило в условия), которая получила сценическое имя Серафима Саровская.

Нет, я не шучу. Серафима Саровская.

– Мачик, ты хоть знаешь, кто такой Серафим Саровский? – спросил я.

– За дурака держишь? Дэдушка ее! – и Мачик помчался дальше.

Вообще он носился как метеор, полы его длинного пальто развевались, охрана бегала за ним рысью.

Потом уже девица Дарья, строгая девушка в очках, называемая пиар-менеджером, разъяснила мне смысл псевдонима. Мачик придумал его совсем не от балды, типа слышал звон, да не знает где он. Дело в том, что наши игры с душами – они совсем не в православной традиции. В православии душа умершего на девятый день покидает тело, а на сороковой возносится к небесам. И более на землю не возвращается, тем более не переходит в другое тело.

Поэтому Мачик решил особо не напирать на карму и религиозные представления, но все же дать православную ассоциацию новому шоу. Не Брахмапутра какая-нибудь, а Серафима да еще однофамилица, а может, и дальняя родственница великого святого.

Оно как-то роднее.

Так что мы начали репетировать с Серафимой Саровской.

Мачик купил телевизионный канал и прайм-тайм, пригласил режиссера и администратора, те в свою очередь создали группу.

Отдельно организовался офис, где я заведовал безопасностью. Шнеерзон с невыразимой печалью в глазах наблюдал, как от него отплывает кусок его верного еврейского хлеба. Впрочем, Мачик дал ему отступного, хотя Шнеерзон не имел к идее Сигмы никакого отношения, разве что предоставлял помещение.

В офисе Серафима Саровская, которую в прессе уже стали называть Мадемуазель СиСи, проводила индивидуальные сеансы без свидетелей. Проще говоря, там разыгрывался первый акт спектакля. Купленное подставное лицо обретало душу великого человека, становилось носителем души Пушкина или Чайковского (в зависимости от заказа), на что оформлялся отдельный документ, но имя владельца хранилось в глубокой тайне, ибо он должен был вскоре продать эту душу покупателю.

Я все же не очень понимал, зачем Мачику такая схема. Объяснение Сигмы меня не очень удовлетворило.

– Мачик, я не пойму, зачем тебе такие сложности? – спросил я его. – Ты можешь нашлепать сколько хочешь этих сертификатов без всяких сеансов и торговать ими. Просто приезжаешь к лоху и объявляешь: «Поздравляю вас! Вам выпала редкая удача! Наша Серафима, наша всемирно признанная Мадемуазель СС обнаружила, что ваша душа раньше была душой Джона Леннона! Не желаете ли приобрести сертификат?»

– Ага, и он посылает тебя в жопу, – безмятежно парировал Мачик. – Зачем ему тратиться на сертификат? И даже если он захочет иметь документ, сколько он за него заплатит? Ну, тысячу баксов от силы. И доверия у него к этому документу будет не больше, чем к «письму счастья». А вот если к нему придут и скажут, что вот есть такой-сякой, бедный и несчастный чувак, который носит душу Альберта Эйнштейна или Людовика Четырнадцатого, а она ему на хер не нужна и он готов тайно продать… То лох спросит: «Сколько?» И тут уже цену назначаю я, и я организую аукцион между желающими… Потому что купить-то может любой. А свидетель предупрежден и дает расписку: при разглашении – смерть… Ты, кстати, тоже свидетель, – усмехнулся Мачик. – Усек?

– Это я давно усек, – сказал я.

– И Симке своей скажи. Голову откручу.

Узнав о мадемуазель СиСи, Сигма сказала:

– А я бы тоже пошла. Прикольно. Это же такой спектакль!

– Ну так в чем же дело? – удивился я.

– Если бы я не умела делать это на самом деле. Понимаешь? А я это умею. Это все равно как… Ну вот как если ты пишешь песни, хорошие песни, а это не нужно никому. Нужно три аккорда. Ты не сможешь такие песни писать. Если ты умеешь делать что-то хорошо, ты не сможешь делать это плохо по заказу!

Впрочем, Сигме сейчас было не до этого. Мы с ней виделись редко. Я был по горло занят на работе, где, кроме секьюрити, Мачик навесил на меня кучу обязанностей по оформлению офиса и демонстрационного зала, где и должны были происходить таинства.

А Си почти не выходила из дома, к ней часто приходил Костик, они что-то обсуждали, смотрели в спироскоп разные цветочки, насекомых, разглядывали людей через окно. Я находил в комнате обрезки каких-то прозрачных трубок толщиною в палец, потом к нам переселился компьютер Костика и практически сам Костик, который уходил от нас домой только ночевать.

А мы с Сигмой ложились спать, но были настолько заняты каждый своими мыслями, что уже совершенно привычно засыпали, обняв друг друга за плечи, а утром награждали друг друга поцелуем.

«И когда же это кончится?» – думал я с тоской, потому что обе мои девушки подали в отставку, узнав о том, что у меня поселилась барышня.

Наблюдая за стилем работы Мачика, я им невольно восхищался. Кроме того, что он придумал Серафиму Саровскую, он вскоре понял, что нет смысла дезавуировать Сигму и создавать новый бренд. Он просто объявил, что это одна и та же девушка, тем более что они были похожи, даже клиенты, прошедшие через наш аттракцион, поверили этому.

Наши ближайшие соседи – эзотерические издатели – конечно, заметили подмену, но какое им дело?

Однако, сэкономив на создании нового бренда неплохую сумму, Мачик уперся в проблему тетки Сталин.

Если Сигма – шарлатанка, то и Калерия Павловна к Сталину отношения не имеет. Но если наша Серафима – это та же Сигма, значит, Калерия говорила правду, объявив себя наследницей Иосифа Виссарионовича.

Плохо то, что это попало в прессу. По-тихому с Калерией было уже не договориться. А Сталин был нужен позарез. Друзья Мачика в Грузии уже рыхлили почву под продажу души Сталина какому-то грузинскому богатею.

Я слишком поздно понял, какую комбинацию придумал Мачик.

А пока мы пиарили Серафиму Саровскую в хвост и в гриву.

Мачик договорился с монастырем. Имя святого обязывало, с церковью шутить было нельзя.

И мы с Серафимой поехали в монастырь в Великий Новгород. Я сопровождал ее и Мачика. Ехали на джипе. Кроме нас, в машине была журналистка из «Совершенно секретно», которая готовила полосу о Серафиме.

Мадемуазель СиСи оказалась очень толковой деловой девкой, профессионально относящейся к предложенной ей работе. Души, реинкарнация – все это шоу, которое нужно сделать суперпопулярным. Вот и все дела. Перед поездкой в Новгород она приняла крещение и прочла все что можно о Серафиме Саровском.

Сигма искала смысла, Серафима – заработка и славы.

Не понимаю, чего искал я.

– Мачик, запиши меня в хореографическую группу при мюзик-холле, – сказала Серафима.

– Танцевать будешь? – лениво поинтересовался Мачик.

– Двигаться нужно профессионально. И пантомиму. Но это потом.

– Хорошо, – сказал Мачик.

Вообще, всю дорогу говорили о костюмах, о музыкальном и световом сопровождении сеансов, будто речь шла о мюзикле, а не о переселении человеческих душ.

Настоятель отец Григорий встретил нас радушно, а когда Мачик вытащил из багажника джипа икону Николая Чудотворца шестнадцатого века и подарил ее монастырю, не забыв поцеловать батюшке руку, то дальше все пошло как по маслу. Мы осмотрели памятник Тысячелетию России, сопровождаемые женщиной-экскурсоводом, которая перечислила всех великих людей, изображенных скульптором Митрохиным в основании памятника, причем Мачик все имена записал в блокнот и я понял, почему: он уже готовил их души на продажу.

Затем мы переехали в монастырь и побеседовали с отцом Григорием о Серафиме Саровском и о понятии души в православии. Серафима показала неплохую подготовку и под конец святой отец причастил ее и благословил на «духоподъемное дело», как он выразился.

Журналистка строчила в блокнот не переставая и активно пользовалась диктофоном.

Мы остались в Великом Новгороде на ночь с гостинице «Садко», чтобы присутствовать на утреннем богослужении. Это входило в программу. Вечером Мачик отправился отдыхать, журналистка заявила, что она тысячу раз была в Новгороде и хочет спать, а я пошел прогуляться с Серафимой по центру.

Мы опять оказались внутри уютного Новгородского кремля и подошли к памятнику. Бронзовые государи и государевы мужи, поэты и музыканты, воины и строители России смотрели на нас с постамента.

– А ты не боишься, что тебе придется присваивать их души – вот их конкретно души! – я ткнул пальцем в чугунные изваяния, – каким-то прохиндеям, олигархам и просто бандитам? – спросил я.

Серафима улыбнулась.

– Это не будут их души. Это будут бумажки. Такая игра, вроде лотереи «Золотой ключ». Кто-то выиграл душу генералиссимуса Суворова… Ты это вообще серьезно? – поинтересовалась она.

– Вообще серьезно, – сказал я.

– Тогда тебе нужно уходить из этого бизнеса. Ничего личного, прости.

На следующее утро в храме я стоял как истукан, не в силах осенить себя крестом, хотя был крещен в детстве мамой и всегда, входя в церковь, делаю это.

Мачик же крестился размашисто и с видимым удовольствием. Серафима и журналистка крестились сухо, по-деловому.

Обратно ехали молча.

Я приехал домой в скверном расположении духа. Меня встретили Си и Костик.

– Джин, тетка Сталин умерла, – сказала мне Си.

– Или ее убили, – добавил Костик.

Глава 7. СПИРОСОС

Сообщение о смерти Калерии Павловны появилось в нескольких газетах, пока мы ездили в монастырь. «Ну и Мачик… – подумал я. – Заодно и алиби себе обеспечил. Если это его рук дело».

Газеты выдвигали сразу несколько версий. Тетка Сталин была найдена дома без признаков телесных повреждений и не ограблена. Предполагали острый сердечный приступ или же месть кого-то из родственников замученных Сталиным людей.

Но это было маловероятно.

Все газеты безусловно связывали смерть Калерии Павловны с недавним обнаружением ее духовного родства с «отцом народов». На Мачика как продюсера готовящегося шоу и на Мадемуазель СиСи особо не грешили, потому что не могли понять мотивов – зачем им это нужно.

Мачик выступил в телеинтервью, скорбел.

– Первый удачный опыт выявления реинкарнации! Первая крупная удача нашей ясновидящей Серафимы… Я потрясен. Наша группа берет похороны на себя.

И на следующий день он поручил мне организовать эти похороны.

– Роскоши не надо, но достойно, – сказал он, отсчитывая мне деньги. – Да, вот еще. Пусть ее похоронят на девятый день…

– Обычно раньше хоронят, – возразил я. – На третий-четвертый.

– Правил нет. Бывают обстоятельства. Так надо. Сделай.

Пришлось мне придумывать дальнюю родственницу, которая пожелала приехать из Хабаровска, она не могла лететь самолетом, ехала на поезде… Короче, пришлось городить кучу вранья. Слава Богу, у Калерии практически не было родственников здесь, поэтому никто особенно не возражал.

Мне все это начинало больше и больше не нравиться.

От стыда я даже не рассказывал Сигме, как там идут дела, пока она сама не потребовала объяснений.

– Джин, мы хотим все знать. У нас свои планы, ты должен нам помочь, – сказала она.

«Мы» означало уже «мы с Костиком», что меня тоже неприятно кольнуло.

И как только явился Костик, они с Сигмой продемонстрировали мне новое изобретение. Более всего это напоминало простейший фонендоскоп – длинная, но более толстая прозрачная трубка, к тому же сплошная, то есть не полая внутри. На одном ее конце было что-то вроде маленькой присоски, а на другом – обыкновенная пробирка, куда и входил конец трубки.

При этом сама пробирка вставлялась в какой-то прибор с лампочками и кнопками настройки – продолговатый такой ящичек с отверстием для пробирки, который мог легко поместиться в кармане.

– Что это? – спросил я.

– Спиросос. Или душесос, если хочешь перевести на русский. Назначение – вынимать душу из объекта, высасывать ее без всякого вреда для объекта. Ну и вставлять душу в объект.

– Куда высасывать? – спросил я.

– В эту пробирку. Правда, души в пробирке сами по себе не живут. Им нужен живой организм. Там будет сидеть живой организм.

– Какой? – тупо спросил я.

– Допустим, таракан. Или муравей. Можно муху посадить.

– Бред, – сказал я.

– Хочешь, мы сейчас твою душу пересадим в таракана, а потом обратно! – загорелась Сигма.

– Да идите вы на х…! – заорал я.

– Чего ты так переживаешь, Джин? Это наука, – сказала Си терпеливо.

– Ага! У вас наука, а у них искусство! Два сапога пара! А у меня «шалунья-девочка – душа»! Тараканы, бля!

– Какая еще шалунья? – строго спросила Си.

– Это не я. Это Блок, твой полуоднофамилец.

Они дали мне остыть, а потом объяснили задачу.

Они задумали выкрасть душу Сталина, тем более она Калерии Павловне теперь на фиг не нужна, с целью проведения экспериментов. Это должен сделать я с помощью душесоса как лицо, приближенное к телу. К гробу, так сказать.

Я призвал на помощь все свое чувство юмора в этой далеко не комической ситуации. Все-таки мое любопытство меня погубит.

– Давай инструкции! – сказал я.

Короче говоря, в морг я ехал, вооруженный спироскопом и спирососом с огромным коричневым блестящим тараканом в пробирке спирососа. Этому таракану выпала почетная доля стать вместилищем души «отца народов» на какое-то время. То есть, по существу, стать Иосифом Виссарионовичем, а также отчасти и Калерией Павловной, не зря же она таскала эту душу в себе пятьдесят лет!

Чтобы отвлечься от дурацких мыслей, я читал про себя на память «Тараканище».

Вот и стал Таракан победителем,

И лесов, и полей повелителем.

Покорилися звери усатому,

Чтоб ему провалиться, проклятому!

Кстати, существует убедительная версия, что Корней Чуковский именно Сталина имел в виду, когда писал «Тараканище». Вот вам еще одна иллюстрация на тему «написанное – сбывается».

Спироскоп мне был нужен для того, чтобы разглядеть, где именно покоится душа в теле, и уже направлять трубку душесоса поближе к той области. А далее следовало нажать в кармане рычажок прибора, в пробирке и оптоволоконной трубке создавалось спиралевидное пси-поле, которое и вкручивало душу в пробирку, где она и становилась добычей таракана.

Само собой, таракан был проверен. Это был бездушный таракан. В том смысле, что своей души у него не было.

Я уже начинал сомневаться в наличии таковой у меня самого.

Посещение морга – не самое веселое занятие. Был февраль, на улице холодно, но в морге мне показалось еще холоднее. Голые стены и оцинкованные столы, на которых под простынями лежали покойники. Голые пятки торчали из-под простыней. На них синим были написаны номера.

Прозектор в ватнике и черной вязаной шапочке, дыхнувший на меня запахом застарелого перегара, повел меня вдоль столов. На одном из них труп лежал в странной позе, с поднятой рукой и согнутыми ногами. Неловко накрытый простыней, он напоминал миниатюрный Эверест, из которого торчала черная голая рука.

– Почему так? – спросил я.

– Замерз. Из сугроба вынули, так и остался, не размораживать же его, – ответил прозектор.

Я нацепил спироскоп. Прозектор покосился на меня подозрительно. Очки в самом деле выглядели нетрадиционно.

– На морозе плохо вижу, – сказал я наобум.

– Вот ваша тетушка, – указал прозектор на очередной стол и уже намеревался приподнять простыню.

– Не надо, – сказал я.

Я незаметно настроил спироскоп и направил взгляд на простыню. Обозначился силуэт покойной, в центре которого пульсировало черное маленькое солнце с иссиня-фиолетовыми лучами. Так выглядела эта душа, которую так любили одни и так ненавидели другие.

Не спеша я вытащил из кармана трубку с присоской. Я понимал, что все нужно делать солидно, будто так и надо. Я приложил присоску к простыне в том месте, где видел черное солнце.

Прозектор очумело наблюдал за моими действиями.

– Э… зачем?.. Не положено… – пробормотал он.

– Что не положено? Идентификация покойного? – холодно спросил я.

– Чего-о?? – не понял он.

– Я должен опознать тетушку, – сказал я.

– Дык посмотри, елы-палы!

– Прибором точнее. На основе ДНК, – туманно объяснил я. В это время я видел сквозь очки, как черный горящий кружок души тирана медленно путешествует по прозрачной трубке в мой карман, где была спрятана пробирка с тараканом.

Прозектор, естественно, видел все, кроме изымаемой души.

– Да, это она. Спасибо, – сказал я. – Значит, вы нам тетушку в лучшем виде… Ко дню похорон…

– Это не сумлевайтесь… Подрумяним, подпудрим… Поздновато хороните, но ничего. Бальзамировать бы надо. Сделаем, – он уже искательно смотрел на мои руки.

Я сунул ему бумажку в сто баксов. По тому, как он засуетился, я понял, что этого вполне достаточно.

– Все будет, не сумлевайтесь. Гроб завозите скорее…

Дома меня ждали с добычей. Я заметил, что у Си расширенные темные зрачки. Покурила, значит… Это мне совсем не нравилось, хотя я понимал, что она готовится к контакту с добытой мною душой.

Я извлек пробирку, выложил на стол, и мы втроем уставились на таракана.

Таракан был красив: большой, блестящий, светло-коричневый, он шевелил огромными усами, как мне показалось, с укоризной. Костик притащил стеклянную банку из-под баклажанной икры, и Си вытряхнула таракана туда. Он принялся не спеша бродить по банке, обследуя свое новое жилище.

– Ну, что ты видишь? – обратились мы к Си.

– Да двоится, блин! – с досадой отвечала Си. – То Калерия Павловна, то Сталин. Мало покурила. Вот сейчас Сталин. В мундире. Маленький такой… Смешно. Сталин в банке! – Си засмеялась, но тут же прикусила язык. – Простите, Иосиф, – сказала она. – Он же все слышит и понимает! – шепотом сказала она нам. – Только сказать ничего не может. То есть, вроде, там что-то говорит… Но это видимость. Я же вижу образ его души. Все равно смешно.

Я представил диктатора в мундире, бродящего по стеклянному дну банки, по ее стенкам, ощупывающего эти стенки… О чем он сейчас думает? О своем друге Бухарине?

Потом Сталин, по словам Си, превратился в Калерию, которая нервно забегала по банке, что-то кричала, возмущалась… Мы с Костиком видели все того же таракана, который, действительно, слегка возбудился и забегал шустрее.

Си улеглась на диван и заснула, она сильно устала.

– Так! Теперь его надо в коллектив, – сказал Костик.

– Зачем?

– Посмотрим на поведение. Как он там будет стремиться к власти. Мы нашли в кухне стеклянную плошку с крышкой типа сковороды для микроволновки и с полчаса ловили в кухне тараканов. Набрали штук тридцать. Затем мы пометили Сталина лаком для ногтей, который нашли в косметичке Си. Костик двумя точными движениями нанес ему на крылья по одной алой точке. Крылья стали похожи на погоны, а таракан на генералиссимуса.

И мы вбросили генералиссимуса в народ.

– Ну-ка дай спироскоп! – потребовал Костик. Он надел очки, минуту обозревал стеклянную кастрюлю с тараканами, затем объявил:

– Десять с какими-то душами, не считая Иосифа. Остальные бездушны.

– С душами, наверное, интеллигенты, – предположил я.

– Ага! – сказал Костик с непередаваемым сарказмом.

И тут в мою комнату без стука ворвалась мадам Полуэктова. И сразу же устремилась к столу, на котором стояла стеклянная сковорода.

– Ага! Я так и думала! Кто вам позволил брать мою посуду? – закричала она и только тут заметила, чем полна эта посуда.

– А-ааа! – заорала она в ужасе, замахала руками и выскочила из комнаты.

– М-да, влипли, – сказал Костик.

– Слушай, надо прятать подопытных животных. А то потравят ведь. Иосифа изведут в два счета, – сказал я.

– Ну душе-то его ничего не будет. Бессмертна, сука. Переберется куда-нибудь, – сказал Костик.

– Придется ему в подполье уходить. Опять, как до революции, – пробормотала проснувшаяся от крика Си.

Глава 8. ПОХОРОНЫ

На девятый день со дня смерти состоялись похороны Калерии Павловны.

Отпевали в храме Святого Князя Владимира, что на Петроградской стороне, вблизи Дворца спорта «Юбилейный». Уже с утра там были заметны приготовления: прямо в притворе храма соорудили деревянный настил с задником, затянутым серебристой тканью и увитым еловыми ветками. Менеджер по продажам Макс бегал по двору с листком бумаги и командовал кому что делать. Метрах в пятидесяти от подиума стоял пульт, похожий на те, что употребляются на рок-концертах.

Судя по всему, готовилось изрядное шоу.

Я выполнял свои обычные обязанности руководителя службы безопасности, расставляя охранников по периметру двора и у входа.

Гроб с телом тетки Сталин с утра стоял открытым в церкви, к нему постепенно стягивался народ.

Надо сказать, что предстоящее отпевание и погребение вызвали немалый ажиотаж в политической жизни Петербурга. Мачик тоже приложил к этому руку, он добивался максимальной шумихи.

Был погожий весенний день, воробьи купались в пыли у церковной ограды, солнце золотило купола. К одиннадцати часам во двор церкви прошествовал организованный отряд пенсионерок-сталинисток, экипированных красными флагами, повязками и транспарантом «Сталин и сейчас живее всех живых!»

Оставив транспарант и флаги вне храма, пенсионерки, крестясь, зашли внутрь и заняли позицию у гроба. Среди них выделялась одна – штурмового вида, с красным розанчиком на старомодной шляпке и ярко накрашенными красными губами. На вид ей было лет восемьдесят, но бодрости хватало на двоих сорокалетних.

Скоро возникла и оппозиция в лице человек пяти пикетчиков от демократических сил, занявших места у ворот церкви. Там были три хиповатые девушки с плакатиками «Нет сталинизму!», пожилая руководительница, по виду диссидентка со стажем, и неопределенного возраста и цвета невзрачный человечек в помятой шляпе.

В храме немедленно прознали про оппонентов. Розанчик вышла на крыльцо, осенила себя крестом и достала мобильник. Сказав в трубку несколько слов, старуха снова спряталась в храме, успев погрозить диссидентам кулаком.

Минут через пятнадцать к собору торопливой походкой приблизился седобородый старец с матюгальником и, устроившись метрах в пятнадцати от диссидентов, начал поливать их лозунгами и проклятиями через рупор.

К этому времени во дворе уже стояла машина телевидения, а рядом бродили оператор с молоденькой редактрисой, у которой в руке был микрофон с надписью «ОРТ».

Мачик сумел подкупить Первый канал.

Становилось весело. Старец кричал в матюгальник:

– Сталин – наша слава боевая! Сталин – нашей юности полет!

На что хиповатые девушки скандировали тонкими голосами:

– Ста-лин ац-той! Ста-лин ац-той!

Калерия Павловна, съежившись, лежала в гробу с бумажной ленточкой поперек лба.

И тут к храму подъехала процессия из четырех черных «мерседесов», возглавляемая лимузином-катафалком непомерной длины. Из «мерседесов» принялись выгружаться грузины – все в черном, напоминавшие грачей с картины Саврасова. Возглавлял их пожилой грузный человек с властными жестами – по виду не меньше князя. Четверо молодых людей были в костюмах джигитов, в камзолах с газырями и кинжалами и в смушковых шапках. Они сразу же встали в почетный караул возле гроба.

Были и женщины – старые и молодые, в черных кружевных платках, и дети – бледненькие грузинские княжны с огромными печальными глазами, и даже один младенец, которого торжественно вынесли в роскошной коляске из катафалка, водрузили на колеса и ввезли в церковь.

Мачик появился из своей «ауди», расцеловался с грузным стариком, и они оба вошли в церковь.

Отпевание началось.

Молодой батюшка с бородкой принялся что-то выпевать, ему вторил басом дородный дьякон, служка подкидывал в кадило что-то, вероятно, топливо.

На хорах запели певчие, в храме было не повернуться из-за обилия зевак и журналистов.

Тетке Сталин предрекали вечную память, но было непонятно – к кому конкретно относится этот долгосрочный прогноз: к вождю народов или к скромной учительнице черчения.

Наконец служба подошла к концу, свечи были погашены и положены в гроб, а сам гроб накрыт крышкой.

Абреки подняли его на плечи и двинулись к выходу. Толпа потянулась следом, крестясь.

На улице гроб водрузили на подиум перед экраном, и тут рядом с гробом появилась Серафима Саровская, одетая в длинный малиновый балахон из парчи, в кокошнике и с непонятным жезлом в руке.

Это был китч, достойный кисти Глазунова.

Камеры и микрофоны обратились к Серафиме. Толпа застыла.

А Серафима, указывая жезлом на закрытый гроб, начала заупокойно вещать:

– Наступил девятый день, как преставилась раба Божия Калерия, и сегодня ее душа расстается с телом…

Заиграла музыка из колонок. Кажется, это был Григ, «Песня Сольвейг».

– Какую новую обитель изберет эта бессмертная и великая душа? – задала риторический вопрос Серафима. – Кто обретет эту душу? Кого она поведет по жизни, как вела своего великого обладателя?

Чем-то она напоминала стилистически ведущую программы «Слабое звено». При этом явно гнала. Вкусу ни на грош. Впрочем, это и нужно для толпы.

Раздался дружный «ах!» Это на серебристом экране появилось розовое облачко с крылышками, которое медленно поднималось кверху, трепеща этими крылышками, как стрекоза.

Облачко, очевидно, символизировало душу и управлялось лазерным лучом с пульта.

– Сейчас, сейчас мы узнаем – куда направляется душа! – вскричала Серафима.

Я тихо выругался.

Розовое облачко, потрепетав крылышками, сместилось вбок, переползло с экрана на стоящих справа от подиума людей в черном и уперлось в детскую коляску с кистями и кружевами, в которой спал грузинский младенец.

– Душа нашла себе обитель! Душа нашла себе обитель! – совершенно базарным голосом объявила Серафима.

Пожилой грузинский князь подскочил к коляске, извлек оттуда спящего младенца и вскинул его над головой.

– Иосиф Второй Туманишвили! – гаркнул он, обращаясь к толпе.

Ребенок, конечно, заорал, напуганный внезапным объявлением его наследником Сталина.

Никому уже неинтересную Калерию Павловну погрузили в автобус и повезли в крематорий. Сопровождали ее три старухи и девушки-антисталинистки в знак протеста.

Дважды потерявшая душу – один раз тайно в морге и второй публично и фиктивно – тетка Сталин отбыла в вечность, оставив своим официальным, но фальшивым преемником младенца Иосифа Туманишвили, а неофициальным, но настоящим – таракана Иосифа, сидевшего в стеклянной банке у меня дома.

Мачик положил в карман полмиллиона долларов за удачную продажу. Геополитические последствия этой сделки еще предстояло выяснить.

Глава 9. ШОУ

Машина завертелась.

Переселение души генералиссимуса из мертвой тетки в грузинского младенца, показанное в репортаже Первой программы, стало неплохой рекламой для шоу нашей Мадемуазель СиСи, которую стали именно так именовать в прессе, ибо называть ее «Мадемуазель ЭсЭс» было как-то неловко.

Шоу называлось «Спросите ваши души». Название придумал режиссер Лева Цейтлин – рыжеволосый смешливый человек с мешком безумных идей, которого вся эта затея страшно веселила. Сценаристов было трое, они придумывали роли и инкарнации.

Первая передача состоялась в пятницу сразу после программы «Время». К ней были подготовлены пятеро душманов, как сразу же стали называть участников шоу, рассказывающих о своих инкарнациях. Сценаристы постарались на славу. Среди душманов оказались актеры, обладавшие ранее душами древних римлян, крестоносцев, героев войны, путешественников, актеров немого кино, а также имелся один бывший крокодил из Нила, миниатюрная собачка и даже тюльпан, выросший на могиле солдата.

Когда я услышал на репетиции эту историю, как тюльпан переговаривается с душой умершего солдата, которая переселилась в высокий дуб неподалеку, то мне тут же захотелось найти сценариста и дать ему по морде. Но у меня были в этом шоу другие функции.

Я отвечал за безопасность и прежде всего – экономическую. А это зачило, что все участники шоу, начиная от душманов-актеров и кончая осветителями, должны были дать мне подписку о неразглашении и пройти процедуру устрашения. Заключалась она в том, что я разговаривал с сотрудником в присутствии двух громил из охраны Мачика и недвусмысленно намекал, что при малейшей утечке информации придется иметь дело с ними.

Эта процедура плюс высокие зарплаты нашего штата удерживали людей от болтливости.

Впрочем, Мачик не особенно боялся утечек. Он понимал, что любая скандальность – это реклама, а проверить все равно некому. Свобода слова – это прежде всего свобода дезинформации. Она привела к тому, что печатному слову и вообще всему публичному перестали верить. И все же нам надо было быть осторожными, чтобы не дискредитировать идею с самого начала.

Первую передачу я смотрел на экране в записи, которую сделала Си, поскольку прямой эфир требовал моего присутствия в студии. По этому случаю я приобрел видеомагнитофон. Просмотр сопровождался едкими комментариями Сигмы. Она не была бы женщиной, если бы не затаила в душе глубокую ревность к Мадемуазель СиСи.

– Смотри, смотри! Ну это же содрано у меня, вот эти движения. И руки так же… Кто ей рассказал? Она не могла это видеть! Это ты рассказал? – допытывалась Си, глядя на экран.

Чушь какая! Сквозь магазин Шнеерзона прошло сотни три людей. Любой мог рассказать и показать, как Сигма вытягивала из него душу.

– Ну, а кто придумал этот тюльпан на могиле? Там у вас вообще есть люди со вкусом? – спрашивала она.

Все это так, но когда молодая актриса, которая раньше была этим тюльпаном, рассказывала про душу Неизвестного солдата, укрывшуюся в дубе, многие зрители в студии плакали. Камера показывала их крупным планом. Слезы были настоящие и зрители тоже.

– Кстати, ты этим скажи. Если душа поселилась в цветке – это очень высокое кармическое состояние. Обратно вселиться в человека ей уже трудно. Ей легче в другой цветок или в камень.

– Куда?

– В камень. Костиков спироскоп видит души в камнях. Они там есть. Не во всех, конечно. Во многих драгоценных. В камне, что под Медным всадником, есть душа, я его смотрела. А в самом всаднике нет. У этого камня забавная история. Он был финским крестьянином, потом оленем, зайцем, елкой… Ну и дошел до камня.

– Это любопытно, но для наших сценаристов нет никаких преград. Ты думаешь, они станут руководствоваться твоими советами? – сказал я.

– Ну и мудаки, – ответила Сигма и отвернулась от телевизора.

А там, на экране, под рассказы душманов оживал огромный экран, который Лева Цейтлин расположил во всю сцену студии. На нем возникали картины, соответствующие рассказу душмана. Рассказ про крокодила был иллюстрирован фильмом Би-Би-Си о нильских аллигаторах и подробным рассказом об их повадках. И про крестоносцев показали, и про древних римлян. Передача имела явный познавательный оттенок.

В конце всем подставным актерам выписывали сертификаты на их инкарнации, а Мадемуазель СиСи призывала зрителей участвовать в передаче.

Надо сказать, что она выглядела вполне артистично и неплохо справилась с задачей.

Вскоре рейтинг передачи достиг приличного уровня, но Мачику этого было мало. Нужно было затмить всех, а для этого в каждой передаче должна была участвовать «звезда». В приватной студии срочно готовили «великие души», натаскивали актеров. Между прочим, мне было поручено проверять, насколько хорошо эти подпольные «душманы» владеют материалом.

Обычно я давал им список литературы по той или иной душе, они его прорабатывали, потом сдавали мне экзамен. Все это была работа впрок, потому как заказов пока на души великих не наблюдалось. Публичные люди присматривались к этому новому виду рекламы и не спешили выкладывать денежки за чью-то незнакомую душу.

Внезапно поступила заявка от одного известного музыканта, который еще лет десять назад был очень знаменит, а теперь стал терять популярность. Он не сам заказал нам великую душу, а передал через своего администратора, что хотел бы участвовать в публичном сеансе на предмет выявления своих инкарнаций. Вероятно, его уверенность в себе была так велика, что он не сомневался в великолепии своей родословной.

Это было бы прекрасно, если бы сеансы проводила Сигма. Но наша Мадемуазель СиСи не умела читать души, а натаскивать популярного артиста на роль Моцарта было как-то неудобно. Он мог поднять скандал и к нему бы прислушались.

Мачик думал два дня, потом сказал Серафиме:

– Запускай. Пусть импровизирует. Посмотрим, на что он способен.

Я знал, что ББ (так его уже давно называли в прессе) способен на многое. Почему-то казалось, что его устроит Моцарт в качестве его предтечи. На худой конец Шопен. Но когда великого ББ ввели в студию и Мадемуазель СиСи, осенив его пассами, задала свой коронный вопрос: «Кто вы? Как ваше имя?» – великий артист, секунду подумав, сказал своим завораживающим голосом:

– Сиддхарта Гаутама…

И улыбнулся загадочно и как всегда обворожительно.

Блин! Он одним ударом получил в духовные прародители основателя великой религии, похерил бизнес-план Мачика и поднял свою популярность на немыслимую высоту. И как мы забыли, что он недавно принял буддизм! Об этом даже в газетах писали.

Короче, ББ обвел Мачика вокруг пальца, как ребенка.

Из этого выступления последовало несколько выводов.

Во-первых, передача стала идти в записи.

Во-вторых, к участию в ней стали допускаться не только душманы, но и простые зрители, чьими письмами мы были буквально завалены. Теперь на каждом сеансе между ними проводилась лотерея, в результате которой определяли пятерых участников следующей передачи, которые назовут свои инкарнации. Мачик понял, что осечки не будет. Поведение участников диктовалось обстоятельствами и их собственной фантазией. Конечно, предварительно с ними работали, чтобы исключить появление среди них потомка Пушкина или Ван Гога, которые были нам самим нужны и слишком известны, чтобы расходовать их души на простых смертных. К этой работе был привлечен и я.

Поразительно, сколько вокруг безумцев! Работая с этими соискателями, я понял, что почти любой человек, если его хорошо копнуть, оказывается безумным. В нашем случае и копать глубоко не приходилось.

Я любил разговаривать с молоденькими девушками.

– Скажите, а кто ваш идеал?

– Шакира! – говорит она, округляя свои и без того круглые глаза.

– Кто это?

– Ну как же вы не знаете! Это же знаменитая певица!

– Певица? Она поет в Ла Скала? – спрашиваю я невозмутимо.

– Какая Ла Скала? Это такая группа? Она солистка!

– Поп-звезда, что ли?

– Да! Да! – она рада, что мы нашли наконец общий язык.

– Это значит, что вы были бы не против обладать душою этой Шакиры?

Она млеет. Она не может даже мечтать о таком счастье.

– Но она ведь жива? Не так ли? – спрашиваю я.

– Жива! Жива, конечно!

– Значит, ее душа занята, увы, – говорю я скорбно.

– А кого вы можете предложить? – спрашивает она озадаченно.

И я понимаю, что она готова на все. Еще несколько фраз – и она соглашалась на душу Марии-Луизы Францисканер, которая пела в венском кабаре в 1937—39 годах.

Я тщательно расписывал эту замечательную австрийку с пивной фамилией, давая волю своему воображению, а заодно размышляя, почему мне не приплачивают за создание сценария передачи.

Труднее всего было с фанатами Пушкина. Обычно это бывали огнеупорные старички, знающие наизусть «Евгения Онегина» и читающие его к месту и не к месту. Им страшно хотелось завладеть душой Пушкина. Они не знали, что душа Пушкина оценена в нашем прайсе в кругленькую сумму и ждет заказчика.

Все же запросы у людей неимоверные!

Старичков я валил беспощадно, как строгий экзаменатор. Обычно они проваливались на вопросе, а что же их душа делала после 1837 года вплоть до их рождения где-то в двадцатые годы. Все же почти сотню лет надо было перебиваться. Тут в ход шли какие-то туманные генерал-аншефы, поэты средней руки и даже фрейлины двора Его Императорского Величества.

На что я холодно и твердо возражал:

– Простите, но нам доподлинно известно, что в этот период душа великого поэта находилась за границей, вынашивая планы мести шевалье Дантесу.

И фанат Пушкина был бессилен перед этой чудовищной ложью.

Короче говоря, нас засасывала рутина шоу-бизнеса, а ожидаемого наплыва претендентов на души гениев не наблюдалось.

Как вдруг поступил крупный заказ.

Один из олигархов в изгнании, живущий в Лондоне, через посредников пожелал участвовать в сеансе мадемуазель СиСи, причем сеанс по вполне понятным причинам должен был проходить в режиме телемоста. Заказ был на удивление скромен – не Александр Македонский, не Черчилль и даже не Петр Первый, известный реформатор.

Олигарх заказал душу Александра Ивановича Герцена.

Мы кинулись собирать материал и искать душмана. Мачик предложил неожиданный ход – душа Герцена должна была, по его мнению, находиться у юной и прекрасной девушки. Олигарх по слухам был небезразличен к молодым особам.

Была срочно найдена красивая студентка филфака, которая за очень неплохую плату в три тысячи долларов согласилась проработать «Былое и думы» и ряд других материалов и вступить с олигархом в контакт.

Звали ее Ася. Я познакомился с нею и изложил наши условия конфиденциальности.

– Да что же я – дура? Я же понимаю, что у вас подстава. Не маленькая, – сказала она.

– Вам придется в личной беседе рассказать клиенту о душе Герцена как можно полнее, – сказал я.

– Он сам не может прочитать мемуары?

– Дело не в этом. Возможно, он их даже читал. Но вам нужно создать полную иллюзию того, что вы все знаете про Александра Ивановича.

– А кто клиент? – спросила она.

Я назвал фамилию.

Ася подумала и сказала:

– Тридцать тысяч.

– Чего тридцать тысяч? – не понял я.

– Мой гонорар.

– Но позвольте… – я был потрясен ее наглостью.

– Как хотите. Вы просто не найдете никого, кто прочитал бы этот том, – она указала на «Былое и думы».

Мачик, узнав об этом, расхохотался и неожиданно легко согласился.

– Молодец девка! – похвалил он Асю. – Держи ее в поле зрения.

Через две недели состоялся разговор с Лондоном по видеотелефону. На одном конце провода перед камерой сидел олигарх, на другом – Ася и мы с Мачиком в сторонке.

Я оценил гениальность Мачика, лишь только включили камеры. Олигарх совершенно не ожидал увидеть красивую барышню в роли обладателя души Герцена. Он со свойственным ему скептицизмом собирался основательно проверить, не подсовывают ли ему фуфло, просто так отдавать свои три миллиона олигарх не был намерен. Но, увидев Асю, смешался.

– Вы… Как вас зовут? – спросил он.

– Сейчас Ася Дашкова, а когда-то – Александр Иванович, – спокойно ответила она.

– Хм, я все же буду звать вас Асей, если вы не возражаете, – в голосе олигарха появились игривые нотки.

Мачик хлопнул себя по колену, довольный. Он переиграл олигарха.

А дальше Ася с потрясающим профессионализмом и недюжинной фантазией поведала олигарху о Герцене столько подробностей, что хватило бы еще на одни «Былое и думы». Боже, что она рассказывала об Огареве! Какие детали издания «Колокола» приводила, вплоть до цен на бумагу!

Олигарх, судя по всему, тоже прочитал мемуары Герцена, так что их разговор временами напоминал воспоминания старых денди.

– Огарев обещал мне стихи к номеру, – рассказывала Ася, – и мы встретились на Риджент-стрит, в пабе…

– В том, что в одном квартале от Вестминстера? – спросил олигарх.

– Нет, в трех, к Гайд-парку.

– Там нет паба.

– Сейчас нет. А раньше был… – парировала Ася. – Но стихов он не принес, а принес счет за квартиру…

– Здесь очень дорогие квартиры, – посетовал олигарх.

– Я знаю, – кивнула Ася.

Мы с Мачиком слушали, временами забывая, что перед нами не скромная студентка-филолог, а сам Александр Иванович Герцен собственной персоной.

– Приезжайте в Лондон, вы здесь давно не были, – на прощанье сказал олигарх.

– Приглашайте, приеду, – согласилась Ася.

Контракт был подписан, и еще через неделю в режиме телемоста олигарх вещал Мадемуазель СиСи и всей России все то, что он узнал от Аси – и про встречу с Огаревым, и о пабе на Риджент-стрит, и про издание «Колокола» и ценах на бумагу. От себя он прибавил лишь несколько выпадов в адрес царского правительства и призывов к революции, за которыми легко читались его претензии к правительству нынешней России.

А студентка-филолог, получив честно заработанные тридцать тысяч баксов действительно поехала в Лондон, правда, по туристской путевке.

Сеанс с олигархом прорвал плотину. К нам хлынули политики всех мастей, которые поняли, что публичный сеанс не только может придать весу их персонам, но и дать возможность от имени великой души поносить нынешние власти.

Мы сразу стали знамениты и востребованы, как нынче говорится. Дня не проходило, чтобы Мадемуазель СиСи не появлялась в каком-нибудь популярном ток-шоу, где она довольно бойко рассуждала о душе, цитировала Пастернака и Блока, а прощаясь со зрителями неизменно говорила:

– Спросите ваши души!

И улыбалась просветленно и многозначительно.

Нечего и говорить, как это бесило Сигму.

– Ты сама от этого отказалась, – сказал я ей, когда она после очередного ток-шоу наливала себе в рюмку коньяк.

– Думаешь, я хочу быть на ее месте? Фигушки! Мне за души обидно. Лезут в них всякие, ковыряются… Ненавижу.

Мы с Мачиком и Лева Цейтлин тоже удостаивались внимания журналистов. Мачик обычно излагал статистические данные. Уже несколько десятков знаменитых душ было обнаружено и закреплено за владельцами. И что удивительно – все эти души принадлежали либо знаменитым ныне людям, либо очень богатым. Это само собою наводило на мысль о преемственности славы, талантов, способностей. Получалось, что какое бы тело ни избрала душа, это тело непременно добивалось успеха.

И в этом, конечно, была своя логика.

Исключением пока была лишь мертвая тетка Сталин. Вспоминая о ней, Мачик разводил руками и говорил, что нет правил без исключений.

Хотя мы-то с Сигмой и Костиком знали, в каких ординарных телах обитают подчас души, которые принадлежали знаменитостям. Сигма уже самостоятельно обнаружила душу Маяковского, которая мирно таилась в грузном теле гаишника, обычно дежурившего на перекрестке неподалеку от нашего дома. Гаишник был как гаишник, срубал себе рубли с водителей и не думал о мировой славе. В нашем активе были также души изобретателя радио Попова, бегуна Владимира Куца и большого сукина сына Николая Ежова, наркома внутренних дел.

Душа Ежова нынче обитала в пенсионерке Саватеевой, которая вечно сидела на лавочке перед нашим подъездом и злобно комментировала происходящие вокруг события.

– И чего собак заводят? Лают и срут, – говорила Саватеева, завидев собачку.

Между тем, некоторые собачки являлись вместилищами душ балерин и учительниц русского языка и литературы, что, согласимся, гораздо лучше, чем палач и губитель Ежов.

Но, по Мачику, все было наоборот. Капитал души не растрачивался, это создавало в обществе мнение, что все устроено справедливо. И ты олигарх не потому, что наворовал кучу добра, а потому, что в тебе роет землю носом душа Герцена.

До меня журналисты добирались не так часто, и по их вопросам я понимал, что меня считают чуть ли не «серым кардиналом» проекта. Вероятно, отсеянные мною безумные фанаты Пушкина и безмозглые девицы создали слух, что непосредственным отбором кандидатов на передачу занимаюсь я. На самом же деле я работал только с «самотеком», душманами занимались Лева Цейтлин и его ассистенты.

– Душа – очень тонкий инструмент, – объяснял я интервьюерам. – Мы не должны допускать, чтобы сеанс слишком сильно подействовал на кандидата. Ведь недаром есть понятие душевной болезни. Моя задача состоит в том, чтобы распознать среди кандидатов неустойчивые психически натуры и исключить возможность душевной травмы…

– Так ты, стало быть, психотерапевт? – насмешливо спросила Сигма, прочитав мое интервью в газете.

– По сути да, – кивнул я.

– Пожадничал твой Мачик нанять профессионала…

– Просто не хотел лишних посвященных в наше фуфло, – объяснил я.

– О'кей. Но учти, что душа – не инструмент. Это ты – инструмент для нее.

Я чувствовал, что Си все больше отдаляется от меня, благодаря нашей программе «Спросите ваши души». И хотя мы по-прежнему спали в одной постели, как брат с сестрой, мы потихоньку становились чужими, и я боялся, что можем стать врагами.

Особенно ясно это стало, когда Си вдруг купила попугая-какаду расцветки итальянского флага и научила его орать скрипучим голосом по утрам:

– Спр-рросите ваши души! Спр-рросите ваши души!

Это было невыносимо.

Глава 10. ОПЫТЫ С ТАРАКАНАМИ

Настала пора рассказать, чем же занимались Сигма с Костиком, пока я не покладая рук трудился в проекте Мачика.

Они тоже не теряли времени даром. По вечерам, возвращаясь с работы вымотанным, я замечал какие-то новшества в тараканьем хозяйстве или же Сигма, если у нее было настроение, рассказывала мне о том, что им удалось узнать или сделать.

Они познавали души с помощью дара Сигмы, оснащенного спироскопом и спирососом.

Нас особенно интересовал таракан Иосиф, к нему в банку заглядывали регулярно и отмечали происходящие там события.

Тараканов в банке было около сотни. Из них одушевленных – десятка полтора, не больше. Я всегда мог их различить, поглядев в банку сквозь спироскоп. Вскоре мы с Костиком пометили их белыми пятнышками на спине. Иерархия в банке была четкая.

Таракан Иосиф обычно сидел у стенки, окруженный группкой из пяти тараканов, которых мы прозвали Политбюро и среди которых одушевленных не было. Далее был круг бойцовых тараканов, которые вечно дрались из-за пищи и просто так от скуки. Среди них уже попадались одушевленные, был даже один бывший католический священник, два пирата и бандерша публичного дома. Именно они первыми набрасывались на пищу, оттаскивали лакомые кусочки в Политбюро и шефу, остальное делили между собой, но съесть всего не могли и остатки подбирали рядовые тараканы.

Время от времени вся колония приходила в сильнейшее возбуждение, таракан Иосиф взбирался на стенку, но невысоко – сантиметров на пять – и там шевелил своими черными усами, а внизу бесновались приспешники. Обычно это заканчивалось убийством одного-двух тараканов, причем какой-либо закономерности нам установить не удалось. Погибали и тараканы из народа, и охрана, и даже члены Политбюро.

Причин этих зверств мы тоже не могли доискаться.

Когда погибал таракан с душой, мы старались выловить его душу спирососом и загнать в другого таракана. Интересно, что если это был член Политбюро, то, поимев душу, даже весьма сомнительную в виде бродяги с Кузнечного рынка, он обычно недолго удерживался в Политбюро. Его либо разрывали на куски, либо оттесняли на периферию банки.

Иосиф ел мало, его руководящие действия почти не прослеживались, он только шевелил усами, вероятно, подавая какие-то сигналы. Природа его власти была непонятна, хотя власть чувствовалась несомненно.

В другой банке Сигма держала тараканов исключительно с душами растений. Она собирала их спирососом в Ботаническом саду. Сигма утверждала, что эти души весьма развиты, тонки и поэтичны. Руководителя этой банки мы обнаружить не смогли, там все происходило на редкость демократично.

Однако убивали и там, как это ни прискорбно!

Время от времени мы находили останки демократического одушевленного таракана, причем обычно около них сидели окаменевшие его соратники, предаваясь скорби. Остальные делали вид, что ничего особенного не произошло. Типа попал под поезд. Хотя мы видели, что он умер насильственной смертью – всюду валялись обломки крыльев и куски усов.

Однажды в воскресенье, пользуясь отсутствием Сигмы, которая отправилась в Ботанический сад с пробиркой, полной тараканов, и спирососом, я пересадил Иосифа из коммунистической банки в демократическую.

Просто взял его пинцетом поперек туловища со звездами на крыльях и кинул в банку к демократам.

И сел наблюдать.

В обеих банках сначала возникло замешательство. У коммунистов первыми взволновались члены Политбюро, которые, трепеща усами, кинулись обследовать место, где только что сидел Иосиф. Вероятно, у них возникла совершенно справедливая мысль, что он вознесся. Вскоре я заметил, что один из членов Политбюро подолгу задерживается на месте лежанки Иосифа и даже пробует там заснуть. Это не понравилось другому таракану из руководства, и он с соратниками буквально за усы стащил самозванца с руководящего места и сам его занял. А того кинули на растерзание охране.

В народе же ничего особенного не произошло.

В банке с демократами появление Иосифа вызвало небольшую панику, какие-то храбрые тараканы полезли на стенку, чтобы оттуда призвать сообщество к борьбе, но Иосиф дотронулся своими длинными усами до нескольких тараканов, те мгновенно образовали кольцо вокруг него, а дальше в течение всего двух часов в банке демократов установилась иерархия, подобная банке с коммунистами.

Пламенные борцы на стенках были стащены за ноги и казнены.

Я подождал, пока утихнут революции, и произвел обратную операцию. Вернул Иосифа в его банку.

Через час я имел в этой банке гору трупов, Иосифа на прежнем месте и полностью обновленный состав Политбюро.

А у демократов приспешники Иосифа выдвинули нового вождя, но мирным путем, и строй там на демократический обратно не изменился.

Из чего я сделал вывод, что авторитарный строй устойчивее демократического.

Кстати, в банке коммунистов в Политбюро появились одушевленные тараканы. Все же какой-то прогресс.

Тут как раз вернулась из Ботанического сада Сигма.

Когда она вошла, похожая на ученого-энтомолога, в комбинезоне с кучей карманов, из которых торчали пробирки, заткнутые специальными пробочками с отверстием для доступа воздуха, с трубочками спирососа, свисавшими из сумочки на боку, попугай крикнул фельдфебельским голосом:

– Спросите ваши души!!

Я ей рассказал о своих опытах, но она была равнодушна к социуму тараканов, ее интересовали индивидуальности.

– Ты можешь строить социологические модели, наблюдая за тараканами, – предложил я.

Мне как-то хотелось пристроить ее к общественно-полезным занятиям.

– У меня есть дела поинтереснее, – сказала она. – Скоро они узнают!

Я понял, что «они» – это мы с Мачиком и всей честной компанией. То есть, нечестнОй. В смысле нечЕстной.

– Посмотри, – она вытащила пробирку из кармана. В пробирке сидел таракан, такой же, как и все.

– Когда-то он был Тимирязевым, – сказала она.

Таракан Тимирязев глянул на меня из пробирки, как мне показалось, надменно.

– Удача… – пробормотал я. – И что ты с ним будешь делать?

– Есть планы, – неопределенно проговорила Сигма. – Я должна сначала закончить теорию.

– Чего-о?? – удивился я.

– Теорию души. Я уже почти все знаю. Вот послушай.

Сигма уселась по-турецки на тахту и принялась рассказывать мне свою теорию души.

По словам Сигмы, Господь Бог, сотворив человека и всю живность, одухотворил их и наградил душой. Все, что тогда имелось в наличии, получило душу, а душа означала ни больше ни меньше как возможность свободного творчества.

Да, всего лишь так. Возможность творить свободно. И прежде всего свою собственную жизнь. Поскольку людей тогда было немного, Бог расселил души во всем, что было – вплоть до каждой травинки.

Это и называлось Раем, когда у всех была душа.

А потом душ стало на всех не хватать, сейчас в мире большой дефицит душ. Время от времени, когда Господу Богу это надоедает, он уменьшает количество особей на Земле, пользуясь войнами, эпидемиями, массовыми репрессиями и разного рода стихийными бедствиями…

– Слушай, ты это серьезно? Про Бога и вообще… – не выдержал я.

– Дурак! Ты это можешь объяснить по-другому? Не хочешь слушать – не надо! – рассердилась Сигма.

– Хочу, хочу… Прости.

А дальше началась свободная циркуляция душ – рождения и смерти, переход душ от одних живых существ к другим. Люди размножались, и Господь Бог понял, что помимо души им нужно еще что-то, чтобы направлять ее движение. Душа была слишком спонтанна.

И Бог создал талант и стал давать его каждому человеку при рождении. Но, в отличие от души, талант смертен. Он может умереть вместе с человеком, а иногда и раньше. Талант есть у всех, даже у людей, лишенных души. Но каков этот талант, человек не знает. Дело души – вытащить его наружу.

То есть там очень серьезное взаимодействие. Душа выявляет талант, а он управляет ею. Конечно, не полностью, душа сохраняет вольность, но общий вектор движения задает талант.

– А как же родители? Воспитание? – вставил я.

– Да, это тоже, – кивнула Си. – Наследственность и воспитание влияют. И вот когда эти четыре фактора находятся в гармонии и помогают друг другу, получается удивительный результат. Получается гений.

– Пушкин! – опять встрял я.

– Ну чего вы носитесь с Пушкиным? Чего? Да, Пушкин – гений, но зачем ломать стулья? Если хочешь знать, талант поэта, певца, художника – не главный в иерархии талантов. То есть, не самый редкий.

– А какой же?

– Талант жить, – сказала Сигма.

– То есть устраиваться?

– Джин, ты сегодня очень глуп, – сказала Сигма. – Поэтому я занятие прекращаю.

– Ну, Сигмочка! Ласточка! – взмолился я.

– Я такая же ласточка, как ты кардинал Ришелье, – сказала она. – Иди мой посуду.

Я вспомнил, что сегодня моя очередь мыть посуду, и поплелся на кухню, где застал мадам Полуэктову в компании двух румяных теток с ведрами и шлангами. Если бы не размеры этих шлангов, я бы подумал, что они тоже занимаются ловлей душ.

Но они занимались совсем другим. Они уничтожали тараканов. И вызвала их мадам Полуэктова.

– Вот хорошо, что вы пришли, Евгений, – сказала Полуэктова. – У вас тоже нужно продезинфицировать. Вся квартира должна быть обработана.

– Зачем?

– У вас ведь тоже есть тараканы!

– Есть, – кивнул я, вспомнив Иосифа. – Но они… нам нужны.

– Как это? Не спорьте, вот предписание ЖРЭУ, – и она потрясла в воздухе какой-то бумажкой.

– Ну, мы начинаем! – бодро сказала одна из теток и направила шланг на стену.

Из шланга полился поток мутной жидкости. Я бросился обратно в нашу комнату.

– Си, тараканов выводят!

Си мгновенно подхватилась и стала собирать нашу тараканью лабораторию. Она и не подумала идти качать права и заявлять о неприкосновенности жилища, потому что к тому времени отношения с Полуэктовыми достигли полной враждебности. Дело уже не ограничивалось участковым, мадам Полуэктова подала на меня в суд, требуя лишить права на жилплощадь. Между прочим, в ее исковом заявлении фигурировали и тараканы.

«…А также занимается искусственным разведением тараканов», – так она описывала наши опыты. Если бы она знала правду!

Си собрала наши стеклянные банки, обтянутые сверху марлей, в большую сумку, переложив их полотенцами, чтобы они не брякали, засунула в карманы спиротехнику и выпорхнула из квартиры, сообщив мне:

– Я буду в Ботаническом саду!

А я остался воевать с тараканами. То есть, прошу прощения, с тетками.

Несмотря на мои протесты, тетки вторглись ко мне и залили комнату вонючей жидкостью, так что я едва успел схватить клетку с попугаем и тоже сбежать в Ботанический сад.

Между прочим, попугай Мамалюк (имя дала Сигма) при покупке был проверен на наличие души и таковой не обнаружил. Сигма тщательно подбирала ему душу, обследуя разные растения, и остановилась на душе старого дуба, который в разные времена был мамонтом, татарским сборщиком податей Мамалаем и актером Мамонтом Дальским. То есть прослеживалась какая-то тенденция в имени.

Сигма сидела на скамейке в укромном уголке сада и, нацепив на нос спироскоп, разглядывала цветочки. Все банки с тараканами грелись на солнышке. В банке с тараканом Иосифом, вероятно, происходил съезд партии, потому что все тараканы выстроились в правильное каре и в такт взмахивали усами.

Я поставил клетку с Мамалюком на дорожку и сел рядом с Сигмой.

– Ничего страшного, проветрим комнату, – сказал я.

Сигма повернулась ко мне, не снимая спироскопа.

– Джин, у тебя душа куда-то съехала, – сказала она.

– Куда это она съехала? – недовольно спросил я.

– Ну, там где-то, в животе, – пояснила она.

Это мне не понравилось.

– Скажи лучше, как нам быть с соседкой…

– Я уже придумала, – сказала Сигма. – Увидишь.

И я действительно увидел.

Через три дня Полуэктова забрала свое исковое заявление и сообщила мне об этом. К этому времени мы хорошо проветрили комнату и водрузили банки на место, но новых тараканов брать было негде – тетки поработали на славу. Всякая другая мелкая живность подходила плохо: мухи и божьи коровки летали, муравьи были слишком мелки, а пауков фиг найдешь.

Получалось, что тараканы были идеальным местом для помещения душ. Это наводило на размышления.

Однако не успели мы как следует поразмыслить – откуда же брать материал для опытов, как Полуэктова принесла нам полный полиэтиленовый мешок тараканов.

– Я была на даче, – сообщила она. – Берите, Симочка! Я знаю, что они вам нужны!

Си поблагодарила. Мы вытряхнули тараканов в новую банку.

– Что случилось? – спросил я Сигму.

– Я сменила ей душу. Теперь в ней живет Тимирязев, – ответила Си с таким олимпийским спокойствием, будто речь шла о смене прокладок.

Глава 11. МЛАДОРЕФОРМАТОРЫ

Успех с заменой души окрылил Сигму и придал сил Костику. Дело в том, что автор двух великих изобретений – спироскопа и спирососа – не только не получил денег и славы за свои изобретения, но и не имел даже морального удовлетворения.

Ну, его очки видят, где в человеке душа.

Ну, его присоска может вытягивать эту душу и водружать на новое место.

А что в этом толку?

Всякий ученый, да и не только ученый, всякий творец, скажем так, работающий бескорыстно и увлеченно ради самой идеи, рано или поздно, когда достигнут результат, жаждет известности и как следствия этой известности – каких-то материальных благ.

Можно продать рукопись, как говаривал поэт. Можно и нужно.

Сигма добровольно отказалась от денег и славы. Костик пока не обнародовал в ученом обществе свои приборы. Но какой-то стимул был нужен и им. Это не могло остаться пустой забавой – пересаживать души в тараканов и определять их родословную.

И вот они обрели идею.

Исправить род человеческий. Ни больше, ни меньше.

Я говорю «они» о своих друзьях, потому что был по горло занят другой работой, за которую мне платили неплохие деньги. На эти деньги, между прочим, вся наша компания жила, потому что Костик и Сигма нигде не работали, а занимались лишь наукой.

Я был в курсе событий благодаря их рассказам. Энтузиазм, охвативший их, мне пока не передался. Я предпочитал наблюдать, что будет.

Сигма выдвинула теорию, согласно которой исправлять человеческую природу должны души, которые она собирала с цветков, как пчелка. Там, как правило, скапливались монашки, медицинские сестры, библиотекари, архивисты, продавцы мороженого, собиратели марок и прочий безобидный и славный человеческий в прошлом материал, который за свою жизнь не обидел и мухи.

И Си решила дать им новую жизнь, пересадив их души в нелучших, скажем так, представителей рода человеческого.

Идея была полна благородства и сулила земной парадиз.

Костик и Сигма понимали, что сами они в глобальном масштабе ничего не исправят. Слишком много работы. Но эксперименты начали.

Первым делом Сигма внедрила в старуху Саватееву душу балерины Мариинки Щепочкиной, танцевавшей в кордебалете еще до войны. Изъятую у старухи душу наркома Ежова, само собой, пересадили в банку к Иосифу, который встретил своего бывшего опричника с некоторым недоумением.

Как, он опять здесь?

И таракана Ежова разорвали на куски. Мы едва успели перехватить его бессмертную душу и заточить ее в кусок фановой трубы, который потом утопили в Невке. Пока она там проржавеет, пройдет много времени.

Однако надо было что-то делать с Иосифом. Таракан как вместилище столь опасной души был очень ненадежен. Поэтому, посовещавшись, мы решили похоронить душу Сталина в камне. Мы втроем, усадив Иосифа в пробирку, повезли его на Карельский перешеек, на станцию Лосево, и там в лесу, найдя огромный валун высотою метра в три, поместили душу Сталина туда.

Костик собственноручно извлек ее из таракана спирососом и, приложив присоску к валуну, отправил душу тирана на долгий отдых. Сигма спироскопом проконтролировала: душа сидела в камне.

И сидеть ей там предстояло много тысяч лет. До очередного обледенения Земли.

Что делать с тараканом, от которого остались от Иосифа лишь крылышки со звездочками генералиссимуса, мы решали долго. Везти назад к коммунистам? Убить? Выпустить на волю? Убить – предлагал Костик. Сигма хотела выпустить. Но я уговорил их отвезти бывшего Иосифа обратно.

– У вас свои эксперименты, у меня свои, – сказал я. – Не мешайте науке.

Возвращенный к коммунистам Иосиф неожиданно для всех ушел в народ, стал тусоваться там и каким-то образом избавился от звездочек на погонах. То есть, на крылышках.

Наверное, ему их отъели приятели.

Политбюро отнеслось к этому благодушно. На месте Иосифа стал возлежать таракан с душою начальника пожарной охраны города Минусинска в двадцатые годы Кузьмы Никаноровича Додонова. И ничего не изменилось, что говорит о чудесной устойчивости коммунистов к переменам.

Но наблюдать за Иосифом – это были мои заботы, а Сигма с Костиком собирали души праведников и пачками меняли их на грешные души современников.

Подвел гаишник с душой Маяковского. Он нарушил стройную теорию. Ему по очереди внедряли души ученого-биолога Ведищева, парфюмера, бабочки-капустницы, солдата срочной службы, убитого толпой товарищей, – и никакого толку. Гаишник продолжал драть рубли с автомобилистов. Причем без квитанций, по-черному.

– Влияние среды, – с умным видом пояснила Сигма. – Иногда душа бессильна.

Я подумал, что душа еще много где у нас бессильна, но промолчал.

Приятно было смотреть на моих друзей вечерами, когда они сортировали тараканов – чистых сюда, нечистых – туда. Бракованные души, между прочим, отобранные у порочных современников, пристраивались в недвижимость: в парапеты, чугунные решетки, столбы. Чтобы подольше их там подержать. А освобожденные души-цветки раздавались преступникам и подследственным. Сигма и Костик регулярно бывали в судах со своим спирососом, и им часто удавалось облагородить подсудимых перед тем, как те заслушивали свой приговор.

На приговор их перерождение, естественно, не влияло. Костик был особенно возбужден. У него буквально поехала крыша. Он начал строить планы замены душ у властей – от самого низа доверху. Планы были малореальны, потому что менять души нужно было практически у всех, а доступ к телу реципиентов чаще всего бывал затруднен. Я как профессиональный охранник это хорошо понимал.

– Костик, не парься, – сказал я. – Тебе не добраться даже до председателя партии. Не говоря о…

Костик тем не менее не унимался, любовно отбирал тараканов в правительство и даже сочинил стихи, взяв за основу популярное когда-то стихотворение поэта Межирова:

На Земле, где страданьям не видно конца,

Где дерьма неизбывного невпроворот,

Лишь одно нас спасет перед ликом Творца:

– Тараканы, вперед! Тараканы, вперед!

И когда от разврата устанет душа

И погрязнет в грехе мой несчастный народ,

Я возьму спиросос и скажу не спеша:

– Тараканы, вперед! Тараканы, вперед!

Мы тогда не обратили внимания на явные религиозные мотивы, проглянувшие в этом стихотворении, а напрасно.

Смотреть на Сигму с Костиком, когда они рассовывали тараканов по пробиркам, собираясь на очередной сбор душ, было одно удовольствие. Последнее время они работали на кладбищах, там много было бесхозных душ, застрявших в деревьях и кустарниках. Их пересаживали в тараканов, а затем вживляли в отбросы общества, криминальные структуры, прессу.

Мешала работе труднодоступность некоторых лиц, которым очень хотелось бы впарить душу таракана, поскольку своя у них оставляла желать много лучшего.

И тогда Костик в порыве вдохновения изобрел спиромёт, который, в отличие от спирососа, не требовал прямого контакта с реципиентом при вживлении в него души, а мог работать на расстоянии. Проще говоря, встреливать души куда надо с расстояния метров в 15—20.

При этом душа, которая там до того сидела, выталкивалась новоприбывшей и залетала в освободившегося таракана. Прибор был гениальный. Как если бы, стреляя из пистолета, ты убивал не только противника, но и себя тоже.

Я однажды присутствовал на такой операции. Перед этим Сигма и Костик наловили на Богословском кладбище дюжины полторы душ и намеревались с их помощью обезвредить организованную преступную группировку. Группировка эта обычно собиралась в новом районе, в ресторане «Прибой», переделанном из общепитовской стекляшки.

Души в наличии имелись такие: два милиционера, отличники боевой и политической подготовки, погибшие, кстати, от рук этой же банды, пяток ветеранов труда, районный прокурор, невинный младенец и еще ряд честных тружеников.

Все они были заботливо рассажены в тараканов, распатронены, так сказать, и мы со спирометом показались в расположении противника часов в десять вечера.

Кутеж был в разгаре. Банда занимала половину ресторана, примыкающую к эстраде, на которой в поте лица лабал оркестрик, на периферии же теснились случайные посетители. Мы заняли столик и заказали бутылку вина и легкую закуску.

– Вон тот, видишь, в рубашке навыпуск, – указала Сигма, – судя по всему, главарь. Стреляй, я прикрою.

– Кем стрелять? – шепотом спросил Костик.

– Ментом.

– Может, лучше младенцем?

– Нет, ментом. Младенец ему как слону дробина.

Костик прицелился из-за плеча Сигмы и выстрелил душою в неприятного быковатого типа лет пятидесяти, пьяного уже в дым, с прилипшей ко лбу прядью волос и сигаретой, свисающей с губы.

Тип слегка вздрогнул и удивленно огляделся. Видимо, смена души произвела некоторое впечатление на его организм. Оно было не слишком приятным, потому что главарь потянулся к фужеру с водкой и выпил залпом.

После чего произнес короткую фразу или слово, которое мы не расслышали.

– Давай следующего, – сказала Сигма.

Костик зарядил спиромет и метким выстрелом уложил еще одну душу в следующего бандита.

– А баб ихних не трогать? – спросил Костик.

– У нас на баб душ не хватит, – деловито сказала Сигма. – Смотри, сколько их.

Мы выпили за удачную стрельбу, и Костик продолжил расстрел группировки.

Души летали по ресторану со свистом, как пули, будто дело происходило на Диком Западе. Через десять минут все было кончено. Около двадцати дюжих «быков» с бритыми затылками отдали нам души, получив взамен то, что нужно обществу.

Главарь уже вполне пришел в себя и приказал оркестру:

– Сормовскую лирическую!

И оркестр грянул «На Волге широкой…»

Обновленные бандиты запели. То ли тоска по утраченной честной жизни, то ли боль новой души, попавшей в тело, обремененное всеми статьями Уголовного кодекса, придали чувства их голосам, но песня звучала на редкость проникновенно.

– Вот. Уже на людей похожи, – удовлетворенно сказала Сигма.

Бандитские девки, на которых не хватило душ, сидели пригорюнившись. Допев, братки расцеловались и разошлись по домам. Официанты, обеспокоенно перешептываясь, принялись убирать столы.

На следующий вечер мы узнали в новостях, что органами правопорядка проведена очередная блистательная операция, в результате которой значительная часть организованной преступной группировки явилась с повинной.

– Почему не все? – строго спросила Сигма у телевизора.

– Кто-то из ветеранов оказался нестойким, – предположил я. – Перевербовался.

Все было бы хорошо, и эксперимент можно было бы считать успешным, но в тех же новостях сообщили о странной закономерности, которую стали наблюдать недавно на Троицком мосту. Там в один и тот же столб за неделю врезались три автомобиля. В одном случае погибли люди. Таких совпадений прежде не бывало. Столб этот стоит уже десятки лет.

– Так это же столб, в который мы переселили душу гаишника! – сказал Костик.

И правда. Это был тот самый столб. Получалось, что обиженная душа гаишника каким-то образом мстила автомобилистам. Но чем же она их притягивала? Или просто делала столб невидимым?

Как бы там ни было, мы на следующее же утро помчались заменять душу столбу. Несчастный гаишник-Маяковский, точнее, его душа была вновь отдана таракану из коммунистической банки.

Это событие слегка поколебало теорию, но ненадолго. Младореформаторы, как я шутя называл теперь Сигму с Костиком, принялись всерьез думать о душевном облагораживании Государственной Думы. Она была немного доступней, чем другие государственные органы.

И правда, чего мелочиться!

Я с удовольствием занялся бы с ними отстрелом душ депутатов, но новая проблема заставила меня забыть обо всем.

Глава 12. ПРЕТЕНДЕНТ НА НАШЕ ВСЁ

Собственно, проблема была старая. Мы распродавали душевный золотой запас нации, и это не могло не тревожить меня.

То, что мы делали это фиктивно, то есть не перемещая великие души в современных претендентов, а лишь публично объявляя последних наследниками знаменитостей, отнюдь не успокаивало меня. Скорее, наоборот.

В общественном сознании происходила постепенная девальвация героев и гениев, носителями их пламенных душ оказывались толстосумы, политики и всяческие жулики крупного масштаба.

Мы торговали и зарубежными душами, но спрос на них был меньше. Душу Микеланджело Буонаротти за полтора миллиона купил известный скульптор, уставивший столицы мира монументами, в форме которых лежала идея чурчхелы. Душа Элвиса Пресли досталась солисту ансамбля «Красные обезьяны», что нисколько не помогло ни солисту, ни обезьянам.

Уже давно были запроданы души Петра Великого и Александра Невского, Ломоносова и Менделеева, Льва Толстого, Блока, Есенина, Мандельштама. Душу Льва Толстого купил известный исторический романист Просвирин, точнее, его издатели, что дало им право на обложках романов писать крупными буквами: «Новая инкарнация Льва Николаевича Толстого». И ниже помельче: «Николай Просвирин».

Вообще, упоминания в прессе о реинкарнации того или иного деятеля начинали меня бесить. Газету невозможно было раскрыть, чтобы не наткнуться на очередное глупейшее рассуждение о том, как душа графа Витте помогла нынешнему министру Тютькину решить сложнейшую экономическую проблему.

Душу Мандельштама увез в Израиль поэт средней руки Ицхак Лопушанский. Выкупали ее несколько фирм-спонсоров, просто чтобы иметь в Израиле душу великого соплеменника.

Душу Суворова подарила тренеру национальной сборной по футболу компания «Мегафон». Это не помогло сборной, но подняло акции «Мегафона».

И лишь одна душа до сей поры оставалось не оскверненной чужим прикосновением. Это душа нашего великого поэта, на которую я упросил Мачика поставить в нашем прайсе чудовищную цену в сто миллионов долларов.

Александр Сергеевич стоил сто миллионов. И я полагал, что никто не раскошелится на такую сумму.

Но вот такой претендент нашелся.

Мачик сообщил мне, что заявку на душу солнца русской поэзии сделал Семен Кошиц, мультимиллионер и олигарх, недавно выведенный из тени журналом «Форбс».

Сеня Кошиц, как его стали ласково называть в прессе, был из породы ранних комсомольских вождей, чья юность совпала с расцветом кооперативов и комсомольско-молодежных фирм, где их создатели заколачивали первые свои тысячи. В период приватизации Сеня мотался по всей стране с чемоданами ваучеров, в результате чего оказался владельцем нескольких металлургических комбинатов, ну и, конечно, нефти. Ему удалось купить автономную область, по площади превышающую Германию и Францию вместе взятые, и Сеня стал качать из нее нефть. Каждый рабочий день приносил ему миллион долларов. При этом Сеня не лез на рожон, не пытался проникнуть в Думу или стать губернатором Аляски, он просто наливался деньгами, пока журналу «Форбс» не понадобилось зачем-то вывести его на чистую воду, и тут обнаружилось, что капитал Сени уступает лишь капиталу Билла Гейтса, что немало удивило и самого Сеню и, конечно, Гейтса.

Фигурально раскулаченный олигарх пустился во все тяжкие и стал скупать, помимо заводов, еще и разные безделушки: Мариинский театр, порт Приморск, горную цепь в Карпатах, флотилию пассажирских лайнеров и весь чемпионат США по футболу.

Это не считая яхт и вилл, которых у него было в каждой стране по штуке.

Его скромная физиономия с виноватой симпатичной улыбкой не сходила с первых полос желтой прессы, хотя женщин Сеня не покупал. У него была одна-единственная жена Люда Скворцова, его бывшая одноклассница, которой Сеня был верен и которую единственно слушался и боялся с тех самых пор, как отличница Скворцова натаскивала троечника Кошица по математике.

У Сени была лишь одна слабость. Он писал стихи и пытался прославиться под псевдонимом Семен Огневой. Томики с золотым обрезом и золотым же тиснением его имени и фамилии стояли во всех книжных магазинах. Сеня издавал их огромными тиражами. Однако поэтическую славу трудно купить. На него работали несколько подкупленных критиков, но дешевле было бы покупать поэтов и издавать их стихи под своим именем. Однако Семен имел гордость.

И вот он решил купить душу Пушкина. Пусть знают!

И самое страшное, его не остановила цена в сто миллионов.

Мачик призвал меня и спросил:

– Кто будет представлять Пушкина?

– Мачик, может, отговорим его? Пусть возьмет Пастернака. Прекрасный поэт.

– Пушкина хочет, – непререкаемо изрек Мачик. – Пастернак дешевле в сто раз! Придумал, Пастернака!

– Попросим опять Асю, – вздохнул я.

Гонорар душману определили тоже огромный – в сто тысяч.

Однако Ася, которая удачно сплавила душу Герцена в Лондон, неожиданно заупрямилась, когда я вызвал ее на собеседование.

– Мне жизнь дороже, – сказала она. – За Пушкина убьют.

– Да кто узнает?!

– Не считайте меня дурой. У вас вон сколько народу работает. Донесут… И потом, Евгений, вы его стихи читали? А я читала.

– Ну это довод, согласен… – пробормотал я.

Короче, Ася отказалась, из чего следовало, что между душами Герцена и Пушкина есть некая принципиальная разница.

Претендентов на то, чтобы разыгрывать перед Кошицем спектакль обладания душой великого поэта, не было.

И тут совершенно неожиданно Мачик предложил:

– Попроси свою Симку. Пусть заработает хоть что-то на своем бзике.

Вечером, дождавшись, когда Сигма вернется с кладбища с пробирками, полными тараканьих душ, я предложил ей:

– Слушай, Си… Может, ты попробуешь как-то отговорить этого Сеню от его затеи? Мачик сам тебе предложил. А если не получится, заработаешь сто килобаксов. В любом случае, выигрыш. Или уговори его на другого поэта.

Я думал, что Си пошлет меня сразу, слишком велико у нее было отвращение к нашему проекту, но она подумала и согласилась.

Я сказал Мачику, что Си согласна.

– Пускай придет. Разговор есть, – сказал Мачик.

И вот они опять встретились – продюсер проекта «Спросите ваши души» и настоящая мадемуазель Си, которая умела видеть. Я очень волновался, когда она направилась в кабинет Мачика в нашем офисе. Я боялся, что Си его пошлет.

Однако все прошло гладко. Мачик просил ее рассказать Кошицу побольше пикантностей в треугольнике Пушкин – Натали – Дантес, всяких подробностей, неизвестных науке, чтобы передача стала сенсационной. И Си обещала, как ни странно.

– Толковая девка, – сказал мне потом Мачик.

На следующий день Лева Цейтлин со съемочной группой отправился в Михайловское снимать видеоряд для пушкинской передачи.

Я долго допытывался у Си, как она собирается строить беседу с Кошицем, но она только говорила: «Отстань» и читала мемуары того времени. Кроме того, она попросила меня принести ей все сборники стихов поэта Огневого. Таковых оказалось семь штук.

Массовое сочинительство стихов – это особый род российского помешательства, дитя прекраснодушия и тяги к безделью. Обычно оно начинается с потрясения тем фактом, что поставленные друг за другом две фразы могут звучать складно и выглядеть умно. Зачастую умнее автора.

Или хотя бы загадочно.

Потрясение продолжается, когда новоявленный стихотворец узнает, что простенькое описание природы типа «Люблю грозу в начале мая», оказывается, является классикой, а его автор – гениальным поэтом.

Это выглядит так доступно и так заманчиво, что юный (а иногда и не очень) кандидат в гении начинает марать бумагу и вываливать строчки в Интернет, ища признания, сочувствия и любви.

Обычно он их находит у таких же помешанных в обмен на сочувствие и любовь к ним, смешанные с ревностью и даже завистью, если есть чему завидовать. Эта форма помешательства безобидна и даже приятна, потому что позволяет убивать массу времени без вреда для окружающих.

Тяжелые случаи встречаются, когда стихотворец почему-либо утверждается в мысли, что он действительно великий поэт. И жаждет массового признания. Но косное человечество глухо к его стихам, оно брезгливо отворачивается от него и лишь небольшая кучка почитателей, а она есть даже у самого отпетого графомана, поет ему гимны и славит в веках.

Семен Кошиц, похоже, уже находился в этой неприглядной стадии, поскольку его богатство позволяло ему иметь достаточно широкий круг почитателей, порядка нескольких сотен, которые подкармливались различными благами, чаще всего просто личным знакомством с одним из богатейших людей планеты, но он жаждал массовой любви. Такой, какая досталась солнцу нашей поэзии совершенно бесплатно.

И он захотел обогреть себя этим солнцем.

Но пока Кошиц обогревал себя на Мальдивах, откуда прилетел на собственном самолете, как только мы сообщили ему, что обладатель души Александра Сергеевича, то есть Сигма, готова к переговорам.

Сеня прибыл в Питер и поселился в гостинице «Рэдиссон-Астория», где раньше был «Сайгон». Переговоры с Сигмой он решил провести в ресторане «Невский Палас» на том же Невском.

В назначенный день Сигма отправилась в ресторан, прихватив в сумочке спироскоп.

Я всегда поражался ее умению из ничего создать себе имидж. Грошовые тряпки выглядели на ней купленными в салонах Версачи. Вот и сейчас она надела длинную юбку и легкий топик на лямочках, открывающий снизу ее безупречный пупок. Прическу соорудила строгую, узлом, открыв лоб. Все было в деловом стиле с легким налетом фривольности, на что указывал открытый пупок.

Я ждал ее, поминутно взглядывая на часы.

Она вернулась только к вечеру, переговоры длились четыре с половиной часа.

– Он пригласил меня в номер. Потом, – сразу же похвасталась Сигма.

Я почувствовал укол ревности.

– Зачем это?

– Не волнуйся, только затем, чтобы подписать мне чек, – она помахала в воздухе листком. – Тысяча баксов.

– За что?? – вскричал я.

– Это мне на подарок за приятную беседу. Он извинялся, что лично не сможет его купить, его ждут дела в Лос-Анджелесе.

Я тихо выругался.

– А душу ему будем продавать? Он не отказался от этой мысли?

– Нет, – сказала Сигма. – Все состоится.

– И кем же он назовется?

– Александром Сергеевичем. Прости, Джин, я сделала все, что смогла. Но он очень упрямый.

– А сейчас кто у него в инкарнациях? Не смотрела? – поинтересовался я.

– Ничего интересного. Лавочник из Могилева, финдиректор цирка из Курска… Люди небогатые и неталантливые.

– А у него какой талант?

– Делать деньги. Ты не представляешь. За время нашего разговора три раза звонил телефон, предлагали сделки. Я поняла, что он сделал триста миллионов за три часа.

– Ну ладно. Ты хоть получишь свой гонорар. А Пушкина все равно жалко отдавать… – сказал я.

– Кошиц будет на передаче под псевдонимом. Его нужно называть Семен Огневой, – предупредила Сигма.

– Да хоть кем. Нам, татарам… – невесело отшутился я.

В назначенное время передача состоялась.

Сеня прилетел из Лос-Анджелеса, где он, по сведениям прессы, приобрел одну из голливудских кинокомпаний, и приехал на запись в студию на «мерседесе» в сопровождении охраны.

Зрители заняли свои места, мы с Сигмой тоже затесались к зрителям, Мадемуазель СиСи вышла на подиум в блестящем вечернем платье и началась наша обычная роскошная туфта, которая на этот раз была дополнена безудержной рекламой книг поэта Огневого.

И наконец сам поэт был вызван в студию под звуки фанфар. Я первый раз увидел его живьем. Он был неказист – небольшого роста, уже с залысинами, хотя ему еще не было сорока, с той самой знаменитой виноватой улыбочкой, как бы говорящей: «Это ничего, что у меня семь миллиардов долларов, я все равно простой парень, такой же, как вы…»

Светомузыку и пассы СиСи я пропускаю. Это заняло 10 минут. И наконец СиСи задала свой коронный вопрос после того, как прошла заставка «Спросите ваши души»:

– Семен, назовите свое прошлое имя. Кто вы?

И направила на него указку лазерного луча.

Огневой улыбнулся еще виноватее, сделал паузу и произнес:

– Александр Сергеевич… Грибоедов. Я увидел, как Мачик, стоявший рядом с телеоператором, горестно воздел руки к небу.

СиСи чуть в обморок не упала. Сценарии весь был построен на Пушкине. Ладно, видеоряд о Грибоедове потом Лева подснимет. Но откуда он взялся, этот Грибоедов? Что о нем говорить?!

СиСи обернулась к зрителям.

– Поэт Семен Огневой назвал свою предыдущую инкарнацию!.. Одну из них… Это замечательный русский… э-э… писатель и драматург Александр Сергеевич Грибоедов, написавший бессмертную комедию «Горе от ума»!

– Он поэт! – запротестовал Огневой. – То есть я! Я поэт!

– Да, да! Поэт! – воскликнула СиСи.

И вдруг Огневой совершенно не к месту стал читать из «Горя от ума»:

Не образумлюсь… виноват,

И слушаю, не понимаю,

Как будто всё еще мне объяснить хотят,

Растерян мыслями… чего-то ожидаю.

Слепец! я в ком искал награду всех трудов!

Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал, близко.

Пред кем я давиче так страстно и так низко

Был расточитель нежных слов!..

Вероятно, он хотел доказать авторство бессмертной комедии, а заодно и патриотизм.

Ну, а дальше он подробно расписал, как его убивали персы в посольстве России, и про Нину Чавчавадзе, и про свои музыкальные сочинения… Все это, как потом выяснилось, сообщила ему Сигма во время обеда в «Паласе». Память у Огневого оказалась хорошая.

Запись закончилась бесплатной раздачей зрителям новой книжки Огневого, которую он успел выпустить к телевизионному тракту. Называлась она: «Александр Сергеевич, разрешите представиться…»

После записи Кошица-Огневого окружили журналисты, а Мачик подошел к нам с Сигмой.

– Симка, что за фокусы! Откуда взялся Грибоедов? Грибоедова вообще в прайсе нет! Что мне с него брать? Как я покрою убыток?

Сигма пожала плечами.

– Души иной раз непредсказуемы…

– Э! Какие души? Что говоришь? – Мачик пошел к Огневому.

Мы видели, как он, раздвинув журналистов, приблизился к миллиардеру, как они о чем-то поговорили, а в заключение пожали друг другу руки и похлопали по плечу.

Мачик обернулся к нам. Он сиял. Он выставил вверх большой палец.

Мы поняли, что Сигма выиграла свой приз.

– Как ты это сделала? – спросил я ее дома.

– Очень просто. Я два часа читала ему вслух его стихи. Он совсем размяк. А я говорила, что эти стихи будут растащены на цитаты, как у Грибоедова. «Вернулся я с Канар на мой Арбат и понял, что кругом я виноват…» Он чуть не заплакал. А я говорила, что Грибоедов соизмерим с Пушкиным, абсолютный гений, просто мало успел написать… «Подумайте, Семен, Пушкин очень затаскан и, по существу, попсов… А Грибоедов нет. Судьба тоже трагическая, персы его разрубили на куски…»

– Но он же разговаривал с тобой, как с владелицей души Пушкина! – вспомнил я. – Откуда у тебя вторая душа? Ты же сертификат на Пушкина имеешь!

– А вот это для него уже не имело значения. Он про сертификат и не вспомнил. Он знал, что его надувают… Джин, он ведь абсолютно неверующий! Какая там душа! Для него существуют только деньги.

Кстати, последний вопрос начинал приобретать для нас серьезное значение. Как выяснилось, нельзя работать с душой, не учитывая мнения Бога.

Глава 13. БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ

Вообще говоря, мы были довольно самонадеянны, пускаясь в это предприятие.

Тут я имею в виду обе его части – и бескорыстную, научно-альтруистическую, которую взяли на себя Сигма с Костиком, и коммерческую и практически фиктивную, которую осуществляли Мачик и его команда. Там не работали с душами, они им были неподвластны, но имели дело с понятием души, а это почти одно и то же.

Когда говорят «я выну из тебя душу», то совсем не подразумевают Костиков спиросос, но от этого человеку не легче. Его достают так, что мало не покажется.

Я же сидел на двух стульях. Душою (именно душою!) я был с моими друзьями, я сочувствовал их планам, но физически я работал на Мачика и получал от него немалые деньги. Последней акцией с Кошицем в орбиту Мачика оказалась втянута и Сигма, по сути она получила-таки гонорар в сто тысяч долларов за свое уникальное умение, натолкнувшее Мачика на коммерческий проект.

И это слегка уязвляло сознание Сигмы, отравляя радость от полученной и огромной для нее суммы.

Все мы, ежедневно и ежечасно общаясь с душами или понятиями о них, находились ли они в цветках, тараканах или прохожих на улице, негласно подразумевали, что Господь Бог, создав эти души и отпустив их в мир с миром, забыл о них и дал нам полное право обращаться с ними, как мы захотим.

Иными словами, лезть в них со своими варварскими материалистическими инструментами.

Гениальные Костиковы приборы и светомузыкальные эффекты нашего шоу, видеокамеры и телемосты – все это было тем самым инструментарием, с которым мы вторглись в область, далекую от материализма, стремясь достигнуть каких-то вполне реальных результатов.

Мачик хотел денег, Сигма хотела облагородить человечество.

Неизвестно, что хуже, кстати говоря.

Это выяснилось не сразу. Поначалу прямые результаты замены душ вызвали у исследователей такой энтузиазм, что я испугался за них. Сигма определенно почувствовала себя матерью Терезой, а Костик святым великомучеником, который отдает свой талант на благо людям, ничего не имея взамен – ни денег, ни славы. Но это продолжалось недолго.

Уже следующий проект по улучшению человеческой породы с треском провалился.

Мне удалось через знакомых телевизионщиков выйти на известный еженедельник с обещанием сенсационного материала о Государственной Думе, если двум молодым людям устроят туда журналистскую аккредитацию. Это было сделано, мне поверили на слово. Я уже был довольно влиятельной фигурой благодаря телешоу «Спросите ваши души».

Я сказал, что материал будет о депутатских душах, если они есть, конечно.

И вот Сигма с Костиком получили аккредитацию на места для прессы на хорах Госдумы и принялись ломать голову, как пронести туда спиромет, чтобы не вызвать подозрения охраны.

Пришлось Сигме на полученные за Грибоедова деньги покупать здоровенный японский «Nicon» с телеобъективом, а Костику всаживать спиромет внутрь трубы, отчего, кстати, дальность действия спиромета и его прицельность только повысились.

Тараканы содержались в отсеке для карты памяти.

И вот они отправились в Думу, имея список депутатов – лидеров фракций – и тараканий запас мирных негосударственных душ, которых следовало вживить в депутатов под видом фотосъемки.

Операция прошла на редкость удачно. Без всяких затруднений удалось заменить души семерым крупнейшим политикам, которые то и дело мелькают на телеэкране. Их прежние души были доставлены домой в тараканах и подвергнуты исследованию.

Ничего особенно интересного там не оказалось за исключением того, что души депутатов были какие-то юркие, меняющие местоположение внутри тараканов. Они словно бы искали выхода. И не напрасно. Утром мы обнаружили все бывших депутатов Государственной Думы дохлыми. То есть, тараканов, конечно. А их души бесследно улетучились.

В самой же Думе не произошло ничего, что указывало бы на обретение депутатами новых душ. Более того, опять произошла драка с участием лидера одной из партий. Его наконец удалось нокаутировать, он был унесен из Думы прямо на телевидение, где устроил в студии дебош, требуя обидчика к ответу.

Однако через пару дней страну потрясли семь политических убийств, совершенных в один день, буквально в одно и то же время, и убитыми оказались начальники охраны тех депутатов, которым мы заменили души.

Их как бы наказали за допущенную оплошность.

Кто это сделал – сами депутаты или вырвавшиеся на свободу души – мы не знали. И тут мы стали догадываться, что душа – это не просто безобидный эфир, вдохновленный в человека, а неведомая нам таинственная сила, обладающая энергией и властью.

Вдобавок стали приходить сообщения о самоубийствах в тюрьмах. Был зарегистрирован гигантский скачок по сравнению с обычной статистикой. Во всех случаях, когда называли фамилии самоубийц, ими оказывались наши подопытные, которым мы вживляли праведные души.

Это очень насторожило Сигму, а Костика буквально потрясло.

Дело в том, что он из религиозной семьи. Его бабушка верующая, и она сумела вложить в Костика начала православной религии. Костика крестили, он принял причастие. Его занятия душами поначалу не вызывали в нем сомнений, слишком силен был научный интерес, но потихоньку этические моменты все более беспокоили его. Костик пошел к батюшке на исповедь – и тут мы его потеряли.

Он вернулся из церкви другим человеком. Даже внешне изменилось многое. Раньше Костик был нервным, импульсивным, подвижным, от этого он казался меньше ростом, вообще как-то мельче. Сейчас к нам пришел молодой человек с пробивающейся русой бородкой (он тут же начал отпускать бороду), спокойный, отрешенный от мирских дел и тем более тараканов. Костик двигался как в замедленном кино – плавно. И говорил так же.

– Друзья мои, – начал он, и мы сразу поняли, что дело плохо. – Я больше не могу быть с вами. Мы делаем неправедное дело. Это не души, друзья мои. Настоящие христианские души пребывают на Земле лишь временно. Их место на небесах рядом с Господом. Я знаю это теперь…

Он все же оставил Сигме все три прибора. Некая исследовательская струнка еще в нем жила. Но он был уже убежден, что эти приборы видят, вытягивают и встреливают в тело нечто иное, чем душа.

– Что же это? – спросила Сигма.

– Не знаю… Субстанция памяти… Не знаю, да и знать не хочу, – безмятежно ответил Костик.

Он бросил Университет и подал документы в Духовную академию при Лавре.

Однако Сигму не так просто было переубедить. Она-то твердо знала, что она видит в живых и неживых телах – их души. Но она поняла, что просто так управлять ими опасно. У них есть свои понятия о том, что и как надо делать. В этом и состоял Божий промысел, выраженный поэтом в известной строчке «Душа обязана трудиться…»

Трудиться, значит, действовать. И действовать по своему разумению.

Парадокс заключался в том, что сама Сигма душою не обладала. Зато обладала невиданным талантом.

Взаимоотношения таланта и души – вещь очень тонкая. Зачастую непонятно, что принадлежит душе, а что таланту. Их часто путают. Человека с широкой душой называют талантливым, а таланту приписывают душевность. Между тем душа имеет дело с окружающим миром, талант работает с материалом. Со словом, красками, звуками, даже бытие талант может рассматривать как материал. Душа же воспринимает все краски и звуки мира и изменяется согласно им, в гармонии с ними или в диссонансе.

Талант изменяет мир, душа – никогда.

Между прочим, это все я узнал от Сигмы.

Ее случай был вообще уникальным. Ее талант в качестве материала рассматривал саму душу. Способность видеть ее, работать с ней была подобна абсолютному слуху музыканта. Может быть, потому душа не приживалась в ней. Она сама могла бы пересадить себе душу после того, как обзавелась спирососом, но не делала этого.

Однажды мы поговорили об этом, когда Сигма в шутку сказала, что мне с душой жить все же легче, чем ей.

– Так подбери себе. Долго ли? – сказал я.

– Это не джинсы, – парировала Сигма.

– Ну оставайся так. В общем, незаметно.

– Мне заметно. Я не умею любить и мне никого не жаль, – сказала она.

Вот тут она попала в точку. Жалость просыпается иногда внезапно, как от толчка, при взгляде на ребенка или старуху, на собаку или лошадь. Жалость – это напоминание о смерти в минуту счастья, это горчинка, делающая вкус жизни полноценным. И от нее до любви всего один шаг.

Сигма не могла его сделать, и никто не в силах был ей помочь.

Кстати, талант любить есть у каждого, но проснуться он может только у человека с душой. Она это тоже знала.

Она не знала только, в чем состоит Божий промысел относительно нее.

После того как она получила свой гонорар за Грибоедова-Кошица, Сигма стала искать квартиру для покупки, но делала это не очень активно, пару раз по ее вине срывались совсем неплохие варианты двухкомнатных, пока она не призналась мне, что уезжать от меня не хочет.

– Я к тебе привыкла, Джин. У меня больше никого нет, – сказала она.

У меня тоже практически никого не было. За все это время я лишь однажды навестил свою старую подругу, но ничего хорошего из этого не вышло. Нельзя сидеть на двух стульях, даже если один стул картонный. Тогда тем более нельзя. Отношения с Сигмой оставались вполне родственными, однако на семью это было мало похоже.

Что делать? Не выгонять же ее. Но и переезд вместе с нею в новую квартиру тоже выглядел абсурдно.

Однако внезапная новость отодвинула от меня все текущие проблемы.

Глава 14. МАМА

Позвонила сестра и сказала, что мать попала на Песочную.

Питерцам не надо объяснять, что это означало. На Песочной располагается крупнейшая онкологическая клиника. Выяснилось, что мать долго не обращала внимания на боли, терпела, не ходила по врачам и теперь неизвестно, в какой стадии находится болезнь. Предстояла операция.

Для всей семьи, включая отца, это было полной неожиданностью. Она никогда не жаловалась.

Впрочем, это касалось не только болезни. Мать не жаловалась ни на что и никогда.

Она была в своем роде удивительным человеком. По своим данным она легко могла бы стать чемпионкой страны или даже Олимпиады в фигурном катании, но у нее совершенно отсутствовало честолюбие. Она не хотела быть известной, избегала соревнований и рано ушла из спорта. Тренеры, поначалу бравшиеся за ее подготовку с большими надеждами, быстро понимали, что случай не тот. Тренерам тоже нужна была известность, которую они обретали через учеников. А моя мама словно нарочно убегала от нее.

Ее номер в балете на льду был весьма хорош, но отсутствие чемпионских титулов не сделало ее примой. Она шла по жизни сторонкой, словно стесняясь, пока не совершила в двадцать семь лет неожиданный поступок, оставшись во время гастролей в Америке.

Ничего политического в этом не было. Мама встретилась с отцом, которому тогда было уже за сорок. Он в течение десяти лет был резидентом советской разведки в этом районе, имел небольшой бизнес в автосервисе, чистое американское прошлое, которое ему сочинили на Лубянке, был нелюдим и холост. И вдруг, увидев маму в русском балете, влюбился, три вечера подряд бросал на лед букеты, в последнем была записка по-русски: «Я жду Вас сегодня в холле гостиницы в 7 часов вечера. Николай».

Конечно, профессиональный разведчик, использующий легенду коренного американца, не должен был обнаруживать знание им русского языка. Но отец понимал, что записка, написанная по-английски, вряд ли будет понята да и полюбившаяся ему солистка балета не пойдет на свидание к американцу. И он рискнул.

Это был первый шаг к провалу.

Они встретились, и мама стала невозвращенкой. Отец, судя по всему, получил служебный выговор, но самое неприятное было в том, что его личностью заинтересовалась американская контрразведка, просто так, на всякий случай. И в скором времени подслушивающими устройствами в доме, подсунутыми туда американцами, было зафиксировано, что супружеская пара использует для общения русский язык, причем Николай говорит без акцента.

Ну а дальше родился я, а отец неминуемо приближался к провалу. Кольцо вокруг него сжималось и вскоре он был арестован. Маму тоже допрашивали, но дела не возбудили. Она была выслана вместе со мною через два года, когда отца наконец удалось обменять на американского разведчика.

Вернувшись на родину, мама стала тренером по фигурному катанию и занималась с маленькими детьми вплоть до последнего времени. Потом она передавала их другим тренерам. Многие из ее воспитанников впоследствии становились чемпионами, но слава доставалась не ей, а тем, кто тренировал их сейчас. Маму это совершенно не волновало. Она будто сторонилась всякой популярности и часто жалела тех, кто неожиданно оказывался на вершине славы.

– Бедный мальчик, – говорила она, посмотрев какое-нибудь награждение на Олимпиаде. – Он же не готов к этому. Они его погубят…

Часто ее предсказания сбывались.

– Кто же, по-твоему, готов к славе? – спросил я однажды.

– Только тот, кто по-настоящему не думает о ней. По-настоящему, – подчеркнула мама. – А это очень непросто. Когда тебе начинают говорить, что ты звезда или гений – этому очень легко поверить. Но верить этому нельзя!

– А честолюбие? Желание победы? Успеха? – не сдавался я.

– Победить себя важнее, чем соперников, – сказала мама.

Я шел к ней по грустным коридорам огромной больницы. Навстречу мне попадались больные в блеклых одеждах – каких-то халатах, пижамах с выцветшими инвентарными номерами. И лица их были такие же, как их халаты, – помятые, блеклые, угасающие.

В их глазах я видел глубоко запрятанный страх.

Я словно слышал шепот их встревоженных душ, готовящихся покинуть эти ненадежные усталые тела, свои износившиеся пристанища, чтобы найти себе новые обители. Этих душ мы довольно нагляделись, пачками отправляли их туда и сюда, всаживали в стаи тараканов, обращались с ними довольно бесцеремонно, ни разу, в сущности, не пожалев их.

За что?

За необходимость расставания с теми, кого они одухотворяли, кого награждали желаниями, чувствами, красками жизни, чтобы в какой-то момент отлететь, упорхнуть от них навсегда. Это ведь трагедия – быть бессмертными.

Мама сильно похудела за тот месяц, что я ее не видел. Я понял, что надо готовиться к худшему. Глаза ввалились, остро обозначились скулы. Она, как это ни удивительно, стала выглядеть моложе, но это была странная, болезненная моложавость.

Лишь страха не увидел я в ее взгляде. Она была сосредоточенна и спокойна. Она все уже про себя понимала.

Я попытался ее развеселить, рассказывая о незадачливых претендентах на души великих, о наших уловках и подставках, она улыбалась и даже посмеивалась, а потом сказала тихо:

– Женя, уходи оттуда.

– Это заработок, мама… И это… довольно любопытно. Меня знают, берут интервью.

– Вот это и ужасно. Нельзя зарабатывать на душах.

– Но это же все фантастика! Никаких душ нет! Мы придумали цирковой номер! – оправдывался я.

– Души есть. И ты это прекрасно знаешь.

Ну да, конечно. Я их видел в тараканах. Но не говорить же об этом маме. Скрытую, действительную часть работы с душами она не знала, она лишь читала газеты об аттракционе «Спросите ваши души».

– Ступай, Женя, – сказала она наконец. – Я устала. Больно… Прощай, мой мальчик, и больше не приходи.

– Но мама…

– Я сказала, – она прикрыла глаза. Уходя, я встретился с лечащим врачом.

– Прогноз неблагоприятный, – сухо, с каким-то даже удовольствием, произнес он. – Болезнь слишком запущена.

«Болезнь слишком запущена», – повторял я по дороге. Слишком запущена…

И уже не понимал, у кого она запущена – у меня или у матери.

Я заехал к отцу и рассказал о встрече с мамой. Отец мой – нелюдим, молчальник, угрюмый отшельник – лишь смотрел в угол не мигая. У него никого не было, кроме матери, даже нас с сестрой он не подпускал к себе никогда.

– Как несправедливо… – проскрипел он. – Я должен был уйти раньше.

Дома меня встретил лишь попугай Мамалюк со своим приветствием. Не успел он его прокричать, как в дальнем конце коридора, словно эхо, кто-то повторил нараспев:

– Спросите ваши души…

Так просят подаяние.

Я еще не успел закрыть дверь в нашу комнату и вернулся в коридор, чтобы разглядеть там в полутьме соседку Полуэктову, которая шла по коридору, воздев обе руки к потолку, и повторяла:

– Спросите ваши души… Спросите ваши души…

Она была в таком же халате, как те больничные, а руки у нее были белые-белые и тонкие. И совсем опрокинутое лицо.

Из своей комнаты выглянула бабка Морозова и подмигнула мне:

– Тронулась милочка. А я говорила… И скрылась.

Глава 15. СКАНДАЛ

Сигма вернулась в тот день поздно вечером, не сказав, где она была. Но настроение у нее было мрачное. Да и мне было не очень весело. Так мы и сидели по углам, стараясь чем-то себя отвлечь, пока мне не вздумалось спросить:

– Ты про Полуэктову в курсе?

Сигма подскочила, как ужаленная, и с ходу принялась орать:

– Чего вы ко мне прицепились с этой Полуэктовой?! Я тут при чем?! Мало ли у кого крыша едет! У меня тоже крыша едет, может быть!

– Да кто прицепился?

– Кто, кто! Костик сначала, теперь ты. Непротивленец, блин! Приходит мне проповеди читать. Отстаньте все!

– Да пожалуйста…

Мы оба надулись и больше не разговаривали.

Спать Сигма легла на своей половине. Она уже давненько не спала со мной в одной постели. Я заснул, но вскоре проснулся, почувствовав ее прикосновение. Сигма была рядом. Она прижималась ко мне, ее бил озноб.

– Мне страшно, Джин, – шептала она. – Они здесь летают… Их много…

– Кто? – не понял я.

– Души… Много душ… Они как вОроны…

Я обнял ее, пытаясь согреть. Так мы и уснули в обнимку. Но приключения на этом не кончились. Посреди ночи я проснулся от каких-то непонятных звуков. Сигмы рядом не было, из-за шкафа, отгораживающего ее половину, выбивался свет. Я тихо поднялся, подошел к шкафу и выглянул из-за него.

Сигма в ночной сорочке, стоя на коленях на голом полу, сосредоточенно занималась следующим делом. Она держала в одной руке банку с тараканами (это была банка демократических тараканов), а в другой – свой тапок. Второй тапок был на ней.

Она вытряхивала из банки тараканов порциями по пять-шесть штук и, пока они разбегались по полу, успевала тапком всех их раздавить. После чего выпускала следующих.

Она была так увлечена своим занятием, что не заметила меня.

С минуту я оторопело наблюдал за нею, чувствуя, что во мне поднимается протест против этого зверского избиения тараканов, трупами которых был буквально усеян пол. Все же это были мои питомцы – славные демократы, построившие маленькое авторитарное общество с моею помощью. Они гибли под тапком молча и бессмысленно. Нынешний их правитель еще держался за стенки банки, но ему оставалось недолго ждать. Сигма трясла банку все ожесточеннее.

– Зачем ты это делаешь? – наконец спросил я.

– Я выпускаю души. Не мешай, – ответила она, даже не повернувшись ко мне.

– Но это же… мои тараканы, – я не нашел сказать ничего лучше.

– Во-первых, тараканы общие, Джин! – Сигма, воспользовавшись тем, что я проснулся и ей уже не нужно давить тараканов тихо, громко прихлопнула тапком очередного таракана, так что мне стало почти физически больно. – А во-вторых, они паразиты и отморозки. И душам нечего в них делать. Они от этого портятся.

– Кто? Тараканы?

– Души! Ты не знаешь, а я знаю.

И она лишила жизни еще одного таракана, уже почти убежавшего под шкаф.

– Ты садистка, – сказал я. – Оставь мне хоть парочку.

– Каких тебе? – деловито спросила Сигма, заглядывая в банку. – Тут еще остались детский писатель, капитан дальнего плавания, зубной врач и несколько продавцов и барменов.

– Оставь детского писателя… Ну и девушку из барменов.

– О'кей! – Сигма вытряхнула лишних, включая вождя, который был капитаном дальнего плавания в прошлом, и они в ужасе побежали к спасительному шкафу, надеясь укрыться под ним.

Но Сигма перебила их тапком быстро и ритмично, будто играла на ксилофоне. Души вылетали из тараканов легко и непринужденно, как бабочки из коконов.

В банке остались лишь два помилованных мною таракана.

– Теперь эти, – сказала она, придвигая к себе банку с коммунистами.

– Ты совершенно зря убиваешь их таким зверским способом, – заметил я. – На кухне осталась бутылка с дихлофосом после тех теток.

– Это мысль, – сказала Сигма и отправилась в кухню прямо в ночной рубашке.

Честно скажу, когда Сигма брызнула в банку с тараканами-коммунистами дихлофос, я почувствовал себя доктором Геббельсом. Вряд ли мой способ был более гуманен, чем убийство тапком, хотя применять термин «гуманизм» к тараканам вроде бы странно. Но нет! В них же хранились человечьи души!

Я успокаивал себя тем, что с душами ничего не случится. Найдут себе новое пристанище, уж во всяком случае лучше тараканьего! Но смотреть на массово погибающих в банке тараканов было больно.

Через минуту все было кончено.

– Блин! – воскликнул я, вспомнив о бывшей душе гаишника, которую мы у него изъяли. – Что мы наделали! Там же был Маяковский!

– Хер с ним, с Маяковским! – кровожадно прорычала Сигма.

И пока тараканы плавали в дихлофосе ножками вверх, их души вырывались на просторы из нашей открытой форточки, точно фанаты «Зенита» после победы любимой команды – размахивая флагами и скандируя речевку «Души прекрасные порывы!»

И этот порыв был прекрасен. Десятки освобожденных узников.

Таким образом облагораживание человечества в промышленных масштабах было прекращено. Но буквально на следующий день меня ждало новое потрясение.

Мачик призвал меня в кабинет, усадил за стол для совещаний и молча раскрыл передо мною «Независимую газету».

Я увидел там на весь разворот интервью с Сигмой, естественно, с ее портретом и огромным заголовком: «Ясновидящая Сигма против Мадемуазель СиСи».

– Читал? – спросил Мачик.

– Первый раз вижу… – пробормотал я.

– Ну, читай, – разрешил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Я принялся читать, холодея. Почему она мне не сказала?

Вкратце суть была в следующем. Журналистка Антонина Подзаборная (по-видимому, псевдоним) провела журналистское расследование, нашла людей, с которыми работала Сигма, скопировала наши тогдашние сертификаты и ей каким-то образом удалось встретиться с Сигмой. Собственно, она глухо упоминала об одном «добровольном помощнике, бывшем участнике опытов, впоследствии разочаровавшемся в переселении душ», который и навел ее на Сигму.

Так и было написано. Разочаровался, мол, в переселении душ. А во вращении Земли вокруг Солнца он не разочаровался?

Несомненно, это был Костик.

И дальше следовало само интервью, в котором Сигма камня на камне не оставила от Мадемуазель СиСи и нашего аттракциона, объявив его модным, но полным фуфлом. Особо детально был расписан сеанс с Огневым-Кошицем, который сама Сигма и готовила.

Я дочитал.

– Что скажешь? – мрачно спросил Мачик.

– Я не знал ничего…

– Ну, я эту б…дь вы…бу! – грозно пообещал Мачик.

– Она девушка, – зачем-то сказал я.

– Значит, так. Ты остаешься работать. Ты мне нужен. Но ты мне уже не друг со всеми вытекающими. Не сумел приструнить бабу!.. А она… Пусть пеняет на себя. Честно скажу, за ее шкуру я не дам сейчас и десяти центов. Иди!

Я пошел к дверям.

– И вот еще что. Скажи ей, пусть завтра принесет сто штук баксов, которые получила за Грибоедова, – сказал Мачик.

– А баксы за что?!

– Она его обманула. И нас обманула!

– Так сделка же состоялась! И Пушкина сберегли! – вскричал я.

Мачик подумал.

– Это правда. Хер с ней. Правда, ей они теперь не понадобятся.

Я позвонил Сигме на мобильный и сказал, чтобы она сидела дома и никуда не высовывалась. Даже не подходила к окну.

Она поняла. Она вообще понятливая.

Когда я возвращался домой, я увидел у нашего дома на противоположной стороне улицы припаркованный джип, в котором сидели известные мне пацаны из охраны Мачика.

Они даже не скрывались и помахали мне для приветствия. Я понял, что дело плохо. Что они замыслили?

Дома Сигма сидела у окна и смотрела на этот джип так, чтобы с улицы ее не было видно.

– Зачем ты это сделала? – спросил я.

– Чтобы знали!

– Ну и глупо. Такие вещи надо готовить. Сказала бы мне, мы бы сменили квартиру. А теперь не высунуться.

– А если попробовать? – предложила она.

– Не советую. Вряд ли они будут стрелять прямо на улице. Скорее, запихнут в машину и увезут в лес…

Глаза Сигмы округлились.

– В лес?! Зачем?!

– Блин! Си, ты думаешь, они хотят тебя пожурить? Они тебя убьют! Понимаешь, убьют! – закричал я.

– Убьют?! За что?! – она действительно думала, что ее легко накажут – и всё.

Весь вечер мы обдумывали, что теперь делать под пение мадам Полуэктовой, сопровождаемое криками попугая. Я чувствовал, что у меня тоже начинает ехать крыша.

Однако на следующий день ситуация ухудшилась. В дело вступил поэт Огневой, которому родство душ с Грибоедовым так и не помогло добиться признания. И теперь он метал громы и молнии, обвиняя Мачика и компанию в жульничестве. Он настаивал, что его загипнотизировали и заставили под гипнозом назвать Грибоедова в качестве одной из предыдущих инкарнаций.

Это было уже серьезно, учитывая миллиарды Кошица.

Мачик мог убрать Сигму.

Кошиц мог убрать всю нашу команду, стоило ему только мигнуть.

Но ему, видимо, это было не нужно, а хотелось лишний раз пропиарить Огневого в прессе.

Джип дежурил под окном. Полуэктова и попугай соревновались в произнесении фразы «Спасите наши души».

Ночью, услышав пение соседки в кухне, я тихонечко приоткрыл дверь, вооруженный спирометом, и всадил ей в сердце душу одного из двух тараканов, оставленных мне для экспериментов.

Я наградил Полуэктову душой Мани Величко, барменши в кафе «Ласковый гном», которая отдала Богу (а точнее, нам) душу полтора года назад в результате банального дорожного происшествия. Душа же профессора Тимирязева вернулась к моему таракану.

Как только я это сделал, Полуэктова обернулась ко мне и игриво спросила:

– Вам капуччино или эспрессо?

– Эспрессо, – буркнул я, выходя из комнаты.

Полуэктова мгновенно изготовила эспрессо и подала мне в чашечке с блюдечком.

Я понял, что дело сделано. Она больше не будет петь про души, а станет обслуживать квартиру напитками.

Успех окрылил меня. Я решил попробовать решить таким путем и проблему с Сигмой.

У меня имелись в наличии два таракана. Тимирязев и детский писатель. Я усадил их в одну банку и поставил ее на стол. Тараканы внимательно смотрели на меня. Очевидно, недавние зверства произвели глубокое впечатление на бывшего профессора и бывшего детского писателя. Оба, несомненно, были в прошлом гуманистами.

Тимирязев, как известно, занимался растениями, а детский писатель писал про зверьков и птичек, про природу, леса и поля.

Оба были совершенно некровожадны. Я не сомневался, что они меня слышат и понимают.

– Друзья мои! – начал я, глядя в их тараканьи лица. – Я прошу прощения за допущенные ошибки, приведшие к истреблению ваших товарищей и коллег. Но сейчас я прошу помочь нам, причем сделать это совершенно добровольно. Я прошу кого-нибудь из вас дать согласие на обмен души с одним человеком. Человек этот неплохой по сути, с широкой душой (тут я подумал, что широкая душа Мачика может и не поместиться в таракане), он очень богат и обладает могучим здоровьем. Жить в нем будет вполне комфортно. У него есть и определенные недостатки, конкурентная борьба в шоу-бизнесе ожесточила его…

Бывшие профессор и писатель внимательно слушали меня, шевеля усами.

– …и он стал бандитом! – горько заключил я. – Ваша задача – помочь ему встать на правильный путь. Тот из вас, кто возьмет его душу, может сделать неплохую карьеру в вашем обществе. («Которое мы перебили!» – некстати подумал я.) Я сказал вам все, ничего не утаивая. Решайте!

Тараканы принялись обмениваться мнениями, ощупывая друг друга усами. Наконец Тимирязев отполз в сторону, а писатель поднял оба уса вверх, как бы сигнализируя, что он готов на подвиги.

Я зарядил писателем спиромет и отправился на рандеву с Мачиком. Точнее, на его расстрел, поскольку дуэлью это было назвать трудно.

Я позвонил секретарше и сказал, что хочу к шефу на прием. Она доложила, и Мачик немедленно меня вызвал. Очевидно, он предполагал, что я принесу ему какие-то условия сдачи Сигмы.

Я вошел в кабинет с фотоаппаратом «Canon», который болтался у меня на животе. Длинная труба телеобъектива со спрятавшимся внутри детским писателем, была наставлена на Мачика.

– Ты… чего? Фотографировать будешь? Зачем? – недоуменно спросил Мачик.

– Мачик, я не хотел бы делать это тайком, я хочу, чтобы ты знал. Наше дело провалилось, мы занимаемся обманом и в этом обмане покусились на самое святое, что есть в человеке – на его душу!

– Э! Э! – закричал Мачик. – Зачем говоришь, как газета?! Чего пришел?

– Я пришел дать тебе душу, – сказал я с некоторым пафосом, как Стенька Разин, который приходил давать волю крестьянам.

Кстати, волю я ему тоже хотел дать.

Мачик потянулся к кнопке вызова охраны. Видимо, он решил, что я сбрендил.

Мы нажали кнопки одновременно. Я – кнопку спуска, он – вызова охраны. Душа писателя пулей устремилась к Мачику, который едва успел раскрыть рот, выбила оттуда нынешнюю Мачикову душу, которая мигом юркнула в спиромет, – и дело было сделано.

Ворвавшаяся охрана уже крутила мне руки и прижимала носом к ковру Мачикова кабинета.

– Стоп! Отпустите его… – раздался голос Мачика.

Меня подняли и освободили мне руки. Первым делом я заглянул в объектив спиромета и увидел там моего агента-таракана, в котором неистовствовала заключенная в нем душа Мачика. Он буквально лез на стенки узкой трубы между двумя линзами, выражение его тараканьего лица, или точнее, морды, было самое зверское.

– Что за самодеятельность, друзья? – обратился Мачик к охране. – Я лишь хотел, чтобы нам принесли чаю… И яблочного соку, – добавил он.

Я подумал, что душа писателя давно не наслаждалась яблочным соком.

Охранники, пятясь, покинули кабинет.

– Так на чем мы остановились? – спросил Мачик, поеживаясь.

Новая душа обживала его грузное тело.

– На нашей программе «Спросите ваши души», – сказал я.

– Да-да… – задумчиво сказал Мачик. – Надо ее улучшать, надо. Народ просит… Что, если мы будем исследовать души зайчиков, лисичек, слоников?.. Вообще сделаем передачу детской! Это мысль, Жека!

– Ну-у… можно… – протянул я, не ожидая таких оперативных действий души.

– Зови ко мне Леву, – приказал Мачик. – Будем думать.

– Мачик, ты бы снял пост у нашего дома, – попросил я. – Сигма нервничает.

– Нет вопросов, – сказал Мачик и поднял трубку.

Он дал распоряжение охране, потом повесил трубку и спросил:

– А Симка не захочет работать с птичками? Выясни у нее.

– Она уже работала… немного… – сказал я, вспомнив Мамалюка.

– Вот и чудесно. А то, понимаешь, всякие олигархи-графоманы претензии нам предъявляют. Зайчики будут молчать.

Вот эта фраза – «Зайчики будут молчать» – меня несколько насторожила. Я подумал, что писатель, всю жизнь писавший о зверьках, относится к ним свысока, покровительственно.

Оставив Мачика и Леву Цейтлина думать о новом облике передачи, я поспешил к Сигме. Джипа у нашего дома уже не было. Я взбежал на наш этаж, быстро прошел по коридору и вошел в комнату.

Сигмы я не увидел. Неужели она куда-то ушла? Я взял банку с сидевшим там одиноко Тимирязевым и выпустил таракана с душою Мачика туда. Затем я заглянул за шкаф и увидел там сидящую на тахте Сигму в какой-то безжизненной позе.

Я подошел к ней и заглянул в глаза. Они были полны печали.

– Что случилось, Си? – спросил я.

– Звонила твоя сестра… – сказала она.

Глава 16. СЕРДОЛИК

Мамину незнаменитую душу отпевали в том же Владимирском соборе, что и тетку Сталин. Неожиданно для меня на отпевание пришло множество ее воспитанников, среди которых я увидел известных сейчас и в прошлом чемпионов фигурного катания. Не было только прессы, и слава Богу. Мама осталась верна себе и тут. Свою скромную, наполненную трудами и думами жизнь она завершила столь же достойно и несуетливо.

Быть как все внешне и сохранять при этом оригинальность души – это великое искусство, потому что оригинальность души стремятся побыстрее продать и при этом ее теряют.

Мамина душа улетела искать себе новое место, и мы с Сигмой ни разу не обмолвились даже о том, чтобы взглянуть на нее нашими приборами, не говоря о принципиальной возможности пристроить душу в теплое местечко.

Мы понимали, что это неуместно.

На девятый день мы пришли к отцу – сестра и я, чтобы помянуть маму. Сестра была с мужем и детьми, я же попросил разрешения привести с собою Сигму.

Отец разрешил.

И вот когда за столом мы принялись вспоминать разные случаи из нашей семейной жизни уже здесь, на родине, – рождение моей сестры, ее школьные годы, мои попытки устроиться в новых обстоятельствах, все мельчайшие и понятные только нам ниточки бытия, из которых сплелась наша жизнь, в центре которой всегда была мама, – я впервые увидел на глазах Сигмы слезы.

Девочка-подкидыш была лишена всего этого.

Она смотрела прямо, не мигая, глаза полны были слез, она боялась их расплескать. Потом она встала и вышла из комнаты.

Сестра шепнула мне:

– Годится. Молодец.

– Да я ее не на смотрины привел! – возмутился я.

– Тебе кажется, – сказала сестра.

Перед тем как разойтись, отец повел нас с сестрой в комнату мамы и предложил взять на память о ней что мы захотим из ее вещей.

Сестра взяла мамин крестик, а я выбрал камешек, который я помнил с тех пор, как осознал себя. Это был сердолик неправильной формы величиною с фасоль, он всегда лежал в специальной коробочке на бархате. Иногда мама открывала ее и любовалась, рассказывая нам с сестрой о том, как она его нашла и как этот камешек спас им с отцом жизнь.

Это было в Америке, в штате Монтана, куда мама с отцом поехали в свадебное путешествие. Она нашла его на прогулке в горах, а на следующее утро потеряла в гостинице. Он куда-то запропастился. И мать с отцом искали его, пропустив автобус, на котором должны были уехать. Сердолик нашелся, едва автобус ушел.

Этот автобус, на котором они должны были уехать, упал в пропасть все пассажиры погибли. С тех пор сердолик стал маминым амулетом, или оберегом, если по-русски.

Когда я вернулся на работу после почти двухнедельного отсутствия я обнаружил там гигантскую свару. Серафима Саровская конфликтовала с Мачиком, не желая разделять его обнаружившуюся любовь к душам зайчиков и медвежат, Лева Цейтлин ходил вялый, телевизионщики тоже приуныли, вдобавок их сильно раздражал реквизит в виде клеток с кроликами, собачками и кошечками, которых готовили к передаче.

Как вдруг Мачик в порыве вдохновения заявил, что нам совершенно ни к чему работать с душами зверьков, тем более что неизвестно – есть ли у них души.

– Это неочевидно, – сказал Мачик. – Говорить они все равно не умеют, надо их озвучивать… Нужно просто рассказать детям, как они живут, их повадки…

– Ага, «Ребятам о зверятах»… – уныло прокомментировал Лева.

– Да! Ребятам о зверятах! – воскликнул Мачик. – Почему нет?

Короче говоря, он уволил Мадемуазель СиСи, вызвав взрыв вопросов и комментариев в прессе, а Цейтлин ушел сам. Передача благополучно развалилась, клетки со зверями исчезли, теперь сам Мачик вел свою передачу и был, по всей видимости, доволен.

Деньги его не интересовали. Денег у него был вагон. Не так много, как у Кошица, но вполне достаточно, чтобы позволить себе невинное хобби. Душа детского писателя торжествовала.

Зато душа Мачика продолжала неистовствовать в таракане. Я допустил оплошность, посадив Мачика в банку с Тимирязевым, потому что Мачик уже к утру убил профессора, отпустив его душу на волю. Причем сделал это с какой-то восточной жестокостью – отгрыз ему голову.

– Зачем ты это сделал, Мачик? – спросил я.

Таракан посмотрел на меня столь выразительно, что я поблагодарил Бога за то, что не заточил душу Мачика в зверя покрупнее.

Однако, через некоторое время выяснилось, что заточение души – дело не столь однозначное. Сигму по-прежнему преследовали кошмары, я всерьез стал опасаться за ее душевное здоровье. Ночью ей снились души, с которыми она работала – и тетка Сталин, и души братков, и души тех праведников, которыми мы хотели облагородить тела депутатов Государственной Думы.

И эти страхи и кошмары были небеспочвенны.

Обнаружилось это так.

Мы решили поместить душу Мачика в надежное место, потому что таракан буквально излучал ненависть. Мы посадили его в спиросос и отправились в Лосево, к заветному камню, где хранилась душа тетки Сталин чтобы по соседству пристроить Мачика.

И каков же был наш ужас, когда мы не увидели в спироскопе никакой души в этом старом валуне! Там ничего не было! Душа диктатора сумела сбежать.

Нечего и говорить, что мы не стали пересаживать душу Мачика в камень, а отправились назад и принялись проверять – все ли пересаженные нами души на месте. Иными словами, мы устроили гигантскую инвентаризацию, – где могли, конечно, и обнаружили, что души, заточенные нами в неживую материю, почти все сбежали. Не было также некоторых душ, помещенных в растения, да и среди человеческих тел случались накладки. Душа передовой доярки, помещенная в депутата Шандыбина, бесследно испарилась, а на ее месте сидела неизвестная нам душа старшего сержанта Драчева, погибшего от рук новобранца, который не снес дедовщины.

Вдобавок по пути обратно в электричке от нас сбежал таракан Мачик.

Эти неприятные открытия сильно насторожили меня, а Сигму буквально поставили на грань помешательства. Души не желали расставаться со своею свободой и находили различные лазейки, чтобы покинуть неугодные им вместилища.

И чего от них можно было ожидать – неизвестно.

Когда мы рассказали об этом зашедшему в гости Костику, он воспринял все очень серьезно и сказал:

– Я буду молиться за вас.

Сигма теперь засыпала только рядом со мной, взяв мою ладонь в свою, при этом часто вздрагивала и стонала во сне. Ее осаждали видения душ, которых она лишила покоя.

Успокаивающие таблетки не помогали.

Я пробовал орудовать спирососом, пытаясь поймать витавшие над нею души, и иногда мне это удавалось. Однако это мало помогало. Непойманных душ было больше.

…Однажды я проснулся от крика и от того, что Сигма во сне сжала мою ладонь до боли.

– Не надо… Нет! Нет!! А-а… – кричала она.

Я разбудил ее, сильно встряхнув. Она проснулась, дико озираясь, потом стала шептать:

– Джин, он здесь! Я вижу его! Он хочет меня убить! Спаси меня!

Ее била лихорадка.

– Кто? Кто? – допытывался я.

Она только трясла головой, не в силах ответить. Потом снова закричала, изгибаясь, как от боли.

И тогда я спрыгнул с кровати, схватил мамин оберег и сунул ей в ладонь. Не знаю, почему я так сделал. По наитию.

Сигма еще пару раз дернулась и затихла. Лицо разгладилось, стало спокойным. Она уснула, сжимая в кулаке камешек цвета крови.

Утром она не помнила ничего – кто к ней приходил и чем грозил. Может быть, это был Сталин, но может, и Мачик.

Я собственноручно, пользуясь лишь маленькими круглогубцами и кусачками, изготовил легкую серебряную оправу из старого кулона и заключил туда сердолик, который и повесил на грудь Сигме.

– Спаси и сохрани, – сказал я, целуя ее.

Потревоженные нами души больше не беспокоили Сигму. Она засыпала с красной капелькой на груди, по-прежнему держа мою ладонь в своей, и я любовался ею. Оказывается, она была очень хороша, когда ничто ее не беспокоило и она могла улыбаться.

А через три ночи у нас наконец случилась любовь.

Я проснулся от ее прикосновений – горячих и нежных. Она искала меня губами, мы поцеловались, сплетенные и нагие, и дальше я не умею описывать, что произошло. Это было как у всех любящих впервые, при этом у нас было чувство, что мы прожили вместе уже целую жизнь.

И камешек цвета крови все время был между нами, вился на серебряной цепочке, плясал в такт нашим движениям, светился в темноте, оберегая души от чужого вторжения.

Сердолик – камень любви и верности, посмертный подарок мамы, – наконец соединил нас и сделал мужем и женой.

Утром Си проснулась и изумленно проговорила:

– Хорошо-то как было!

И снова потянулась ко мне.

И мы не вылезали из постели до вечера.

А еще через несколько дней, вечером, уплетая за обе щеки сыр и салат, который я соорудил, и запивая все это вином, Си сообщила:

– Я больше их не вижу!

– Кого? Кто приходил ночью? – спросил я.

– Нет. Вообще. Никаких душ. Ни у кого. Я проверяла спироскопом. Как ты думаешь, может быть, фиг с ними?

– Ну конечно, фиг с ними, – сказал я.

ЭПИЛОГ

Да, Сигма полностью потеряла дар видеть чужие души. Этот талант умер навсегда, и мы не жалеем об этом. Зато музыкальный талант ее сохранился, и она по-прежнему умеет играть на всех музыкальных инструментах, даже на тех, которые видит впервые.

Теперь она работает в детском саду музыкальным воспитателем. Многие родители потом отдают ее воспитанников в музыкальную школу.

Я бросил свое охранное предприятие у Мачика, который по-прежнему ведет передачу про зверей, сильно похудел, стал вегетарианцем и много жертвует из своих капиталов на благотворительность.

Серафима Саровская открыла «Академию черной и белой магии» и процветает. Она написала книгу, к ней записываются на прием, и она читает инкарнации клиентов. Мачик говорит, что эти легенды для клиентов сочиняет прежняя команда сценаристов.

А я теперь делаю украшения. Это кулоны, серьги и браслеты с полудрагоценными камнями. Тот первый камешек, который я оправил, дал начало моему новому делу.

Костик закончил Духовную академию и получил небольшой приход во Всеволожском районе под Петербургом. Он бывает у нас и по-прежнему пишет стихи. Недавно прочитал нам вот такое:

И все-таки, когда моя душа,

Как говорят, покинет это тело,

Спасительной свободою дыша,

Она не будет знать предела.

Неправда, что всему один конец.

Душа моя – фонарик путеводный

Среди теней, которыми Творец

Не дорожит во тьме холодной.

Неотличим от прочих только тут,

Незримый свет храню я под секретом.

Но если все ослепнут и уйдут,

Кто уследит за этим светом?

Душа Сталина где-то затаилась, хорошо если в таракане.

Кошиц почему-то перестал писать стихи, что есть несомненное благо. Более того, даже пожертвовал Костикову храму какую-то сумму на создание воскресной школы. Единственное, куда следует сейчас вкладывать деньги, – это дети. Он это понял.

Кстати, о детях. Мы с Сигмой ждем прибавления семейства. Сейчас она не работает, мы вместе обустраиваем нашу новую квартиру, купленную на деньги, вырученные за фиктивную душу Грибоедова, и иногда вспоминаем месяцы безумной гонки за душами, за славой и деньгами, за так называемым благом человечества.

Человечество обойдется без наших благ. Быть как все – единственное благо, которое мы выбрали. Костик правильно написал про «незримый свет», который есть в каждой душе, если ее не выворачивать наизнанку.

Примечания

1

– МенязовутДжинВинсент. Вообще поначалу меня звали Vincente Eugene Craddock, но когда я стал музыкантом, я выбрал себе новое имя. Сейчас мои дела не так хороши, как несколько лет назад, но я еще собираю публику. Потягаться с Элвисом мне оказалось не по силам, ну что ж… Каждому свое, не правда ли? (англ.).

2

– О да, охотно. Вот эта песенка сделала меня знаменитым за две недели. Я сочинил ее в больнице на военно-морской базе, я тогда хотел скосить с флота… (англ.).

3

– Джин, как зовут твою девушку?

Content

Александр Житинский
Спросите ваши души

Глава 1. КАК Я СТАЛ ДЖИНОМ

Глава 2. НА ЛОВЦА БЕЖИТ ЗВЕРЬ

Глава 3. МАЧИК

Глава 4. ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Глава 5. БИЗНЕС-ПЛАН МАЧИКА

Глава 6. РАСКРУТКА

Глава 7. СПИРОСОС

Глава 8. ПОХОРОНЫ

Глава 9. ШОУ

Глава 10. ОПЫТЫ С ТАРАКАНАМИ

Глава 11. МЛАДОРЕФОРМАТОРЫ

Глава 12. ПРЕТЕНДЕНТ НА НАШЕ ВСЁ

Глава 13. БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ

Глава 14. МАМА

Глава 15. СКАНДАЛ

Глава 16. СЕРДОЛИК

ЭПИЛОГ

Примечания