Франсуаза Саган

Зима любви

Моим родителям

Предпринял я волшебный путь

В ловушки счастья заглянуть.

А. Рембо

Часть первая

ВЕСНА

1

Она открыла глаза. Резкий порыв ветра решительно ворвался в комнату. Он превратил занавески в паруса, всколыхнул цветы в большой вазе на полу, а затем спугнул сон. Это был ветер весны, первый весенний ветер. Он пах лесом, землей, юной зеленью. Он пронесся по пригородам Парижа, по улицам, пропахшим бензином, и на рассвете, легкий, словно призрак, влетел в ее комнату, чтобы, еще до того, как она проснулась, сообщить, что жизнь прекрасна.

Она открыла глаза, потом снова их закрыла, перевернулась на живот и поискала наощупь часы. Ее лицо при этом было зарыто в подушку. Наверное, она где-нибудь их забыла, она все всегда забывала. Она осторожно поднялась и выглянула в окно, было еще темно, а окна напротив закрыты. Этот ветер был явно неправ: залететь в окно в такую рань… Она легла обратно в постель, решительно подоткнула под себя одеяло и еще несколько минут убеждала себя, что спит.

Напрасно. Ветер продолжал гулять по комнате. Она чувствовала его, чувствовала, как он продолжает бередить занавески и нервно дразнить покорные розы. Иногда он проносился над ее головой, обдавая запахами деревни, которые словно умоляли: «Ну вставай же, пойдем погуляем вместе». Отяжелевшее, еще во власти теплой постели тело отказывалось внимать этому зову, обрывки сна еще владели ее сознанием, но губы, губы уже растягивались в счастливой улыбке. Утро, сельское утро… Четыре платана у террасы, их листья, такие четкие, словно их кто-то аккуратно вырезал на фоне светлеющего неба, шорох камней под лапами собаки на гравийной дорожке — вечное детство… Что тут скажешь? Какими еще словами можно передать это очарование? Очарование детства. После всего, что уже сказали писатели в своих книгах и психоаналитики в своих трактатах? Сколько всего люди наговорили после этих волшебных слов: «Когда я был маленьким»?.. В чем же очарование этого навсегда ушедшего времени? Вез всяких сомнений — ностальгия по безвозвратно утерянной беззаботности, беспечности… Но она знала, прекрасно знала (хотя никому никогда не говорила об этом), что смогла вынести из детства эти качества. Да, она ощущала себя совершенно беспечной и беззаботной.

Эта последняя мысль заставила ее подняться. Она оглянулась в поисках халата и не нашла. Кто-то убрал его, но куда? Вздохнув, она открыла шкаф. Нет, она решительно никогда не сможет привыкнуть к этой комнате. Да и ни к какой другой тоже. Обстановка всегда была ей глубоко безразлична. А между тем это была красивая комната, с высокими потолками, большими окнами, выходившими на одну из улиц на левом берегу Сены. На полу лежал ковер в серо-голубых топах. По нему было приятно ходить, и он успокаивал глаз. А кровать напоминала остров с двумя рифами: ночным столиком у изголовья и низким столом между двумя окнами. Шарль уверял, что оба предмета выдержаны в одном стиле и весьма дороги. А затем нашелся и халат. Шелковый: да, роскошь, по правде говоря, довольно приятная штука.

Она прошла в комнату Шарля. Он спал. Лампа у изголовья горела, а окна были закрыты. Никакой ветер ему был не страшен. Таблетки снотворного аккуратно лежали рядом с пачкой сигарет, зажигалкой, бутылкой минеральной воды и будильником, который был поставлен ровно на восемь. Лишь одна газета «Монд» валялась на полу. Она села на кровать в ногах и стала смотреть на него. Шарлю было пятьдесят. Красивые черты лица, правда, немного вялые. Когда он спал, у него почему-то всегда был несчастный вид. А в это утро выражение лица было еще более грустным, чем обычно. Он занимался торговлей недвижимостью, имел много денег и был вынужден часто общаться с людьми. Это общение давалось ему с трудом: мешали вежливость и врожденная робость. Подчас эти качества делали его излишне холодным. Вот уже два года как они жили вместе, если, конечно, можно назвать совместной жизнью проживание под одной крышей. Если двое вращаются в одном кругу и иногда делят одну постель… Шарль повернулся лицом к стене и застонал во сне. И вновь она подумала о том, что не принесла ему счастья, но тут же добавила про себя, что то же самое было бы и с другой женщиной, если она моложе на двадцать лет и страдает комплексом независимости. Она взяла с ночного столика пачку сигарет, бесшумно прикурила и продолжала рассматривать его. Волосы Шарля начинали седеть, а на красивых руках явственно проступили вены. Губы были бледными и бескровными. Она почувствовала нежность к этому спящему мужчине. Как можно быть таким добрым, умным и таким несчастным? И она ничего не могла исправить, ничем помочь… Невозможно помочь человеку, который родился и должен жить, а потом умереть. Она закашлялась и пожалела о том, что закурила натощак. Нельзя курить натощак, а также много пить, быстро водить машину, часто заниматься любовью, перегружать сердце, тратить много денег… ничего нельзя. Она зевнула. Нет, сейчас она сядет в машину и полетит вместе с ветром по сельской дороге. Сегодня у нее не было работы, как впрочем и в другие дни. Она даже забыла, что такое работа. Благодаря Шарлю.

Полчаса спустя она уже мчалась по дороге в Нанси. Из приемника в машине лилась музыка. Передавали концерт. Кто это был? Григ, Шуман, Рахманинов? Во всяком случае кто-то из романтиков, но кто? То, что она никак не могла вспомнить, раздражало ее и одновременно нравилось. Она воспринимала культуру лишь через память, чувственную память. «Да я ведь слышала это раз двадцать. Я помню, что была так несчастна… Мне казалось тогда, что эта музыка навечно переплелась со страданием». Но она уже не помнила, с чем были связаны те страдания. Это подступала старость. Но она мало ее беспокоила. Стояла прекрасная погода, и ей незачем было копаться в самой себе, думать, пытаться взглянуть на себя со стороны. Зачем, когда настоящее мчалось навстречу вместе с весенним ветром?

2

Шум мотора во дворе разбудил Шарля. Он услышал, как Люсиль напевала что-то, закрывая двери гаража, и с удивлением подумал, а который, собственно, сейчас час? На будильнике было восемь. На какое-то мгновение он испугался, что Люсиль заболела, но веселые нотки в ее голосе успокоили его. Он было бросился к окну, чтобы крикнуть, остановить ее, но удержался. Эта эйфория Люсиль была хорошо ему знакома: эйфория одиночества. Шарль на секунду закрыл глаза. Итак, он сдержался. В первый раз за день. В первый из тех тысяч, что ему предстоят сегодня. Чтобы не огорчать Люсиль, чтобы не расстраивать Люсиль… Если бы он был хотя бы на пятнадцать лет моложе, он бы не задумываясь распахнул окно и крикнул: «Люсиль, вернись, я уже проснулся». Таким уверенным, привычным, обыденным тоном. И она вернулась бы и принесла чашку чая Она села бы к нему на постель, а он стал бы рассказывать что-нибудь этакое, смешное и, конечно, рассмешил бы ее до слез. Он пожал плечами. Нет, даже пятнадцать лет назад он не смог бы рассмешить ее. Он никогда не был веселым человеком. Лишь год назад и то благодаря ей он открыл для себя, что такое беззаботность. Открытие далось нелегко, как учеба бездарному ученику.

Он приподнялся и с удивлением посмотрел на пепельницу. В ней лежал раздавленный окурок, и он подумал — неужели накануне вечером он забыл выкинуть ее содержимое в камин? Нет, это было невозможно. Должно быть, Люсиль зашла к нему в комнату и выкурила здесь сигарету. Да и небольшая вмятина в ногах кровати указывала на то, что она сидела, пока он спал. Сам он никогда никого не беспокоил во время сна. Горничных очень радовало это обстоятельство. И вообще, его всегда хвалили за эти достоинства: спокойствие, флегматичность, прекрасные манеры. Есть люди, которых хвалят за иное, за шарм, например. Но с ним такого никогда не случалось. Никогда и никто не говорил ему, что он обаятелен, по крайней мере, от чистого сердца. А как жаль! Вот тогда бы он почувствовал себя на коне! Некоторые слова заставляли его жестоким образом страдать, словно неприятные, ускользающие воспоминания. Такие слова как шарм, непринужденность, беззаботность и еще, Бог знает почему, слово «балкон».

Как-то раз он рассказал об этом Люсиль. Нет, конечно, не обо всем, а лишь об этом слове «балкон». «Балкон? — переспросила удивленно Люсиль. — Но почему именно балкон?» Она повторила несколько раз: «Балкон, балкон». Затем спросила его — один балкон или несколько. Он ответил, что несколько. Тогда она поинтересовалась, не связаны ли эти балконы как-нибудь с его детством. Он ответил, что нет. Она взглянула на него с интересом, и, как всякий раз, когда она смотрела на него иначе, нежели просто доброжелательно, в нем проснулась безумная надежда. Но она пробормотала что-то насчет небесных балконов Бодлера, и на этом все кончилось. Собственно, как обычно — ничем. А он любил ее. Он любил ее так, что боялся даже дать ей почувствовать, насколько сильна эта любовь. И вовсе не потому, что она могла каким-либо образом воспользоваться этим знанием. Нет, просто это могло взволновать или расстроить ее. Так или иначе, но однажды она оставит его. Что он принес в ее жизнь: спокойное благополучие, уверенность, что ничего никогда не произойдет? Но он знал, что это меньше всего волновало ее. Наверное…

Он позвонил, затем подобрал с пола «Монд» и попытался читать. Бесполезно. Люсиль, наверное, сейчас неслась по дороге со всей скоростью. Правда, машина, которую он подарил ей на Рождество, была надежной… Он тогда позвонил одному из своих друзей из автомобильного еженедельника, чтобы узнать, какая марка надежнее и вообще лучше. Его интересовали спортивные модели. Он еще сказал тогда Люсиль, что купил первую подвернувшуюся под руку, заказал случайно… Она была очень довольна. Но если ему сейчас позвонят и скажут, что на обочине дороги обнаружен перевернутый спортивный автомобиль с телом женщины внутри, документы которой… Он встал. Кажется, он начинает сходить с ума.

Вошла Полин. В руках у нее был поднос с завтраком. Он улыбнулся.

— Какая сегодня погода?

— Немного пасмурно. Но пахнет весной, — ответила Полин.

Ей было шестьдесят лет, десять из которых она провела на службе у Шарля. Он хорошо знал ее: поэтические отступления были не в ее характере.

— Весна? — переспросил он машинально.

— Да, так сказала мадемуазель Люсиль. Она спустилась на кухню раньше меня, взяла апельсин и сказала, что должна ехать, потому что пахнет весной.

Она улыбалась. В те, первые, дни Шарль очень боялся, что она невзлюбит Люсиль и даже будет ее ненавидеть. Месяца два Полин приглядывалась к ней, а затем вынесла свой вердикт: «У Люсиль разум десятилетнего ребенка, месье тоже недалеко от нее ушел, поэтому он не в состоянии заботиться о ней и тем более оградить от житейских неурядиц. А посему этим должна заниматься она, Полин, больше некому». С завидной энергией она принялась командовать, указывая Люсиль, когда нужно отдыхать, когда есть, а когда не пить. Кажется, это забавляло Люсиль, и она охотно подчинялась. Это было одной из его маленьких домашних тайн. Она волновала Шарля и одновременно радовала.

— Так она взяла только апельсин?

— Да, и попросила меня передать вам, чтобы вы вдохнули полной грудью, когда выйдете из дома. Потому что пахнет весной.

Полин произнесла эти слова спокойно, без всякой интонации. Понимала ли она, что Шарль выклянчивал у нее послание от Люсиль? Иногда она избегала его взгляда. И тогда ему казалось, что она осуждает не его связь с Люсиль, а ту страсть, которую он питал к ней. Болезненную, ненасытную, о которой, конечно, никто даже не догадывался, кроме нее. И Полин в своем снисходительном, материнском отношении к Люсиль, никак не могла понять его чувств. Да, конечно, она жалела бы его, если бы он влюбился не в эту «милую девушку», как Полин называла Люсиль, а в какую-нибудь «злую женщину». Она и не подозревала, что первое могло быть во сто крат хуже.

3

Клер Сантре жила в роскошной квартире, сохранившейся еще с того времени, когда был жив бедняга Сантре. Правда, в интерьере уже не стало былого блеска. Это было заметно по множеству мелочей: мебели стало меньше, голубые занавески не раз перекрашивались, а приходящая прислуга имела рассеянный вид и часто путалась, не в силах запомнить, какие из пяти дверей гостиной куда вели. И тем не менее это была одна из лучших квартир на авеню Монтень, а приемы, которые устраивала Клер, считались очень изысканными. Клер была высокой худощавой блондинкой, которая с тем же успехом могла быть и брюнеткой. Ей было чуть более пятидесяти, но выглядела она значительно моложе. Она весело говорила о любви с видом женщины, которую это больше не интересует, но которая сохранила приятные воспоминания. Женщины любили ее, а мужчины, добродушно посмеиваясь, приударяли за ней. Клер входила в ту славную небольшую когорту пятидесятилетних дам, которые не только умудрялись хорошо жить и оставаться в моде, но и сами иногда задавали тон. На званых обедах Клер всегда присутствовали пара американцев и пара венесуэльцев. Она заранее предупреждала гостей, что эти люди ничем не интересны, просто она состоит с ними в деловых отношениях. И они обедали у нее, сидя рядом с какой-нибудь знаменитостью. Они с трудом следили за нитью разговора, путаясь в недоговоренностях, непонятных шутках и двусмысленностях. Была надежда, что по возвращении к себе в какой-нибудь Каракас, они с восторгом расскажут об этом обеде. Но именно благодаря им Клер обладала эксклюзивным правом па ввоз во Францию венесуэльских тканей или наоборот, а что касалось виски, то у нее на столе его всегда было в изобилии. Надо сказать, что Клер была очень ловка и говорила о ком-нибудь плохо лишь в исключительных случаях, когда это было необходимо, чтобы не показаться смешной.

Десять лет Шарль Блассан-Линьер был завсегдатаем обедов Клер. Он охотно одалживал ей деньги и никогда не напоминал о долге. Он был богат, красив, говорил мало, но по делу и время от времени брал себе в любовницы одну из протеже Клер. Обычно их отношения длились год, иногда два. В августе он вывозил их в Италию. Когда они жаловались на летнюю жару, он отправлял их в Сен-Тропез, а если одолевала зимняя усталость — в Межев. Обычно все заканчивалось очень красивым подарком, который, словно колокол, возвещал о разрыве, и месяцев шесть спустя, Клер начинала вновь пристраивать его. Но вот уже два года, как этот спокойный, очень практичный человек выпал из-под ее влияния. Он просто влюбился в Люсиль, а Люсиль не за что было зацепить. Она была веселой, вежливой, иногда остроумной, но никогда не рассказывала ни о себе, ни о Шарле, ни о его планах. До встречи с Шарлем она работала в одной скромной газетенке, которая называла себя левой, чтобы меньше платить сотрудникам. Собственно, на этом вся левизна и кончалась. Работу она оставила, и никто не знал, чем она занималась целыми днями. Если у нее и был любовник, то не из круга Клер. Последняя не раз подсылала к ней своих «мушкетеров», но безрезультатно. Истощив свою фантазию, она предложила Люсиль авантюру в бальзаковском стиле: из тех, что так часто практикуют парижанки. Это приключение обещало Люсиль норковое манто и чек от Шарля примерно на ту же сумму.

— Я не нуждаюсь в деньгах, — ответила Люсиль. — И я терпеть не могу такого рода делишки.

Голос ее был сухим, и она не смотрела на Клер. Последнюю же охватила паника, но через секунду ей в голову пришла спасительная мысль, одна из тех, что так подтверждала ее ловкость. Она взяла Люсиль за руку.

— Спасибо, дорогая. Поймите меня правильно, я люблю Шарля как брата, а вас почти не знаю. Извините меня. Если бы вы согласились, мне было бы страшно за Шарля, вот и все.

Люсиль расхохоталась, и Клер, которая рассчитывала на сцену умиления, чувствовала себя неуютно до следующего обеда. Ее беспокойство рассеялось, когда она увидела Шарля, который был точно таким же как и всегда. Итак, Люсиль умела держать язык за зубами. А может быть, даже прощать.

Как бы то ни было, а этот весенний сезон начался не очень удачно. Клер что-то ворчала про себя, проверяя на столе карточки приглашенных. Следуя традиции, первым приехал Джонни. Он шел за ней, не отступая ни на шаг. До сорока пяти лет он был активным педерастом, но теперь, после тяжелого рабочего дня и обеда, у него уже не было сил отправляться в полночь на поиски молодого партнера. Он довольствовался мечтательными взглядами, которые время от времени бросал на красивых мужчин, пришедших на прием к Клер. Светская жизнь убивает все, даже пороки. Вот так вот Джонни и стал пажом Клер. Он сопровождал ее на премьеры, званые обеды, а иногда даже принимал в ее доме своих собственных гостей, правда, проделывая это с великолепным тактом. Вообще-то его звали Жан, но все находили имя Джонни более веселым. Он не стал противиться и более того, через двадцать лет у него даже появился легкий англо-саксонский акцент.

— О чем вы думаете, моя дорогая? Вас что-то беспокоит?

— Я думала о Шарле. И о Диане. Сегодня она приведет к нам своего прекрасного возлюбленного. Я, правда, видела его всего один раз. Боюсь, он не станет украшением сегодняшнего обеда. Не понимаю: как можно в тридцать лет, да с такой внешностью быть таким мрачным?

— Диана вообще зря подалась в интеллектуалки. Не очень-то это у нее получается.

Интеллектуалы иногда бывают очень забавны, — снисходительно заметила Клер. — Но Антуан не интеллектуал. Он просто заведует отделом в издательстве у Ренуара. А много ли зарабатывают в издательствах? Ничего. Вы это знаете не хуже меня. Но состояния Дианы, слава Богу, хватит…

— Не думаю, чтобы его особенно интересовало ее состояние, — слабо попытался возразить Джонни, который находил Антуана очень красивым.

— Все впереди, — ответила Клер тем усталым голосом, который свидетельствовал о богатом жизненном опыте. — Диане сорок лет, и у нее миллионы. Ему — тридцать и двести тысяч в месяц. Такое неравенство не может продолжаться долго.

Джонни начал было смеяться, но тут же остановился. Он вспомнил, что наложил на лицо крем против морщин, который ему порекомендовал Пьер-Андре. Сделал он это довольно поздно, и крем еще не успел впитаться. Теперь ему оставалось ходить с застывшим лицом до половины девятого вечера. Хотя… уже и было полдевятого. Тогда он вновь рассмеялся, и Клер бросила на него удивленный взгляд. Джонни был просто ангелом, но то ранение, которое он получил в сорок втором году, когда строил из себя героя в Р.А.Ф.[1], должно быть, сказалось на его голове. Как там… нерв, что ли, ну да, конечно, ему задели какой-нибудь нерв… Она с интересом взглянула на него. Трудно было представить, что эти изящные, тонкие пальцы, которые сейчас бережно поправляли цветы в вазе, когда-то держали оружие, нажимали на гашетку, предавая огню и смерти вражеские самолеты в ночном небе… Воистину человек неожиданное существо. Никогда нельзя все узнать о нем. Вот поэтому-то Клер никогда не было скучно. Она удовлетворенно вздохнула, вернее попыталась, потому что вздох не получился, мешал корсет. Карден явно переусердствовал: он, верно, до сих пор считает ее сильфидой.

Люсиль боролась с зевотой. Она вдыхала воздух уголком рта, а затем выдыхала его прямо, сквозь зубы. Правда, во время этой процедуры человек становится похож на кролика, но зато глаза не наполняются слезами. Будет ли конец этому обеду? Она сидела между беднягой Джонни, который с самого начала не переставал озабоченно похлопывать себя ладошкой по щекам, и молчаливым красивым молодым человеком, новым любовником Дианы Мербель. Нет, молчаливость соседей вовсе не беспокоила ее. В этот вечер у нее не было никакого настроения флиртовать. Утром она рано встала… Она закрыла глаза и попыталась вспомнить запах этого чертова ветра. Когда она вновь открыла глаза, то поймала взгляд Дианы. Он был жестким, и она удивилась. Ревность? Неужели она так сильно влюблена в этого парня? Она посмотрела на него. Очень светлые, почти пепельные волосы, волевой подбородок. Он катал хлебные шарики. Вокруг его тарелки была уже целая груда шариков. Разговор за столом вертелся вокруг театра. И неспроста: Клер восхищалась одной пьесой, которая вызывала отвращение Дианы. Люсиль сделала над собой усилие и повернулась к молодому человеку:

— А вы видели эту пьесу?

— Нет. Я вообще не хожу в театр. А вы?

— Редко. Последнее, что я видела, была та очаровательная английская комедия… Там еще играла эта актриса… ну та, что погибла в автомобильной катастрофе. Как же ее звали?

— Сара, — ответил он очень тихо и положил руки на стол.

Взглянув на его лицо, она отшатнулась. Мелькнула мысль: «Боже, как он несчастен».

— Извините, — пробормотала она.

Он повернулся к ней и угрюмо спросил: «Что?» Он не видел ее. Она слышала, как он дышал — часто, прерывисто, словно только что получил удар под дых, и мысль о том, что этот удар нанесла она, пусть даже сама того не желая, была ей невыносима. Она не любила быть бесцеремонной, а тем более жестокой.

— О чем вы мечтаете, Антуан?

Голос Дианы прозвучал до странности резко, и тут же за столом воцарилась тишина. Антуан молчал: казалось, он оглох и ослеп.

— А он вправду замечтался, — сказала засмеявшись Клер. — Антуан, Антуан…

Ничего. Теперь тишина стала полной. Гости, замерев с вилками в руках, смотрели на бледного молодого человека, который в свою очередь уставился пустыми глазами на графин в центре стола. Люсиль дернула его за рукав, и он словно проснулся.

— Вы что-то сказали?

— Я спросила, о чем вы мечтаете, — сухо ответила Диана. — Или мой вопрос нескромен?

— Такие вопросы всегда нескромны, — заметил Шарль.

Как и все за столом, он смотрел на Антуана с интересом. Он вошел в их круг, как последний любовник Дианы, может быть даже альфонс, но вдруг превратился в молодого человека, который умеет мечтать. Ветер зависти и ностальгии пролетел над столом, тронув души гостей.

Но душу Клер задел иной ветер, ветер злости. В конце концов за этим столом было собрано привилегированное общество, известные, остроумные люди, знавшие все и вся. Мальчишка должен был слушать, разинув рот, смеяться и благодарить судьбу за такую удачу. А если он мечтает об обеде в закусочной с какой-нибудь девицей из Латинского квартала, то чего проще, вот дверь и иди себе… А Диана не пропадет, она одна из самых известнейших и очаровательных женщин Парижа. Ни за что на свете не дашь ей сорока пяти. Правда, не сегодня вечером. Сегодня вечером она была бледной и озабоченной. Если бы Клер не знала ее то подумала, что она несчастлива. Молчание затянулось, и нужно было что-то делать.

— Держу пари, — сказала она, — что вы мечтали о «феррари». Карлос недавно купил последнюю модель и предложил мне вместе с ним опробовать ее. Вот тут-то я и подумала, что пробил мой последний час. Но надо же, оказывается Карлос прекрасно водит, — добавила она с оттенком удивления. Карлос был наследником какого-то трона, и Клер находила прекрасным, что он умел делать что-то еще, кроме как ждать, сидя в холе «Грийона», реставрации своей монархии.

Антуан повернулся к Люсиль и улыбнулся. У него были светло-карие, почти желтые глаза, крупный нос и изящный красивый рот. Во всем облике этого человека было что-то сильное, мужественное, что так не вязалось с бледностью и почти детской мягкостью волос.

— Извините меня, — сказал он вполголоса. — Наверное, я показался вам грубым.

Он взглянул ей прямо в лицо. При этом его взгляд не скользил, как принято, по скатерти, нет, он словно вычеркнул всех за исключением ее.

— Из тех трех фраз, что мы сказали сегодня друг другу, две были извинениями, — заметила Люсиль.

— Мы начинаем с конца, — отозвался он весело. — Обычно мужчина и женщина просят прощения, когда расходятся. Ну по крайней мере кто-то один… «Прости, но я больше не люблю тебя».

— Ну, это еще очень элегантно. Лично меня больше раздражает вот эта показная честность: «Прости меня. Я думал, что любил тебя. Так вот — я ошибался. Мой долг сказать тебе это».

— Ну, думаю, с вами такого не случалось, — сказал Антуан.

— Премного благодарна.

— Я хотел сказать, что вы, наверное, не давали возможности мужчинам развить эту мысль. К этому времени ваш чемодан, должно быть, уже лежал в багажнике такси.

— Да, если учесть, что мой багаж состоит из пары свитеров и зубной щетки, — смеясь ответила Люсиль.

Он помолчал, затем продолжил:

— Надо же, а я думал, что вы любовница Блассан-Линьера.

«Вот досада, — подумала она. — А я думала, что он умен». Она всегда считала, что беспричинная жестокость и ум не могут существовать вместе.

— Это правда, — ответила она. — Вы были совершенно правы. Если бы я уезжала сейчас, то уже в собственной машине, битком набитой платьями. Шарль очень щедр.

Она сказала это спокойным голосом, но Антуан опустил глаза.

— Простите меня. Ненавижу этот обед и этих людей.

— Так не приходите больше. К тому же в вашем возрасте это опасно.

— Знаете что, милочка, — бросил он, внезапно задетый за живое, — уж я старше вас, будьте уверены.

Она рассмеялась. Две пары глаз обратились на нее: Дианы и Шарля. Их посадили рядом друг с другом, прямо напротив их «протеже». Как говорится, родители с одной стороны, дети — с другой. Дети-переростки, тридцатилетние подростки, которые никак не хотели становиться взрослыми. Люсиль замолчала: кто она такая? Ничего не делает в жизни, никого не любит… Глупо и смешно. Если бы она не любила жизнь саму по себе, то давно бы уже покончила с собой.

Антуан все смеялся. А Диана страдала. Она видела как он смеется, смеется с другой. С ней он никогда не смеялся. Она даже предпочла бы увидеть, как он целует Люсиль. Но этот смех… это было ужасно. И как он вдруг сразу помолодел. И что их так рассмешило? Она искоса посмотрела на Шарля. Тот сидел, растроганно глядя на Люсиль. Совсем спятил за эти два года. Эта малышка Люсиль, конечно, симпатичная и хорошо держится… Но красавицей ее никак не назовешь, даже изюминки никакой нет. Впрочем, Антуан такой же. У нее были мужчины красивее и которые к тому же были без ума от нее. Да, именно без ума. Только вот любила она его. Любила и хотела быть любимой. Ничего, наступит день, и он окажется в полной ее власти. И он забудет эту погибшую актрису, забудет все, за исключением нее, Дианы. Сара… Сколько раз она слышала это имя: Сара. Он много говорил о ней поначалу, до тех пор, пока она не вышла из себя и не крикнула ему, что эта Сара, она обманывала его, и все знали об этом. Но он лишь ответил тихим, пустым, бесцветным голосом: «Да, я тоже… я тоже знал это». И больше он никогда не произносил этого имени. Но он шептал его по ночам, во сне… Но ничего, скоро… скоро все переменится, и он будет шептать ее имя, протягивая руки сквозь черноту ночи. Она почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Она закашлялась, и Шарль осторожно похлопал ее по спине. Нет, этот обед никогда не кончится. А Клер Сантре выпила лишнее. Последнее время с ней случалось это все чаще и чаще. Она говорила о живописи с апломбом, который явно не соответствовал ее знаниям. А для Джонни, страстно любившего живопись, подобные рассуждения были просто пыткой.

— Так вот, — заканчивала Клер, — когда этот мальчишка пришел ко мне, держа «это» под мышкой и когда я посмотрела при свете на «это», то сначала решила, что у меня не в порядке со зрением. Ну а потом я ему сказала… Знаете, что я ему сказала?

Гости вяло попытались симулировать интерес.

— Я сказала ему: «Месье, я думала, что глаза существуют для того, чтобы видеть. Так вот, я ошибалась: на этом полотне я не вижу ничего. Ровным счетом ничего.»

И словно желая изобразить это «ничего», она сделала неопределенный жест рукой и опрокинула бокал с вином на скатерть. Каждый воспользовался этим маленьким инцидентом, чтобы встать из-за стола. Люсиль и Антуан тоже встали, только их головы были низко опущены. Их разбирал сумасшедший смех.

4

Как опасен и вместе с тем прекрасен смех вдвоем. Извечный спутник любви и дружбы, желания и отчаяния. Но Антуан и Люсиль смеялись как школьники. Они оба были любимы и желанны, и к тому же их опекали серьезные люди. Зная, что наказание за шалость неминуемо, они укрылись в углу салона и там предались своему смеху. По парижскому этикету любовников обычно сажали за стол врозь, но в антракте они обязаны были встретиться, чтобы с рассеянным видом обсудить происходящее, шепнуть слова упрека или любви. Диана ждала, когда Антуан подойдет к ней, а Шарль даже сделал шаг в сторону Люсиль. Но та демонстративно смотрела в окно. Ее глаза были полны слез от смеха, и каждый раз, встречаясь со взглядом Антуана, она быстро отворачивалась в сторону, а он зарывался носом в платок. Поначалу Клер решила не обращать на них внимания, но затем заметила, что гостей начали охватывать зависть и гнев. Кивком головы она отдала приказ Джонни: «Ну-ка скажи этим детям, чтобы вели себя хорошо, а то их больше не пригласят». К несчастью, Антуан заметил этот кивок и засмеялся еще пуще, так, что ему пришлось даже опереться о стену. С веселым видом к ним приблизился Джонни.

— Люсиль, сжальтесь надо мной, скажите, что случилось. Я просто умираю от любопытства.

— Ничего, — ответила Люсиль. — Ровным счетом ничего. В этом-то и весь ужас.

— Ужас, совершеннейший ужас, — согласился Антуан. У него растрепались волосы, а смех так раззадорил его и сделал таким молодым, что Джонни на мгновение почувствовал мучительное желание.

Но тут подошла Диана. Она была в бешенстве, а злость ее красила. И это всем знакомая осанка, зеленые глаза, стройная фигура придавали ей вид великолепной боевой лошади.

— Что это вас так рассмешило? спросила она хорошо поставленным голосом. Но в этом прекрасном голосе явно сквозили подозрительность и снисходительность. Особенно подозрительность.

— А мы… ни над чем… — невинно ответил Антуан. И это «мы»! Она, Диана, никогда не могла добиться того, чтобы он сказал так про них. Это окончательно вывело ее из себя.

— Ну тогда прекратите вести себя как невежды, — сказала она. — Если не можете быть остроумными, то по крайней мере ведите себя вежливо.

На мгновение воцарилось молчание. Люсиль находила естественным, что Диана выговаривала своему любовнику, но она обращалась к ним — во множественном числе, — а это было лишним.

— Держите себя в руках, — сказала она. — Вы не в силах запретить мне смеяться.

— И мне тоже, — спокойно заметил Антуан.

— Извините меня, я что-то устала, — проговорила Диана. — Шарль, будьте столь любезны, проводите меня. У меня раскалывается голова.

Шарль только что подошел к ним и не знал, куда деваться. Он поклонился Люсиль, и та сказала ему с улыбкой:

— Увидимся дома.

После их ухода гости весело и оживленно зашумели, как всегда бывает после скандалов. Обычно первые три минуты все громко говорят о чем-нибудь своем, чтобы затем тихо осудить происшествие. Люсиль и Антуан остались одни. Она задумчиво взглянула на него и оперлась о поручень балкона, а он спокойно курил.

— Мне очень жаль, — извинилась она. — Мне надо было сдержаться.

— Пойдемте, — сказал он. Я провожу вас, а то нарвемся на новый скандал.

Клер пожала им руки с заговорщическим видом. Да, они были правы, уходя домой, и все же она еще помнила, что такое молодость. Вместе они составляли прекрасную пару. Она могла бы даже помочь им… но нет, ведь был Шарль Блассан-Линьер. Что-то у нее сегодня вечером с головой…

Париж был черным, блестящим, манящим… и они решили идти пешком. Оба испытали облегчение, когда дверь закрылась и лицо Клер с ее неестественными подмигиваниями исчезло. Это облегчение тут же уступило место другим чувствам: желанию сразу расстаться или наоборот познакомиться ближе, короче — сделать что-нибудь, поставить точку в странном вечере. Люсиль не испытывала ни малейшего желания играть ту роль, которую ей отвели взгляды остальных гостей, когда она прощалась с ними. Это была роль молодой женщины, покидавшей своего старого покровителя ради молодого и красивого парня. Нет, об этом не могло быть и речи. Однажды она сказала Шарлю: «Может быть, я и сделаю вас несчастным, но по крайней мере вы не будете смешным». И действительно, те несколько раз, когда она изменила ему, он даже ничего не заподозрил. Весь этот вечер получился каким-то дурацким. Что она делала тут на улице, рядом с этим незнакомцем? Она повернулась к нему и улыбнулась.

— Не будьте столь хмурым. Хотите, мы можем пропустить по стаканчику по дороге?

Однако одним стаканчиком дело не закончилось. Они посетили баров пять и пропустили два, потому что Антуану было невыносимо заходить в них с кем-нибудь еще, кроме Сары. Они болтали. Они несколько раз перешли Сену, поднялись по улице Риволи, вышли на площадь Согласия, зашли к «Гарри», выпили, вышли. И вновь появился тот утренний ветер. От усталости, выпитого виски и напряжения Люсиль шатало из стороны в сторону.

— Она изменяла мне, — рассказывал Антуан. — Понимаете, бедняжка считала, что так надо: спать с режиссерами, журналистами… Она обманывала меня без конца, а я строил из себя гордеца, издевался, судил ее… Боже мой, по какому праву! Ведь она любила меня, да, я уверен в этом, она любила меня. Да что с меня взять…

В тот вечер, накануне ее смерти, она почти умоляла меня, просила остаться и не дать ей уехать в Довиль. Но я сказал: «Валяй, езжай, тебе ведь хочется». Какой же я идиот, самонадеянный идиот!

Они проходили через мост, и он стал расспрашивать ее о себе.

— Я никогда ничего не умела, никогда, — отвечала Люсиль. — Жизнь казалась мне логичной, пока я жила с родителями. Я хотела учиться в Париже. Мечтала. Вот с тех пор я и ищу в каждом родителей: в любовниках, друзьях. Я уже смирилась с тем, что ничего не могу, ничего не умею… Живу без забот… И я довольна жизнью. Это ужасно, но как только утром я открываю глаза, что-то во мне мертвой хваткой цепляется за жизнь. Я уже, наверное, никогда не изменюсь. Да и что остается? Работать? Чего ради. А может быть, мне полюбить, как любите вы… Что у вас с Дианой?

— Она меня любит, — просто ответил Антуан. — А мне нравятся высокие и стройные женщины. Сара была маленькой и толстенькой, я чуть не плакал от умиления. Понимаете? К тому же она умела так досаждать…

Усталость шла ему. Они поднялись по улице Вак и не сговариваясь вошли в темный бар. Взглянули друг другу в лицо. Без улыбки, без напряжения… Просто… Музыкальный автомат играл старый вальс Штрауса. Держась за стойку, каждую секунду рискуя свалиться, какой-то пьяница пытался танцевать под него. «Уже поздно, очень поздно, — стонал голос в душе Люсиль. — Шарль, должно быть, сходит с ума от беспокойства. Этот парень тебе даже не нравится. Ступай домой».

Внезапно она поняла, что стоит, прижавшись щекой к пиджаку Антуана. Он прижимал ее к себе одной рукой. Лицом он зарылся в ее волосы. Она почувствовала, что на них снизошло удивительное спокойствие. Хозяин бара, пьяница, музыка существовали вечно, а может, это она сама никогда не существовала? Она уже ничего не понимала. Он отвез ее к дому на такси. Они вежливо распрощались, даже не обменявшись телефонами.

5

Им даже не дали время прийти в себя. Диана закатила страшный скандал, и теперь все женщины, из тех, что в тот вечер присутствовали на обеде у Клер, приглашая к себе Диану, приглашали и Шарля. А это означало, что куда бы ни пошла Люсиль, она везде встречала Антуана. Теперь Диана перешла в другой лагерь. В течение двадцати лет она прочно удерживала свои позиции среди палачей. А теперь ей пришлось стать жертвой. Она ревновала, и все это видели. Она погибла. Легкий ветерок слухов несся по весеннему Парижу. Как и было свойственно этому кругу, все удивительным образом поменялось местами. Все то, что еще только вчера составляло ее силу, престиж, ныне обернулось поражением: ее красота, «которая уже не была той, что прежде», драгоценности, ставшие побрякушками (а ведь еще неделю назад самая незначительная из них была прекраснее любой вещицы ее подруг и приятельниц). Был осмеян даже «ройс», «который, по крайней мере, всегда останется при ней». Бедная Диана… Завидуя, ее вывернули как перчатку. Еще можно, конечно, насиловать свое лицо косметикой, скрывать истерзанное болью сердце под тяжелыми бриллиантами, возить на прогулку пекинеса в «ройсе»… А ведь ее действительно было жаль.

Она все понимала. Она слишком хорошо знала свой город. Когда-то, тридцать лет назад, ей повезло: она вышла замуж за умного человека, писателя, который кое-что объяснил ей в этом удивительном механизме, называемом жизнью. Правда, придя в ужас, он потом сбежал. Но ей, ей нельзя было отказать в некотором мужестве. Недаром же ее предки были ирландцами. А может быть, тому виной была мучительница-няня… или огромное состояние, делавшее ее независимой… Порой обстоятельства заставляют согнуть спину, особенно женщин. Страсть и любовь были к ней милостливы: она любила мужчин, которые были без ума от нее. И теперь она с ужасом созерцала спину Антуана. Как развернуть его? Впервые она стала думать о том, чем, кроме страсти, она может удержать его.

Что ему нужно? Деньги его не интересовали. Он зарабатывал какую-то смешную сумму у своего издателя и при этом отказывался идти куда-либо с ней, если был не в состоянии взять расходы на себя. Поэтому она была часто обречена обедать у себя, с ним вдвоем. Еще шесть месяцев назад она и не предполагала, что способна на такое самопожертвование. К счастью, оставались премьеры, ужины, обеды, все эти бесплатные развлечения, которые Париж дарит людям, разумеется только тем, кто имеет на них право… Временами Антуан признавался, что ничего в жизни так не любит, как книги: однажды он обязательно преуспеет в издательской деятельности. И действительно, в гостях его глаза загорались радостью лишь тогда, когда находился собеседник, способный серьезно поговорить о литературе. А в этом сезоне любовники-писатели вошли в моду. Она так обрадовалась, что завела как-то с ним разговор о Гонкуровской премии, но он заявил, что не умеет писать, а без этого таланта книгу не напишешь. И все же она позволила себе настоять: «Я уверена, если бы ты попытался…», «Вспомни X…» — «Ну уж нет…», — крикнул он тогда в ответ. А ведь он никогда не повышал голоса. Нет, он тем и кончит, что будет читать чужие рукописи у Ренуара, получать за это несколько сот тысяч франков в месяц и оплакивать Сару еще в течение пятидесяти лет. А что же оставалось ей? Ждать, ведь она любила его.

После того обеда она не спала всю ночь: Антуан вернулся лишь на рассвете, да к тому же не к ней, а к себе домой. Наверное, был пьян в стельку. Всю ночь она непрерывно звонила ему, была готова опустить трубку тотчас же, как услышит его голос. Ей просто хотелось знать, где он. Только в полседьмого утра он поднял трубку, бросил: «Хочу спать», — и отключился. Он сказал эти два слова так просто, словно ребенок, даже не поинтересовавшись, кто звонил. Наверняка таскался по всем барам в квартале Сен-Жермен и может быть, даже в компании Люсиль. Но нет, нельзя произносить имя своего страха. На следующий день она позвонила Клер, чтобы извиниться за свой ранний уход: весь тот вечер у нее так раскалывалась голова…

— Вы и вправду неважно выглядели, — ответила Клер. Она была само участие и понимание.

— Я не молодею, — холодно отозвалась Диана. — А вся эта молодежь так утомляет.

Клер понимающе хихикнула. Клер обожала намеки, или, если точнее, двусмысленности, интимные подробности. Никто не мог более точно описать мужские достоинства любовников, как одна светская дама в разговоре с другой. Словно все живые слова уходили на страстные споры о портных, и любовникам оставались лишь сухие термины. Затем последовало два-три комментария относительно Антуана, надо признать лестных. Клер даже заерзала: Диана ничего не говорила толком. Оставалось взять инициативу в свои руки.

— Эта малышка Люсиль немного раздражает своим беспричинным смехом. Ведет себя, как школьница. А ведь ей не меньше тридцати, или еще нет?

— У нее красивые серые глаза, — ответила Диана. — И если она так нравится Шарлю…

— Он уже с ней два года — немалый срок… — вздохнула Клер.

— Для нее тоже, милочка, не забывайте.

Они засмеялись и простились, довольные друг другом. Диана подумала, что инцидент исчерпан. Да и Клер теперь могла заявить, что своенравная Диана, всегда поступавшая, как ей захочется, сама позвонила, чтобы извиниться. Диана забыла первый и главный закон Парижа: никогда ни перед кем не извиняться. Что бы ты ни натворил. Делай, что хочешь, но делай это весело.

Как-то, по просьбе Клер, Джонни пригласил на премьеру Шарля Блассан-Линьера. Была приглашена и Диана. Заранее было договорено, что после премьеры состоится ужин в тесном кругу, «для друзей». Помимо удовольствия понаблюдать за этими двумя: Люсиль и Антуаном, Клер, естественно, рассчитывала, что Шарль заплатит за ужин. Это было как никогда кстати, потому что к тому времени Джонни уже был окончательно разорен, а позволить платить Диане она не могла. Клер никак не могла вспомнить, пригласила ли она для страховки других богатых мужчин. Да, подобные экземпляры становились редкостью. Что поделать, но на роскошное содержание теперь могли рассчитывать лишь мужчины для мужчин. К тому же пьеса обещала быть очень забавной. Что тут скажешь, постановка Бижу Дюбуа, а уж Бижу Дюбуа знал, что такое театр.

— Что ж вы хотите, дорогой, — обратилась она к Джонни, когда они сели в такси и поехали в «Ателье». — Лично я уже не в силах выносить современный театр. Когда я вижу актеров, удобно усаживающихся в кресла и начинающих разглагольствовать о смысле жизни, то готова умереть от скуки. Не буду скрывать от вас, — энергично добавила она, — но по мне лучше бульварная постановка. Джонни, вы меня слушаете?

Джонни, который выслушивал эту речь уже второй раз за сезон, вяло кивнул. Клер была очаровательна, но ее жизненная энергия утомляла. Ему вдруг захотелось прямо сейчас выйти из машины, отправиться на бульвар Клиши, кипящий людьми, купить пакетик жареного картофеля, съесть его и… кто знает, может быть, даже ввязаться в какую-нибудь потасовку. Ну и пусть какой-нибудь бродяга побьет его. Все интриги Клер были так примитивны. Он всегда удивлялся, когда ей удавалось добиться своего.

Приглашенные ходили взад-вперед по площади Данкур. Временами они останавливались, здоровались, снова и снова говорили, что это лучший парижский театр, а сама площадь выглядит абсолютно провинциальной. Люсиль вышла в сопровождении Шарля из кафе и села на одну из скамеек. Она доедала огромный сандвич. Кое-кто из приглашенных, глядя на нее, тоже отправился подкрепиться. Бесшумно подъехала машина Дианы и по чистой случайности остановилась прямо напротив скамейки Люсиль. Первым выпрыгнул Антуан, он помог выйти Диане и потом обернулся. Он увидел Люсиль, счастливую, с полным ртом, и слегка растерявшегося Шарля, который привстал, чтобы поздороваться с подъехавшими приятелями.

— Бог мой, да у вас пикник. Прекрасная мысль, должна признаться, — бросила Диана.

Она быстро оглянулась и увидала, что Эдме де Ги, Дуду Вильсон и мадам Берт тоже сидят на скамейках и жуют сандвичи.

— Уже девять часов, через четверть часа начало. Антуан, будьте любезны, сбегайте в кафе, я умираю с голоду.

Антуан колебался. Люсиль видела, как он посмотрел на кафе, затем на Диану, потом с безнадежным видом махнул рукой и перешел улицу. Она заметила, как хозяин кафе, завидев Антуана, резко встал, обогнул стойку и бросился навстречу. С сочувственным видом он пожал ему руку. К ним присоединился официант. Она видела Антуана лишь со спины и почему-то ей показалось, что он пятится, словно под градом ударов, обрушившихся на него. И тут она поняла: Сара. Все тот же театр, репетиции и кафе, где он, должно быть, ждал ее после спектаклей. А она так и не вернулась сюда.

— Да что он там делает? — недовольно спросила Диана. — Он что, решил напиться в одиночку?

Она обернулась и увидела, как Антуан продолжал пятиться, пытаясь спиной выйти в дверь. Никаких сандвичей у него не было. Появилась какая-то женщина, по-видимому, жена патрона. Она кивала головой и протягивала ему руку. Наверное, когда-то, коротая время в ожидании, он смеялся и шутил с ней. Это ведь всегда так весело находиться в кафе рядом с театром, где идет репетиция.

— Да что с ним в конце концов? — воскликнула Диана.

— Сара, — ответила Люсиль, избегая смотреть на нее.

Ей было неудобно произносить это имя, но нельзя было допустить, чтобы ему задавали вопросы. Вообще не стоило сейчас говорить с ним. А он уже приближался. Его лицо было неподвижным, словно у слепого. И тут Диана сообразила, в чем дело. Она повернулась к Люсиль, причем так резко, что та далее отпрянула. И не зря: Диана еле удержалась, чтобы не ударить ее. Итак, она знала об этой девке! Но она не имела па это никакого права! Антуан принадлежал ей и только ей, Диане, а значит и его смех, и его печали тоже были ее. Ведь опустив голову на ее плечо, он мечтал по ночам о Саре. Да, память о Саре была для него важнее, чем она, Диана, но это не имело ни к кому чужому никакого отношения. В театре раздался звонок. Диана взяла Антуана под руку и поволокла за собой. Совершенно опустошенный, он покорно последовал за ней. Он вежливо раскланивался с театральными критиками, друзьями Дианы. Он помог ей занять место. Прозвучал последний, третий звонок, погас свет, и в полутьме она склонилась к нему.

— Бедный мой… — прошептала она и взяла его за руку, которую он покорно отдал ей.

6

Во время антракта они разделились на две группы. Люсиль и Антуан издалека обменялись улыбками и впервые понравились друг другу. Он смотрел, как она говорит, небрежно опираясь на массивное плечо Шарля. Изгиб ее шеи и смеющийся рот притягивали его. В какой-то момент ему даже захотелось ринуться сквозь толпу и поцеловать ее. Уже давно он вот так, на трезвую голову, не желал незнакомую женщину. Именно в это мгновение она обернулась, встретила его взгляд и замерла. Она поняла смысл этого взгляда еще до того, как машинально улыбнулась ему, неловко, смущенно. Раньше она не думала о красоте Антуана. Нужно было, чтобы он пожелал ее, чтобы она заметила это. Только тогда его красота предстала перед ней. И так было всю жизнь: по счастливой случайности или из-за патологического страха, но она всегда обращала внимание только на тех мужчин, которым нравилась сама. И теперь, стоя к нему спиной, она все еще видела его красивый рот и золотые искорки в глазах. Она стояла и спрашивала себя: как это могло случиться, что они не поцеловались тогда, в ту ночь? Шарль заметил, что она оторвалась от его плеча и взглянул на нее. Он тотчас узнал это задумчивое, нежное, почти покорное выражение лица, которое появлялось у Люсиль, когда кто-нибудь ей нравился. Он обернулся и увидел Антуана.

Когда спектакль кончился, на выходе все вновь собрались вместе. Клер восхищалась пьесой, драгоценностями присутствовавшей на спектакле индийской принцессы, прекрасной погодой… Она была в полной эйфории. Долго не могли выбрать ресторан. Наконец, решено было пойти ужинать к Марну. Идея принадлежала Клер: лужайка, свежий воздух в такой вечер… Шофер Дианы ждал, открыв дверцу автомобиля. Шарль быстро подошел к ней и сказал:

— Диана, будьте столь любезны, возьмите меня с собой. Мы приехали в спортивном кабриолете Люсиль, но я уже слишком стар для таких машин… и к тому же слегка простужен, а сейчас вечер… А Антуана доверьте ей.

Диана даже не повела бровью. В отличие от Клер, которая, ничего не понимая, вытаращилась на них.

— О чем речь, конечно, — ответила Диана. — До скорого, Антуан. Не гоните очень быстро.

Они вчетвером сели в «ройс». Ошеломленные Люсиль и Антуан остались на тротуаре. Ни Шарль, ни Диана даже не оглянулись на них. Но не Клер: та оглянулась и подмигнула так двусмысленно и пошло, что буквально приковала их взглядом к асфальту. Смущенно потупившись, они сделали вид, что не заметили его. Люсиль задумалась. Вообще-то Шарль любил страдать. Но как он смог разгадать в ней желание, которое возникло всего лишь час назад? Как-то все это получилось нехорошо. Она изменяла ему лишь с теми парнями, которых, она была уверена, он никогда не встретит. Если она что-то и ненавидела в этом мире, так это проблемы двух влюбленных за спиной третьего под аккомпанемент смешков свидетелей, таких, например, как Клер. Ей вовсе не хотелось этого. Антуан положил ей руку на плечо, и она тряхнула головой. В конце концов жизнь проста, погода прекрасная, и этот парень ей нравился. Что будет — то будет. О, сколько раз за свои тридцать лет она успокаивала себя этими словами. Она засмеялась.

— Чему вы смеетесь? — спросил Антуан.

— Я смеюсь над собой. Машина там, дальше… А где же мои ключи? Вы умеете водить?

Антуан умел водить. Сначала они ехали молча, слегка взволнованные, вдыхая ночной воздух. Антуан ехал осторожно. Лишь на площади Звезды он повернулся к ней.

— Почему Шарль это сделал?

— Не знаю, — ответила она.

И только тут она поняла, что этими двумя фразами они подтвердили то, что сказали друг другу взглядами, тогда в антракте. Теперь они словно связали друг друга, и обратного пути не было. Ей следовало бы ответить: «Что? О чем это вы?», — и объяснить все естественным желанием простуженного человека позаботиться о себе. Но было уже слишком поздно. Теперь ей хотелось лишь одного: как можно скорее добраться до ресторана. Или чтобы Антуан сказал какую-нибудь пошлость или гадость: тогда бы она в два счета отделалась бы от него. Но Антуан молчал. Они пересекли Булонский лес и ехали вдоль Сены. В этом шикарном кабриолете они, должно быть, выглядели представителями золотой молодежи. Она — дочь «Прядильных фабрик Дюпона», а он — сын «Сахара Дюбуа». С согласия своих семей они должны пожениться через восемь дней. Свадьба будет в Шайо. У них будет двое детей…

— Еще один мост, — сказал Антуан, заворачивая на проспект Марн. — Сколько мостов мы прошли с вами тогда…

Это было первое воспоминание о том вечере. Люсиль вспомнила, как в баре зарылась лицом в его пиджак. Она совершенно забыла об этом эпизоде. Ее охватило смущение.

— Да, действительно…

Она неопределенно взмахнула рукой, и Антуан поймал на лету ее ладонь и неясно сжал. Они подъехали к парку. «Так, спокойно. Мы въезжаем в парк, вокруг весна… так чего же ты, дурочка, испугалась: тебе уже давно не шестнадцать лет!» Но сердце тяжело стучало в груди, а кровь словно отхлынула от лица, рук, чтобы собраться в горле и душить, душить. Когда он остановил машину, в голове ее была полнейшая каша. Он обнял ее и порывисто поцеловал. Она заметила, что он дрожит так же, как и она. Он отстранился и взглянул на нее. Она не отвела глаз и не шелохнулась, когда он вновь потянулся к ней. Теперь он целовал ее медленно, осторожно: виски, щеки, вернулся к губам и, видя перед собой это спокойное серьезное лицо, она поняла, что еще не раз увидит его таким. И тут она ничего не могла поделать с собой. Она даже забыла, что можно до такой степени желать кого-нибудь. Должно быть, она спит, и ей снится сон. Когда же это было с ней в последний раз? Два года назад, три?.. Но она никак не могла вспомнить лица.

— Что со мной? — шептали губы Антуана в ее волосах. — Да что же это со мной?

Она улыбнулась. Антуан щекой почувствовал эту улыбку и тоже улыбнулся.

— Надо ехать, — сказала она тихо.

— Нет, — возразил Антуан. — Нет, — но через мгновение оторвался от нее.

Он резко тронул машину, а Люсиль достала зеркальце и принялась приводить себя в порядок. «Ройс» уже стоял у ресторана и только тут они сообразили, что могли обогнать его по пути. А это значило, что там, в парке, их могли заметить, застать врасплох, как двух ночных птиц в ярком свете фар. Но им и в голову не пришло тогда… А теперь он стоял здесь, этот «ройс», символ могущества и роскоши, и еще символ власти над ними. Каким смешным, хрупким и… молодым казался рядом их кабриолет.

Люсиль смывала косметику. Она чувствовала себя усталой. Разглядывая зарождавшиеся в уголках глаз и у рта морщинки, она спрашивала, что бы это могло значить. Откуда они берутся? Почему? Причиной их появления была не страсть и уж, конечно, не тяжкие жизненные заботы. Нет, их породили беспечность и беззаботность. На секунду она испытала ужас. Она провела ладонью по лбу. Все чаще и чаще за последний год она испытывала минуты отвращения к себе. Ей просто необходимо сходить к врачу. Наверное, что-нибудь с давлением. Ей пропишут какие-нибудь витамины, и она спокойно будет прожигать жизнь дальше. Или просыпать… И тут она услышала, как упрямо повторяет уже в который раз:

— Шарль?.. Почему вы оставили меня наедине с Антуаном?

В то же время она прекрасно понимала, что ищет ссоры. Пусть будет скандал, что угодно, только не это спокойствие. А платить будет Шарль, потому что страдания уготованы ему. Она любила крайности, но это не имело никакого отношения к тому, что кто-то другой должен страдать. Но дело было сделано, и вопрос, словно копье, пролетел спальню и вонзился в Шарля, который мирно переодевался на ночь. Он настолько устал в этот вечер, что не испытывал ни малейшего желания говорить об этом. Поразмыслив минуту, он уже почти ответил: «Но послушай, Люсиль, я, правда, простужен…» Она бы не стала настаивать: не в ее духе вытягивать правду, все эти «русские штучки». Она никогда не заходила далеко. Но в нем уже проснулось желание страдать… Он хотел знать. Двадцать лет ему было совершенно плевать на приключения своих любовниц. Но появилась Люсиль, и он навсегда потерял спокойствие. И тогда он ответил:

— Мне показалось, что он вам понравился.

Он даже не обернулся. Смотрел на себя в зеркало и удивлялся, что не побледнел.

— Вы что же решили толкать меня в объятия всех тех мужчин, которые мне нравятся?

— Не сердитесь на меня, Люсиль. В данном случае, это плохой знак.

Но она уже пробежала комнату, подошла к нему и обняла за шею. Несколько раз она невразумительно прошептала: «Прости». Он видел в зеркале лишь ее волосы, одна прядь упала ему на руку. Он почувствовал, как сердце сжалось, как ему стало больно. «Она — все, что я люблю, и она никогда не станет моей. Она уйдет от меня». И в это мгновение, глядя на ее волосы, Шарль подумал, разве он в силах любить другую! Другая прядь волос на руке… Ему никогда не везло в любви, и сейчас, чувствуя приближение неизбежного, он как никогда ощутил это.

— Я не хотела этого говорить, — сказала Люсиль, — но мне не нравится…

— Вам не нравится мое отношение, мое соглашательство, — возразил Шарль, поворачиваясь к ней лицом. — Но поверьте, это не так. Просто я хотел кое-что проверить.

— Проверить что?

— Выражение вашего лица, когда вы входили в ресторан. Как вы старались не смотреть на него. Я хорошо знаю вас. Он вам нравится.

Люсиль отстранилась.

— И что же дальше?.. — спросила она. — Почему, когда нравится один человек, страдает другой? Неужели мне никогда не будет покоя? Да что же это за правила такие? И вы называете это свободой? Называете…

Она задыхалась, она запиналась… Никогда никто не мог понять ее…

— Моя свобода при мне, — ответил с улыбкой Шарль. — Только вы прекрасно знаете, что я люблю вас. А что касается вашей свободы, то она при вас. Разве я не прав? Просто Антуан вам нравится — вот и все. Сделаете ли вы следующий шаг или нет, узнаю я об этом или нет — зависит только от вас. Я уже ничего не в силах изменить.

Он лег на кровать прямо в халате. Люсиль продолжала стоять перед ним. Тогда он сел на край постели.

— Это правда, — сказала она мечтательно. Он мне нравится.

Они посмотрели друг на друга.

— Если это произойдет, вам будет больно? — спросила Люсиль неожиданно.

— Да, — ответил Шарль. — Но что это меняет?

— Если бы вы ответили «нет», я бы ушла от вас, — ответила она и прилегла на его кровать. Голову она положила ему на руки, а колени подтянула к подбородку. Через пару минут она уже спала, и Шарлю Блассан-Линьеру стоило немало труда укрыть их обоих одеялом.

7

Он узнал ее номер телефона у Джонни и позвонил на следующее же утро. Они встретились в четыре часа дня, в его квартире на улице Пуатье, напоминавшей наполовину жилище студента, наполовину — кабинет серьезного человека. Но поначалу она даже и не заметила этого. Она вообще ничего не видела, за исключением Антуана. Даже не поздоровавшись, он тут же принялся целовать ее, словно они только что расстались в парке Сен-Клу. И с ними случилось то, что случается с мужчиной и женщиной, когда пламя страсти поглощает их. Очень скоро они позабыли о своих прежних переживаниях, их тела не знали усталости. Слова «стыд» и «бесстыдство» потеряли всякий смысл, зато мысль о том, что через пару часов им придется расстаться, была невыносимо непристойной. Они уже знали, что ни один жест не смутит их, не приведет в замешательство. Они вспомнили уже забытые, простые, неловкие слова любви. Гордость за себя, благодарность за полученное счастье бросали их вновь и вновь в объятия друг друга. Оба понимали, что это прекраснейший момент их жизни, что он никогда не повторится — они обрели друг друга. Неожиданно и непредсказуемо страсть превратила их интрижку в настоящую историю любви.

Небо начало темнеть, но они отказывались смотреть на часы. Они лежали, запрокинув головы, курили, смотрели, как медленно плывет дым, и вдыхали запахи любви и пота, которыми пропитались их тела, тела двух бойцов, двух победителей. Простыни сползли на пол, и ладонь Антуана лежала на бедре Люсиль.

— Теперь я всегда буду краснеть при встрече с тобой, — сказала Люсиль. — Мне будет больно смотреть, как ты уходишь, а разговаривая с тобой, я буду опускать глаза.

Она приподнялась на локте и оглядела комнату, беспорядок, который царил в ней, взглянула на узкое окно. Антуан положил руку ей на плечо: ее спина была прямой, кожа нежной. Десять лет и целая жизнь отделяли ее от Дианы. Когда она повернулась, он сжал на мгновение пальцы, затем провел рукой по ее подбородку. Словно маленькое животное, она попыталась схватить руку зубами. Они лежали и смотрели друг на друга, безмолвно обещая, что, что бы ни случилось, у них будет еще очень много подобных часов.

8

— Ну-ну, дружище, встряхнитесь, — потребовал Джонни. — Вы же на коктейле, а не на фильме ужасов.

Он сунул ему в руки стакан, и Антуан машинально улыбнулся. Глаза его по-прежнему были устремлены на дверь. Вот уже битый час он находился здесь, стрелки часов неумолимо подходили к девяти, а Люсиль все не было. Что же случилось? Ведь она обещала придти. Он вспомнил, как она сказала, стоя на пороге его квартиры: «Завтра, завтра». С тех пор он не видел ее. А может, она посмеялась над ним? В конце концов она жила на деньги Блассан-Линьера, была содержанкой, и таких молодых самцов, как он, могла найти себе сколько угодно. А может, ему все приснилось, красный закат, ночные сумерки? А может, для нее это привычное приключение? А он — самодовольный болван? К нему подошла Диана в сопровождении хозяина дома, американца, который был «без ума от литературы».

— Уильям, вы знакомы с Антуаном, — сказала она таким утвердительным тоном, словно не существовало человека, не знавшего, что он ее любовник.

— А как же, конечно, — ответил Уильям с понимающей улыбкой.

Он так оценивающе посмотрел на Антуана, что тому пришло в голову: «А вот сейчас он поднимет мне губу и осмотрит зубы». Этот взгляд очень разозлил молодого человека.

— Уильям рассказал мне потрясающие вещи о Скотте Фицджеральде, — продолжала Диана. — Он был другом его отца. А Антуан обожает Фицджеральда. Вильям, вы должны рассказать ему все, что знаете, все…

Конец фразы Антуан даже не расслышал: вошла Люсиль. Она обвела салон взглядом, и тут Антуан отдал должное шутке Джонни: вне всякого сомнения, у нее был точно такой же потерянный вид, как и у него пять минут назад. Но вот она увидела его, остановилась, и он автоматически сделал шаг ей навстречу. У него закружилась голова. «Сейчас я подойду к ней, обниму и поцелую в губы. Прямо при всех. Плевать мне на них». Люсиль прочла эту решимость в его глазах и чуть было тоже не поддалась искушению. Какими длинными были эти ночь и день. Да еще Шарль опоздал. Два часа она ждала его: ее охватывал ужас, что он вернется уже слишком поздно. Так они и стояли друг против друга, пока Люсиль не отвернулась. В этом резком повороте-порыве было столько безысходной тоски… Нет, она не должна этого делать. Она попыталась думать о Шарле, что отказывается от романа ради него, но прекрасно понимала, что просто боится.

Неожиданно рядом с ней оказался Джонни. Он разглядывал ее со странным выражением понимания и участия.

— Вы напугали меня, — заметил он.

— Это чем же?

Она посмотрела ему в глаза. Неужели уже началось, так быстро? Друзья, союзники, усмешки, сплетни? Нет, не может быть. Джонни пожал плечами.

— Вы мне очень нравитесь, — сказал он тихо. — Можете смеяться надо мной, но я люблю вас.

Что-то в его голосе тронуло ее. Она взглянула на него. Как, должно быть, он одинок!

— Почему же я должна смеяться?

— Вы же интересуетесь только теми, кто вам нравится. А все остальные вас раздражают. Разве не так? Поначалу это совсем неплохо для нашей маленькой компании. Сможете таким образом сохранить себя… немного дольше.

Она слушала его и не слышала. На другом конце салона Антуан исчез за лесом голов. Да где же он? «Где ты, мой дурашка, мой любовник, Антуан? Куда ты запрятал свое большое костлявое тело? Зачем тебе такие желтые глаза, если ты даже не видишь меня? А я ведь тут, совсем рядом, в десяти метрах от тебя, а может, и ближе. Эх ты, мой милый дуралей». Волна нежности захлестнула ее. О чем это говорит Джонни? Естественно, она любит то, что ей нравится. А ей нравится Антуан. Казалось, впервые за долгие годы хоть в чем-то была уверена до конца. И Джонни прочел эту уверенность у нее на лице. Он чувствовал легкую зависть, и ему стало грустно. А ведь он действительно любил Люсиль. Ему нравилось, как она молчит, скучает, смеется. Но теперь он видел перед собой другое лицо: помолодевшее, уверенное лицо школьницы, которое так преобразила страсть. И он вспомнил как когда-то, много лет назад, он так же желал другого человека, желал больше всего на свете. Этим человеком был Роже. Когда Роже входил в комнату, ему казалось, что жизнь покидает его, или наоборот, что он возрождается. Так где же реальность, а где мечта, во всех этих историях любви? Но как бы то ни было, Антуан не терял понапрасну времени. Ведь только вчера он спрашивал у него телефон Люсиль. Спокойно, как само собой разумеющееся, как мужчина мужчину. Странно, но Джонни ощущал нечто вроде мужской солидарности, появившейся в его отношениях с Антуаном, поэтому ему даже в голову не пришло рассказать Клер об этом звонке, хотя обычно он делился с ней всеми новостями. Было еще много разных вещей, которые Джонни не делал, хотя, видит Бог, жизнь трудная штука.

Диана не заметила порыва Антуана: как раз в тот момент, когда в комнату входила Люсиль, она зацепилось платьем за круглый столик, и лишь Уильям никак не мог понять, почему этот парень бросился бежать, как только услышал имя Фицджеральда. Но Антуан быстро отступил назад, повернулся и принялся помогать Диане освободить подол и тут же неловко оборвал несколько стразов, украшавших дорогой наряд.

— У тебя дрожат руки, — прошептала Диана.

При посторонних она обычно обращалась к нему на «вы» и лишь иногда, будто по ошибке, переходила на «ты». Но последнее время она ошибалась все чаще. Это обстоятельство очень раздражало Антуана. Впрочем, последние два дня все в Диане раздражало его. Его раздражало, как она спит, бесил ее голос, элегантность, жесты… Его раздражало то, что она вообще существует и благодаря ей ему позволено бывать в салонах, куда приходит Люсиль. Но он злился и на себя: вот уже два дня он не мог заставить себя притронуться в ней. Скоро Диана забеспокоится. Свои мужские обязанности он всегда исполнял регулярно. Ему удавалось это легко, благодаря смеси врожденной чувственности и благоприобретенного безразличия. Он не задумывался над тем, что подобное поведение давало Диане определенные надежды. Правда, иногда ее пугало, что опытный любовник столь молчалив и бесчувствен. Но страсть всеядна, любой знак она считает доказательством любви. Антуан оглянулся, ища Люсиль. Он знал, что она где-то рядом, но смотрел не только вокруг, а следил и за дверью. Он боялся, что она уйдет и он не заметит этого. Как и до ее прихода, он старался не отходить далеко. Неожиданно за спиной раздался голос Блассан-Линьера, и Антуан вздрогнул. Он обернулся, протянул руку Люсиль, тепло поздоровался с Шарлем. На какое-то мгновение он поймал взгляд Люсиль: она улыбалась ему, и чувство победы, полного, всепоглощающего счастья охватило его. Это чувство было столь сильным, что он принялся даже кашлять, чтобы никто не заметил выражение его лица.

— Диана, — позвал Блассан-Линьер. — Ведь Уильям приобрел картину Болдини, да? Вы еще рассказывали об этом недавно на ужине. Уильям, вы должны ее показать нам.

Но мгновение Антуан встретил взгляд Шарля. Затем, в сопровождении Уильяма и Дианы он удалился. Ясный, внимательный, абсолютно честный взгляд. Страдал ли он? Подозревал ли что-нибудь? Антуан еще не задавал себе этих вопросов. Пока его беспокоила лишь Диана, да и то слегка. После смерти Сары окружающие вообще мало интересовали его. И вот он остался один на один с Люсиль. Он молча спрашивал ее: «Кто ты? Кем я являюсь для тебя? Что ты делаешь здесь? Чего хочешь от меня?»

— Я уже думала, что никогда не доеду, — сказала Люсиль.

«Я ничего не знаю о нем. Только то, как он занимается любовью. Почему же такая страсть овладела нами? Во всем виноваты они, эти люди. Если бы мы были свободны, все произошло бы спокойнее и кровь не кипела бы так в жилах». Ей вдруг захотелось отвернуться от него, догнать маленькую группку гостей, теснившуюся у картины Болдини. Что их ждет впереди? Ложь, суета… Она взяла сигарету, предложенную Антуаном, и дотронулась до его ладони, когда он поднес спичку. Прикосновение бросило ее в жар, и она два раза опустила глаза, словно в чем-то соглашаясь сама с собой.

— Вы придете завтра? — быстро спросил Антуан. — Завтра, в то же время?

Ему казалось, что он не будет знать ни минуты покоя до тех пор, пока точно не будет знать, когда вновь сможет заключить ее в свои объятия. Она кивнула. Внезапно ему стало так спокойно, что он даже спросил себя, а так ли необходимо это свидание. Он был начитан и знал из книг, что тревога похлеще ревности подгоняет страсть. К тому же он знал, что стоит протянуть ему руку, прижать Люсиль к себе, прямо здесь, посреди салона, и разразится скандал, случится непоправимое. Уверенность в том, что так и будет, удерживала его руку, доставляла небывалое наслаждение: у него была тайна, и он скрывал ее.

— Ну что, детки? А где остальные?

Они вздрогнули, услышав звонкий голос Клер. Она дотронулась до плеча Люсиль и смотрела на Антуана с таким видом, словно попыталась представить себя на ее месте и очень преуспела в этом. «Итак, покажем номер женской солидарности». К своему удивлению, Люсиль даже не рассердилась. Действительно Антуан был очень красив, когда у него такой смущенно-решительный вид. Нет, он очень рассеянный человек и не сможет долго лгать. Человек, созданный для того, чтобы читать, бродить по ночным улицам, молчать, заниматься любовью. Нет, он не создан для светской жизни. Еще меньше, чем она сама. Ее безразличие, беззаботность были как бы скафандром, спасавшим от светских интриг.

— У этого Уильяма, хозяина дома, есть картина Болдини, — ответил Антуан. — Шарль и Диана отправились посмотреть на нее.

Он подумал, что впервые назвал Блассан-Линьера по имени. Когда обманываешь кого-нибудь, то почему-то всегда скатываешься на фамильярность. Клер излишне восторженно воскликнула:

— Болдини!? Это же такая редкость! Где Уильям его отыскал? А я даже и не знала, — добавила она обиженно, как всегда, когда ее безупречная система информации давала сбой. — Наверняка его обманули при покупке. Только американец может решиться купить Болдини, не проконсультировавшись с Сантосом.

Мысль о глупости и неосмотрительности бедняги Уильяма несколько ободрила ее. Она перенесла внимание на Люсиль. Что ж, кажется, настало время заставить малышку расплатиться за дерзость — молчание, нежелание соблюдать правила игры. Подняв глаза на Антуана, Люсиль спокойно улыбалась. Улыбалась уверенно. Да, именно это слово — «уверенно». Так улыбаться, глядя на мужчину, может только женщина, которая занималась с ним любовью. «Но когда, когда, черт возьми, они успели?» Мозги Клер заработали с ужасающей быстротой. «Так, так, сейчас поглядим. Три дня назад, на обеде… между ними еще ничего не было. Это произошло днем. Теперь по ночам в Париже никто не занимается любовью. Все так устают к вечеру… А потом, у этих двоих есть с кем трахаться по ночам. Неужели сегодня?» Вытянув нос, она смотрела на них заблестевшими глазами. С тем страстным, почти безумным любопытством, свойственным лишь женщинам, она стала пожирать их глазами в поисках следов недавно испытанного наслаждения. Люсиль тут же поняла это, и несмотря па все попытки удержаться, разразилась смехом. Клер отступила назад, выражение гончей, напавшей на след, сменилось более спокойным, как будто говорившим «все понимаю, все принимаю». Но, к сожалению, этого никто не заметил.

Потому что Антуан смотрел на Люсиль и смеялся. Ему было приятно смеяться с ней, видеть, как она смеется. Ему было приятно сознавать, что завтра вечером, лежа в его постели, усталая и счастливая после любви, она объяснит свой неожиданный смех. И он не спросил: «Почему вы смеетесь?» Вот так и узнаются тайны: один промолчал, не задал вопроса, другой сказал безобидную фразу, понятную только двоим влюбленным, но ставшую слишком заметной для остальных… И первый же свидетель совершенной Антуаном оплошности, по их смеху и счастливым лицам понял все. Они почувствовали это, но были слишком счастливы теми минутами свободы, что подарил им Болдини, минутами, когда можно, не опасаясь причинить боль тем двоим, смотреть друг другу в глаза и смеяться. И присутствие Клер, да и всех остальных, их догадки, лишь усиливали ощущение счастья, хотя Люсиль и Антуан не признались бы в этом даже себе. Они чувствовали себя детьми, которым что-то запретили взрослые, но они совершили это что-то, а наказание еще не последовало.

Диана уже пробиралась сквозь толпу обратно. Ей постоянно приходилось останавливаться, поворачиваться, отвечать на приветствия и комплименты знакомых и друзей, которые целовали ей руки. Но она тут же выдергивала руку, и, даже не отвечая на галантности, резкими движениями бросалась вперед, туда, где стоял Антуан. В шумном гуле голосов: «Как поживаешь, Диана?» «Как вы прекрасно выглядите, Диана» «Откуда такое великолепное платье?» — она упрямо прокладывала себе путь, словно путешественник через густую сельву. Туда, вперед, где она оставила свою любовь с этой девицей, которой он так интересовался в последние дни. Она ненавидела Шарля за то, что тот потащил ее в другой конец салона, Уильяма за бесконечный и путаный рассказ о том, как он покупал картину. Ну конечно, он приобрел ее за гроши: продавец был глуп, как пробка, и ничего не понимал в живописи. Как это все надоело. Ее раздражала манера богатых людей во всем видеть лишь бизнес. Выгадать на всем: выцарапать скидку у портных, дизайнеров, торговцев и даже у Картье. А потом публично похваляться этим. Нет, она не такая. Слава Богу, ей не нужно, как другим женщинам, обхаживать своих поставщиков. У нее есть средства получать все иначе. Об этом стоит поговорить с Антуаном: вот он будет смеяться. Светская жизнь всегда его забавляла. Он цитировал по этому случаю Пруста, да и многих других, чем слегка злил ее: у нее было мало времени для чтения. А вот малышка Люсиль, наверное, читала Пруста, это видно по ее лицу. Но надо быть справедливой: с Шарлем у нее было вдоволь времени для чтения. Диана резко остановилась. «Господи, — подумала она. — Я становлюсь вульгарной. Ну почему? Разве нельзя стареть, не становясь при этом вульгарной?» Она страдала. Она улыбнулась Коко, кивнула в ответ Максиму, который непонятно почему подмигнул ей, преодолела десять улыбавшихся препятствий… Да, она преодолела самую настоящую полосу препятствий, лишь бы добраться до Антуана. А Антуан стоял и смеялся, смеялся своим красивым, низким голосом. Нет, она должна заставить его замолчать. Она сделала шаг вперед… и закрыла глаза, настолько ей стало легче. Он смеялся с Клер. Люсиль стояла к ним спиной.

9

— Какой утомительный вечер, — заметил Шарль. — Пьют все больше и больше. Ты не согласна?

Машина медленно двигалась вдоль набережной. Шел дождь. Люсиль, как обычно, склонила голову, прижавшись виском к дверце. Мелкие капли дождя падали ей на лицо. Она вдыхала запах Парижа, ночи, апреля… Она вспомнила, как онемело лицо Антуана, когда пришло время прощаться. Прошло уже полчаса, а это воспоминание продолжало приводить ее в восторг.

— Просто людям все страшнее и страшнее жить, — ответила она весело. — Они боятся старости, боятся потерять то, что имеют, боятся не получить желаемого, боятся скуки и показаться скучными другим. Они живут в панике, их ест изнутри патологическая жадность.

— И вас это забавляет? — спросил Шарль.

— Иногда забавляет, иногда выводит из себя. А вас разве нет?

— Да я как-то не придаю этому значения. Вы же знаете, я плохой психолог. Просто я замечаю, что со временем незнакомые люди все чаще бросаются мне в объятия… все чаще еле ворочают языком и не стоят на ногах.

Ну не мог же он сказать ей: «Никто, кроме вас, меня не интересует. Я часами занимаюсь психоанализом, размышляя о вас. Вы уже превратились для меня в идею «фикс». И мне тоже страшно. Да, именно так, как вы говорите: мне страшно потерять то, что я имею. Я тоже в панике, и меня съедает жадность».

Люсиль повернула голову, чтобы посмотреть на него. Неожиданно она почувствовала небывалую нежность к этому человеку. В сущности она никогда особенно не любила его. Ей захотелось поделиться с ним своим счастьем. Но это счастье дарила мысль о завтрашнем свидании. «Сейчас десять часов вечера. Через семнадцать часов я упаду в объятия Антуана. Если утром подольше поспать… Только бы время не тянулось так бесконечно». Она положила ладонь на руку Шарля. Красивая, холеная рука. Совсем недавно на ней появились маленькие, старческие пятна.

— Ну и как эта картина Болдини?

«Она хочет сделать мне приятное, — подумал Шарль с горечью. — Знает, что я не просто деловой человек, что меня еще волнует живопись. Только забывает, что мне уже пятьдесят лет и я несчастен, словно брошенная собака».

— Хорошее полотно. Написанное в его лучший период. Уильям купил его за гроши.

— У Уильяма все за гроши, — бросила Люсиль, смеясь.

— То же самое мне сказала и Диана, — ответил Шарль.

Они замолчали. «Ну вот еще, — подумала Люсиль. — Я вовсе не собираюсь двусмысленно замолкать, когда речь зайдет о Диане или Антуане. Идиотизм какой-то. Если бы только я могла ему вот так просто сказать правду: Антуан мне нравится, мне хочется смеяться с ним, лежать в его объятиях. Но что может быть хуже для человека, который любит тебя? Может быть, он стерпит, зная, что я сплю с ним, но то, что мы вместе смеемся… Самое страшное — это смех».

— Диана была сегодня какая-то странная, — сказала Люсиль. — Я разговаривала с Антуаном и Клер, когда увидела, как она пробирается к нам сквозь толпу. Эти остекленевшие глаза, потерянный вид… Мне стало страшно.

Она попыталась засмеяться. Шарль повернул к ней голову.

— Вам стало страшно? А может быть, вам стало ее жалко?

— Да, — ответила она спокойно. — И жалко тоже. Когда женщина стареет — это ужасно.

— Когда мужчина — тоже, — весело добавил Шарль. — Уж будьте уверены.

Оба рассмеялись. Рассмеялись тем неестественным, неживым смехом, от которого кровь стынет в жилах. «Ну что ж, — подумала Люсиль. — Значит, так. Будем избегать опасных поворотов, будем шутить и втайне делать, что захочется. Но что касается меня, то завтра, в пять часов, я буду в объятиях Антуана».

И она, которая так ненавидела жестокость, вдруг обрадовалась тому, что способна на нее.

Потому что ничто, ничто на свете не в силах было помешать ей встретиться с Антуаном, услышать его голос, ощутить его тело, его дыхание. Она знала это, и собственное всепоглощающее желание удивляло ее все больше и больше. Оно было даже острее, чем то состояние счастья, которое она испытала там, на коктейле, когда встретилась с ним взглядом. А ведь раньше ее планы зависели от погоды, настроения… Настоящая любовь, страсть пришла к ней только раз, когда ей было двадцать лет. И это была печальная история. Поэтому с тех пор она относилась к любви осторожно, с грустью, почти как и к религии. Словно все это не имело смысла, все было обречено кончиться ничем. И вдруг она обнаружила в себе силы любить и быть счастливой. И это чувство вместо того, чтобы удобно и тихо устроиться внутри, переполняло ее, рвалось наружу. Раньше она не замечала, как проходит время: дни сливались в недели и уходили прочь. Теперь она сомневалась, хватит ли ей этого времени на любовь к Антуану.

— Знаете, Люсиль, на днях я уезжаю в Нью-Йорк. Мол-сет, поедете со мной?

Голос Шарля был абсолютно спокойным, словно он и не сомневался в ее ответе. К тому же Люсиль любила путешествовать, и он это знал. Но она не ответила сразу.

— Почему бы и нет. Вы едете надолго?

«Невозможно, — подумала она, — невозможно. Что я буду делать без Антуана десять дней? Шарль слишком рано принялся создавать препятствия. Или слишком поздно. В любом случае это жестоко. Я готова отдать все города мира за комнату Антуана. Мне не нужны другие путешествия и открытия, кроме тех, что мы можем сделать вместе в темноте ночи». Она вдруг ясно и четко вспомнила один эпизод в постели, смутилась и отвернулась к окну.

— Десять, пятнадцать дней, — ответил Шарль. — Нью-Йорк очарователен весной. Вы же его видели только зимой. Я помню как-то вечером было так холодно, что вы чуть не отморозили нос. Он у вас стал синий-синий. Глаза огромные, волосы взлохматились… Вы смотрели на меня с таким упреком, словно я это нарочно устроил.

Он засмеялся. Голос его был полон нежности, приятных воспоминаний. Люсиль так же вспомнила ту зиму, тот жуткий холод, но эти воспоминания не тронули ее душу. Еще в памяти осталась какая-то путаница из отелей и ресторанов. Все эти меланхолические, душещипательные воспоминания были привилегией Шарля и только его. Ей стало стыдно. Как и в финансовом отношении, в отношении чувств она жила так же за его счет. И это беспокоило ее больше всего остального. Она не хотела заставлять его страдать, не хотела лгать ему, не хотела говорить ему правды. Она хотела, чтобы правда дошла до него сама собой, без всяких объяснений. Да, она действительно редкая трусиха.

Они встречались два-три раза в неделю. Антуан уже не знал, что придумать, чтобы раньше сбежать с работы. Люсиль было легче: она никогда не рассказывала Шарлю о том, как провела день. Дрожа от желания, они встречались все в той же маленькой комнатке, предавались в полумраке любви. У них почти не было времени поговорить. Они ничего не знали друг о друге, но тела, тела с первого прикосновения узнавали друг друга. Они впивались друг в друга с такой силой, что после в памяти уже ничего не оставалось. Напрасно, расставшись, они пытались припомнить хоть что-нибудь конкретное — слово, жест… Расставались они словно два лунатика, ничего не слыша и не видя. И лишь пару часов спустя они начинали ждать новой встречи. Словно единственной реальностью в жизни были вот эти встречи наедине. Все остальное было ничто, пыль. Ожидание заставляло их следить за временем, погодой, другими людьми. Все это были препятствия, и их нужно было преодолеть. Прежде чем отправиться к Антуану, она раз шесть проверяла наличие ключей от машины в сумочке, вспоминала, по каким улицам надо ехать, раз десять смотрела на будильник, которым раньше так беспечно пренебрегала. Десять раз Антуан предупреждал секретаршу, что в четыре часа у него срочная деловая встреча. Без четверти четыре он выбегал из конторы, хотя до дома ему было идти пешком две минуты. Когда они встречались, то оба были немного бледны. Она — потому что боялась, что уже никогда не выберется из пробки, он — потому что по дороге встретил одного из своих авторов и никак не мог отделаться от него. А тот все нес какую-то чушь, не отпуская его. Облегченно вздыхая, словно им удалось избежать страшной опасности, они заключали друг друга в объятия. А что могло произойти? Ну самое страшное, их встреча отодвинулась бы на пять минут.

В порыве страсти они повторяли: «Я люблю тебя». Но никогда не говорили этих слов на трезвую голову. Иногда Антуан склонялся над Люсиль, и пока она восстанавливала дыхание, проводил ладонью по ее лицу, плечам и шептал: «Знаешь, а ты мне нравишься». В эти минуты голос его был полон нежности. Она улыбалась ему в ответ. А он рассказывал, как прекрасна ее улыбка, как он злится, когда она улыбается кому-то другому. «У тебя такая беззащитная улыбка… Странно даже. — Вовсе нет, просто я обычно думаю о чем-то своем. Улыбка — это способ оставаться вежливым. Моя улыбка не беззащитна, она пуста. — Бог знает, о чем ты только думаешь во время всех этих обедов, — продолжал он. — У тебя всегда такой вид, словно ты хранишь какую-то страшную тайну или замышляешь черное дело. — А у меня действительно есть тайна, Антуан…» После чего она брала его голову двумя руками и прижимала к груди: «Не забивай себе голову, ведь нам хорошо». И он замолкал. Он не смел заговорить с ней о том, что мучало его, что не давало заснуть длинными ночами, когда он лежал в постели рядом с Дианой, которая, в свою очередь, тоже делала вид, что спит. «Это не может долго продолжаться… Это не может долго продолжаться… Ну почему она не может навсегда остаться со мной?» Ему было не по себе от беззаботности и беспечности, с которыми Люсиль отметала от себя все проблемы. Она отказывалась говорить о Шарле, отказывалась строить планы. Может быть, она держалась за Блассан-Линьера из материальных соображений? Но она казалась такой свободной, она так естественно уходила от любого разговора, касавшегося денег (а видит Бог, больше всего о деньгах говорят лишь те, кто их имеет в избытке…), что он даже вообразить не мог, будто она способна сделать что-то ради денег. Она говорила ему: «Люблю жить легко», или «Терпеть не могу собственнических инстинктов». А еще: «Мне так не хватало тебя». А он никак не мог сложить эти обрывки в цельную картину. И он ждал глупо, бессмысленно ждал. Должно же что-то произойти. Их роман выплывет наружу, и случай совершит мужской поступок вместо него. Он презирал себя.

Антуан знал, что он беспечен и чувствителен. Но знал и то, что мораль для него не пустой звук. Никогда еще ни одна женщина не волновала его так, как Люсиль. Страсть часто охватывала его и раньше. А Сара? Чувство вины и раскаяние превратили эту связь, на самом деле походившую в своей незначительности на все остальные, в трагическую историю любви. Да, что-что, а самокопание было его коньком. С одинаковой легкостью он мог утонуть в горе или предаться счастью. А Люсиль приводила его в замешательство. Он не понимал, что она любила лишь раз в своей жизни, десять лет назад, и успела забыть об этом. Она воспринимала их страсть как неожиданный прекрасный и хрупкий подарок судьбы. Поэтому из суеверного страха, боясь сглазить, она не хотела ничего загадывать на будущее. Она любила ждать его, скучать по нему, любила прятаться. Наверное, ей бы понравилось жить с ним открыто. Каждая минута счастья была хороша сама по себе. Но если в последнее время она и ловила себя на том, что ей стали нравиться глупые песенки о любви, то звучавшие в них обычно слова вроде «единственной и вечной» ни в коей мере не относились к ней. Потому что ее единственной моралью было не лгать самой себе. Иногда ей даже казалось, что из-за этого она невольно превратилась в неисправимого циника. Словно желание быть честной перед собой обязательно вело к цинизму. Словно те, кто передергивает и накручивает слова на чувства, сохраняют свой романтизм на всю жизнь. Она любила Антуана и дорожила Шарлем. Антуан сделал ее счастливой, и ей было незачем, да и не хотелось делать несчастным Шарля. Уважая обоих, она не думала о себе, по крайней мере в той степени, чтобы начать презирать себя за то, что живет одновременно с обоими. Такое положение вещей делало ее жестокой и… конечно, счастливой.

Совершенно случайно она обнаружила, что способна и на страдания. Она не видела Антуана три дня. Светская жизнь столицы была столь насыщена, что случай развел их по разным театрам и ужинам. Свидание было назначено на четыре часа. Она пришла минута в минуту и очень удивилась, когда он не открыл дверь ей навстречу. Впервые за все время она воспользовалась ключом, который он ей дал. Комната была пуста, шторы отдернуты, и в первое мгновение ей показалось, что она ошиблась квартирой: ведь обычно ее встречал здесь полумрак. Антуан всегда зажигал маленькую лампу с красным абажуром в изголовье кровати, которая освещала кусок потолка и кровать. Она с любопытством обошла комнату. Такую знакомую и такую чужую. Прочла названия на корешках книг на полке, подняла с полу галстук, рассматривала насмешливую картину, которую раньше не замечала. В уголке стояла дата: 1900 год. Впервые она подумала о своем любовнике как о незнакомом молодом холостяке, время от времени где-то работавшем, имевшем скромный доход. Кем был Антуан? Откуда он взялся? Кем были его родители? Как прошло его детство? Она села на кровать, но почувствовав себя неуютно, вскочила, подошла к окну. Ее не покидало ощущение, что она пришла к незнакомцу. Ей стало неловко. Впервые она подумала об Антуане как о «другом». Как будто то, что она знала о его губах, глазах, руках и теле ничего не значило, ни о чем не говорило. Но где же он в конце концов? Уже было четверть пятого, она не видела его три дня, и телефон молчал. Преисполненная грусти, она мерила комнату шагами. От двери к окну, от окна к двери. Взяла с полки книгу, попробовала читать, но ничего не поняла и положила ее обратно. Время шло. Если он не смог прийти, то почему не позвонил? Она сняла трубку в надежде, что аппарат неисправен. Гудок был чистым и ровным. А может, он просто не захотел прийти? Эта мысль ударила, как молния, и Люсиль застыла посреди комнаты. Она стояла не двигаясь, как солдаты, в которых попала смертельная пуля, изображенные на эстампах. Вихрь воспоминаний пронесся в ее памяти: может быть, то, что она прочитала в его глазах как упрек, на самом деле было лишь скукой? Или те сомнения, когда она спросила, что мучит его, были на самом деле страхом. Только он боялся не противоречить ей, как показалось вначале, а сказать правду. А правда состояла в том, что он не любит ее больше. Она вспомнила десять разных выражений его лица и решила, что все это были выражения безразличия. «Что ж, — сказала она громко. — Он не любит меня». Она сказала эти слова спокойным голосом, но тут же они обернулись против нее, превратившись в удары хлыста. Она даже поднесла руку к лицу, словно защищаясь. «Но как же я буду жить, если Антуан не любит меня?» И тут же ее жизнь померкла. Ее словно обескровили, лишили теплоты, радости… Жизнь превратилась в покрытую пеплом безжизненную пустыню. Наподобие той, в Перу, что была изображена на фотографии из журнала. Картинка тогда понравилась Антуану.

Она все стояла посреди комнаты. Изнутри ее била дрожь. Люсиль попыталась взять себя в руки. «Спокойно, спокойно, — сказала она. — Спокойно». Она адресовала эти слова телу и сердцу, двум обезумевшим скакунам. Потом подошла к кровати, легла и попыталась заставить себя дышать ровно. Напрасно. Паника, отчаяние охватили ее. Она обхватила плечи руками и зарылась головой в подушку. И тут она услышала свой стон: «Антуан, Антуан…» И эта невыносимая боль. Она даже не предполагала, что может быть так больно. «Ты сошла с ума, — повторяла она себе. — Да ты настоящая сумасшедшая». Но другой голос, который звучал из глубины, был сильнее. Он кричал: «А кто ты без Антуана? Дура, как ты будешь жить без его золотистых глаз, без его голоса?» За окном в церкви прозвонили пять часов, и ей показалось, что это какой-то жестокий и безумный бог бьет в колокола. Минуту спустя вошел Антуан. Увидев выражение ее лица, он на мгновение застыл, а затем повалился рядом на кровать. Он был без ума от любви. Он не знал почему, но это было так. Он покрывал нежными поцелуями ее лицо, волосы, принялся объяснять причину своего опоздания, проклиная издателя, который продержал его целый час в своем кабинете. А она, повиснув у него на шее, невразумительно шептала его имя. Затем она села, выпрямилась, и повернувшись к нему спиной, сказала:

— Знаешь, кажется, я действительно люблю тебя.

— Я тоже, — ответил он. — По-моему, все складывается удачно.

Какое-то время они сидели задумавшись. Затем Люсиль нарочито громко засмеялась, повернулась к нему и очень серьезно стала наблюдать, как к ней приближается лицо человека, которого она любит.

10

Два часа спустя, уходя от него, она решила, что все произошедшее с ней было случайностью. Пресыщенная, усталая от любви, с пустой головой, она шла и думала, что эти полчаса паники были всего лишь результатом нервного срыва. И ничего общего с чувствами… И тогда она решила больше спать, меньше пить и все прочее в том же духе. Она слишком давно была одна и привыкла к этому. Не так легко было признаться самой себе, что кто-то мог стать для нее столь необходимым. Сама мысль об этом ужасала. Ее автомобиль плавно катил вдоль набережной, и она с восхищением смотрела на золотистые в лучах заходившего солнца воды. Настоящий весенний вечер. Она улыбнулась. «Да что со мной в конце концов? В моем-то возрасте? С той жизнью, которую я вела? Ведь в сущности я циничная содержанка». Это мысль окончательно развеселила ее, и она засмеялась. Машины остановились у светофора, и водитель соседнего автомобиля улыбнулся ей. Она рассеяно улыбнулась в ответ и продолжала размышлять: «À действительно, кто я такая?» Ей было все равно, кем она была в глазах других, да и своих собственных тоже. Она давно перестала копаться в себе. Разве это плохо? А может, она умственно деградирует? Раньше, в юности, она много читала. Еще до того, как поняла, что счастлива. Задавала себе много вопросов… Да, да, еще до того как превратилась в хорошо одетое, откормленное, ухоженное животное. Кто она? Куда идет? Линия жизни на ее ладош: была удивительно короткой, и постепенно она свыклась с мыслью о том, что рано умрет. Она даже рассчитывала на это. А вдруг впереди ее ждет старость? Она попыталась представить себя старой, бедной, покинутой Шарлем, с трудом добывающей себе на жизнь… Она попыталась напугать себя, но не испугалась. В эти минуты ей казалось, что что бы ни случилось, а Сена по-прежнему будет такой золотистой, и дворец будет мягко отражаться в ее водах. А это было самое главное. И вовсе не обязательно иметь автомобиль и шубу от Лароша. Уж в этом-то она была уверена. Шарль, кстати, тоже это знал, потому-то он был так несчастен. И как каждый раз, когда она покидала Антуана, чувство небывалой нежности к Блассан-Линьеру охватывало ее. В эти минуты ей очень хотелось сделать его счастливым.

Она не знала, что Шарль, привыкший заставать ее все время дома после работы, метался сейчас по квартире, точно так же, как она несколько часов назад, когда ждала Антуана. И так же, как она, он повторял про себя: «А если она больше никогда не вернется?» Она не знала этого, и не узнала, потому что, когда открыла дверь, увидела его на диване — он спокойно читал «Монд». Он поцеловал ее и самым будничным тоном спросил: «Как прошел день?» Он побрился и надушился одеколоном, запах которого ей так нравился.

— Хорошо, — ответила она. — Мне было так страшно… — Она замолчала на полуслове. Ей хотелось поговорить с ним, рассказать все… «Я так испугалась, что потеряла Антуана, я испугалась, что люблю его». Но она не могла ему сказать этого. Не было никого, кому бы она могла рассказать об этом странном дне. Она вообще не очень-то любила откровенничать. Ей стало грустно. — … Мне стало страшно, что жизнь проходит мимо.

— Мимо?

— Ну да, мимо. То, что другие называют жизнью. Шарль, а действительно ли так необходимо любить, страдать, работать, зарабатывать на жизнь? Неужели все это так нужно, ну чтобы жить полной жизнью?..

— Да нет, в этом нет никакой необходимости, — он опустил глаза. — Если вы и без того счастливы…

— И вы считаете, что этого вполне достаточно?

— Ну, в общем, да, — ответил он. И что-то странное, далекое, ностальгическое прозвучало в его голосе. Люсиль почувствовала, что сердце ее разрывается.

Она села на диван, протянула руку и погладила это усталое лицо. Шарль закрыл глаза и улыбнулся. Люсиль почувствовала себя доброй, хорошей, способной сделать его счастливым. Она и не подумала о том, что даже своем хорошим настроением она обязана Антуану. Если бы он не пришел, она бы возненавидела Шарля. Когда ты счастлив, то благодарен за это даже тем, кто не имеет к тебе никакого отношения. И лишь потеряв его, это счастье, понимаешь, как на самом деле обстояли дела.

— Что мы будем делать сегодня вечером?

— Идем на ужин к Диане, — ответил Шарль. — Разве вы забыли?

В его голосе звучали одновременно радость и недоверие. Она тут же догадалась почему и покраснела. Ответив «да», она сказала бы ему правду, но в то же время и солгала бы. Но не могла же она в самом деле сказать ему: «Я забыла об ужине, но не об Антуане. Я только что пришла от него. Нам было так хорошо, что мы назначили следующее свидание на завтра».

— Нет, я не забыла. Я просто не знала, что ужин будет у нее. Какое платье надеть?

Она даже удивилась тому, что не испытала радости от мысли, что через несколько часов вновь увидит Антуана. Более того, она почувствовала легкое раздражение. Сегодня днем она достигла пароксизма чувств. Если можно было так выразиться, то чаша была полна. Она предпочла бы спокойно поужинать вдвоем с Шарлем. Она даже открыла было рот, чтобы предложить ему это, но остановилась: это было бы слишком хорошо для него. Но нечестно. Нет, она не желала лгать ему.

— Вы что-то хотели сказать?

— Уже забыла.

— Когда вы размышляете на отвлеченные темы, то у вас еще более безалаберный вид, чем обычно.

Она засмеялась.

— А что, обычно у меня безалаберный вид?

— Абсолютно. Я бы никогда не отпустил бы вас путешествовать одну. Неделю спустя я бы обнаружил вас в транзитном зале аэропорта со стопкой книг. Вы бы успели подружиться со всеми барменами…

У него было такое озабоченное лицо, когда он описывал эту ситуацию, что она стала смеяться пуще прежнего. А ведь он действительно считал, что она ни на что не способна в жизни. И это обстоятельство еще сильнее привязывало ее к Шарлю. Да, именно это, а не его деньги. Он просто принимал ее безответственность, соглашался на тот выбор, который она сделала еще пятнадцать лет назад: не расставаться с детством. А вот Антуана это, должно быть, выводит из себя. Тот образ, что она сама создала, полностью совпадал с тем, который видел Шарль. Он хотел ее именно такой. И может быть, именно это окажется гораздо сильнее любой страсти. Страсти, ради которой надо стольким поступиться.

— Может быть, нам выпить немного виски? Если честно, то я умираю от усталости.

— Полин не хочет, чтобы я больше пила, — ответила Люсиль. — Попросите для себя двойную порцию. Я выпью из вашего стакана.

Шарль улыбнулся и позвонил. «Помимо своей воли, я вновь превращаюсь в маленькую девочку. Еще немного и мне начнут дарить игрушки, а постель будет завалена плюшевыми мишками». Она потянулась, встала и прошла в свою комнату. Посмотрела на постель и спросила себя, а вдруг настанет такой день, когда она проснется рядом с Антуаном.

11

Квартира Дианы на улице Камбон была прекрасна. Апартаменты утопали в свежих цветах. Несмотря на то, что было тепло и даже балконные двери были открыты, в обоих каминах полыхал огонь. Люсиль вдыхала запахи весны, поздней весны, уже обещавшей знойное, пыльное, томное лето, и терпкие запахи горящих дров. Это сочетание было очаровательным. Оно напоминало Люсиль Солоньский лес, куда Шарль возил ее на охоту.

— Это просто замечательно, — сказала она Диане. — Вам удалось в один вечер совместить два времени года.

— Это правда, — ответила Диана. — Только все время не покидает ощущение, будто я оделась не по погоде.

Люсиль рассмеялась. Она смеялась спокойно и очень заразительно, так, что Диана даже подумала, насколько глупа ее ревность. Люсиль прекрасно держалась, и у нее и вправду был такой рассеянный вид… Этим она немного напоминала Антуана, но в конце концов, это могло быть единственным, что сближало их. Да и Блассан-Линьер абсолютно спокоен. А Антуан уже очень давно не был в таком хорошем настроении. Нет, конечно, она ошибается в своих подозрениях. И она почувствовала симпатию, даже благодарность к Люсиль.

— Пойдемте со мной, я покажу вам всю квартиру. Вам интересно?

Люсиль с серьезным видом осмотрела ванную комнату, итальянскую керамику, вслух восхитилась удобством стенных шкафов и проследовала за Дианой в спальню.

— Там сейчас небольшой беспорядок, но вы не обращайте внимания, — заметила Диана.

Опоздав на ужин, Антуан как раз за несколько минут до их прихода, закончил переодеваться и вышел к гостям. Рубашка и галстук, в которых он ходил днем, сейчас валялись на полу. Диана быстро взглянула на Люсиль, но лицо последней ничего не выражало, за исключением легкого смущения воспитанного человека. И все же что-то не давало Диане покоя, что-то точило ее изнутри. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать. Она подняла с пола галстук и рубашку, положила их на кресло, повернулась к Люсиль, которая неподвижно стояла в дверях, сказала с улыбкой:

— Все мужчины такие неряхи…

Люсиль посмотрела ей в глаза.

— Ну что вы, Шарль очень аккуратный, — вежливо возразила она.

Она чуть не рассмеялась ей в лицо. «Ну-ну, может, она еще пожалуется на то, что Антуан никогда не закрывает зубную пасту». Нет, она не испытывала чувства ревности. Галстук произвел на нее такое же впечатление, как встреча со старой школьной подругой, где-нибудь у подножия далекой египетской пирамиды. И еще она подумала о том, что Диана настоящая красавица и удивительно, почему Антуан предпочел ее, Люсиль. В эти минуты она казалась самой себе такой объективной, доброжелательной… ну, как обычно, когда она выпивала лишнего.

— Пора возвращаться, — сказала Диана. — Не знаю почему, но время от времени я чувствую необходимость устроить прием. Роль хозяйки дома изнуряет меня. А потом мне все время кажется, что гостям скучно.

— А мне кажется, сегодняшний вечер очень удался, — убежденно заявила Люсиль. — Клер на что-то дуется, а это всегда хороший знак.

— Надо же, заметили, — Диана улыбнулась. — Вот уж не думала, что вы подмечаете такие вещи. У вас всегда такой вид… ну…

— Безалаберный, — подсказала Люсиль.

— Ну, в общем, да.

— Шарль мне уже сказал это сегодня. Перед тем как поехать к вам. В конце концов я сама в это поверю.

Они рассмеялись, и Люсиль почувствовала расположение к Диане. В кругу, в котором они вращались, она принадлежала к тем женщинам (а встречались они очень редко), которые выгодно отличались от большинства моральной утонченностью. Еще ни разу она не слышала от нее ни плоской шутки, ни грубости. Шарль отзывался о ней исключительно хорошо. А ведь в этом вопросе у него был пунктик: он не выносил пошлости, которая была столь распространена в их кругу. Как жаль, что они не могут стать подругами. Может быть, когда-нибудь, со временем, при условии, что Диана проявит благоразумие, все уладится в лучшем виде. И в ту минуту этот ничем не обоснованный оптимизм показался Люсиль единственным правильным выходом. И лишь неожиданный приход Антуана помешал ей пуститься в объяснения, которые, без сомнения, привели бы к катастрофе.

— Дестре вас ищет повсюду, — сказал он. — Он так зол.

Он посмотрел на них обеих, и ему стало не по себе.

«Наверное, он думает, что я ревную и решила что-нибудь вынюхать, — предположила Диана. Веселый смех и интонации Люсиль успокоили ее. — Бедный Антуан…»

— А что такого произошло? Я всего лишь показывала квартиру Люсиль. Она ведь никогда не была у нас.

Растерянное выражение лица Антуана развеселило Люсиль, и она снова рассмеялась. Диана присоединилась к ней. Они были похожи на двух сообщниц. Мужское самолюбие Антуана было задето. Он почувствовал, как в нем закипает злоба. «Вот как. Одна только что выбралась из моей постели, а с другой мне предстоит провести сегодняшнюю ночь. А они стоят тут и издеваются надо мной. Это уж слишком».

— А что такого смешного я сказал? — вырвалось у него.

— Ничего, — ответила Диана. — Просто вы так волнуетесь из-за плохого настроения Дестре, хотя не хуже меня знаете, что это его обычное состояние. Это нас и рассмешило, вот и все.

Она прошла первой, а Люсиль проследовала за ней. По пути она состроила Антуану смешную, презрительную гримасу. Не зная, как все это понимать, Антуан постоял немного и тоже улыбнулся. Два часа назад она сказала ему: «Я кажется, действительно люблю тебя». Он вспомнил, каким был в ту минуту ее голос… Ну конечно, теперь она может и поиздеваться над ним.

Едва войдя в салон, Люсиль столкнулась с Джонни, который, по всей видимости, изнывал со скуки, а потому, едва завидев ее, бросился навстречу. Первым делом он сунул ей в руку стакан и поволок к окну.

— Люсиль, — тараторил он, — я обожаю вас. Когда вы рядом, я по крайней мере спокоен. Я знаю, что вы не будете говорить со мной о последней премьере или о нравах гостей.

— Всякий раз, когда мы встречаемся, вы говорите мне это.

— Смотрите, будьте осторожны, неожиданно сказал Джонни. У вас просто вызывающе-счастливый вид.

Она машинально провела рукой по лицу. Словно счастье было маской, а придя сюда, она позабыла снять ее. И действительно, сегодня она сказала одному человеку: «Я люблю тебя», и человек ответил: «Я тоже». Неужели все это поняли? Ей вдруг показалось, что все гости повернулись и уставились на нее. Люсиль покраснела. Она поднесла к губам стакан и глотнула из него. Виски было едва разбавленным.

— Просто я сегодня в хорошем настроении, — попробовала слабо возразить Люсиль. — И нахожу всех этих людей очаровательными.

И она, которая всегда пренебрегала обществом, вдруг вбила себе в голову, что обязана заслужить у этих людей прощение. Прощение за свое счастье. Как некоторые уродливые женщины начинают болтать без умолку, чтобы отвлечь собеседников от своей некрасивой внешности. И Люсиль принялась ходить от группы к группе, приветливо улыбаясь и раздавая любезности. Она даже сделала комплимент Клер Сантре по поводу нового платья, отчего та просто оторопела. Заинтригованный подобным поведением, Шарль не спускал с нее глаз. Он уже хотел было увезти ее, когда к нему подошла Диана.

— Шарль, сегодня по-настоящему первый весенний вечер. Мы собирались потанцевать. Никто не хочет спать, и мне кажется, Люсиль меньше всех.

Диана следила за Люсиль с благосклонной улыбкой, и Шарль, который знал о ее ревности и видел, как в самом начале Диана увела ее, вдруг почувствовал облегчение. Наверное, она уже забыла об Антуане. И вечер неожиданно превратился для него в праздник по случаю мира, объявленного Дианой. И он принял его.

Они договорились встретиться в ночном ресторане. Люсиль и Шарль прибыли первыми. Люсиль все никак не могла остановиться. Она болтала и болтала. Неожиданно она замолчала. Она увидала в дверях высокого мужчину, гораздо выше всех остальных посетителей. Золотистые глаза и темно-синий костюм. Она наизусть знала это лицо, каждый шрамчик на этом теле, рисунок плеч под костюмом. Он подошел, сел. Диана была еще внизу, подкрашивалась, и он пригласил Люсиль танцевать. Она коснулась его плеча, почувствовала тепло его руки в своей руке. Он отстранился, стараясь не прижиматься к ней, но она чувствовала, что его щека совсем рядом, и желание охватило ее, взволновало до такой степени, что она даже придала своему лицу выражение легкой скуки, чтобы никто не заметил ее состояния. Но никто даже не смотрел на них. Впервые она танцевала с Антуаном. А играли одну из тех слезливых песенок, что были в моде той весной.

Он проводил ее обратно за столик. Появилась Диана и пошла танцевать с Шарлем. Они сели за стол, довольно далеко друг от друга.

— Развлекаешься?

Было заметно, что он злится.

— Да, — удивленно ответила Люсиль. — А ты?

— А я нет. Я не развлекаюсь на подобного рода вечеринках. И в отличие от тебя терпеть не могу вот таких… ситуаций.

Действительно, за весь вечер он так и не смог поговорить с Люсиль. А ведь он сгорал от желания. От одной мысли, что может быть, через несколько минут она уйдет с Шарлем, ему становилось не по себе. Он оказался в ловушке, в ловушке своего собственного неудовлетворенного желания. Именно оно толкало его на резкость.

— Ты создана для такой жизни, — сказал он.

— А ты?

— А я нет. Есть такие мужчины, которые считают, что крутить сразу с двумя женщинами — признак мужской силы. Но у меня иные принципы: я не могу заставлять страдать сразу двоих.

— Если бы ты только видел себя со стороны, там, в спальне Дианы, — воскликнула Люсиль. — У тебя был такой растерянный вид…

Она засмеялась.

— Не смейся, — голос Антуана прозвучал напряженно. — Через десять минут ты будешь в объятиях Шарля, или одна… Как бы то ни было — не со мной.

— Но завтра…

— С меня хватит этих «завтра», — бросил он. — Неужели до тебя никак не дойдет.

Люсиль замолчала. Она попыталась придать себе серьезный вид, но у нее не получилось. Слишком много выпила и состояние эйфории не покидало ее. К столику подошел какой-то парень и пригласил ее танцевать. Антуан сухо отказал ему. Она обиделась. Она с удовольствием потанцевала бы, поболтала или даже ушла бы с кем-нибудь третьим. Казалось, ее ничего не сдерживало. Ею владело одно желание — веселиться.

— Кажется, я выпила лишнее, — плаксиво сообщила она.

— Это видно, — ответил Антуан.

— Может, тебе тоже следовало бы напиться, — сказала она. — А то у тебя такой… невеселый вид. — Они ругались первый раз. Она взглянула на его упрямый, детский профиль и смягчилась. — Антуан, ну ты же хорошо знаешь…

— Да, да, ты, кажется, действительно любишь меня.

Он поднялся. Диана возвращалась с Шарлем, у которого был усталый вид. Он умоляюще посмотрел на Люсиль и извинился перед Дианой: утром ему предстояло рано встать, а тут к тому же было так шумно. Люсиль не протестовала и молча последовала за ним. Но сев в машину, она впервые за время их знакомства почувствовала себя пленницей.

12

Диана смывала косметику в ванной комнате. Антуан включил проигрыватель и поставил пластинку с концертом Бетховена. Но музыка лилась мимо его ушей. Диана увидела его отражение в зеркале и улыбнулась: Антуан всегда садился перед проигрывателем, словно дикарь перед своим идолом или огнем. И напрасно она столько раз объясняла ему, что колонки размещены под потолком с таким расчетом, чтобы стереофонический звук концентрировался прямо над кроватью. Напрасно, он все равно садился на пол перед проигрывателем, словно блестящая поверхность вращавшегося диска завораживала его. Диана тщательно смыла дневной макияж и снова принялась за дело: она умела скрывать свои морщины, не углубляя их. К сожалению, не могло быть и речи о том, чтобы дать коже дышать, как это рекомендовали женские журналы. Пусть дышит сердце. Что поделать — в ее возрасте приходилось выбирать. Она считала, что красота — единственное, чем она могла удержать Антуана, поэтому не берегла себя для будущих романов. Есть женщины, причем самые щедрые, которые живут только настоящим. Такой была и Диана.

Тело Антуана напряглось, готовое рвануться и бежать. Не в силах двинуться с места он слушал звуки, доносившиеся из ванной. Легкий шорох гигиенических салфеток, характерный звук щетки, проведенной по волосам, перекрывали для него скрипки и трубы Бетховена. Еще пять минут, и ему придется встать, раздеться и лечь на эти тонкие простыни, рядом с этой холеной женщиной в этой красивой комнате. Но он не желал Диану, он желал Люсиль. Люсиль приходила к нему и падала на колченогую кровать, принадлежавшую хозяйке. Люсиль торопливо раздевалась. А потом, после, торопливо исчезала. Она была неуловима. Его гостья, его воровка. Никогда, никогда она не останется с ним. Никогда ему не проснуться рядом с ней. Она навсегда останется транзитным пассажиром в его жизни. А сегодня к тому же он испортил ей вечер. Сам во всем виноват… Он почувствовал, как горло сжалось от слез, почти как в детстве. Диана вышла из ванной в голубой ночной рубашке. Несколько секунд она стояла и смотрела на его спину, крепкий затылок, светлые волосы. Почему-то ей показалось, что от них веет враждебностью. Нет, нет… она устала, неожиданно для себя выпила лишнего. У нее сегодня было такое хорошее настроение… Ей захотелось, чтобы Антуан поговорил с ней, посмеялся. Пусть он расскажет ей о своем детстве, о том, о чем сейчас думает. Она и не предполагала, что моральный аспект происходившего не давал ему покоя. Мысль о том, что сейчас ему предстоит заняться с ней любовью, сковывала все мышцы. Он был несправедлив к ней, считая, что лишь этого она ждет от него. Поэтому, когда она села рядом с ним и по-дружески просунула свою руку под его локоть, он с несвойственным ему цинизмом подумал: «Да, да, одну минутку». Странно, раньше, даже во время самых мимолетных связей, он сохранял уважение к любви. Правда, ему всегда нужно было время, чтобы подготовиться, загореться.

— Я люблю этот концерт, — сказала Диана.

— Да, он очень красивый, — ответил Антуан тоном вежливого отдыхающего на пляже, которого побеспокоил сосед, призвавший повосхищаться голубыми водами Средиземного моря.

— Сегодняшний вечер очень удался, не правда ли?

— Было просто сказочно, — Антуан откинулся на спину и вытянулся на ковре, закрыв глаза.

В таком положении он выглядел огромным и как никогда одиноким. В его ушах все еще звучал его собственный голос, саркастический, злой… Он ненавидел себя. Диана неподвижно сидела рядом. «Красивая, старая, нарумяненная…» Где же он прочитал это?

— Тебе было очень скучно? — она встала, прошлась по комнате, поправила цветок в вазе, провела ладонью по полированной поверхности шкафа. Сквозь ресницы он наблюдал за ней. Она любила вещи… Она любила эти чертовы вещи, а он был частью их. Он был лучшей вещью, самой роскошной. Молодой мужчина на содержании… Нет, конечно, не совсем так, но он обедал у «ее друзей», спал в «ее квартире» и жил «ее жизнью». И он еще смел осуждать, судить Люсиль. Она, по крайней мере, женщина.

— Почему ты молчишь? Было скучно?

Ох, этот голос, эти вопросы. Эта ночная рубашка, этот запах духов. Он был больше не в силах выносить этого. Антуан перевернулся на живот и закрыл голову руками. Она встала рядом на колени.

— Антуан, Антуан…

У нее был такой печальный и нежный голос, что он повернулся. Глаза ее сверкали. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, затем он отвернулся и привлек ее к себе. Она неловко и осторожно легла рядом. Казалось, она боится сломаться или страдает ревматизмом. Он не любил ее, он так не любил ее, что захотел взять.

Шарль отправился в Нью-Йорк один. Он сделал все, чтобы сократить свое пребывание там до четырех дней. Люсиль же каталась по Парижу в своем открытом автомобиле. Она ждала лета, она уже узнавала его в запахах, цвете воды в Сене. Она знала: еще немного и запахи пыли, листвы и земли заполнят бульвар Сен-Жермен. Широкие листья каштанов вырежут на ночном, розовом небе причудливые узоры. Фонари будут зажигать слишком рано. Словно ущемленные в своей профессиональной гордости, они будут гореть, никому не нужные в том маленьком отрезке суток, когда день едва погас, но заря уже светлеет на востоке. А ведь совсем недавно они были верными поводырями долгих зимних ночей. Первый вечер Люсиль провела в Сен-Жермен-де-Пре. Там она повстречала старых институтских друзей. Они встретили ее громкими криками, будто она вернулась из долгого путешествия. В первый момент она даже поверила, что так оно и есть. Но когда иссякли шутки и воспоминания, она быстро почувствовала, что все они живут под грузом своих проблем, служебных и материальных, а ее беззаботность лишь раздражает их. Преодолеть денежный барьер оказалось так же трудно, как и звуковой. Произнесенные слова доходили до собеседников несколько секунд спустя, слишком поздно…

Она отказалась от совместного ужина в их старом бистро на улице Кюжа и вернулась домой в половине девятого. Встреча с друзьями оставила тягостное впечатление. Полин была удовлетворена ее ранним возвращением и поджарила бифштекс. Потом она широко открыла окно и легла в постель. День угасал, и полоски света быстро меркли на темном ковре. Шум улицы затихал, и она вспомнила, как два месяца назад ее разбудил ветер. Нет, не такой вялый и сонный, как этот, а веселый, дразнящий. Тот ветер будил, а этот навевал сон. Между ними двоими был Антуан и целая жизнь. Они договорились назавтра вместе поужинать. Впервые за все их знакомство. Этот ужин очень беспокоил ее. Вообще, она больше боялась не того, что будет скучать с ним, а того, чтобы он не заскучал с ней. Вместе с тем она ощущала такое умиротворение, ей было так приятно лежать в постели и наблюдать, как угасает день. Никогда еще она так не ощущала, что земля круглая и жизнь не простая штука. Ну и пусть не простая, ведь ничего плохого не должно произойти…

Бывают в жизни минуты, когда человек бесконечно счастлив в одиночестве. В мгновения душевного кризиса, воспоминания о них спасают от безысходности. Наверное, потому что веришь, что можешь быть счастливым. Ведь ты уже был им как-то. Просто так, сам по себе. Но не тогда, когда твое счастье зависело от кого-то еще. Ведь этот кто-то может принести и несчастье. Да, в первое больше верится, оно надежнее. Счастливая любовь может пройти и стать ошибкой, и вместе с тем призрачным и ошибочным станет счастье, когда-то сопутствовавшее любви.

Она должна придти к Антуану в шесть часов. Они сядут в автомобиль Люсиль и отправятся ужинать в загородный ресторанчик. У них будет впереди целая ночь. Она заснула с улыбкой на губах.

Гравий приятно хрустел под ногами официанта, а летучие мыши бились о лампы на террасе. За соседним столиком мужчина и женщина с круглыми красными лицами в полном молчании уминали омлет. Они были в пятнадцати километрах от Парижа, было немного прохладно, и хозяйка ресторана укрыла плечи Люсиль шалью. Они находились в одной из тех многочисленных пригородных гостиниц, куда обычно приезжали усталые парижане. Приезжали и влюбленные, надеясь сохранить тайну своих отношений. Ветер растрепал волосы Антуана. Он смеялся, а Люсиль рассказывала ему о своем детстве, счастливом детстве.

— …Мой отец был нотариусом. Ему очень нравился Лафонтен. Он любил прогуливаться по берегу Индра, читая наизусть басни. А потом он сочинял свои, ради шутки меняя местами действующих лиц. Наверное, я одна из тех редких женщин, которая может наизусть рассказать «Ягненка и ворону». Так что тебе повезло.

— Мне крупно повезло, — заметил Антуан, — я знаю. Продолжай.

— Он умер, когда мне было двенадцать. И почти тут же брат заболел полиомиелитом. Он и сейчас неподвижно сидит в кресле. Мать переживает… Она думает лишь о нем. А может, она уже забыла обо мне.

Она замолчала. Когда она приехала в Париж, то каждый месяц посылала деньги матери. Это было нелегко. Но вот уже два года, как Шарль это делал за нее. Он даже не обсуждал с ней этот вопрос.

— А мои родители… они ненавидят друг друга, — сказал Антуан. — Они не развелись из-за меня. Считали, что у меня должен быть семейный очаг. Ну и что? Их могло быть и два. Я не против.

Он улыбнулся, протянул через стол руку и сжал ладонь Люсиль.

— Представляешь? У нас впереди весь вечер, и вся ночь.

— Когда будем возвращаться в Париж, примем меры предосторожности. Опустим вверх кабины… Будем ехать медленно, я буду прикуривать тебе сигареты. Чтобы ты не выпускал руля.

— Да мы будем ехать медленно. Рядом со мной будешь сидеть ты. Мы сначала пойдем куда-нибудь потанцуем, затем отправимся ко мне и ляжем в постель. А завтра ты, наконец, узнаешь, что я пью по утрам: кофе или чай. И сколько кладу ложек сахара.

— Танцевать. Но тогда мы точно на кого-нибудь нарвемся.

— Ну и что из того? — сухо заметил Антуан. — Не думаешь же ты, что я буду прятаться всю жизнь?

Она ничего не ответила и опустила глаза.

— Ты должна, наконец, принять какое-нибудь решение, — мягко добавил он. — Нет, конечно, не сегодня вечером. Не волнуйся.

Она подняла голову. У нее на лице было написано облегчение. Антуан заметил это и рассмеялся.

— Я знаю, ты рада любой отсрочке. Ты живешь только сегодняшним днем, не так ли?

Она ничего не ответила ему. Ей было так хорошо с ним, так естественно. Когда он был рядом, ей хотелось смеяться, разговаривать, заниматься любовью. Все это ей дарил он. И от этого ей было немножко страшно.

На следующий день она проснулась рано и мутным взором оглядела комнату. Царил жуткий беспорядок. Потом она увидела руку, покрытую светлыми волосиками. Рука мешала ей повернуться. Тогда она закрыла глаза, перевернулась на живот и улыбнулась. Она лежала рядом с Антуаном, и теперь до нее наконец дошел смысл слов «ночь любви». Вечером они отправились танцевать и даже не встретили знакомых. Затем пришли к нему, разговаривали, занимались любовью, курили, снова говорили и опять занимались любовью. И так до самого утра, пока солнце не застало их, пьяных от слов и любви. В своей страсти им даже казалось, что они не переживут этой ночи. Но сон как по волшебству пришел на помощь. Изнуренные, без сил, они взобрались на этот спасительный плот, распластались и забылись. Лишь только их руки продолжали касаться друг друга, как старые друзья по оружию. Люсиль посмотрела на Антуана, на его профиль, шею, щетину на щеках, синие круги под глазами. Как могло случиться, что до сих пор она просыпалась где-то в другом месте, а не рядом с ним! Ей была по душе его рассеянность и беззаботность днем и страсть ночью. Словно любовь превращала его в дикаря, чьим единственным законом было удовольствие.

Антуан повернул голову, открыл глаза и взглянул на нее тем полудетским, полуудивленным взглядом, каким обычно мужчины смотрят по утрам. Но вот он узнал ее, улыбнулся, повернулся к ней всем телом. Его тяжелая и теплая со сна голова легла ей на плечо. Улыбаясь, Люсиль рассматривала его большие ступни, торчавшие из-под простыни на другом конце кровати. Антуан тяжело вздохнул и что-то пробормотал плаксивым голосом.

— По утрам у тебя такие желтые глаза, — сказала она. — Как пиво.

— Какое поэтическое сравнение, — проворчал он.

Неожиданно он вскочил, схватил в свои ладони ее лицо и повернул к свету.

— А твои совсем, совсем голубые.

— Вовсе нет, они серые. Серо-зеленые.

— Хвальбушка.

Они сидели голые на кровати друг против друга. Он по-прежнему держал в ладонях ее лицо. Они улыбались. У него были очень широкие и костлявые плечи. Она вывернулась и прижалась щекой к его груди, услышала как бьется его сердце, громко, почти как у нее самой.

— У тебя так сильно бьется сердце, — сказала она. — Устал?

— Нет, — ответил он. — Это просто шамада.

— Что это такое «шамада»?

— А ты посмотри в словаре. Сейчас мне некогда тебе объяснять.

И он осторожно уложил ее поперек кровати. Уже было светло.

В полдень Антуан позвонил на службу и сказал, что у него поднялась температура, но он придет на работу во второй половине дня.

— Я знаю, что это выглядит по-детски, но я не могу позволить, чтобы меня выставили. Это мой хлеб, как говорится.

— А ты много зарабатываешь? — небрежно спросила Люсиль.

— Очень мало, — ответил он тем же тоном. — Ты считаешь это важным?

Она засмеялась.

— Нет. Просто я считаю, что иметь деньги удобно.

— Настолько удобно, что может стать важнее всего остального?..

Она удивленно посмотрела на него.

— Зачем все эти вопросы?

— А затем, что я хочу жить с тобой. А значит содержать тебя…

— Ты меня, конечно, извини, — быстро перебила она его, — но я могу сама заработать себе на жизнь. Я целый год работала в «Аппеле». Потом газета закрылась. Было так забавно… Если не считать того, что у всех там был такой серьезный и озабоченный вид…

Антуан вытянул руки и прикрыл ей ладонью рот.

— Ты все прекрасно поняла. Я хочу или всегда жить с тобой, или не видеть вообще. Вот моя квартира, я мало зарабатываю и не смогу обеспечить тебе жизнь, которую ты ведешь сейчас. Ты слышишь, что я говорю?

— А как же Шарль? — спросила она слабым голосом.

— Или Шарль, или я, — сказал Антуан. — Он возвращается завтра, не так ли? Так вот, завтра вечером ты навсегда приходишь сюда, или мы больше не увидимся. Вот так.

Он встал и прошел в ванную комнату. Люсиль грызла ногти. Она пыталась размышлять, но у нее ничего не получалось. Наконец, она потянулась и закрыла глаза. Когда-то это должно было произойти. Она знала, что это должно было произойти. Господи, какие мужчины все-таки скучные. Как с ними тяжело! Через два дня ей предстояло принять решение. Одно это слово всегда вызывало у нее ужас.

13

Аэропорт Орли купался в холодном солнечном свете. Он отражался в стеклах и серебристых спинах самолетов, разбивался на множество блестящих капель, словно хрусталь, о блестящие взлетные полосы, слепя глаза. Самолет Шарля опаздывал на два часа, и Люсиль нервно ходила взад и вперед по залу ожидания. Если бы с Шарлем что-нибудь случилось, она не пережила бы этого. Ответственность легла бы на нее. Это она отказалась ехать с ним, она обманула его. Решительное и печальное лицо, с которым она приехала в аэропорт два часа назад и которое должно было еще до начала разговора предупредить Шарля о том, что случилось что-то важное и страшное, помимо ее воли постепенно изменилось, став тревожным и нежным. И именно это лицо увидал Шарль, когда, миновав таможенный контроль, вышел в зал. Он тепло улыбнулся ей издалека, будто говоря, что все нормально, все в порядке. У Люсиль на глазах выступили слезы. Он подошел к ней, нежно поцеловал и несколько секунд так и стоял, прижимая ее к себе. Люсиль заметила, как какая-то женщина бросила на нее завистливый взгляд. Она все время забывала, что Шарль очень красив. Он всегда был так нежен с ней, что ей было просто ни к чему помнить об этом. Он любил ее такой, какой она была, ничего не требуя, ни о чем не прося. Люсиль почувствовала, как в сердце начинает расти комок негодования по отношению к Антуану. Легко сказать: сделай выбор. Как будто можно прожить с человеком два года и не привязаться к нему. Она взяла руку Шарля и задержала ее в своих ладонях. Ей вдруг показалось, что его нужно защитить, причем она совершенно забыла, что защищать нужно было от нее самой.

— Я очень скучал без вас, — сказал Шарль. С привычным изяществом он расплатился с носильщиком и указал шоферу на свои чемоданы. Давным-давно она перестала отмечать, как все было просто… когда он был рядом. Шарль открыл ей дверцу, затем обошел машину и сел рядом, взял ее руку и тихо, почти стеснительно проговорил «домой». В голосе звучало счастье, счастье человека, после долгих мытарств вернувшегося домой. Люсиль поняла, что попала в ловушку.

— Ну почему, почему вы скучали без меня? Ну что я вам в самом деле?

Несмотря на то, что в ее голосе ясно читалось отчаяние, Шарль улыбнулся в ответ. Как будто она кокетничала с ним.

— Вы для меня все, и прекрасно знаете об этом.

— Я этого не заслуживаю, — проговорила она.

— Заслуживаешь, не заслуживаешь… когда речь идет о чувствах… А я привез вам очень красивый подарок из Нью-Йорка.

— Что именно?

Но он не хотел заранее раскрывать тайну, и они нежно препирались до самого дома. Завидев их, Полин облегченно запричитала: она считала полеты на самолетах смертельно опасными. Они вместе распаковали чемоданы. Он привез ей норковое манто. Мех был светло-серый, такой же, как и ее глаза, мягкий, шелковистый. Пока она мерила его, Шарль от души смеялся, словно ребенок. Во второй половине дня она позвонила Антуану и сказала, что ей нужно встретиться с ним, что ей не хватило смелости поговорить с Шарлем.

— Мы встретимся только после того, как ты поговоришь с ним. Не раньше, — ответил Антуан и повесил трубку. Она даже не узнала его голоса.

Четыре дня она не видела его. Она так разозлилась на него, что даже не страдала. Она была очень обижена, что он вот так бросил трубку. Она ненавидела грубость во всех ее проявлениях. К тому же Люсиль была уверена, что он позвонит. Та ночь слишком сильно связала их вместе, они слишком далеко зашли в любви, став двумя жрецами одного культа. И этот культ теперь существовал сам по себе, независимо от прихоти одного или другого. Пусть сейчас разум Антуана враждебен ей, но тело его уже не могло обходиться без тела Люсиль. Оно как бы стремилось к своей половине, чтобы обрести наконец покой, стать единым целым. Она была уверена, что его тело страдает без нее. Иного и быть не могло. Она даже не представляла себе, как можно удержать эту тягу к наслаждению друг другом. Зачем, и какое этому может быть оправдание? В этой вечно ноющей Франции Луи-Филиппа, по ее мнению, не было иной морали, чем та, которую диктует живая горячая кровь.

Особенно ее обидело то, что он даже не пожелал выслушать ее объяснения. Она бы рассказала ему о том, как задержался самолет, как она испугалась… она бы доказала ему, что действительно собиралась все сказать Шарлю. Да, конечно, она могла бы быть более жесткой и попытаться объясниться с ним вечером. Но ей так трудно было решиться на это. Снова настраивать себя на неприятный разговор, на драматические объяснения, на разрыв. Тем более, что первая попытка в аэропорту провалилась, и Люсиль подумала, что это знак свыше. Когда собираешься сделать что-то плохое, то становишься мнительным. Но Антуан не звонил, и Люсиль тосковала.

Приближалось лето, и приемы теперь устраивали на свежем воздухе. Как-то Шарль повел ее на ужин в Пре-Кателан. Антуан и Диана стояли под деревом в центре оживленной группы гостей, и Люсиль услышала смех Антуана, прежде чем увидела его. В голове мелькнула мысль: «Как, он смеется без меня!» Но радость была сильнее: она подхватила ее и понесла навстречу любви, навстречу Антуану. Она протянула ему руку и улыбнулась. Но он не улыбнулся в ответ, лишь быстро поклонился и отвернулся. И тогда такой прекрасный, освещенный яркими огнями, зеленый Пре-Кателан стал мрачным и неприветливым. Она увидела, как ничтожны все эти люди, этот круг, это место и… ее жизнь. Если бы не Антуан, не его золотистые глаза, не те несколько часов, что они три раза в неделю проводили вместе, познавая великую правду жизни, все то, что сейчас окружало ее, было бредом бездарного декоратора. Клер Сантре была безобразна, Джонни нелеп, а Диана показалась живым трупом. Люсиль попятилась.

— Люсиль, — позвала Диана властным голосом. — Не убегайте от нас. У вас сегодня такое красивое платье.

Последнее время Диане нравилось любезничать с Люсиль. Ей казалось, что делая Люсиль комплимент, она тем самым обеспечивала свою безопасность. Но это лишь вызывало улыбку и Джонни и Клер, которой он в конце концов во всем «признался». Естественно, что весь круг был тут же поставлен в известность, и теперь, когда Люсиль и Антуан стояли, отвернувшись друг от друга, полные смятения и бледные, все смотрели на них с иронией и завистью. Люсиль подошла к Диане.

— Я купила это платье вчера, — машинально ответила она. — Правда, сегодня немного холодновато. Наверное, я зря его надела.

— И все же в этом платье не так опасно схватить бронхит, как в том, в котором пришла Коко Дуред, — заметил Джонни. — Никогда не видел так мало ткани и такое обилие плоти. Она сказала мне, что снять его так же легко, как вытащить носовой платок. А мне кажется, что первое сделать все-таки легче и быстрее.

Люсиль посмотрела на Коко Дуред, которая действительно была почти полностью обнажена. В довершение она прогуливалась как раз под гирляндами электрических лампочек.

— Что-то у вас сегодня невеселый вид, — заметила Клер.

Глаза ее сияли. Она держала Джонни под руку, и тот тоже не спускал с нее глаз. Диана, заинтригованная ее молчанием, с интересом взглянула на Люсиль. «Да они просто псы, самые настоящие псы, — подумала Люсиль. — Любопытство ест их изнутри. Если бы они могли, то разодрали бы меня на кусочки». Она слабо улыбнулась.

— Мне действительно холодно. Попрошу Шарля принести манто.

— Я сам схожу, — предложил Джонни. — В гардеробе такой красивый молодой человек…

Он быстро вернулся. Люсиль больше не смотрела на Антуана, но все время, словно птица, видела его уголком глаза.

— О, у вас новое манто, — воскликнула Клер. — Какое великолепие, какой цвет, жемчужный…

— Мне привез его из Нью-Йорка Шарль, — ответила Люсиль.

И в этот самый момент она поймала взгляд Антуана. То, что она прочла в нем, ударило ее, словно плетью. Ей захотелось дать ему пощечину. Люсиль резко развернулась и пошла к другим гостям.

— Когда-то и я с ума сходила от норковых манто, — сказала Клер.

Диана нахмурилась. Она взглянула на Антуана. О, она так хорошо знала это выражение лица, она называла его «слепым»: неподвижное, пустое…

— Принесите мне виски, — попросила она.

Она не смела задавать ему вопросы, поэтому отдавала приказы. Это успокаивало.

За весь вечер Люсиль и Антуан не сделали и шагу навстречу друг другу. Но где-то в полночь они оказались одни за целым столом: все отправились танцевать. Они сидели на противоположных концах, и он не мог подойти к ней. Он знал, что нагрубит, и боялся окончательно восстановить ее против себя. Он так страдал эти два дня, что чувствовал себя совершенно раздавленным. Он представлял ее в объятиях Шарля, видел, как она целует его, слышал слова, которые она говорила ему… ему. Он смертельно ревновал эту женщину. Антуан встал, обошел стол и сел рядом.

Она даже не посмотрела на него, и тогда, неожиданно для себя, он сломался. Он склонился к ней. Это невозможно, невозможно вынести. Неужели эта рассеянная незнакомка несколько дней тому назад лежала обнаженная на его постели, рядом с ним?

— Люсиль, что ты делаешь с нами?

— А ты? — ответила она. — Тебе приспичило, и вот я обязана все порвать в двадцать четыре часа. Это невозможно.

Она чувствовала, что полна отчаяния, но вместе с тем, и удивительного спокойствия, словно природа после смерча.

— Мне вовсе не приспичило, — возразил он обиженно. — Я ревную. И ничего не могу с собой поделать. Вся эта ложь невыносима, она убивает меня. Поверь мне. От одной мысли что… что… — Он задохнулся, провел рукой по лицу и спросил: — Скажи, после того как Шарль вернулся, ты… то есть вы… ну…

Люсиль резко повернулась к нему.

— Ты хочешь знать, спала ли я с ним? А как же! Ведь он подарил мне манто.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — пробормотал он.

— Да, не знаю. Но ты… ты же подумал это. Я прочла это у тебя на лице только что. Ненавижу тебя за это.

К столу подошла какая-то пара, и Антуан резко поднялся.

— Пойдем потанцуем, — сказал он, — нам надо поговорить.

— Нет, разве я сказала неправду?

— Может быть, чисто рефлекторно. Это со всеми может случиться.

— Не бывает вульгарных рефлексов, — сказала она и отвернулась от него.

«И она еще делает из меня виноватого, — подумал он. — Врет мне без конца, а я виноват». Его охватила такая злоба, что он схватил ее за руку и дернул с такой силой, что все оглянулись на них.

— Пошли танцевать.

Она вырывалась. От боли и негодования у нее выступили слезы.

— Я не хочу танцевать. — Антуан почувствовал, что стал пленником самого себя: он не мог отпустить ее и не в силах был заставить танцевать. В то же время ее слезы напугали его. Он подумал: «Я никогда не видел, как она плачет. Мне хотелось бы, чтобы она плакала ночью, прижавшись ко мне… а я бы успокаивал ее».

— Отпусти меня, — сказала она тихо.

Ситуация становилась нелепой. Конечно, он был сильнее и без труда поднял ее со стула. Она даже не улыбалась, слишком все было глупо и не похоже на шутку. Все смотрели на них. Она боялась его… она все еще любила его.

— Вот значит как выглядит вальс-сомнение, — раздался за спиной Антуана голос Шарля.

Антуан резко выпустил Люсиль и повернулся к Шарлю. Он собирался хорошенько врезать этому старому идиоту по морде и навсегда покинуть это общество. Но рядом с Шарлем стояла Диана. Невозмутимо улыбаясь, она с легким интересом наблюдала за сценой.

— Вы что, хотите заставить танцевать Люсиль силой?

— Да, — ответил Антуан, глядя ей в глаза. Сегодня же он покинет ее, покинет навсегда. От этой мысли ему стало очень спокойно. И все же ему было очень жаль ее. Уж она-то была тут совершенно ни при чем, он никогда не любил ее.

— Но, кажется, вы уже давно вышли из подросткового возраста.

Люсиль села за стол. Шарль склонился к ней и с улыбкой на жестком, напряженном лице спросил, что произошло. Люсиль тоже с улыбкой что-то ответила. Она могла сказать ему что угодно: у нее всегда была богатая фантазия. У этих людей вообще было неплохо с фантазией. Любой из них придумал бы, что угодно, лишь бы сохранить свои тайны. Любой, но только не он, Антуан. Поколебавшись несколько секунд, он как-то странно повернулся и быстро зашагал прочь.

14

За окном шел дождь. Она слушала, как тяжелые капли разбивались о тротуар. Мягкий, меланхоличный летний дождь. День уже пробивался сквозь занавески, оставляя яркие полосы на ковре. Она лежала в постели. Не в силах встать, не в силах спать дальше. Сердце надрывно колотилось, и она чувствовала, как оно содрогается там, внутри, отсылая яростными толчками кровь. Оно словно отбрасывало ее, и Люсиль чувствовала, как тяжелеют пальцы, как бешено бьется синяя жилка у левого виска, дрожит, словно пущенная стрела. Нет, она не могла успокоить глупое сердце. Вот уже два часа она боролась с ним, а под конец махнула на него рукой. Глупое, безнадежно глупое сердце. Они уехали из Пре-Кателан почти сразу после того, как исчез Антуан. Люсиль тогда оглянулась, отметила бледность Дианы и всеобщее оживление гостей по поводу скандала.

Нет, нет, она вовсе не сердилась. Она даже с удивлением спрашивала себя, какая муха его укусила. Когда речь зашла о манто, взгляд Антуана показался ей оскорбительным. Он словно говорил: «Продаешься…» Но с другой стороны, разве это отчасти не правда? Она жила на средства Шарля, получала от него подарки, и была рада им (конечно, не из-за их ценности, ей просто было приятно внимание). Но так или иначе, ведь принимала же. Вообще-то она и не собиралась этого отрицать. Ей казалось естественным быть на содержании у мужчины, у которого есть на это средства и которого она вдобавок ко всему уважала. Антуан ошибся в другом, страшно ошибся. Он решил, что она осталась с Шарлем лишь ради его денег. И именно ради них отказалась от него, Антуана. Наверное, он решил, что она способна на такого рода расчет, и презирал, презирал ее. Она уже знала по собственному опыту, что ревность может привести человека к низости, неблагородным мыслям и поступкам. Но она не в силах была вынести этого от Антуана, как бы он ни ревновал. Она верила в него, между ними установилось нечто вроде родства. Потому-то она теперь не могла отделаться от ощущения, что он ударил ее в спину.

А что она могла ему сказать? «Да, конечно, Шарль привез мне это манто, и я ему обрадовалась. Да, конечно, я спала с ним. Это случалось и раньше. Но, конечно, это совсем не похоже на то, что было между нами. Потому что страсть бывает только одна, и она ни на что не похожа. Только с тобой мое тело способно по-настоящему любить и фантазировать. Ты должен был бы давно понять это». Но нет, он не желал ничего понимать. Сто раз проверено и перепроверено, что мужчина не способен понять подобных вещей, вообще понять женщину. Вдруг она сообразила, что рассуждает, как суфражистка, и разозлилась. «В конце концов я же не говорю с ним об его отношениях с Дианой. Что я дура что ли! А если я и дура, то что могу с этим поделать? Ничего». Но если она ничего не будет делать и будет сидеть сложа руки, то потеряет Антуана. От одной этой мысли Люсиль задрожала. Было четыре часа утра.

В спальню вошел Шарль и осторожно сел на краешек постели. Лицо его осунулось. В ярком утреннем свете он действительно выглядел на все свои пятьдесят. Даже спортивного покроя халат, который был на нем, не в силах был сделать его моложе. Он положил руку Люсиль на плечо и какое-то время молча смотрел на нее.

— Вы тоже не спите?

Она кивнула ему в ответ и попыталась улыбнуться. Она хотела было объяснить свою бессонницу плохой кухней ресторана, но даже на это у нее не было сил. Она лишь устало закрыла глаза.

— Может быть, нам стоит… — начал было Шарль, но остановился. В конце концов он набрал в легкие воздуха и продолжил более уверенным голосом. — Вы можете сейчас уехать из Парижа? Одна или со мной? На юг, например? Море от всего лечит, вы не раз так говорили.

Люсиль даже не стала выяснять, от чего ей следовало вылечиться. Что-то в голосе Шарля говорило, что этого не следует делать.

— Юг, — мечтательно протянула она. — Юг…

И сквозь закрытые веки увидала, как волны набегают на белый песок, как тонет заходящее солнце, окрашивая пляж в красный цвет. Она любила эти прекрасные морские пейзажи. Ей всегда их не хватало…

— Я поеду с вами, как только вы захотите, — сказала она. Она открыла глаза и посмотрела на него, но он смотрел в сторону. Она удивилось было, но затем с удивлением почувствовала, как горят щеки. Оказалось, что все это время из глаз ее текли и текли слезы.

В начале мая на Лазурном Берегу обычно мало отдыхающих, поэтому единственные работавшие ресторан, отель и пляж были полностью в их распоряжении. Прошло восемь дней, и по истечении этого срока у Шарля вновь появилась надежда. Люсиль часами загорала на солнце, часами сидела в море, много читала, обсуждала с Шарлем прочитанное, ела печеную рыбу, играла в карты с немногочисленными соседями по пляжу… Одним словом, казалась счастливой. Во всяком случае довольной. Вот только пила много по вечерам и однажды ночью, когда они занимались любовью, была так жадна и агрессивна, что он даже не узнал ее. Но Шарль не подозревал, что каждый день она жила в надежде на встречу с Антуаном. Она загорала, чтобы понравиться ему, ела, чтобы не казаться слишком тощей, читала книги, вышедшие в его издательстве, чтобы потом обсудить их с ним. И пила. Пила, чтобы забыть его, чтобы уснуть. Она делала все ради него, конечно, не признаваясь в этом даже самой себе. Она словно смирилось с тем, что у нее отняли ее половину, половину ее самой. Но порой, когда она забывала о знойном солнце, прохладном море и теплом песке, воспоминания об Антуане обрушивались на нее, как тяжеленная глыба. И несмотря на боль, эти воспоминания были счастьем, счастьем вперемешку с отчаянием, и она предавалась им, раскинув руки на песке, словно ее распяли. Только гвозди были вбиты не в руки и ноги, а в сердце и память. И что значило это солнце или море — все то, что когда-то так скрашивало жизнь и делало ее счастливой. Ведь Антуана не было рядом, и он не мог разделить с ней эти радости жизни. А как бы было хорошо! Они бы плавали вместе, и его светлые, выгоревшие на солнце волосы обвивали бы ее. Они бы целовались, качаясь на волнах, а потом, затерявшись среди дюн, занимались бы любовью. И время бы стало ни чем иным, как просто вещью, которую убиваешь. Наоборот, они бы берегли его, боролись бы за каждое мгновение, замедляя его бег. Когда ее мучения достигали предела, она вставала и отправлялась в бар на другом конце пляжа. Это было так далеко, что Шарль не мог наблюдать за ней. Под саркастическим взглядом бармена она быстро выпивала два-три коктейля. Должно быть, бармен принимал ее за алкоголичку, которая стыдится себя. Но ей было глубоко наплевать на это. А потом… наверное, этим все и кончится, в конце концов она станет ею. Затем она возвращалась назад, ложилась у ног Шарля, который сидел на стуле под зонтиком, и закрывала глаза. Солнце превращалось в белый круг, жара исчезала, алкоголь бродил в крови, и образ Антуана расплывался и исчезал, не в силах больше причинить ей боль. На несколько часов она обретала счастье и успокоение, становилась бездумным растением. А Шарль выглядел счастливым, и это было немало. Когда он шел ей навстречу во фланелевых брюках, темно-синем блайзере, мокасинах и платочке, аккуратно повязанном под воротником рубашки, она изо всех сил гнала от себя воспоминания об Антуане. Антуан… расстегнутая на широкой груди рубашка, узкие бедра, длинные ноги в старых потертых джинсах, босые ноги и волосы, падающие на глаза. У нее было немало знакомых молодых людей в жизни. Нет, вовсе не его молодость привлекла ее. Она полюбила бы его, будь он даже старым. И все же она любила его молодость, как его светлые волосы, пуританские взгляды… как любила его чувственность, любила за то, что он ее любил и за то, что теперь не любит. Да, все было именно так. Ее любовь превратилась в стену, отгородившую от нее солнце и вкус к жизни. И ей было стыдно. Ведь она всегда считала, что вся ее мораль вмещается в два слова: «быть счастливой». И что может быть хуже, когда ты сам разрушаешь свое счастье. Многие из их круга осуждали ее за такие взгляды. Они просто ничего не понимали…

«А теперь я расплачиваюсь», — думала она с отвращением. Отвращение было тем сильнее, что она никогда не верила во все эти моральные и социальные табу, вроде чувства долга. Сколько раз она наблюдала за тем, как люди ломают ими свою жизнь! Отсюда и ее отвращение, как перед постыдной болезнью. И что же? Она вдруг обнаружила, что тоже заразилась ею. Она страдала, но не была способна упиваться своим страданием, а это было гораздо хуже.

Шарль должен был вернуться в Париж. Она проводила его на вокзал, пообещала хорошо себя вести и вообще была с ним очень ласкова. Он обещал вернуться через шесть дней, а до этого звонить каждый вечер. И он звонил, каждый вечер. Но на пятый день, когда раздался звонок, она небрежно сняла трубку и услышала голос Антуана. Она не видела его пятнадцать дней.

15

Покинув Пре-Ктелан, Антуан пересек пешком Булонский лес. Он шел, разговаривая вслух с самим собой, словно сумасшедший. Завидев его, шофер Дианы бросился открывать дверцу машины, но к его огромному изумлению, Антуан сунул ему пять тысяч франков и пробормотал: «Это вам за все. Конечно, это немного, но больше у меня при себе нет». Ему так не терпелось поскорее покончить с Дианой, что он счел, что все должны поскорее узнать об этом. На авеню Гранд-Арме к нему подошла проститутка, но он заявил ей, что сыт по горло такими, как она. Затем он вернулся назад и битых полчаса искал ее, чтобы извиниться. Наверное, она нашла себе утешителя получше, и так и не встретив ее, Антуан отправился на Елисейские поля. Там он зашел в бар и чуть не подрался с каким-то пьянчугой. Они повздорили из-за политики, но на самом деле Антуан хотел раз двадцать подряд послушать пластинку с той песней, под которую они танцевали с Люсиль. «Значит, ты говоришь, что несчастлив. Ну что ж, в таком случае будь несчастным до конца», — подумал он. А для этого нужно было пробиться к музыкальному автомату, к которому словно прилип этот чертов пьяница. Одержав победу в этом боксерском матче, Антуан, ко всеобщей скуке, раз восемь поставил одну и ту же пластинку, а затем был вынужден оставить у бармена свое удостоверение личности, потому что у него не было ни копейки денег. Вернулся он к себе лишь в три часа утра. Утренняя прохлада сбила с него хмель, но все равно он чувствовал себя подгулявшим юнцом. Да, подчас несчастье придает силы и вызывает ощущения, подобные тем, которые дает эйфория.

А у подъезда, сидя в своем роскошном автомобиле, его ждала Диана. Он еще издалека узнал ее «ройс» и с трудом поборол желание свернуть в сторону. Мысль о несчастном шофере, который, засыпая на ходу от усталости, был вынужден ждать, когда дружок мадам соизволит вернуться домой, заставила его идти прямо. Он подошел, открыл дверцу, и, ни слова не говоря, Диана вышла. Она успела заново накраситься в машине и теперь, в утреннем свете, рот казался слишком красным, а сама она — довольно молодой и слегка растерянной. А Диана и вправду не знала, как поступить. Выло ли ошибкой приезжать сюда, на рассвете, ради того, чтобы покончить с любовником. А может быть, ошибкой было то, что она связалась с ним два года назад? Ошибка… Она была словно музыка, сопровождавшая фильм под названием «жизнь». Только до этого мягкая и нежная, она вдруг стала подобна жестоким и неумолимым тамтамам. Диана словно видела себя со стороны: вот она выходит из машины, вот подает руку Антуану… Изо всех сил она пыталась продлить роль любимой женщины, прежде чем вступить в другую, страшную роль брошенной. И тогда, отпуская шофера, она повернулась к нему и заговорщицки улыбнулась, словно понимая, что он последний свидетель ее счастья.

— Я не побеспокою вас? — спросила она.

Антуан качнул головой. Он открыл дверь своей квартиры и отступил в сторону. Всего один раз она была у него дома. Они тогда только познакомились, и ей казалось забавным провести ночь на квартире у этого неуклюжего плохо одетого молодого человека. Затем она предоставила ему свою спальню, свою огромную кровать, роскошь своей квартиры на улице Камбон. Тогда эта комната показалось ей жалкой и неуютной. Но сейчас, сейчас она отдала бы все на свете лишь бы остаться здесь, спать на этой колченогой кровати, складывая одежду на убогий стул. Антуан задернул шторы, зажег красную лампу у кровати и устало провел ладонью по лицу. У него отросла щетина, и, казалось, за последние несколько часов он похудел. Одним словом, он был похож на бродягу. Как быстро и легко мужчины теряют элегантный вид! Теперь она уже не знала, что сказать ему. Когда он так внезапно ушел, она все повторяла и повторяла про себя: «Он должен мне объяснить». Но разве он что-то должен ей? Разве кто-то в этом мире кому-то что-то должен? Она села на узкую кровать и чуть было уже не сказала: «Антуан, я просто соскучилась и хотела вас видеть. Я так волновалась, устала и теперь хочу только спать. Давайте спать». Но Антуан неподвижно стоял посреди комнаты и ждал. Все в его облике говорило о том, что он желает прояснить ситуацию, а это значило порвать с ней, сделать ужасно больно.

— Вы так внезапно меня покинули, — сказала она.

— Извините.

Они говорили, словно два актера на сцене. Он чувствовал это и собирался с духом, чтобы сказать эту ужасную, но неизбежную фразу: «Между нами все кончено». Он рассчитывал, что она станет упрекать его, упомянет Люсиль. Тогда он разозлится и сможет быть грубым. Но у нее был такой нежный, обреченный вид, что он с ужасом подумал, что совсем не знает ее, что даже ничего не сделал ради того, чтобы узнать ее получше. А может быть, она относилась к нему иначе, чем как просто к неутомимому любовнику? Он всегда думал, что лишь удовлетворенная чувственность и неудовлетворенное тщеславие (потому что ей так и не удалось полностью прибрать его к рукам, как иных любовников) заставляли ее удерживать его. А может быть, все не так просто? А вдруг Диана расплачется? Нет, это было просто невозможно. Легенда о гордой, неуязвимой Диане была известна всему Парижу, и Антуан не раз слышал об этом. Казалось, еще мгновение, и они наконец поймут друг друга. Но тут Диана достала из сумочки золотую пудреницу и принялась поправлять косметику. Это был жест отчаяния, но Антуан расценил его как жест безразличия. «Раз уж Люсиль не любит меня, кто ж меня может полюбить!» — подумал он. Как часто в горе люди с наслаждением растравляют свои раны! Антуан закурил.

Резким, нетерпеливым жестом он бросил спичку в камин. Этот жест Диана расценила как признак скуки, и гнев охватил ее. Она забыла об Антуане, о своей любви, она думала лишь о себе. Мужчина, ее любовник посмел бросить ее посреди вечера, безо всяких на то причин, на глазах у всех ее друзей! Дрожащей рукой она взяла предложенную Антуаном сигарету. Он поднес спичку. Во рту неприятно горчило: она слишком много курила этим вечером. И тут она сообразила, что долетавший с улицы, непрерывный и раздражавший ее шум, был всего лишь пением птиц. Они проснулись и с безумной радостью приветствовали первые лучи солнца над Парижем. Она взглянула на Антуана:

— Я могу знать причину вашего бегства? Или это меня не касается?

— Можете, — ответил Антуан. Он смотрел ей прямо в лицо и легкая гримаса исказила его рот. — Я люблю Люсиль… Люсиль Сен-Леже, — добавил он глупо, как будто была еще какая-то Люсиль.

Диана опустила глаза. На сумочке виднелась царапина. Надо купить новую. Она упрямо смотрела на эту царапину, стараясь думать только о ней. «Обо что это я задела?» Она ждала, ждала, когда сердце снова начнет биться или взорвется день. Пусть произойдет что угодно: зазвонит телефон, упадет атомная бомба, кто-нибудь завопит на улице… Только бы перекрыть этот внутренний крик умиравшего сердца. Но ничего не происходило, и птицы, как ни в чем не бывало, продолжали весело щебетать. И эта их радость была ужасна, оскорбительна.

— Вот как, — проговорила она… — Могли мне сказать об этом и раньше.

— Я сам не знал, — ответил Антуан. — Не был уверен. Я думал, что просто ревную. Но вы же видели: она не любит меня. Теперь-то я это понимаю. Мне очень плохо…

Он мог бы говорить и говорить. Ведь он еще ни с кем не говорил о Люсиль. А это было так приятно… так болезненно приятно. И с присущим только мужчинам эгоизмом, он забыл, что говорит о ней Диане. Хотя Диана услышала лишь слово «ревную».

— Почему же вы ревнуете? Ревновать можешь лишь того, кем владеешь. Сколько раз вы повторяли это… Вы что же, были ее любовником?

Антуан не ответил. Гнев вновь охватил Диану, и ей стало полегче.

— Вы ревнуете к Блассан-Линьеру? Или у малышки есть еще два-три любовника? А может, больше? Мой бедный Антуан, вы все равно не смогли бы содержать ее в одиночку. Может, это вас немного утешит.

— Не в этом дело, — сухо ответил Антуан.

Она судила о Люсиль так же, как он четыре часа назад, но Антуан неожиданно возненавидел ее за это. Она не смела презирать ее. Он сказал ей правду, и теперь она может уйти. Пусть убирается и оставит его одного, с воспоминаниями о Люсиль, о ее глазах, полных слез. Почему она плакала? Потому что он сделал ей больно, грубо схватив за руку, или потому что боялась потерять его?

Словно издалека раздался голос Дианы:

— И где же вы с ней встречались, здесь?

— Да, во второй половине дня.

И он вспомнил, каким было ее лицо в минуты любви, ее тело, голос, все то, что он потерял по собственной глупости. В нем вдруг проснулось желание бороться. Больше Люсиль не будет подниматься по его лестнице, не будет этих жарких объятий в красном свете ночника. Антуан повернулся, и Диана увидела перед собой лицо, переполненное такой тоской, что далее отступила.

— Я знала, что вы не любите меня, — сказала она. — Но я надеялась, что вы, по крайней мере, уважаете меня…

Он бросил на нее непонимающий взгляд. Взгляд мужчины, который никогда не будет уважать любовницу, если не любит ее. Нет, конечно, он испытывал к ней некое уважение, но инстинктивно, в глубине души, презирал ее, как последнюю из проституток. Потому что она два года жила с ним, не требуя, чтобы он любил ее, или хотя бы говорил, что любит… и не говорила этого сама. И тогда, уже слишком поздно, она прочла в золотистых глазах Антуана детскую, жестокую сентиментальность, которая не может обойтись без слов, сцен и криков любви. Элегантное молчание — пустое место для молодых. С другой стороны она знала, что, если бросится сейчас на постель, крича и катаясь (а именно это ей сейчас и хотелось сделать), то лишь напугает его и вызовет отвращение. Он уже привык к ее роли за два года, привык к ее безукоризненному профилю, и иного он не желал. Что ж, за гордую осанку дорого платят. Но именно эта гордость, бывшая неотъемлемой частью ее светского образа, стала теперь ее верным союзником, помогла сохранить присутствие духа. Гордость — она перестала замечать ее, и вот, теперь, она с удивлением взирала на нее. Она редко пользовалась ею, но вот Антуан не любит ее, и гордость, сокровище, о котором она и не знала, спасало от самого худшего: отвращения к самой себе.

— Почему вы сказали мне об этом сегодня? — спросила она спокойным голосом. — Вы могли бы так продолжать и дальше. Я ни о чем не догадывалась. Вернее, не желала догадываться.

— Мне слишком плохо, что бы еще и лгать, — ответил Антуан.

И действительно, с огромным удивлением подумал Антуан, он мог бы лгать Диане всю ночь, утешать ее, если бы знал, что завтра он встретится с Люсиль, что она любит его. Ради счастья ты готов на все. И тут он понял Люсиль, ее жизненную простоту, то, как она легко обманывала Шарля и себя, все то, что он ставил ей в вину последние недели. Но теперь было поздно, все было поздно: он смертельно обидел ее, и она не захочет о нем больше слышать. Но что делает эта женщина в его квартире? Он взглянул на Диану. Она поняла этот взгляд и ударила в слепой ярости:

— А как же ваша дорогая Сара? — спросила она вкрадчиво. — Какое ее место во всей этой истории? Неужели она, наконец, окончательно умерла?

Он не ответил. Он смотрел на нее с ненавистью, и эта ненависть была ей по душе. Уж лучше того жалобно-дружеского взгляда, которым он смотрел на нее до этого. Диана шла напролом: пусть будет грубость, жестокость, пусть потом они никогда не простят друг друга. Так было проще, так было легче.

— Я думаю, будет лучше, если вы уйдете, — сказал он наконец. — Мне бы не хотелось, чтобы наше расставание превратилось в склоку. Вы всегда были очень добры ко мне.

— Я никогда и ни к кому не была добра, — сказала Диана, поднимаясь с кровати. — Просто вы меня удовлетворяли, в определенном смысле. Вот и все.

Она стояла перед ним, гордо подняв голову, глядя ему в глаза. Он и не знал, что будь у него иное выражение лица, или мелькни на нем хотя бы тень раскаяния или сожаления, она упала бы ему на грудь, заливаясь слезами. Но он не сожалел, и ей ничего не оставалось, как протянуть ему руку. Он машинально склонился и поцеловал ее. В последний раз она смотрела на его склоненную голову, на этот светловолосый затылок. Выражение муки мелькнуло у нее на лице, но лишь Антуан поднял голову, оно тут же исчезло. Она сказала: «До свидания», — и выходя, задела косяк двери. Он жил на четвертом этаже, и она молча спустилась на второй. Она знала, что он не видит ее, и, прижавшись своим прекрасным, известным всему Парижу лицом к влажной и грязной стене, тихо заплакала.

16

Две недели Антуан провел в одиночестве. Он много ходил пешком, ни с кем не разговаривал и даже не удивлялся, когда при встрече друзья Дианы делали вид, что не знакомы с ним. Он знал правила игры: Диана ввела его в чужой круг и, расставшись с нею, он автоматически выбывал из круга. Таков был закон, и Антуан даже удивился, когда однажды вечером повстречал Клер, и та соизволила поговорить с ним. Она сообщила, что Люсиль и Шарль уехали отдыхать в Сен-Тропез и нисколько не удивилась тому, что Антуан ничего не знал об этом. Должно быть, ей казалось очевидным, что расставшись с одной женщиной, он должен был потерять навсегда и другую. Эта мысль развеселила его, хотя тогда у него редко возникало желание смеяться. Ему не давали покоя строчки из Аполлинера: «По моему прекрасному Парижу брожу, где нету смысла умирать. Рычащие автобусов стада…» Он не помнил, что было дальше, но даже не стал искать цитату. А Париж: был действительно прекрасен, той разрывающей сердце красотой, светлый, синий, томный… Да, действительно не было смысла умирать… и жить тоже. Если задуматься, все складывалось к лучшему. Люсиль отдыхала на берегу Средиземного моря, которое так обожала. Должно быть, она счастлива и может быть, даже обманывает Шарля с каким-нибудь местным красавцем. Диана повсюду ходила с молодым кубинским дипломатом. Антуан видел в газете их снимок на премьере балета. А что до него самого, то он много читал, почти не пил и лишь по ночам, вспоминая Люсиль, в бешенстве ворочался на постели. Дело было сделано, и ничего нельзя вернуть. Он почти смирился с этой мыслю. Память не могла найти ни единой зацепки, чтобы исправить положение. Но та же память возвращала ему лицо Люсиль в минуты страсти, воспоминания о собственном счастье. А было ли и Люсиль так же хорошо с ним, как ему с ней? Разве можно сказать с уверенностью об ощущениях другого. А может быть, с кем-то ей было еще лучше? Он не мог поверить в то, что стал для нее так же необходим, как она для него. Иногда он вспоминал тот день, когда опоздал на свидание, ее полные отчаяния глаза и голос: «Знаешь, я, кажется, действительно люблю тебя». Какой же он был дурак: упустил свое счастье. Он думал лишь о ее теле, а следовало бы подумать о ней самой. Да, телом она принадлежала ему, но в остальном — ускользала. Конечно, они смеялись вместе, но что такое смех? Беспечный спутник любви. Но его одного мало. Нужно еще научиться вместе страдать. И он вспоминал тот вечер в Пре-Кателан, слезы на ее лице. Но что теперь было говорить об этом: Люсиль ушла. И тогда он заставлял себя больше не думать о ней, но все равно вновь и вновь в своем воображении затевал с ней разговор, спорил… Казалось, этому не будет конца.

На пятнадцатый день у кафе «Флора» Антуан повстречал Джонни. Тот был в отпуске и слонялся без дела. Джонни был искренне рад встрече. Они сели за столик и заказали виски. Антуана очень забавляло то, с какой гордостью Джонни отвечал на приветствия своих друзей. Антуан знал, что красив, но относился к этому спокойно, примерно так же, как к тому, что был блондином.

— А как поживает Люсиль? — спросил как бы между прочим Джонни.

— Я ничего о ней не знаю.

Джонни засмеялся.

— Так и знал. Что ж, думаю вы правильно поступили, что порвали с ней. Она — прелестное существо, но очень опасное. Скорее всего она кончит алкоголизмом, а Шарль будет продолжать нянчиться с ней.

— Это почему же? — Антуан следил за своим голосом и старался казаться безразличным.

— Да она уже на верной дорожке. Один мой друг видел ее: она шла, качаясь, по пляжу. Впрочем, вас это, наверное, не удивляет.

Взглянув на Антуана, он снова засмеялся.

— Ну-ну, только не делайте вид, будто не знали, что она была по уши влюблена в вас. Это было видно за километр. Да что с вами?

Антуан хохотал. Он смеялся и смеялся, не в силах остановиться. Он был пьян от счастья, от стыда… Какой же он тупица! Он всегда был непроходимым тупицей. Конечно, она любила его, она думала о нем. И как только он мог вообразить, что после двух месяцев такого счастья, она оставалась безразличной к нему. Как он мог быть таким пессимистом, эгоистом, глупцом? Она любила его, ей было плохо без него, и она пила потихоньку от всех. Может быть, она даже решила, что он забыл о ней. Он, который все эти пятнадцать дней только о ней и думал. Может быть, она даже страдала, страдала из-за его глупости. Он сейчас же поедет к ней, все объяснит… Она поймет его, обязательно поймет, он попросит у нее прощенья, и они будут целоваться часами. Где, черт возьми, находится этот Сен-Тропез?

Антуан встал.

— Да что с вами? — Джонни ничего не мог понять. — Да успокойтесь же. Вы похожи на сумасшедшего.

— Простите, — проговорил Антуан. — Мне нужно срочно позвонить.

Он побежал домой, схватился за телефон, поругался с телефонисткой, которая никак не могла нормально объяснить, как набрать по автомату департамент Вар, затем стал обзванивать отели. В четвертом по счету ему ответили, что мадемуазель Сен-Леже сейчас на пляже, но скоро вернется. Он попросил соединить, когда она вернется, и лег на кровать. Рука ждала на трубке, как рука Ланцелота Озерного на рукоятке меча. Он был готов ждать два часа, шесть, десять, всю жизнь. Он был счастлив. Как никогда.

В четыре часа раздался звонок.

— Люсиль? Это Антуан.

— Антуан, — повторила она, словно во сне.

— Я хотел бы… я хотел бы встретиться с тобой. Я могу приехать?

— Да, — ответила она. — Когда?

Несмотря на то, что ее голос звучал спокойно, он понял по этим отрывочным фразам, что то страшное и жестокое, что мучило их обоих все пятнадцать дней, уходит. Он смотрел на свою руку, которая словно чужая лежала на кровати, и удивлялся, почему она не дрожит.

— Я сяду в первый же самолет, — сказал он. — Выезжаю немедленно. Ты встретишь меня в Ницце?

— Да, — ответила она и, поколебавшись, спросила: — Ты сейчас дома?

Но прежде чем ответить, он как дурак несколько раз повторил в трубку: «Люсиль, Люсиль, Люсиль…»

— Приезжай скорее, — сказала она и повесила трубку.

И только тут он подумал о том, что рядом с Люсиль может быть Шарль и что у него нет денег на билет. Но он подумал об этом так, между прочим. В ту минуту он был способен на все: ограбить какого-нибудь пассажира, убить Шарля, угнать Боинг.

И действительно, в полвосьмого он уже сидел в самолете, и проходившая мимо стюардесса предлагала ему полюбоваться из иллюминатора видом на Лион.

Повесив трубку, Люсиль закрыла книгу, достала из шкафа свитер, взяла ключи от машины, которую Шарль арендовал, и спустилась вниз. В коридоре она увидела свое отражение в зеркале и улыбнулась ему. Так улыбаются тяжело больному, обреченному человеку. Все знают, что он уже никогда не поправится, и вдруг он выздоровел и вышел из больницы. Она подумала, что надо быть осторожной в пути: дорога плохая и полна крутых поворотов. Ничто не должно было помешать ее встрече с Антуаном: ни глупый пес, решивший перебежать шоссе, ни неосторожный водитель. Первый самолет из Парижа прибывал в шесть часов, и, хотя Антуан никак не мог успеть на него, Люсиль все равно встала у выхода. Следующий рейс прибывал в восемь. Она купила детектив и устроилась на втором этаже в баре. Напрасно она пыталась понять, что же там происходило с этим смешным частным сыщиком. Когда черные строчки на белых страницах кончились, она посмотрела на часы: было всего лишь семь часов.

Прошел час, как два, как тридцать лет, и вот появился Антуан. Он вышел первым, потому что у него не было багажа. Пока он шел ей навстречу, она заметила, что он похудел, выглядит бледным и усталым, плохо одет. И еще она окончательно поняла, что любит его. Но вот он неловко приблизился к ней, глядя в сторону, они пожали друг другу руки и, постояв минуту в нерешительности, направились к выходу. Он что-то говорил о ее загаре, а она расспрашивала о полете. Они подошли к машине, и Антуан сел за руль. Ночь была теплой, пахло морем и бензином. Несколько километров они проехали молча, потом Антуан остановил машину на обочине и привлек Люсиль к себе. Нет, он не целовал ее, он просто прижался щекой к ее щеке. Она готова была заплакать, настолько ей стало легче. Когда он заговорил, то голос зазвучал тихо и нежно, словно он говорил с ребенком.

— А где Шарль? Теперь надо ему все сказать.

— Да, — ответила она. — Он в Париже.

— Тогда мы уедем сегодня же ночным поездом. Есть ночной поезд на Париж? В Канне точно есть.

Она кивнула, слегка отстранилась, заглянула, наконец, в его глаза. Он наклонился и поцеловал ее.

— Я знал, — сказал Шарль.

Он стоял к ней спиной, прижавшись лбом к оконному стеклу. Люсиль сидела на своей кровати. Она так устала, что ноги не держали ее. В ушах все еще звучал стук колес. Они прибыли на Лионский вокзал очень рано. Шел дождь. Потом она позвонила Шарлю из квартиры Антуана, из их общей квартиры. Они договорились встретиться у Шарля. Она приехала раньше, но ждала недолго, он вскоре появился. Прямо с ходу она сказала ему, что любит Антуана и уходит. И вот теперь он стоял к ней спиной и делал вид, что смотрит в окно. Как странно, подумала Люсиль, затылок Шарля не вызывал в ней никаких эмоций, а вот затылок Антуана, с перекрученными светлыми волосами, наоборот рождал в сердце столько нежности. Есть люди, о которых никогда не скажешь, что у них было детство.

— Я думал, что это не будет иметь никаких последствий. Понимаете, я надеялся… — Он замолчал и резко повернулся к ней. — Я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Не думайте, что я смогу забыть вас, кем-нибудь заменить… Я слишком стар для таких резких поворотов. — Он мягко улыбнулся. — А потом, вы все равно вернетесь ко мне. Потому что я люблю вас такой, какая вы есть. А Антуан любит вас такой, какой вы бываете с ним. Он хочет быть счастливым с вами. Это так понятно в его возрасте. А я хочу, чтобы вы были счастливы независимо от меня. И мне остается только ждать. — Она хотела было возразить, но Шарль быстро поднял руку. — К тому же скоро он начнет упрекать вас, а может быть, уже упрекает за то, что вы такая, какая есть, за вашу беззаботность, эпикурейство или даже трусость. То, что он считает вашими недостатками, вскоре начнет раздражать его. Он еще не понимает, что сила женщины в том, за что ее любят мужчины. И что из того, если именно эти недостатки рождают любовь. Живя с вами, он поймет это. Он поймет, что вы веселая и обаятельная благодаря этим своим недостаткам. Но будет уже поздно. Так, по крайней мере, мне кажется. И вы вернетесь ко мне. Потому что вы знаете, что я знаю. — Он снова улыбнулся. — Вы не привыкли слышать от меня таких длинных речей, не так ли? Прошу вас, передайте ему следующее: если он сделает вам плохо, если он не вернет вас через месяц или три года такой же счастливой как сейчас, то я раздавлю его.

Теперь в нем клокотала ярость, и Люсиль с удивлением смотрела на бывшего любовника. Он будто олицетворял собой силу: таким она его никогда не видела.

— Я даже не пытаюсь задержать вас, это было бы глупо, не так ли? Но помните об одном: я жду вас. Вы можете вернуться, когда угодно. Если у вас возникнет в чем-либо надобность, я всегда помогу вам. Вы уходите прямо сейчас?

Она кивнула головой.

— Возьмите с собой все свои вещи. — Люсиль отрицательно качнула головой. — Тем хуже для меня. Мне будет больно смотреть на ваши платья в шкафу и машину в гараже. Потом, может быть, вы уезжаете надолго… — добавил он с жалкой улыбкой.

Не в силах двинуться с места, Люсиль смотрела на него. Она знала, что все будет именно так, то есть ужасно, потому что Шарль был безупречен. Да, все происходило так, как она и думала. И к отчаянию, за то что она заставляла его страдать, примешивалось чувство гордости за то, что такой человек любил ее. Нет, это было невозможно… Она не могла оставить его одного в огромной квартире. Она встала.

— Шарль, я…

— Нет, — сказал он. — Вы и так долго ждали. Уходите.

Секунду он стоял неподвижно перед ней, словно задумавшись или мечтая, потом провел рукой по ее волосам и отвернулся.

— Уходите. Я пришлю ваши вещи на улицу Пуатье.

Ее не удивило, что он знает адрес Антуана. Она сама себе казалась ужасной. Эта согнутая спина, седые волосы, — все по ее вине. Она прошептала: «Шарль…», сама не зная, что хочет сказать, «спасибо» или «простите», или какую другую глупость, а может, даже грубость… Но он не повернулся и только резко, затравленно махнул рукой, и она поняла, что это предел, что он больше не выдержит, и пятясь вышла из комнаты. На лестнице она заметила, что плачет. Тогда она вернулась назад, прошла на кухню и бросилась на шею Полин, которая сказала, что все мужчины одинаковы, все они зануды и не стоит ради них проливать слезы. Антуан ждал ее на улице. Он сидел в открытом кафе и над его головой ярко светило солнце.

Часть вторая

ЛЕТО

17

Она чувствовала, что находится во власти прекрасной и странной болезни, имя которой счастье. Правда, она боялась называть ее так. Ей казалось бесконечно удивительным, что два таких умных человека могут до такой степени слиться вместе, что все вокруг исчезало, за исключением двух слов «Я люблю тебя», которые вырывались из глубины сердца, словно рыдания. Она знала, что это конец, что больше нечего ждать от жизни, и со страхом думала о будущем, когда все это превратится в воспоминания. Что ж, она была счастлива, и в то же время это счастье пугало ее.

Они много разговаривали, рассказывали друг другу о детстве, о прошлом. Но больше всего они говорили о том, что с ними произошло в последние месяцы. Как все влюбленные, они без устали возвращались к своим первым встречам, вспоминая мельчайшие детали свиданий. С искренним и в то же время глупым удивлением они спрашивали себя, как могло случиться, что сомнения тогда смогли одержать верх над их чувствами. Они вместе погружались в тревожные воспоминания, но никогда не мечтали о постоянном спокойном будущем. Люсиль еще больше, чем Антуан боялась строить какие-либо планы. Спокойная размеренная жизнь была не для них. Словно завороженные, они жили сегодняшним днем. Встававшее солнце заставало их в объятиях друг друга, а в сумерки они выходили в город и бродили по парижским улицам. Теплый нежный воздух и счастье настолько переполняли их, что оба переставали ощущать даже свою любовь.

По утрам, когда Антуан отправлялся на службу, Люсиль спокойно провожала его до двери, удивляясь собственному равнодушию. Неужели то жалкое, разрываемое на части животное на пляже в Сен-Тропезе было ею. Но стоило Антуану задержаться хотя бы на час, как она начинала дрожать и не находила себе места. Картина с лежавшим под автобусом Антуаном преследовала ее. И тогда она поняла, что счастье — это когда он рядом. Его отсутствие было отчаянием. В то же время стоило Люсиль улыбнуться незнакомому мужчине, как Антуан тут же бледнел. Да, он обладал ее телом, но в эти минуты ему казалось, что обладание призрачно. Порой даже в минуты наивысшей нежности что-то беспокоило, пугало их. Но они понимали, что исчезни тревога и исчезнет сама любовь. Собственно во всей той истории они испытали потрясение, каждый свое. Она, когда Антуан опоздал на свидание, а он, когда Люсиль отказалась переехать к нему в день приезда Шарля. И, естественно, в своем эгоизме Люсиль всегда боялась, что однажды Антуан не вернется домой, а он — того, что однажды Люсиль изменит ему. Это были две раны на их счастье. Время могло бы излечить их, но они сознательно не давали им зарубцеваться. Так поступает человек, попавший в аварию. Почти излечившись, он через полгода ногтем отковыривает запекшуюся корочку с последней раны. Таким образом он полнее ощущает свое выздоровление. Они оба нуждались в такой ране. Он — по природной склонности, она — потому что впервые переживала счастье «вдвоем».

Антуан вставал рано. Но еще прежде чем проснуться, он уже ощущал лежавшее рядом тело Люсиль. Он еще продолжал спать, но уже хотел ее. Он поворачивался к ней, и лишь ее стоны, пальцы, вонзавшиеся в плечо, окончательно пробуждали его. Антуан спал крепко, как ребенок, и ему очень нравились такие пробуждения. Первым же ощущением Люсиль по утрам было наслаждение. Она просыпалась удивленной, удовлетворенной и слегка оскорбленной этим полунасилием. За много лет она привыкла к длительным пробуждениям, когда то открываешь, то закрываешь глаза, решаешь просыпаться или нет. Порой она пробовала перехитрить Антуана, проснуться раньше него, но он привык спать по шесть часов в сутки и всегда пробуждался раньше. Ему было приятно вырывать эту женщину из пут сна, чтобы тут же опутывать ее сетями любви. Он смеялся, глядя на ее возмущенное лицо, и самыми прекрасными мгновениями дня были эти утренние минуты, когда она открывала мутные глаза, смотрела, ничего не понимая, а затем узнавала его и обвивала руками его шею.

Неразобранные чемоданы Люсиль стояли на шкафу, и только несколько платьев, которые особенно нравились Антуану, заняли место в гардеробе. Зато в ванной сразу становилось ясно, что здесь живет женщина. Люсиль не особенно пользовалась косметикой, но полка перед зеркалом была теперь загромождена многочисленными баночками и тюбиками. Бреясь по утрам, Антуан не переставал разглагольствовать и шутить по поводу пользы кремов от морщин и прочих зелий. На это Люсиль отвечала, что скоро он будет лишь радоваться тому, что они под рукой, ибо он стареет буквально на глазах. Да и вообще до красавца ему далеко. Тогда он целовал ее, а она смеялась. Этим летом в Париже было прекрасно.

В половине десятого Антуан уходил в издательство, и она оставалась одна. Жизнь словно замирала, и у нее даже не было сил заставить себя спуститься вниз и выпить чашку чая в кафе. Она брала одну из книг, что в множестве валялось по всей комнате, и начинала читать. Большие настенные часы, которые когда-то заставили ее так страдать, били каждые полчаса. Но теперь она обожала этот звон. Порой она даже откладывала книгу и слушала, как они бьют. В эти минуты у нее на лице блуждала мягкая улыбка, словно она вспоминала детство. Антуан всегда звонил между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Иногда он подолгу разговаривал с ней, а иногда бросал что-то отрывочное, как человек, у которого забот по горло. В последнем случае она старалась быть серьезной, хотя внутри ее разбирал смех: ведь она знала, что Антуан рассеян и ленив. Но она была как раз на той стадии любви, когда любишь не только то, что есть на самом деле, но и то, чем хочет казаться твой возлюбленный. Его надуманные роли были дороги ей также, как и реальность. В полдень они встречались в бассейне на площади Согласия, потом, сидя на солнце, съедали по сандвичу. Потом он возвращался на работу, если, конечно, солнце и ее тело ни возбуждало его настолько, что они мчались домой и предавались любви. Тогда он опаздывал в издательство. Люсиль же отправлялась гулять по Парижу. Она встречала знакомых, пила томатный сок на террасах кафе. У нее был такой счастливый вид, что люди охотно заговаривали с ней. По вечерам они ходили в кино, гуляли, заходили в бары, где она учила его танцевать.

В конце июля, неподалеку от «Флоры», они случайно повстречали Джонни. Тот как раз вернулся из Монте-Карло, где провел утомительный уик-энд. Но вернулся не один, а с курчавым молодым человеком по имени Бруно. Джонни сказал, что рад видеть их такими счастливыми и спросил, почему они не поженятся. Это мысль развеселила их, и они долго смеялись, а потом ответили, что не принадлежат к тем людям, которые задумываются о будущем и вообще, женитьба — это предрассудок. Джонни согласился и посмеялся за компанию, но когда они ушли, прошептал: «Как жаль». Тон, каким были произнесены эти слова, заинтриговал Бруно. На его вопросы Джонни ничего не ответил и стал таким грустным, каким курчавый молодой человек прежде его никогда не видел. И лишь позже, словно очнувшись, Джонни сказал: «Ты все равно не поймешь… Просто все слишком поздно».

Наступил август. У Антуана начался отпуск, но не было и речи отправиться куда-нибудь. На путешествие не было денег. Август выдался очень жарким и душным. Временами проходила сильная, но короткая гроза, после которой задыхавшиеся от пыли парижские улицы словно возрождались к жизни. Практически три недели Люсиль провела, лежа на кровати в домашнем халате. В эти дни ее гардероб состоял из купальных костюмов и фланелевых брюк, времен ее поездок с Шарлем в Монтэ-Карло. Купить же себе что-нибудь новое она не могла. Она много читала, курила, спускалась в магазин за помидорами к завтраку, занималась любовью с Антуаном. Гроза очень пугала ее, и в минуты, когда гром раскалывал небо, она в страхе прижималась к Антуану. Он растроганно гладил ее по голове и в научных терминах объяснял ей, откуда возникает гроза. Но она лишь наполовину верила в эти истории. «Моя дикарка», — растроганно шептал он. Необычайная лень Люсиль, ее удивительная способность ничего не делать, ни о чем не задумываться, что ей так мало надо для того, чтобы быть счастливой, довольствоваться пустынными, похожими один на другой днями, казалась ему удивительной и одновременно ужасной. Антуан знал, что она любит его и потому не скучает с ним, как и он с ней. Только подобный образ жизни был естественным для Люсиль, тогда как для него он был рожден страстью. Порой ему казалось, что рядом с ним живет безмозглый зверек, растение. Тогда он забирался под простыни, прижимался к ней и занимался любовью до тех пор, пока вот таким естественным образом не убеждался, что перед ним самая обыкновенная женщина.

Август пролетел, как сон. Накануне первого сентября, в полночь, они лежали в постели, и будильник Антуана, который молчал все последние три недели, был снова заведен. Антуан лежал неподвижно на спине, и его рука с зажженной сигаретой свисала с постели. За окном начался дождь, и капли тяжело и мягко стучали о стекло. Антуан почему-то подумал, что дождь теплый и, наверное, соленый, такой же соленый, как слезы Люсиль. Она лежала, прижавшись к нему, и слезы из ее открытых глаз текли прямо по его щеке. Не было смысла спрашивать ее о причине этих слез. Как спрашивать у облака, почему идет дождь. Просто он знал, что лето кончилось и что это было самым прекрасным летом в их жизни.

Часть третья

ОСЕНЬ

Я увидел, что всякий живущий фатально должен быть счастлив. Поступки не жизнь, но лишь способ расходовать силы, снимать напряжение.

А. Рембо

18

Люсиль ждала автобус на площади Альма и нервничала. Ноябрь выдался на удивление холодным и дождливым. Под навесом у остановки стояла толпа. Люди замерзли и были раздражены, поэтому Люсиль предпочла остаться снаружи. Волосы намокли и прилипли ко лбу. Потом она забыла купить талон и вспомнила о нем только минут через пять. Какая-то женщина заметила, как она занервничала, и злорадно усмехнулась. В эту самую минуту она пожалела, что у нее нет автомобиля. Она представила, как дождь хлещет по капоту, как визжат шины на поворотах по мокрому асфальту. Да, единственная прелесть денег была в том, что ты мог избавить себя от таких вот вещей, как неприятное ожидание автобуса под дождем. Она возвращалась из кино, куда ее загнал Антуан, раздосадованный ее бездельем, он буквально приказал ей посмотреть один из шедевров Пабста. Фильм действительно оказался шедевром, только ради того, чтобы его посмотреть, ей пришлось отстоять в очереди полтора часа. Вокруг толпились студенты, они не могли устоять на одном месте и все время толкались, так что она пожалела, что не осталась дома дочитывать так понравившийся ей роман Сименона. Было уже полседьмого, наверняка, она вернется домой позже Антуана. Но может, это было и к лучшему: он немного успокоится, а то в последнее время у него появилась навязчивая мысль — вовлечь Люсиль во внешнюю жизнь. Не раз уже говорил он ей, что это ненормально, нездорово в конце концов, после трех лет активной так называемой светской жизни сидеть целыми днями дома и ничего не делать. Но не могла же она сказать ему, что, привыкнув к иной жизни, не особенно хочет теперь гулять пусть даже по Парижу с двумястами франков в кармане, да еще толкаться в автобусе. Это оскорбило бы его, да и ее тоже. Когда ей было двадцать лет, она жила именно так, но сейчас, когда ей было тридцать, она не желала возвращения бедности. Подошел в автобус, ее очередь была далеко. Когда он отъехал, несчастные, которые не смогли влезть в салон, вернулись в стеклянную конуру. Животное отчаяние охватило Люсиль. Если повезет, она сядет через полчаса. Да и там от остановки придется идти пешком. Под дождем. Она придет домой промокшая, усталая с растрепанными волосами. И ее встретит уставший после работы мужчина. А когда он с интересом спросит, как фильм, ей захочется говорить о дожде, автобусах, промокших пассажирах. Следующий автобус проехал мимо и даже не притормозил. Неожиданно она решила идти пешком. Пожилая женщина приблизилась к Люсиль. Она хотела купить талон и уже полезла за деньгами. Машинально Люсиль протянула билет:

— Возьмите, я все разно пойду пешком.

Женщина удивленно взглянула на нее. Почти враждебно. Может быть, она подумала, что Люсиль отдала ей талон из жалости? Нынче люди стали такими недоверчивыми. У них столько забот, неприятностей, они смотрят эти глупые телевизионные программы, читают тупые журналы с картинками… И никакого понятия о бескорыстии.

Люсиль сказала, словно извиняясь:

— Я живу в двух шагах отсюда и очень тороплюсь, а дождь, кажется, кончается, правда?

Это «правда» прозвучало почти как мольба. К тому же Люсиль подняла глаза к небу… А дождь шел сильнее и сильнее. Она подумала: «А что мне до того, что думает эта женщина. Не хочет мой талон, так пусть выбросит его. Если ей так хочется торчать тут полчаса…» Люсиль не понимала, что с ней. «Да что же это такое? Почему я не поступила как все: не выбросила свой талон? Что это за мания: всем нравиться? Даже тут, на площади Альма, в полседьмого вечера, на автобусной остановке, под дождем. Ну прямо все должны меня любить. Все благородные порывы хороши, когда ты богат, сидишь в баре и пьешь виски или во время революции». И в тоже время ей хотелось самой себе доказать обратное. Женщина протянула руку и взяла талон.

— Спасибо, вы очень любезны, — сказала она.

И улыбнулась. Люсиль неопределенно улыбнулась в ответ и пошла. Ей предстояло пройти вдоль набережной до площади Согласия, а затем всю улицу Лиль. Тогда она вспомнила, что прошла этим же маршрутом вместе с Антуаном в первый день их знакомства. Только тогда было начало весны, с ней рядом шел незнакомый молодой человек, ночь была теплой и, если она не взяла тогда такси, то совершенно из-за иных соображений, чем сегодня. «Так, надо раз и навсегда перестать ворчать», — подумала она. Какие у них были планы на сегодняшний вечер? Ах да, они собирались в гости к Сольдеру, приятелю Антуана. Нервный, болтливый, он очень увлекался абстракционистами и забавлял Антуана. Он забавлял бы и Люсиль, если бы не его жена, Николь. Всякий раз она пыталась завязать с Люсиль разговор о ценах и женских болезнях. К тому же она была так одержима манией экономить, что то, что она готовила, было просто несъедобно. «Я с удовольствием поужинала бы в «Реле-Плацца», — пробормотала Люсиль на ходу. Я бы выпила с барменом холодный коктейль, а потом заказала бы гамбургер с огромным листом салата. Вместо жидкого супа, отвратного рагу, засохшего сыра и пары вялых фруктов, которые мне предстоит сегодня проглотить. Почему только богатые люди могут позволить себе роскошь жить просто?» Еще несколько минут она видела в воображении полупустой бар «Плацца», гладиолусы на стойке, приветливого метрдотеля, себя за столиком. Вот она читает газету, смотрит на проходящих мимо американок. Неожиданно кольнуло сердце: во всех этих мечтах не было, совсем не было места Антуану. Уже очень давно она не ужинала одна, и все же Люсиль почувствовала вину за свои мысли.

Антуан лежал на кровати и читал «Монд» (очевидно, она обречена на мужчин, читавших «Монд»). Он приподнялся, и она бросилась в его объятия. Он был теплым, огромным, от него пахло табаком. Никогда ей не насытиться этим телом, этими глазами и сильными руками, что гладили ее сейчас по мокрым волосам.

— Ну, — сказал он. — Как фильм?

— Бесподобный, — ответила она.

— Признайся, что я был прав, отправив тебя посмотреть его.

— Признаюсь, — сказала она.

Она как раз стояла в ванной и вытиралась. Когда она сказала «признаюсь», то посмотрела в зеркало и заметила на лице странную, незнакомую улыбку. Люсиль медленно провела полотенцем по зеркалу, словно желая стереть ее, опасную, нежелательную сообщницу.

19

В половине седьмого вечера Люсиль обычно ждала Антуана в маленьком баре на улице Лиль. В тот раз Люсиль по привычке разговаривала о скачках с барменом по имени Этьен, который был красив и очень болтлив. Антуан подозревал, что его расположение к Люсиль носило далеко не дружеский характер. Несколько раз Люсиль пыталась последовать советам Этьена и сыграть на скачках. Результат был более чем плачевный, и поэтому, когда Антуан входил в бар, его взгляд был полон не столько ревности, сколько страха, что Люсиль уже просадила все деньги. Люсиль была в прекрасном настроении. Накануне они легли очень поздно и провели половину ночи, строя какие-то неимоверные планы на будущее. Она не могла вспомнить, о чем они говорили, но помнила, что результатом разговора было решение провести следующий отпуск в Африке или на худой конец на даче под Парижем. С горящими глазами Этьен расписывал ей некого Амбруаза Второго, который обязательно должен был выиграть все заезды. Одинокая стофранковая купюра уже готова была перебраться из кармана Люсиль в карман Этьена, когда появился Антуан. Он был очень возбужден, сел за столик и заказал два виски. Учитывая то, что дело происходило 26 числа месяца, начало было многообещающим.

— Что случилось? — спросила Люсиль.

— Я разговаривал с Сире, — ответил Антуан. Люсиль, ничего не понимая, смотрела на него. — Ну, с главным редактором «Ревей». Он нашел для тебя место в архиве.

— В архиве?

— Да. Это интересно и работы немного… Для начала он будет платить тебе сто тысяч в месяц.

Люсиль испуганно смотрела на него. Теперь-то она вспомнила, о чем они говорили ночью. Невероятно, но они пришли к выводу, что жить так, как живет Люсиль, нельзя. Она должна чем-то заняться. Люсиль с энтузиазмом восприняла эту мысль и даже набросала идиллическую картину — она найдет место в газете и, постепенно взбираясь по служебной лестнице, станет известной журналисткой, о которой будет говорить весь Париж. Конечно, ей придется много работать, у нее появятся тысячи забот, но она чувствовала, что сможет все преодолеть. Они будут жить в шикарной квартире, которую будет оплачивать газета (ничего не поделаешь, ведь они будут вынуждены принимать нужных людей), раз в год отправляться в круиз по Средиземному морю. Сначала Антуан слушал ее с неприкрытым скептицизмом, а потом уже сам поверил в то, что она говорила. Никто никогда не мог устоять перед Люсиль, когда она строила безумные планы. Господи, сколько же она вчера выпила и что перед этим читала, чтобы влипнуть в такую историю. Работать ей хотелось примерно так же, как и умереть.

— Знаешь, это неплохая зарплата для такой газеты.

Он был очень доволен собой. Она с грустью смотрела на него. Должно быть, он все еще находился под впечатлением ее ночных монологов. Наверное, он поднял на ноги весь Париж, чтобы отыскать ей это место. Ведь это было не так уж просто. По столице слонялось немало скучающих светских дам, впавших в депрессию от безделья и готовых еще и приплатить за право мыть полы в каком-нибудь издательстве, редакции или доме моделей. А этот сумасшедший Сире готов был ей платить. Ей, которая больше всего любила бездельничать. Глупая штука жизнь. Люсиль выдавила из себя улыбку.

— У тебя нерадостный вид, — заметил Антуан.

— Слишком здорово, чтобы поверить, — ответила она мрачно.

Он весело смотрел на нее. Он прекрасно знал, что сейчас она сожалеет о своих вчерашних словах. Но искренне верил, что Люсиль не может не скучать, живя таким образом. И еще, эти сто тысяч франков плюс к его зарплате должны были материально облегчить ее существование.

— Когда начинать? — спросила она.

Теперь она улыбалась искренне. Когда-то в юности она работала. Конечно, будет немного скучно, но Антуану совсем необязательно знать обо всем.

— Первого декабря. Через пять-шесть дней. Ты довольна?

Она подозрительно посмотрела на него. Неужели он на самом деле думает, что она может быть довольна? Похоже у него имелись садистские наклонности. Она давно подметила это. Но у него был такой невинный вид… Она с серьезным видом кивнула.

— Я довольна. Ты был прав: это не могло долго продолжаться.

Он перегнулся через столик и поцеловал ее. Это произошло так неожиданно, поцелуй был таким нежным, что она подумала: конечно, он все понимает. Она прижалась щекой к его щеке и засмеялась. Потом они вместе снисходительно посмеялись над ней. Да, она почувствовала облегчение, что он все понимал. Она не любила, когда люди обманывались на ее счет. Тем не менее Люсиль решила оставить ему смутную иллюзию, будто он сумел ее разыграть.

Вечером дома Антуан с карандашом в руках принялся радостно подсчитывать и рассчитывать. Квартплата, телефон и прочие скучные вещи — это раз. На свою зарплату Люсиль сможет покупать себе платья, оплачивать транспорт и обед, — это два. Кстати, добавил он, в издательстве неплохая столовая. Он будет приходить к ней, чтобы пообедать вместе. Она с ужасом слушала. Ей хотелось сказать ему, что одно платье у Диора стоит триста тысяч франков, что она ненавидит метро, пусть ей даже придется ездить без пересадок, а от одного слова «столовая» ее просто тошнит. Что ж, она безнадежно больна снобизмом… Но когда он закончил и повернулся к ней, она улыбнулась в ответ. Пусть ее жизнь управляется всеми этими расчетами. Ведь эти расчеты сделал он — любимый.

20

Она работала в газете всего пятнадцать дней, а ей казалось, что минули годы. Архив был большой серой комнатой, загроможденной письменными столами и полками. Единственное его окно выходило на узкую улочку. Люсиль работала в паре с молодой, очень любезной и деловой женщиной по имени Марианна. Марианна была на третьем месяце беременности и с одинаковой нежностью говорила о своем будущем ребенке и еженедельнике. Почему-то она была уверена, что родится мальчик и поэтому все время повторяла: «У него будет большое будущее», а Люсиль никак не могла понять, идет речь о ребенке или их издании. Они вместе делали вырезки из газет, собирали подборки по Индии, пенициллину, Гарри Куперу и бог знает еще чему. Выдавали досье сотрудникам, потом получали их назад в таком жутком виде, что приходилось все подшивать заново. Но больше всего Люсиль раздражало, что все нужно было делать срочно, немедленно, незамедлительно… этот ненавистный ей дух деловитости.

На восьмой день состоялось собрание сотрудников. Это было настоящим совещанием в улье, где пчелы пережевывали надоевшие всем прописные истины. В течение двух часов Люсиль ошалело наблюдала человеческую комедию подхалимства, самодовольства, лживой серьезности. Вечером она нарисовала Антуану эпическую картину этого собрания. Антуан долго смеялся, а потом сказал, что она все преувеличивает и видит в черном цвете. Люсиль таяла на глазах. Ей было так тоскливо, что во время обеда у нее даже не хватало сил доесть свой сандвич. В столовой она появилась лишь один раз: с нее хватило. Поэтому обедала она в соседнем кафе. За столом она обычно читала какой-нибудь роман. В полседьмого, а иногда и в восемь (милая Люсиль, мне очень жаль, но послезавтра у нас выпуск) она делала безнадежную попытку поймать такси и в конце концов понуро спускалась в метро. Ехала она обычно стоя, потому что считала ниже своего достоинства бороться за сидячее место. Она смотрела на усталые лица озабоченных людей, и в ней поднималось чувство протеста, причем не столько за себя, сколько за них. Ей казалось, что она живет в кошмарном сне и вот-вот проснется. Но дома, дома ее ждал Антуан. Он заключал ее в свои объятия, и тогда она оживала.

В тот день она просто не выдержала. Она пришла в час дня в кафе и заказала к изумлению официанта коктейль, потом второй. За две недели она ни разу не заказала спиртного. Полистав взятую с собой папку, она зевнула и закрыла ее. Ей дали понять, что она может написать пару строчек на эту тему, и, если заметка окажется удачной, то ее напечатают. Но не было и речи, чтобы сделать это сегодня. Не было и речи, чтобы вернуться в серый и пыльный архив и играть там роль деловой женщины перед остальными дрянными актерами. Дрянные роли в дрянной пьесе. Но если Антуан был прав, и пьеса эта была нужной и полезной, то плохой оказалась отведенная ей роль. А может быть, роль просто написана не для нее. Но Антуан все равно неправ. Она это знала теперь точно. Иногда алкоголь прочищает мозги, и начинаешь все понимать. Сколько раз она придумывала тысячи мелких обманов, чтобы убедить себя, что счастлива. Но нет, она несчастна, и это так грустно. Ей стало так жалко себя, что она заказала еще один коктейль. Официант озабоченно спросил ее: «Что-нибудь не так?» «Все», — ответила она мрачно. Тогда он посоветовал ей съесть хоть сегодня свой сандвич до конца. А то она кончит туберкулезом, как его кузен. Вот уже полгода тот не вылезал из туберкулезного санатория в горах. Он заметил, что она не ест, значит, он волновался за нее, беспокоился. Значит, кто-то еще любит ее. Алкоголь не только прояснил мозги, но и сделал ее сентиментальной. На глазах навернулись слезы. Люсиль открыла книгу Фолкнера, которую с утра взяла у Антуана, и сразу же попала на монолог Гарри.

«…Серьезность. От нее все наши беды. Я тут понял, что только беспечности мы обязаны лучшим, что в нас есть, — созерцательностью, ровным настроением, ленью, благодаря ей мы не мешаем жить окружающим и сами можем наслаждаться жизнью: есть, пить, заниматься любовью, нежиться на солнце. Нет в жизни большей радости, чем знать, что свободно дышишь и живешь в тот краткий срок, что отпущен нам на земле».

На этой строчке Люсиль захлопнула книгу, расплатилась и вышла. Она отправилась в редакцию, сказала Сире, что не будет больше работать и попросила ничего не сообщать Антуану. Она держалась уверенно и прямо. Сире ошеломленно смотрел на ее улыбающееся лицо. Не дав больше никаких объяснений, она вышла, села в такси, отправилась на Вандомскую площадь, где за полцены продала жемчужное ожерелье, которое ей подарил на Рождество Шарль. И там же, не обращая внимания на заговорщицкий взгляд продавщицы, заказала копию этого ожерелья. В тот день она провела полчаса в картинной галерее, среди полотен импрессионистов и два часа — в кино. Вечером она заявила Антуану, что начинает привыкать к работе. Таким образом он хоть немного успокоится. Лучше врать ему, чем самой себе.

Пятнадцать дней Люсиль наслаждалась жизнью. Она вновь обрела свой Париж, вернула свою лень. И у нее были на это средства. Она жила так, как и привыкла жить. Чувствовала себя прогульщицей и получала от этого несказанное удовольствие. На левом берегу Сены, на втором этаже небольшого ресторанчика, Люсиль обнаружила что-то вроде бара-библиотеки. Там она и проводила вторую половину дня, читая или болтая с завсегдатаями, бездельниками-интеллектуалами и пьяницами. Один из них, благородного вида старик, называвший себя князем, как-то пригласил ее в «Риц». Целый час Люсиль металась по комнате, не зная, что надеть. Она перерыла все старые вещи, подаренные Шарлем, в поисках костюма, который еще не вышел из моды. Старик рассказывал о себе, и его история напоминала одновременно романы Толстого и Мальро. Из вежливости она тоже придумала историю в стиле героинь Скотта Фицджеральда. В своих рассказах оба были любимы и богаты. Официанты буквально летали вокруг их столика. Счет за обед, по всей видимости, полностью подорвал бюджет старика на следующий месяц. Расстались они в четыре часа, довольные друг другом. Вернувшись, она рассказала Антуану тысячу смешных историй из жизни редакции. Антуан хохотал весь вечер. Она врала ему, потому что любила его. Ей нравилась такая жизнь, она была счастлива и хотела, чтобы он разделил с ней радость. Да, она знала, что рано или поздно Антуан узнает правду, рано или поздно Марианна проговорится. Люсиль предупредила ее, но не может же та вечно отвечать Антуану, что Люсиль вышла. И тем не менее постоянная угроза разоблачения лишь придавала ее жизни особый аромат, особую прелесть. Она покупала галстуки Антуану, книги по искусству Антуану, пластинки Антуану. Она выдумывала авансы, премии и другие неожиданные выплаты. Ей было весело, и Антуан заразился ее весельем. На вырученные за колье деньги она могла спокойно жить еще целых два месяца. Два месяца без забот, два месяца роскоши, два месяца лжи, два месяца счастья.

Постепенно становилось все холоднее и холоднее. Как обычно в это время года, Люсиль впала в спячку. Она вставала вместе с Антуаном, спускалась с ним в кафе, где они завтракали, затем провожала его на работу и оттуда уже «шла в редакцию», а на самом деле домой, где раздевалась, ложилась в постель и спала до обеда. Во второй половине дня она много курила, читала, слушала пластинки. В шесть часов быстро застилала постель, стирала все следы преступления и отправлялась в бар на улице Лиль, где ее уже ждал Антуан. А порой из чистого садизма она шла в кафе рядом с редакцией, сидела там до восьми, а затем с усталым видом заявлялась домой. В эти дни Антуан был необычайно ласков, жалел ее, целовал, и она, безо всяких угрызений совести, погружалась в его нежность. В конце концов она действительно была достойна жалости: так усложнить свою собственную жизнь из-за мужчины, у которого был далеко не легкий характер. А чего проще было сказать: «Я ушла из «Ревей», и больше не ломать комедии. Но так как эта комедия устраивала Антуана, то приходилось играть дальше. Порой она казалась сама себе святой.

Поэтому разоблачение было для Люсиль полной неожиданностью.

— Я три раза звонил тебе сегодня, — сказал Антуан.

Он бросил плащ на стул и стоял прямо перед ней, даже не поцеловав ее. Люсиль улыбнулась.

— Мне пришлось выйти, почти на два часа. Разве Марианна тебе не сказала?

— Сказала, конечно, сказала. В котором часу ты ушла из редакции?

— Где то около часу.

— Да?

В этом «Да» было нечто, что заставило Люсиль беспокойно заерзать на месте. Она подняла глаза, но Антуан не смотрел на нее.

— У меня была назначена встреча недалеко от твоей редакции, — быстро сказал он. — Я даже позвонил тебе, сказать, что зайду за тобой. В общем, ровно в половине шестого я был в «Ревей». Вот так.

— Вот так, — машинально повторила она.

— Ты не работаешь там уже три недели. И они тебе ничего не платили. Я…

До этого он говорил почти шепотом, но тут голос его загрохотал. Резким движением он сорвал с себя галстук и швырнул в нее.

— Откуда этот новый галстук? И все эти пластинки? Где ты обедала?

— Постой, — сказала Люсиль. — Не надо кричать… Надеюсь, ты не думаешь, что я занималась проституцией?.. Не будь смешным, по крайней мере…

Пощечина застала ее до такой степени врасплох, что она еще несколько секунд стояла с прежней уверенной улыбкой на губах. Потом почувствовала, как щека стала теплой от прилившей крови, и машинально поднесла к ней руку. Но этот чисто детский жест лишь больше взбесил Антуана. Как у всех беззаботных людей, вспышки гнева у Антуана были длительными и мучительными. Надо признать, что в этих случаях больше доставалось жертве, чем палачу.

— Я не знаю, чем ты занималась, три месяца ты мне непрерывно лгала. Вот это я знаю точно.

Воцарилось молчание. Люсиль думала о своей щеке. Ее охватил гнев, но вместе с тем ей было интересно: а что делают обычно в подобных ситуациях? Ей и раньше казалось, что в своем гневе Антуан перегибает палку.

— Шарль? — спросил Антуан.

Ничего не понимая, она уставилась на него.

— Шарль?

— Да, Шарль. Все эти галстуки, пластинки, блузки… Вся твоя жизнь.

Наконец она поняла. В первую секунду она чуть было не расхохоталась, но остановилось, увидя его бледное, охваченное бешенством лицо. Она вдруг страшно испугалась, что потеряет его.

— Нет, нет, это не Шарль, — быстро залепетала она. — Это Фолкнер. Постой, я сейчас все объясню тебе. Деньги я получила за колье… Я продала его.

— Но я же его видел еще вчера.

— Это копия, посмотри повнимательней. Попробуй надкуси бусинку и сразу поймешь…

Она явно не вовремя предложила Антуану кусать бусы и сразу же это почувствовала. Не стоило и читать ему Фолкнера. Да, лгать у нее получается лучше, чем говорить правду. Щека по-прежнему горела.

— Я больше не могла там работать.

— Да ты ходила туда всего две недели…

— С меня хватило. Я пошла на Вандомскую площадь, продала колье и заказала фальшивое. Вот и все.

— И что же ты делала все эти дни?

— Гуляла, сидела дома, ну… как раньше.

Он смотрел ей в глаза, и она была не в силах выдержать этот взгляд. В то же время она знала, что если не смотреть человеку в глаза, то он окончательно уверует в то, что ты лжешь. И она мужественно не отводила взгляда. Золотистые глаза Антуана потемнели, и Люсиль подумала, как он красив в своей ярости. Редкий случай — обычно злоба уродует лица.

— Почему я должен тебе верить? Три недели ты беспрерывно лгала мне.

— Потому что мне больше не в чем признаваться тебе, — ответила она устало и отвернулась. Она прижалась лбом к стеклу и стала смотреть на улицу. Там беспечно прогуливался кот. Беспечно — по такому-то холоду!

— Я столько раз говорила тебе, что не создана для… этого, — сказала она спокойно и примирительно. — Если бы я осталась там, то превратилась бы в уродку или умерла. Я была так несчастна, Антуан. Это все, в чем ты можешь упрекнуть меня.

— Почему же ты ничего не сказала?

— Ты был так рад, что я работаю. «Интересуюсь жизнью». Что ж, подумала я, почему бы не притвориться.

Антуан повалился на постель. Два часа он терзался отчаянием и ревностью. Вспышка гнева окончательно обессилила его. Он верил ей, он знал, что она говорит правду, и эта правда успокаивала его. Но сколько в ней было горечи! Все это время она была одна. Она обречена всю жизнь быть одной. В какое-то мгновение он подумал, что, может быть, было бы даже и лучше, если она изменила бы ему. Словно издалека кто-то другой произнес:

— Люсиль… Люсиль, ты совсем не доверяешь мне.

Она склонилась над ним, стала целовать щеки, лоб, глаза, шепча, что любит его, что никогда никого не любила, кроме него, что он просто сумасшедший, жестокий сумасшедший. Он отталкивал ее. Он даже улыбался. Он был в полном отчаянии.

21

Прошел месяц. Люсиль перешла на легальное положение, но всякий раз, когда Антуан, вернувшись с работы, спрашивал, чем она занималась все это время, ей было стыдно отвечать: «Ничем». Нет, он не издевался над ней, он спрашивал машинально. И все-таки спрашивал… Порой в его глазах скользила безысходная грусть, неуверенность. Но что-то изменилось. В минуты любви в нем словно просыпалась ярость. Потом он откидывался на спину, и она склонялась над ним. Он смотрел на нее и не видел. Она превращалась в корабль, исчезающий в море, или облако, тающее в поднебесье. Она словно ускользала от него, убегала… Еще никогда он не любил ее так сильно, и он говорил ей об этом. Тогда она падала рядом на подушку, закрывала глаза и затихала. Говорят, что люди забыли цену словам, но люди так же забыли, сколько безумства и абсурда может быть заключено в молчании. Сквозь прикрытые веки перед Люсиль проплывали обрывки детства, далекие лица знакомых, более четко — лицо Шарля. Она вдруг видела галстук Антуана на полу в спальне Дианы, огромное дерево в Пре-Кателан. Раньше все эти обрывки складывались в ясную картину, которую она называла «Моя жизнь». Это было раньше, когда она была счастлива. Теперь все было не так безоблачно, и воспоминания были подобны груде битого стекла. Антуан был прав: что с ними будет, куда они идут вдвоем?… И эта кровать, которая раньше была прекрасным кораблем, теперь превратилась в хлипкий плотик, брошенный на волю волн. А комната, когда-то такая родная, стала декорацией в чужой, непонятной пьесе. Антуан так много говорил о будущем, так хотел донести до Люсиль это понятие… Наверное, тем самым он и уничтожил его.

Однажды в январе она проснулась от тошноты. Антуан уже ушел на работу. Он теперь редко будил ее уходя, словно она была больна. В ванной ее вырвало. Она не удивилась. На батарее сохли чулки, которые она постирала накануне. Это была ее последняя пара. Она подумала об этом, потом о том, что комната такая же маленькая, как и ванная, что у них нет денег… Нет, ребенка оставлять было нельзя.

У Люсиль оставалось всего сорок тысяч франков, и она была беременна. Долго же она боролась, но жизнь все-таки настигла ее. Как говорится в книгах и как считают люди — те самые, с которыми она ездит в метро, — безнаказанность наказуема. Антуан любит ее и воспримет эту новость так, как она того захочет. Если она скажет: «У меня прекрасная новость», он обрадуется. Она была уверена. Но она не имела права оставлять ребенка. Потому что он окончательно лишит ее свободы и тем самым сделает несчастливой. А потом, она сама довела Антуана до того, что страсть поглотила все: любая неприятность становилась испытанием. Она слишком сильно любила Антуана, или наоборот — слишком мало. Но как бы то ни было, она не желала этого ребенка. Ей был нужен только он, Антуан, счастливый, с золотистыми глазами, светловолосый, свободный в любую минуту покинуть ее. Уж в этом-то, по крайней мере, она была честна: не желая брать на себя ответственность, она и не старалась переложить ее на чужие плечи. Не время было мечтать о маленьком трехлетнем Антуане, бегающем по пляжу. Не время было мечтать о большом Антуане, со строгим лицом исправляющем домашнее задание сына. Настало время открыть глаза: измерить длину комнаты и длину кровати, сравнить зарплату няньки с зарплатой Антуана. Ни то, ни другое не сходились. Да, конечно, есть женщины, которые бы выкрутились. Но она никогда не была такой. Не время строить иллюзии, тем более на счет себя самой.

Когда Антуан вернулся, она сказала, что у нее неприятности. Антуан побледнел, затем обнял ее. Он говорил ей нежные слова, и она почувствовала, что вот-вот заплачет, и сжала челюсти.

— Ты уверена, что не хочешь этого?

— Я хочу только тебя, — ответила она.

Она не стала говорить о материальных трудностях, чтобы не оскорбить его. А он, гладя ее по волосам, подумал, как было бы хорошо, если бы у них был ребенок. Но она подобна кораблю, который уплывает, облаку, которое исчезает. За это он и любил ее и… не мог ни в чем упрекать. И все же он попытался уговорить ее.

— Мы могли бы пожениться и все такое прочее. Переехать.

— Куда!? — воскликнула она. — Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что такое ребенок. Столько хлопот… Возвращаясь домой, ты будешь видеть усталую, раздраженную женщину… Это будет… это будет…

— Ну а как же, по твоему, живут остальные люди?

— Они не мы, — сказала она и отошла в сторону.

Это означало: «они не одержимы страстью быть счастливыми». Антуан ничего не ответил. В этот вечер они пошли в бар и много выпили. Он обещал завтра же попросить у друга адрес врача.

22

Врач оказался студентом-практикантом. На его некрасивом плоском лице застыло презрительное выражение. Люсиль так и не поняла, кого он презирал: себя или женщин, которым за скромную сумму восемьдесят тысяч франков вот уже два года оказывал такого рода услуги. Он должен был прийти завтра, и от одной этой мысли ей становилось дурно. Антуан не без труда занял в своем издательстве сорок тысяч франков. Хорошо еще, что он не видал этого лекаря. То ли по моральным соображениям, то ли из страха, тот не желал встречаться с «ухажерами». Был, правда, еще один врач, но он жил в Швейцарии, под Лозанной. У того операция стоила двести тысяч франков. Естественно, не считая дороги. Совершенно невозможно. Она даже не стала говорить о нем Антуану. Это был адрес для избранных. Клиника, медсестры, обезболивание — все это было не для нее. Ей уготовили мясника, а там будь, что будет. Как глупо… Никогда раньше она не жалела о сделанных глупостях, но теперь с горечью вспоминала проданное колье. Она представляла, как, подобно героине романа, умрет от заражения крови, а Антуан сядет в тюрьму. Она ходила взад-вперед по комнате, смотрела в зеркало, с волнением оглядывала свое лицо, худощавое тело и представляла себя подурневшей и больной. Она всегда гордилась своим здоровьем, оно как бы было составной частью ее счастья. Потерять его, означало навеки обречь себя на несчастья. Все эти мысли привели ее в ярость. Она позвонила Антуану. У него был усталый, озабоченный голос. Она не нашла в себе сил поделиться с ним своими страхами. Если бы в этот момент он вновь попросил ее оставить ребенка, она бы уступила. Антуан был таким далеким, чужим. Она почувствовала все его бессилие, а ей так нужна была защита и поддержка… Люсиль пожалела, что у нее не было подруги-женщины, с которой она могла бы поделиться своими страхами и горестями, попросить совета. Она вспомнила о Полин и автоматически подумала о Шарле. Шарле, которого она вычеркнула из памяти как неприятное угрызение совести, как имя, причинявшее боль Антуану. И в эту секунду она поняла, что может попросить у него помощи, что никто не в силах помешать ей сделать это, что он единственный человек на земле, способный развеять весь этот кошмар.

И она позвонила. Вспомнила его рабочий телефон, поздоровалась с секретаршей. Шарль был на месте. Когда она услышала его голос, у нее почему-то перехватило дыхание и несколько мгновений она не могла выдавить из себя ни слова.

— Шарль, — сказала она наконец. — У меня неприятности, я хотела бы поговорить с вами.

— Через час я пришлю за вами машину, — ответил он спокойно. — Хорошо?

— Да, конечно. До скорой встречи.

Она хотела подождать, пока он повесит трубку, но затем вспомнила о его невообразимой вежливости и нажала на рычаг первой. Быстро одевшись, она еще добрых три четверти часа, прижавшись лицом к окну, ждала, когда подъедет машина. Шофер весело поздоровался с ней, она села на такие знакомые сиденья и почувствовала невыразимое облегчение.

Полин открыла дверь и поцеловала ее. Все было как прежде: просторные, теплые комнаты, на полу голубой ковер. Оглянувшись, она подумала, что плохо одета, но потом рассмеялась. Это походило на возвращение блудной дочери, которая сама несла в себе ребенка. Машина отправилась за Шарлем, а Люсиль, как когда-то, села на кухне со стаканом виски напротив Полин. Полин начала ворчать, что Люсиль похудела, что у нее ввалились глаза. Люсиль так растрогалась, что захотела положить голову ей на плечо и все рассказать. Люсиль вспомнила о Шарле: «Какой он милый», — подумала она. Он специально привез ее сюда раньше, чтобы она пришла в себя, почувствовала себя дома. Мысль о том, что это могло быть уловкой, не пришла ей в голову. Когда Шарль вошел и весело крикнул: «Люсиль!», она почувствовала себя так, словно последних шести месяцев не было вовсе.

Он похудел… и постарел. Он взял ее под руку и провел в салон. Не обращая внимания на протесты Полин, он заказал Люсиль еще два скотча, закрыл дверь и сел напротив. Люсиль огляделась и сказала, что в доме ничего не изменилось, и он повторил за ней — действительно ничего, и он тоже. Голос его был так нежен, что Люсиль с ужасом подумала: вдруг он решил, что она вернулась. И тогда она стала говорить, так быстро, что временами он не понимал ее и просил повторить.

— Шарль, я беременна, но не хочу оставлять ребенка. Мне нужно съездить в Швейцарию, но у меня нет денег.

Он пробормотал, что ожидал чего-то в этом духе.

— Вы уверены, что не хотите сохранить ребенка?

— У меня нет на это средств. У «нас» нет на это средств, — краснея, поправилась она. — А потом, я хочу быть свободной.

— Вы абсолютно уверены, что дело не только в деньгах?

— Абсолютно, — ответила она.

Он встал, прошелся по комнате, затем с грустной улыбкой посмотрел на нее.

— Почему жизнь так, по-дурацки, устроена?.. Чего бы я только ни дал, чтобы вы родили мне ребенка. У вас было бы две няньки, все, что угодно… Но даже если бы отцом был я, вы все равно бы не сохранили его, да?

— Да.

— Вы не желаете иметь ничего своего, верно? Ни мужа, ни ребенка, ни дома… Совсем ничего. Как странно.

— Я ничего не хочу иметь, — сказала она, — и вы это знаете.

Шарль прошел к письменному столу, заполнил чек и протянул его Люсиль.

— У меня есть адрес прекрасного врача в Женеве. Я очень хочу, чтобы вы поехали именно к нему. Так мне будет спокойнее. Обещаете?

Люсиль кивнула в ответ. У нее перехватило горло. Ей захотелось крикнуть: «Перестань, не будь таким добрым, надежным, а иначе я разрыдаюсь». Слезы действительно были готовы брызнуть у нее из глаз. Слезы горечи и грусти. Она смотрела на синий ковер, вдыхала запах табака и кожи, которыми пропиталась вся квартира, слушала голос Полин, шутившей внизу с шофером. Она чувствовала себя в безопасности, ей было хорошо и уютно.

— Знайте, — сказал Шарль, — я по-прежнему жду вас. Я ужасно скучаю. С моей стороны не очень-то хорошо говорить вам это сегодня, но мы так редко видимся…

Он попытался улыбнуться, но это было для Люсиль слишком. Пробормотав глухим голосом «спасибо», она бросилась к двери. Она спускалась по лестнице и плакала, как в тот раз, когда впервые уходила от него. Сверху раздался голос Шарля:

— Обязательно дайте о себе знать. Позвоните хотя бы моей секретарше. Я умоляю вас.

Люсиль выскочила прямо под дождь. Ей удалось спастись, и в то же время она чувствовала, что погибла.

— Слышать ничего не желаю об этих деньгах, — сказал Антуан. — Ты хоть на минуту представь себе, что он подумает обо мне. Наверное, он считает меня сутенером. Я беру у него женщину, а потом еще заставляю платить за свои глупости.

— Антуан…

— Нет, это уж слишком, это действительно слишком. Я, конечно, не образец добродетели, но всему есть предел. Ты не хочешь иметь от меня ребенка, ты мне врешь, ты продаешь втихую свое колье, ты делаешь все, что тебе хочется. Только я не желаю, чтобы ты брала деньги у бывшего любовника, чтобы убить ребенка от нынешнего. Нет, это невозможно.

— Значит, ты считаешь, что правильнее будет положить меня под тесак мясника. И только потому, что платишь «ты». Этот будет резать меня безо всяких болеутоляющих и бросит меня подыхать, если попадет инфекция. Ты считаешь это нормальным? Пусть я останусь калекой, только бы Шарль не платил, да?

Они выключили красную лампу, и разговор был столь ужасен, что оба говорили вполголоса. Они впервые презирали один другого и ненавидели друг друга за это презрение.

— У тебя нет мужества, ты трусишь. Ты эгоистка, Люсиль. В пятьдесят лет ты останешься одна, совсем одна. Твое очарование исчезнет, и некому будет тебя согреть.

— Ты такой же трус, как и я. Но ты еще и лицемер к тому же. Тебя беспокоит не то, что я убиваю твоего ребенка, а то, что именно Шарль платит за операцию. Честь для тебя важнее моего здоровья. Ну и зачем она тебе, эта честь? Хочешь сам себе воздвигнуть памятник?

Им было холодно, но они лежали, стараясь не дотрагиваться друг до друга. Когда-то эта кровать спасала их от ужасного бремени бытия, а теперь защита исчезла, и их будто пригвоздили к месту. Перед их глазами проносились мрачные картины: одинокие вечера, безденежье, отвратительные морщины старости. В небо взлетали атомные ракеты — будущее было страшным и неприветливым. Они видели будущее друг без друга, без любви. Он чувствовал, что, если она уедет в Швейцарию, он никогда не простит этого ни себе, ни ей. А это — конец их любви. Но отдавать ее в руки мяснику тоже было опасно. И он это тоже понимал. И еще он чувствовал, что сохрани Люсиль ребенка, она заскучает, увянет и вскоре разлюбит его. Люсиль создана для мужчин, а не для детей. Да и сама она никогда не покинет гавань детства. Сколько раз он повторял себе: «Не может быть. Все женщины когда-нибудь проходят через это: дети, материальные трудности. Это жизнь, она должна, наконец, понять, отбросить свой эгоизм». Но стоило ему увидеть ее беспечное лицо, с этим вечно рассеянным выражением, как он начинал понимать, что вовсе не слабость, а внутренняя, животная сила отрывала ее от обыденной жизни и бросала в объятия природных инстинктов. И он даже начинал уважать то, что еще десять минут назад презирал. Она была просто неуязвима. Такой ее делало непреклонное стремление к счастью. Антуан застонал. Стон шел откуда-то изнутри, из детства, из глубин его мужского естества.

— Люсиль, я прошу тебя, оставь ребенка. Это наш последний шанс.

Она не ответила. Прошла минута. Он протянул руку и коснулся ее лица. По щекам и подбородку Люсиль текли слезы. Антуан неловко вытер их.

— Я попрошу прибавку к жалованью, — снова заговорил он. — Ничего, как-нибудь выкрутимся… Столько студентов готовы по вечерам сидеть с детьми. А днем будем отдавать его в ясли… Не так все страшно… Ему исполнится год, потом два, и он будет наш. Я должен был тебе это сказать еще тогда, когда ты сообщила мне о том, что беременна. И почему я этого не сделал? Надо попытаться, Люсиль.

— Ты прекрасно знаешь, почему ты не сказал. Ты сам не веришь в то, что говоришь. Как и я. — Голос Люсиль был спокойным, а по ее щекам все текли и текли слезы. — С самого начала у нас было все так. Мы долго прятались, обманывали близких нам людей, сделали их несчастными. И правильно: мы созданы для тайной любви, для счастья. Несчастье не для нас. Ты сам это прекрасно понимаешь… Ни ты, ни я, мы не можем жить как все остальные… — Она перевернулась на живот и положила голову ему на плечо. — Солнце, пляж, беспечность и свобода — вот наш удел, Антуан. И изменить тут мы ничего не в силах. Это в нашем мозгу, в нашей крови. Мы с тобой то, что люди обычно называют плесенью. Но лично я чувствую себя такой только тогда, когда делаю вид, что им верю.

Антуан ничего не ответил. Он лежал и смотрел на темное пятно на потолке. Это была люстра. Он вспомнил лицо Люсиль, когда попытался насильно заставить ее танцевать в Пре-Кателан. Вспомнил, как когда-то ему хотелось увидеть ее слезы, чтобы она плакала у него на плече, а он бы утешал ее. И вот она плакала. Он добился своего, только не в его силах было утешить ее. И то правда, зачем обманывать себя. Ему вовсе не нужен этот ребенок. Ему нужна она, единственная, свободная и неуловимая. Что поделать, если изначально их любовь родилась из тревоги, беззаботности и чувственности. Огромная волна нежности захлестнула его. Он обнял это существо — полуженщину, полуребенка, и прошептал на ухо:

— Завтра утром я пойду за билетом в Женеву.

23

Минуло пять недель. Операция прошла удачно, и, вернувшись, Люсиль позвонила Шарлю. Его не оказалось на месте, и она оставила послание секретарше. Ее даже немного расстроило то, что не удалось поговорить с ним. Антуан был очень занят на работе. В издательстве произошли изменения, и он продвинулся по служебной лестнице. Они часто обедали у друзей или сотрудников Антуана. О Женеве не говорили, очевидно, из чувства предосторожности. Да это было и не сложно: она чувствовала себя усталой, а Антуан был так озабочен делами, что теперь ложась спать, они все чаще ограничивались нежным поцелуем перед тем, как повернуться друг к другу спиной. Однажды дождливым днем Люсиль встретила во «Флоре» Джонни. Джонни читал какой-то журнал по искусству. Вернее, даже не читал, а листал, потому что за соседним столиком сидел очень симпатичный молодой человек со светлыми волосами, и Джонни то и дело поглядывал на него. Люсиль хотела незаметно проскользнуть перед самым его носом, но он заметил ее и окликнул. Он пригласил ее за свой столик, и она села напротив него. Джонни был очень загорелым, он с юмором рассказывал о последних приключениях Клер, Люсиль смеялась. Затем он сообщил, что Диана поменяла кубинского дипломата на писателя-англичанина, но Том постоянно изменяет ей с молоденькими женщинами. Это обстоятельство очень забавляло Джонни. Вскользь он спросил ее об Антуане, она что-то ответила, но было видно, что его это не слишком интересовало. Как давно она не смеялась так беззаботно! Знакомые Антуана были по большей части интеллектуалы, люди очень, очень серьезные.

— А вы знаете, Шарль до сих пор ждет вас, — сказал Джонни. — Клер попыталась подложить ему малышку де Клерво, но Шарль не смог выдержать ее больше двух дней. Я еще никогда не видел, чтобы человек так скучал. Он слонялся по отелю от холла к бару и обратно, и нагонял на всех такую тоску… Это было ужас но. Чем вы его так зацепили? Вообще, как вам удается околдовывать мужчин. Уверен, мне пригодятся ваши советы.

Джонни улыбался. Он всегда любил Люсиль, и теперь ему было неприятно смотреть на ее растрепанные волосы и старый костюм. Да, она по-прежнему была обаятельна, похожа на подростка, такая же рассеянная. Только стала бледной, похудела… Он встревоженно спросил:

— Вы счастливы?

Она ответила «да». Ответила быстро, слишком быстро, и Джонни понял, что она скучает. В конце концов Блассан-Линьер всегда был очень любезен с ним… Почему бы не оказать ему услугу, не помочь вернуть Люсиль? Это было бы хорошим поступком. Он и не подумал связать свои действия с той ревностью и завистью, которые испытал восемь месяцев назад, когда заметил на вечеринке, как только ставшие любовниками Антуан и Люсиль не сводят друг с друга горящих, полных желания глаз.

— Вам следовало бы как-нибудь позвонить Шарлю. Он что-то плохо выглядит. Клер считает, что он серьезно болен.

— Что… что вы хотите этим сказать?

— Ну… говорят, что у него рак. Люди вообще болтают бог знает что, но на этот раз я готов поверить.

Конечно, он лгал и при этом с любопытством наблюдал, как она бледнеет. Шарль… такой милый, добрый и такой одинокий в своей огромной квартире. Люди, которые окружали его, были безразличны к нему. Да и он к ним тоже. И девушки, которых кидали ему в постель ради его денег. Шарль болен. Она должна позвонить ему. Всю следующую неделю Антуан был занят: сплошные ужины и обеды, важные встречи… Она встала, поблагодарила Джонни, за то, что тот сообщил ей о болезни Шарля. Только тогда Джонни вспомнил, что Клер ненавидит Люсиль. Она будет очень зла, если Люсиль вновь сойдется с Шарлем. Но с другой стороны, было так приятно насолить дорогой Клер.

На следующей неделе она позвонила Шарлю, и они договорились позавтракать вместе. Эта зима была на редкость холодной. И все же день выдался ясным и светлым. Шарль настоял, чтобы они сначала выпили по коктейлю, чтобы согреться. Руки официанта порхали, как ласточки. Стало тепло и уютно. Было так приятно слушать мягкий приглушенный шум ресторана. Шарль сделал заказ, и Люсиль отметила, что он помнит ее вкусы. Она внимательно разглядывала его, пытаясь отыскать на лице признаки страшной болезни. Но не находила их. Скорее, за то время, что они не виделись, Шарль даже помолодел. В конце концов она сказала ему об этом. Ее слова прозвучали как упрек, и Шарль улыбнулся:

— Я долго болел, никак не мог вылечиться от бронхита. Пришлось поехать в горы. Три недели усиленно занимался спортом, и вот… все пришло в норму.

— А Джонни мне сказал, что вы серьезно больны.

— Ничего подобного, — ответил Шарль весело. — Если бы это было так, то я обязательно сообщил бы вам.

— Вы клянетесь мне?

Шарль искренне удивился.

— Боже мой, ну конечно, клянусь. А вы по-прежнему верите клятвам? Давненько уже я ни в чем не клялся.

Он засмеялся, и она подхватила его смех.

— А Джонни дал мне понять, что вы больны раком, ни больше, ни меньше.

Шарль замолчал.

— И поэтому вы решили позвонить мне? Не хотели, чтобы я умер в одиночестве?

Люсиль покачала головой.

— Еще я хотела увидеть вас.

И к своему великому удивлению, она поняла, что это было правдой.

— Дорогая Люсиль, я жив, как это ни прискорбно, хотя о мертвых заботятся куда больше, чем обо мне. Я все еще работаю и так боюсь одиночества, что стараюсь побольше бывать на людях. — Он помолчал, а затем добавил: — У вас все такие же черные волосы и серые глаза, и вы по-прежнему очень красивы.

Люсиль вспомнила, что уже очень давно никто не говорил ей о ее внешности. Антуан считал, что его страсти больше чем достаточно, к чему еще распространяться? А слушать комплименты было так приятно.

— Я хотел спросить, вы свободны в четверг вечером? — спросил Шарль. — В особняке де ля Моллей состоится концерт, будут играть Моцарта. Ваш любимый концерт для флейты и арфы. Но вам, наверное, будет трудно выбраться.

— Почему?

— Я не знаю, любит ли Антуан музыку… К тому же ему будет неприятно, что приглашение исходит от меня.

В этом был весь Шарль. Он приглашал ее вместе с Антуаном. Он сама вежливость и предпочитал видеть ее в компании с Антуаном, чем не видеть вообще. Он был готов ждать ее вечно, помогать в беде, что бы ни произошло. А она за шесть месяцев ни разу не вспомнила о нем. Лишь услышав, что он смертельно болен, она решилась позвонить. Но откуда он черпал свои силы, как он мог выносить подобную несправедливость в отношениях? Чем он питал свою любовь, нежность, щедрость? Она наклонилась к нему.

— Почему вы все еще любите меня? Почему?

Она сказала это с вызовом, словно упрекая его. Шарль ответил не сразу.

— Я мог бы сказать: потому что вы не любите меня. Но вы, с вашим желанием быть во что бы то ни стало счастливой, все равно не поняли бы меня. Но есть в вас нечто, что… — Он немного помолчал. — Не знаю как сказать. Порыв, что ли… Будто вы несетесь по дороге, но на самом деле вам никуда не надо торопиться. Будто вам чего-то нужно, но на самом деле вы ничем не хотите обладать. Какая-то постоянная, вечная веселость, хотя вы редко смеетесь. Большинство людей так устали от жизни, а из вас жизнь бьет ключом… Нет, не могу объяснить.

— В четверг вечером Антуан идет на ужин со своими коллегами по издательству. Я приду одна, если вы не против.

Конечно, он был не против. Собственно, именно этого он больше всего и хотел. Они договорились встретиться в восемь часов, и, когда Шарль сказал «дома», Люсиль ни на секунду не пришло в голову, что речь может идти об улице Пуатье. На улице Пуатье была комната, которая так и не стала домом. Просто когда-то там было пристанище рая и ада.

24

Они сидели рядом, и Люсиль различала в полумраке его смокинг, белую рубашку, безукоризненную прическу, длинную, холеную руку, покрытую веснушками. Рука эта держала стакан со скотчем, на тот случай, если ей захочется выпить. Он был очень красив в этом полумраке, казался таким уверенным в себе и по-детски счастливым. Джонни тоже был на концерте. Он увидел их и улыбнулся издалека. Люсиль решила не спрашивать, почему он солгал. Пожилая дама на эстраде с улыбкой склонилась к арфе. Молодой флейтист вопросительно посмотрел на нее. Было видно, как судорожно заходил его кадык. В этом зале собрался цвет общества, и молодой музыкант, конечно, волновался. Воистину сцена из Пруста: дебют молодого Мореля в доме у Вердюренов. А Шарль был Сваном. Но в этой великолепной пьесе не было роли для нее, как и в «Ревей» три месяца назад. Как и во всем мире для нее не найдется роли. Она не куртизанка, не интеллектуалка, не мать семейства. Она — никто. Как только зазвучали первые ноты, из глаз Люсиль потекли слезы. Она знала, что музыка будет становиться все нежней, если, конечно, в этом случае позволительна сравнительная степень. Она будет такой тоскливой, что перейдет грань человечности. Как переходит эту грань человек, пожелавший стать счастливым, и обрекший ради этого стольких людей на мучение. Но вот прошло время, и он не знает, что делать дальше. Люсиль протянула руку и схватила то, что было рядом, а рядом был Шарль. Она сжала его пальцы. Эта рука, это тепло заслонили ее от смерти, от одиночества, от страшного ожидания того, что должно было родиться в надрывных сплетениях звуков арфы и флейты. Свободной рукой Шарль время от времени подавал ей стакан со скотчем. Люсиль много выпила. Музыки тоже было много. Рука Шарля становилась все более надежной и теплой. Кто он такой, в конце концов, тот блондин, что заставляет ее ходить в кино под дождем, работать в газете, ложиться под нож мясника? Кто он такой, этот Антуан? По какому праву он называет плесенью всех этих милых людей, эти уютные канапе, музыку Моцарта, мерцание свечей? Нет, конечно, он не говорил так о канапе, Моцарте и свечах. Но он говорил о тех, кто давал ей возможность насладиться всем этим, и о золотой, обжигавшей горло жидкости, которую она пила как воду, в том числе. Люсиль была уже пьяна и сидела, вцепившись в руку Шарля. Да, она любила Шарля, этого замечательного, доброго и заботливого человека. Она всегда любила его и никогда не хотела покидать. В машине Люсиль сказала ему об этом и очень удивилась, когда он засмеялся в ответ.

— Я отдал бы все на свете, чтобы поверить вам, — сказал он. — Вы очень много выпили и любите вовсе не меня.

И действительно, когда она увидала разметавшиеся по подушке светлые волосы Антуана, увидала, как его рука обнимает пустое место на постели, там, где должна была лежать она, Люсиль поняла, что Шарль прав. И пожалела об этом. В первый раз…

Но не в последний. Да, она любила Антуана, только теперь не любила свою любовь к нему. Ей окончательно разонравилась их совместная жизнь, отсутствие денег, а отсюда скучная монотонность жизни. Антуан, словно чувствуя это, старался больше работать и приходить позже. Он будто позабыл о ней. Пустые часы, которые она раньше проводила, дожидаясь его, стали действительно пустыми. Она больше не ждала его, как чуда. Антуан стал обыденностью. Иногда она встречалась с Шарлем, но не говорила об этом Антуану. Не стоило отравлять ревностью и без того нелегкую жизнь. Постель превратилась из ложа любви в поле брани. Весь их любовный опыт, который раньше служил для того, чтобы продлить наслаждение, теперь помогал поскорее покончить с ним. Нет, не от скуки, а от страха. Вырывая друг у друг стоны, они успокаивали себя. А ведь когда-то эти стоны были спутниками наслаждения. Но они забыли о тех временах.

Однажды вечером она сильно выпила (она теперь пила часто и помногу) и пошла к Шарлю. Она едва понимала, что происходит. Только повторяла как заклинание, что рано или поздно это должно было случиться и что она должна была сказать об этом Антуану. Вернулась она на рассвете и разбудила его. Шесть месяцев назад, в этой самой комнате он сходил с ума от любви к ней, от одной мысли, что потеряет ее. Но потерял он тогда не ее, а Диану. А теперь он окончательно потерял и Люсиль. Он не смог. У него не хватило авторитета, силы или еще чего-то, он сам не знал чего. Слишком долго он упивался собственным бессилием. Что он мог сказать ей? Она изменила ему с Шарлем, но ему все равно: она всегда обманывала его, обманывала всей своей жизнью. Но он вспомнил последний день лета, дождливую ночь и голову Люсиль у себя на плече и ее щеки, по которым текли слезы. Он не стал ничего говорить. К чему? После ее приезда из Женевы он ждал ее ухода со дня на день. Наверное, есть на свете вещи, которые не могут не нанести смертельного удара любви. Таким камнем преткновения для них стала Женева. А может быть, все было предрешено еще тогда, на той вечеринке, когда они впервые засмеялись вместе? Ему нескоро удастся оправиться. Глядя на усталое лицо Люсиль, на темные круги у нее под глазами, на руку, безвольно упавшую на простыню, он очень хорошо осознавал это. Он знал каждую черточку ее лица, каждый изгиб ее тела. Такую геометрию трудно забыть. Они обменялись банальными фразами. Ей было так стыдно, что, казалось, она навсегда разучилась чувствовать. Если бы он закричал в ту минуту, она, наверное, осталась бы. Но он не закричал.

— Что ни говори, — сказал он, — но ты была не очень-то счастлива.

— Ты тоже.

Они улыбнулись друг другу — будто извинились. Почти по-светски. Люсиль встала и ушла. Когда она закрыла за собой дверь, он застонал: «Люсиль». Но потом рассердился на себя за это. Она вернулась к Шарлю пешком. Вернулась к своему одиночеству.

25

Они встретились лишь два года спустя, у Клер Сантре. Люсиль вышла замуж за Шарля. Антуан стал директором целой сети издательств. Собственно, в этом качестве его и пригласили. Он очень много работал, и у него появилась привычка упиваться своим красноречием. Люсиль прекрасно выглядела, она была по-прежнему обаятельна, и молодой англичанин по имени Соэмс пытался заигрывать с ней. За столом Антуан и Люсиль оказались рядом. То ли случайно, то ли по злому умыслу Клер. Они спокойно говорили о литературе.

— А кто мне все-таки скажет, что такое «шамада», — спросил англичанин на другом конце стола.

— В словаре написано, что это барабанный бой, означающий сигнал к капитуляции, — пояснил один из эрудитов.

— Как поэтично, — воскликнула Клер Сантре, хлопая в ладоши. — Конечно, мой дорогой Соэмс, в английском языке больше слов, но что касается поэзии, тут французам нет равных.

Антуан и Люсиль сидели совсем рядом. Но ни сама комната, ни обстановка не пробудили в них никаких воспоминаний. Они даже не рассмеялись в ответ на самоуверенность Клер.

Примечания

1

Р.А.Ф. — Королевские Военно-воздушные Силы Великобритании.

Content

Франсуаза Саган
Зима любви

Часть первая ВЕСНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая ЛЕТО

17

Часть третья ОСЕНЬ

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания