Мария Грипе

Тайник теней

(Каролина – 4)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда я гастролировала с труппой Вилландера, мне часто приходилось ездить на поезде. Мы колесили по всей стране, и я всегда усаживалась в вагоне отдельно от остальной компании. Я делала вид, что погружена в книгу, но на самом деле не читала ни строчки. Все это время я размышляла о своей жизни, мысленно прокручивая ее перед собой, словно киноленту.

То же самое происходит со мной и по сей день. Стоит мне оказаться в поезде, как тут же в моей голове точно включается кинопроектор. Равномерное постукивание колес, пассажиры, сидящие по своим купе, мелькающие за окном разнообразные пейзажи, раскинувшееся до самого горизонта небо, целенаправленно мчащийся по рельсам поезд – все это наводит меня на размышления о собственном жизненном пути. Хотя поезд движется намного размереннее и спокойнее, чем мои мысли, и не может в любой момент остановиться и повернуть назад, как делаю это я, когда прокручиваю в голове всю свою жизнь.

В поезде моя жизнь представляется очень длинной. Мне и впрямь кажется, что я уже давно живу на свете. А это вовсе не так, если посмотреть на мои годы. Но моя жизнь всегда была насыщенной, хотя и довольно сумбурной и зачастую просто непостижимой.

Но вот однажды я начала различать в ней что-то похожее на узор. Приглядевшись, я поняла, что это, наверное, и есть моя Судьба. Открытие это чрезвычайно заинтриговало меня. Я ведь всегда хотела верить в Судьбу, но как-то не осмеливалась. Даже и сейчас не осмеливаюсь. Для этого необходимо мужество.

В то же время было бы намного проще, если бы Судьба действительно существовала. Хотя узор, который я начала различать в своей жизни, может оказаться просто миражом. Я уже давно хочу в этом разобраться, но до сих пор у меня не получалось.

Прежде всего я хотела бы знать, существует ли Провидение, и если существует, то как оно влияет на нас, людей. Я попытаюсь провести исследование. Отправной точкой послужит моя собственная жизнь. Но как это сделать?

С чего же начать?

Ни о какой автобиографии не может быть и речи. Ведь я еще очень молода, моя жизнь еще слишком коротка для этого. Но можно описать события, которые кажутся значительными, – те кусочки или осколки мозаики, из которых складывается неведомый орнамент.

Что-то вроде этого мне и хотелось бы осуществить, и писать я должна по-своему, то есть не уделяя большого внимания грамматике и прочей ерунде. Как получится, так и получится.

Постепенно я начну писать от третьего лица. Не сразу. А лишь тогда, когда немного разойдусь, когда возникнет необходимость взглянуть на себя со стороны и стать более объективной. Вот тогда-то мне и понадобится третье лицо. Да и вообще, видно, придется немало потрудиться, прежде чем я найду правильный тон. У меня трудный характер, мне и самой нелегко в себе разобраться. Придется бороться с собственной гордостью, тщеславием, высокомерием – со всем своим «я».

Не думаю, что я слишком самолюбива, эгоистична, но то, что я вечно занята собой, – это правда. Поэтому мне, наверное, будет нелегко выступить от третьего лица и спрятаться за таким скромным и коротеньким словечком, как «она».

Слово «я», конечно, тоже короткое, но оно намного более значительно, открыто, мощно и гораздо больше подходит для такой «выдающейся» личности, как я.

И это не хвастовство. Все, кто когда-либо сталкивался со мной, об этом знают.

Но «выдающиеся» черты характера придется ограничить, сгладить. Иначе они просто не поместятся на страницах книги. Поэтому я стану писать о себе в третьем лице, и это именно то, что мне нужно, так как я намереваюсь рассказать о себе объективно, не вмешиваясь в повествование больше, чем нужно. Задача не из легких, но интересная. Кто знает – а вдруг из этого выйдет настоящий роман! Тогда это будет правдивый роман, а не выдуманный.

В моей душе вряд ли таятся какие-то сокровища. Все благородное, ценное в себе я тотчас выставляла напоказ, на всеобщее обозрение. Все остальное, боюсь, просто ерунда, мусор, который я старалась замести подальше. А сейчас все это придется вытряхнуть наружу.

Словно разворошить мокрые камушки на морском берегу.

Нет, сейчас я, пожалуй, несколько преувеличиваю.

Я не ожидаю найти в себе ни скрытых сокровищ, ни противных черненьких моллюсков. Я просто притворяюсь, чтобы предстать более значительной, даже перед самой собой.

Одни находят меня ужасно «загадочной». Другие за это порицают.

«А какая ты на самом деле?»

«Тебя никогда не поймешь!»

«А что у таких, как ты, на уме?»

Подобные высказывания мне не раз приходилось слышать. Но раньше я не обращала на них внимания. Пусть думают, что хотят. И только теперь я начинаю задумываться о них. Это, конечно, связано с моей будущей профессией.

Дело в том, что я мечтаю стать актрисой. И хочу, чтобы меня понимали.

Но разве актрисе может помешать то, что ее считают загадочной? Скорее уж наоборот. Это делает ее еще более интересной!

Да, я знаю, люди часто рассуждают именно так. Но я далеко не уверена, что это верно. Загадочность сама по себе не представляет никакой самостоятельной ценности.

Во-первых, все зависит от того, на чем она основана. И глупые люди иногда могут казаться загадочными. Особенно, если у них хватает ума молчать.

Во-вторых, стоит человеку задаться вопросом, в чем, собственно, состоит эта загадочность, как она тут же исчезает. Она так же неуловима, как тонкий аромат духов.

В чем состоит моя собственная, всеми признаваемая загадочность, я и понятия не имею. Хотя, конечно, правда, что внешне я иногда действительно кажусь слишком привередливой и непонятной. Это связано с моим независимым характером. Я не хочу все время объяснять свои поступки. И мне порядком надоели все эти разговоры о моей загадочности. Ни один человек в душе не считает себя таким уж уникальным. Я не могу утверждать, что всегда понимаю себя, или сразу же вижу себя насквозь, когда совершаю какие-нибудь странные поступки, но постепенно я начинаю понимать, что собой представляю. Для того чтобы тебя могли понять другие, нужно, чтобы ты сам себя понимал. Вроде бы ясно как день, но не так-то просто.

Заглянуть в самого себя. Казалось бы, что может быть естественнее? Все люди время от времени это делают. Зажигают свечу, откидываются на спинку кресла и медленно погружаются в себя. Перед их внутренним взором предстает их душа, словно пещера, полная сокровищ. Нужно только вступить в эту святая святых, тщательно осмотреть все, что имеешь, осмыслить и порадоваться той красоте и утонченности, которые несешь в себе.

Так по моим представлениям выглядит душа других людей. Не всех, конечно, но многих. Например, душа Берты. Ей никогда не приходится сталкиваться с неприятными сюрпризами. Она полностью контролирует свою внутреннюю жизнь. А я нет. Поэтому для меня всегда существует риск очутиться в хаосе, беспомощно затеряться среди других людей.

Насколько я понимаю, я очень похожа на свою мать. Мы обе страдаем раздвоением личности. Иногда я думаю, что стоит мне немного разобраться в себе, как я смогу понять и ее. И наоборот. Но начинать свое исследование с анализа характера мамы было бы бессмысленно – ее я могу постичь только через саму себя. Сделать это будет нелегко, но мне иногда кажется, что ничего важнее этого для меня в жизни нет.

Хотя это, конечно, не так. Самое важное для меня – моя профессия. Овладеть ею и тем самым стать не только чем-то, но и КЕМ-ТО.

Для большинства людей существует только одно «я», которое они довольно хорошо изучили и знают, чего от него ожидать. А во мне живет огромное количество различных существ, которые могут возникнуть в любую минуту и испортить мне жизнь. Я похожа на русскую матрешку. Внутри одной куклы скрывается другая, и это одна из причин, по которой мне просто необходимо играть в театре: чтобы дать всем этим непрошеным гостям разные роли – вне себя.

И это еще не все. Наряду с этими неведомыми мучителями во мне живут две сильные личности.

Одну из них зовут Сага. Другую – Каролина.

И обе они постоянно борются за власть над моей несчастной душой.

Раньше, когда я была совсем маленькой, Каролина и Сага были для меня нераздельны. Между ними не было никакой разницы. В детстве меня нарекли Сага Каролина, и это же двойное имя я получила при крещении. Но моя мама никак не могла решить, каким из этих имен меня называть. Сначала она звала меня Сагой, потом – Каролиной, и с тех пор так и пошло – то я Сага, то Каролина.

На самом деле этому есть свое объяснение.

У моей мамы тоже было два имени.

Для меня она всегда была Идой. Но для двоих других своих детей – Лидией.

С ней все произошло несколько иначе. Имя Ида не было дано ей при крещении. Откуда оно взялось, я не знаю. По всей вероятности, Ида – уменьшительное от имени Лидия. Во всяком случае, эти имена олицетворяют для нее два совершенно различных мира.

И мои имена для меня тоже, но в моем случае это не доставляет мне страданий. Сага и Каролина никогда не отказываются друг от друга, а Лидия и Ида – отказываются. Сага и Каролина в глубине души уважают друг друга. Лидия и Ида вряд ли на это способны. Но все, что касается мамы, вообще так сложно и запутанно, что я не стану останавливаться на этом сейчас. Я вернусь к маме несколько позже. А сейчас, в самом начале, буду говорить лишь о себе.

У Саги, стало быть, свой мир, у Каролины – свой. Их воли устремлены в разные стороны, их мысли редко согласуются. Они прячутся друг от друга, и иногда я, словно ослик, разрываюсь между двумя охапками сена и не знаю, кто я – Сага или Каролина, Сага и Каролина или вообще ни та ни другая. Вот почему хорошо играть в театре, примеряя на себя другие роли. Но между тем я прекрасно понимаю, что не стану настоящей актрисой до тех пор, пока не научусь разделять эти два мира.

Как человеку познать самого себя?

Моя сводная сестра Берта – цельная натура – никогда не стала бы задаваться подобным вопросом. Она принадлежит к той категории людей, которые без всяких сомнений употребляют первое лицо, когда пишут о себе. Им незачем преуменьшать или преувеличивать свое «я» перед другими людьми. Ее «я» абсолютно, целостно и неделимо. Точно так же, как и ее душа. Короче говоря, Берта знает о себе все.

Моя же несчастная душа больше напоминает собой одну из электрических искр, вспыхивающих при сварке, искру, которая возомнила о себе слишком много. Или:

… искру из светящихся сфер, которая, блуждая в ночи жизни, все дальше и дальше удаляется от своего божественного начала, пока, заблудившись, не гаснет совсем.

Так говорит Берта. Это ее описание моего душевного состояния. Величественное и трагичное. Откуда она взяла эту цитату, я не знаю. Но Берта вообще очень начитанна. При случае я непременно спрошу ее об этом.

Стокгольм, август 1914 года

К. Я.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Начну с письма Каролины к Саге, написанного в минуту беспросветного отчаяния.

«Дорогая Сага!

В последнее время мы с тобой мало общались, а строго говоря, совсем не общались. Я понимаю, ты уже вряд ли считаешься со мной. В таком случае тебе не мешает узнать, что я каждый день думаю о тебе. Я тебя не забыла. Ты мне очень нужна. В детстве мы с тобой всегда были неразлучны, просто-напросто неразделимы. Но, к сожалению, с годами мы отошли друг от друга, и иногда мне кажется, что ты мне становишься все более чужой, как, наверное, и я тебе.

Возможно, в этом есть моя вина.

Время от времени мне приходится слышать твое имя, как и тебе, наверное, мое – кстати, мое ты наверняка слышишь чаще. Какие чувства ты испытываешь при этом?

Лично меня охватывает тоска, когда кто-то называет меня Сагой. Теперь это случается не так уж часто, лишь иногда в письмах Хедда так обращается ко мне. Разумеется, с определенной целью. Она не хочет, чтобы я пренебрегала той частью моей души, которая принадлежит тебе. Очень важной частью. И я этого тоже не хочу.

Дело в том, что твое имя напоминает мне о чем-то, что я, к сожалению, постепенно начинаю утрачивать. Я точно не знаю, что это, но как раз теперь пытаюсь для себя выяснить. Потому что эта утрата становится для меня все более и более ощутимой.

Как ты думаешь, Сага, происходит ли это по той простой причине, что ты представляешь во мне ту часть моего «я», от которой мне со временем придется отказаться?

Как же в таком случае мы могли это допустить?

Или же это произошло потому, что ты не желаешь больше знаться со мной?

Я отказываюсь в это верить.

Мы с тобой, безусловно, очень разные, и на самом деле трудно понять, как мы вообще уживаемся в одной голове, но мы неразрывно связаны друг с другом. Кажется, между нами даже не происходило никаких серьезных разногласий? И это несмотря на то, что у меня, по выражению Берты, такой «бурный» темперамент. Ты намного спокойнее, серьезнее меня, или, как говорится, глубже. У тебя больше общего с Бертой, нашей сводной сестрой, поэтому мне так не хватает тебя, особенно когда я общаюсь с Бертой. Ты и представить себе не можешь, как часто я желала целиком и полностью быть такой, как ты.

Я даже пыталась оживить в себе твой кроткий образ, но тщетно.

Я есть та, кто я есть, и такою останусь.

На сцене, напротив, я могла бы отлично изобразить кроткую и смиренную натуру, как ты. Одно дело играть роль, другое переделать свой характер вне сцены – все мое существо восстает против этого. Я бы только озлобилась и отчаялась.

В какой-то степени меня это даже радует. Ведь это – свидетельство того, что я еще в состоянии отделить свой сценический образ от настоящего «я». Было бы гораздо хуже, если бы я вовсе не замечала, что в действительности начинаю корчить из себя неизвестно что. Но к счастью, я тут же это замечаю и начинаю тосковать по тебе.

А с тобой такого не бывает?

Да и как же может быть иначе? Ведь на самом деле ты так же остро нуждаешься во мне, как и я в тебе. Без меня ты – всего-навсего половинка. Неужели ты этого не чувствуешь, Сага? Так же как и я – всего лишь половинка без тебя. Тут уж ничего не поделаешь.

Хотя, впрочем, возможно, тебе втайне удалось сохранить связь со мной?

Может, поэтому я иногда чувствую себя какой-то необыкновенно мудрой. Не ты ли тогда проявляешь себя во мне?

Из нас двоих ты во многих отношениях сильнее меня. И это к счастью. Ведь ты – воплощение всего лучшего во мне, не так ли? Не то чтобы я хотела преуменьшить свои достоинства. Я не такой уж пустой сосуд. И не такой уж скверный человек. Просто мне очень недостает тебя, и я чувствую, что, будучи единым целым, мы могли бы стать почти что непобедимыми. Если бы только мы могли вновь соединиться.

Чем я могла бы быть в таком случае полезна? Тем, чего нет у тебя.

Своей неимоверной силой воли. Я всегда осуществляю все, что задумываю. Я бесстрашна, предприимчива, практична и живу в реальном мире.

Ты же чаще тревожишься, предаешься мечтам, у тебя богатое воображение. Твоя жизнь протекает как бы в иных сферах. В мире фантазий.

Я тоже не лишена воображения, но у меня это происходит совсем по-иному. В основном я даю волю своей фантазии на сцене, когда пытаюсь вжиться в роли, а также вне театра, когда изучаю людей. Но почти всегда я обеими ногами твердо стою на земле. У меня такое чувство, будто мое воображение более экстравертно, чем твое, твое же – больше направлено внутрь себя.

Конечно, мы очень разные, но неужели мы никогда не понимали друг друга?

Над этим стоит задуматься. Конечно, в детстве мы понимали друг друга, но тогда все было намного проще.

Можешь ли ты сказать, почему наш мир изменился?

Что же произошло?

Знаешь, как я думаю?

Не говори мне, что я пытаюсь уйти от ответственности, но мне кажется, что все началось с того дня, когда исчезла мама… После этого все как-то сломалось. Во всяком случае для меня. Это был страшный удар. Мой ум словно оцепенел. Я порвала со всеми глубокими привязанностями. Вот и на тебя у меня не хватало сил. Из нас двоих ты более глубокая и чувствительная личность. И я не могла вынести этого. Мне было слишком больно. Я чувствовала, что задыхаюсь, единственным моим желанием было вырваться из себя.

Может быть, подобные чувства испытывала и ты?

Я была слишком занята собой, озлобилась в своем горе, настолько измучила тебя своими вспышками гнева, что ты постепенно отдалилась от меня. Не так ли? Ведь наше решение порвать друг с другом было обоюдным. Не так ли? И мы пришли к этому одновременно. Но когда все это произошло, в глубине души и ты и я – то есть и Сага, и Каролина – были всего лишь одинокими, покинутыми детьми. Я до сих пор не избавилась от чувства, будто меня предали. И говорю себе, что кто-то должен ответить за то, что наша душа раскололась пополам, что ты стала тобой, а я – собой.

И мне кажется, я знаю, кто…

В этом ведь не только моя вина?

Ты можешь не отвечать, если хочешь. Я не жду твоего ответа. Мне просто захотелось написать тебе это письмо, так как я собираюсь заняться исследованием самой себя – и нас обеих.

До свидания, Сага.

Твоя Каролина».

Она еще долго сидит, кончик карандаша застыл на поставленной после имени точке. Потом принимается перечитывать написанное. После первых же двух начальных фраз качает головой, вздыхает и отбрасывает письмо в сторону.

Затем встает со стула, выходит из-за письменного стола и подходит к комоду. Наклонясь к зеркалу, она долго изучает свое лицо, но, как обычно, старается не смотреть себе в глаза. Она боится своих глаз. Они так испытующе и критически смотрят.

В комнате много зеркал. Они нужны ей, когда она разучивает свои роли и переходит от одного зеркала к другому, разглядывая себя со всех сторон. Но всегда скользит взглядом мимо собственных глаз. Сейчас же она твердо решила не отводить взгляда и отважиться заглянуть себе в глаза.

В ту же минуту на зеркало падает солнечный луч и ослепляет ее. Разозлившись, она возвращается к письменному столу, хватает письмо, которое только что написала, и бросает в корзину для бумаг, но сразу же вынимает и кладет в ящик стола. И запирает его.

Несколько дней проходят в беспокойном ожидании. По правде говоря, она неважно себя чувствует. Только недавно она хвасталась своей силой воли, а теперь ее словно оглушили, лишили всякой способности к действию. Когда она садится писать, то чувствует себя потерянной, «неприкаянной душой», как однажды выразилась учительница в школе.

И ни на что другое у нее сил не остается.

Она старается встряхнуться, чувствует, что еще жива, поскольку изо всех сил сопротивляется. Точно капризный ребенок. Не хочу и все! Стало быть, воля в ней еще не сломлена, а лишь парализована.

Она не хочет ни с кем встречаться и разговаривать. Долой всех и вся!

Притворяется, будто больна, и в безделье валяется в постели, прислушиваясь к себе. Но ничего не происходит. Чаще всего она в конце концов засыпает и спит тяжелым сном. В довершение всего ей даже ничего не снится.

А в это трудное для нее время на углу возле дома под уличным фонарем чуть ли не сутки напролет болтается молодой человек, который утверждает, что любит ее. Он уверен, что она на него сердится. Молодые люди всегда думают так, когда возлюбленная не хочет встречаться и просит, чтобы ее оставили в покое. И никогда они не могут объяснить, с чего, по их мнению, ты на них рассердилась. Все это ужасно утомительно, но не стоит обращать внимания. Ей сейчас действительно совсем не до любви.

Ей жаль Давида – так зовут того молодого человека, – жаль, что он стоит у ее дома в любую погоду, не сводя глаз с ее окна. Они едва знакомы. Таким способом он пытается доказать ей свою любовь. А это мало того что грустно, но еще и абсолютно неуместно. И к тому же вредно для его здоровья. Особенно в такую мерзкую ноябрьскую погоду. Наверняка он небогат и не может купить себе хорошую, теплую обувь. Но он – актер, а потому не так легко простужается. Ведь актеры редко простужаются, – она, например, никогда, – потому что не так уж много ролей, которые можно играть с заложенным носом.

Проходит день за днем.

По окнам струится дождь. В свете лампы поблескивают капли.

Однажды в оконное стекло постучал листок каштана, а затем опустился на карниз, чтобы тихо умереть там. Она вздрагивает от испуга. На какой-то миг ей кажется, что это раненая птица. Вначале было очень похоже. Но это всего лишь опавший лист. Она выключает свет и вглядывается в темноту.

Давид, как обычно, под окном. Листья кружатся в осеннем вальсе.

Жаль, что он воображает, будто это любовь.

Она отходит от окна, зажигает на столе свечу, берет чистый листок бумаги и, прежде чем начать писать, долго рассматривает свое лицо в висящем над столом зеркале.

«Дорогая Сага!

Итак, ты не ответила на мое письмо!

Нет-нет, ничего другого я и не ожидала, так что не о чем и говорить.

Но я все равно буду писать тебе. Конечно, это труднее, когда не знаешь, о чем ты думаешь, – ведь, к сожалению, это означает, что я толком не знаю, о чем думаю сама. Как ты понимаешь, это несколько усложняет наше общение.

Мне тревожно на душе. В моей несчастной голове роятся тысячи мыслей. И я никак не могу от них отделаться…

Я беспрестанно думаю о том, что случилось с нашей мамой, о ее исчезновении. Но это всего лишь одна сторона медали.

Ведь у нас есть еще и отец! Не так ли?

Что ты о нем думаешь?

Твоя Каролина».

Дождь прекратился, стекло окна запотело. Она протирает его рукой, чтобы выглянуть на улицу. Взошла луна, и ветер играет ею, словно мячиком, между облаков. Давид еще на своем посту.

Звездное небо почти расчистилось.

«Придется мне спуститься к нему», – думает она и надевает пальто. Но не для того, чтобы его утешить: может, стоит дать ему понять, что сейчас пылает не только его бедное сердце – весь мир вот-вот будет охвачен пожаром.

«Долой войну!» – призывает Общество борьбы за мир и право на самоопределение в сегодняшнем номере газеты. Звучит несколько патетично, особенно если учесть, что на той же полосе напечатано:

«Колокол мобилизации зовет!»

И рядом еще одно объявление:

«На складе имеются воинские жетоны из чист. серебра».

Все это вселяет тревогу. Обстановка накалена. И это несмотря на то, что маленькая Швеция сделала все, что было в ее силах. Уже в самом начале февраля, то есть почти год тому назад, прошли демонстрации против «нагнетания военных настроений», но никто не пожелал прислушаться.

Сейчас, когда война между несколькими крупными державами уже разгорелась, шведское правительство приняло решение занять строгий нейтралитет. Другими словами, шведам вроде бы бояться нечего.

Даже если цены на хлеб подскочили на десять эре за килограмм, а некоторые продукты питания уже выдаются по карточкам, все равно тревожиться не стоит. Броненосец «Отважный», севший на мель прошлой зимой, уже возвратился в доки, а в Стокгольме недавно сформировано Женское стрелковое общество, подающее большие надежды. Вот что написано в сегодняшней газете.

Все это Каролина пересказывает Давиду. Надо же расширить его кругозор и разогнать мрачные мысли, сгустившиеся вокруг ее собственной персоны! Но он не слышит ее и продолжает петь свою «Песнь песней».

ОТВЕРГНУТЫЙ[1]

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Двое молодых людей прогуливаются по парку в тревожном свете луны.

Он влюблен в нее. Она испытывает к нему жалость. Роли исполняют: Каролина Я. и Давид Л.

Д. (внезапно, пылко). Ты жестока. Ты только играешь мною.

К. Разумеется, играю. А почему бы и тебе не поиграть?

Д. (наставительно). Я не играю чувствами.

К. (слегка удивившись). Бедняга… Неужели ты и вправду такой зануда?

Д. (с надрывом). Ты не знаешь, что такое любовь.

К. (терпеливо). Ошибаешься, друг мой. Конечно же, знаю. (Улыбается ему.)

Д. (бросает на нее обеспокоенный взгляд). Ты лжешь!

К. (тем же тоном). Но у нас с тобой, по-видимому, разные представления о любви.

Д. Ты просто увиливаешь от ответа.

К. Я не совсем понимаю…

Д. Потому что не хочешь.

К. Что не хочу?

Д. (с горечью). Понять меня!

К. Ах вот как…

ПАУЗА.

Они продолжают брести по мокрому от дождя гравию, которым посыпаны дорожки парка. В тишине слышится только звук их шагов да шелест ветра в кронах деревьев. Время от времени из груди Давида вырываются сдавленные вздохи. У пруда, под ивой, с которой еще не облетела листва, Давид внезапно останавливается. Там стоит кованая скамейка, и он хочет, чтобы они присели на нее. Он проводит по ней рукой, проверяя, не мокрая ли она, и вытирает сиденье носовым платком.

К. (отрицательно качает головой и бредет дальше).

Д. (следует за ней, опустив голову и тяжело дыша). Ты боишься, что я попытаюсь поцеловать тебя, да? И поэтому не хочешь садиться?

К. Нет, мне это и в голову не приходило. (Смеется.) А ты и вправду хотел бы меня поцеловать?

Д. (останавливается, глубоко уязвленный). Разве в этом есть что-то смешное?

К. Нет, ну что ты…

Д. Тогда над чем же ты смеялась?

К. (мягко). Над тобой, понятное дело.

Д. Ты меня не любишь. В этом все дело.

К. (идет дальше, не отвечая).

Д. (кричит ей вслед). Иначе ты бы не смеялась!

Она останавливается и оборачивается. Их разделяют всего лишь несколько метров. Ветер ерошит им волосы. Его порыв отбрасывает назад ее пряди и обнажает лоб. Волосы Давида попадают ему на лицо, и он нетерпеливо от них отмахивается. Из облаков выплывает луна и освещает лицо Каролины: лоб, белый, словно алебастр, глаза, черные, как эбеновое дерево. Она приняла решение. Им нужно объясниться.

К. (собравшись с духом). Нет, ты действительно прав… Я…

Но он понимает, что за этим последует, бросается к ней, хватает за руку и восклицает:

Д. Нет! Нет! Не отвечай! Я не хочу этого знать.

Она пытается высвободиться. Между ними завязывается легкая борьба, прежде чем он отпускает ее. Пошатнувшись, она отступает назад.

К. (спокойно). Что ты не хочешь знать?

Д. То, что ты собираешься мне сказать.

К. Но не лучше ли… тебе… раз и навсегда…

Д. (с горячностью, почти что в панике). Нет, это погубит меня. Я не вынесу правды. (Убегает прочь.)

К. (рассерженно пожимает плечами, кричит ему вдогонку). Весело же мы, однако, проводим время, когда встречаемся. Ты так не считаешь?

Д. (продолжает бежать, не останавливаясь).

К. (снова кричит). Может, ты теперь, наконец, оставишь меня в покое?

Она отворачивается от него и собирается уходить. Тогда он останавливается, поворачивается и смотрит ей вслед. Судорожно стискивает руки.

Д. (отчаявшись, с бешенством в голосе). Садистка!

Она уходит, не оглядываясь.

ЗАНАВЕС!

(Конец первой сцены)

Вряд ли подходит для театра. Больше для кинематографа. Но в таком случае слишком много реплик. И много звуков, которые нельзя передать на кинопленке![2]

Фильм – особенно хороший – всегда сильно стилизован. В нем все строится на выражении лиц и жестах. Напоминает пантомиму. С этой точки зрения этюд больше подходит для сцены. Если он вообще для чего-нибудь подходит…

Место действия, напротив, чисто кинематографическое. Ни рыба ни мясо, другими словами. Ни театральная пьеса, ни фильм. Ослик, растерявшийся между двумя снопами сена. Как обычно.

Я сделала ошибку, выстраивая свой сценарий на основе реальной действительности. То есть на основе собственных переживаний. Ведь эта сцена целиком и полностью воспроизводит ночную прогулку с Давидом. Все реплики подлинные. У меня просто феноменальная память на реплики и интонации. Они долго звучат во мне. Целую вечность. Единственный способ избавиться от них – это записать.

(Ой! Совсем забыла, что должна писать от третьего лица! Перехожу на него в дальнейшем.)

Она заимствует подлинные реплики, конечно же, с целью изучения. Чтобы лучше понять, как люди общаются друг с другом. Как одно вытекает из другого. Как слова и фразы либо сцепляются, либо отталкиваются друг от друга. Людям только кажется, что они властвуют над своими мыслями. Мысли, принявшие четкую и ясную форму в уме, оказавшись на бумаге, выглядят совсем иначе.

У нее такое чувство, будто ее мысли протестуют против того, чтобы навсегда покинуть мозг и стать зримыми. Будто они видоизменяются на своем пути. То же самое происходит, когда она говорит, но становится особенно очевидным, когда она пишет. Пока ее мысли пребывают в мозговых извилинах, она еще хоть как-то может контролировать их, но стоит ей попытаться поймать их и превратить в слова и фразы, как они тут же ускользают.

Как будто мысли играют с ней в прятки!

Едва Каролина выпускает свои мысли на бумагу, она тотчас перестает их узнавать. И мало того, что они нескладно сформулированы – они к тому же настолько искажены, что выражают совсем другие и, к сожалению, гораздо более низкие идеи, чем те, которые родились в ее голове.

Интересно, всегда ли мысли с трудом воплощаются в словах?

Со всеми ли так бывает?

Если да, то это просто ужасно.

В чем же тогда можно быть уверенной?

«Дорогая Сага!

Сегодня нам с тобой пришли письма! Сразу два!

Одно от Берты, другое от мамы.

Письмо Берты адресовано мне, но мне кажется, что она в основном думает о тебе. Она предается философским рассуждениям о своей тихой, размеренной жизни. Очевидно, теперь, когда мы с тобой далеко от нее, у нее дома ничего не происходит. И, судя по всему, все там ужасно по нам тоскуют.

Берта пишет, что скучает по мне. А значит, в равной степени и по тебе. Ей нравится та часть моей души, которой являешься ты, я это знаю. Она все время обращается к Каролине, но знает, что внутри Каролины живет и Сага. Она же сама это и обнаружила. Я об этом ей и словом не обмолвилась, но вдруг однажды она пришла ко мне и сказала:

– В тебе живут два совершенно разных человека.

Я просто обомлела и тут же рассказала ей о тебе и обо мне. Вот что значит иметь два имени. Особенно два таких разных по характеру имени, как твое и мое. Сага – мягкое, романтичное. Каролина – мощное, энергичное.

Для маленького ребенка многое в жизни зависит от того, кто и как называет его имя. Когда один человек хочет, чтобы тебя называли Сагой, а другой – Каролиной, или когда один и тот же человек называет тебя то Сагой, то Каролиной, то кто же ты тогда на самом деле?

Непонятно.

Разрываешься между разными мирами. Все это я пыталась объяснить Берте, и она меня поняла. Ей это ничуточки не показалось странным. Потому-то я и люблю ее. Она – единственный человек, который знает и ценит нас обеих. И воспринимает нас как нечто единое целое, как две половинки одного существа. Хотя, может, и предпочитает ту, что более сдержана, не такая «смелая».

Сама она полностью лишена всякого притворства, поэтому я и опасалась, что она сочтет меня неискренним, ненадежным человеком. Но нет. Берта, может, и считает меня комедианткой, но, несмотря на это, все же понимает, что двум совершенно разным натурам все же возможно ужиться в одном и том же человеке.

А ведь этого не могла понять даже наша собственная мать, что, впрочем, меня несколько удивляет, ибо если уж кто и страдает раздвоением личности, так это она!

А я, судя по всему, уродилась в нее.

Об этом я нередко задумываюсь.

Кстати, интересно, простила ли она меня за то, что я выдавала себя за брата Берты и называла себя Карлом, когда была в Замке Роз?

Я могу понять, что она переживала из-за того, что Арильд влюбился в меня и одно время даже думал, что он малость сдвинулся.

Но мне и в голову не приходило, что Арильд относился ко мне на полном серьезе. Я бы никогда преднамеренно не заставила человека влюбиться в себя. Хотя я обожаю, когда мной восхищаются, и не могу удержаться от флирта. Но разве я думала, что он так серьезно все это воспримет? Он, возможно, ненавидит меня сейчас. Наверняка вконец отчаялся и погрузился в меланхолию.

Вероятно, поэтому мама и хочет, чтобы я держалась подальше от Замка Роз. Мне там больше не рады. Я уже давно это почувствовала. Мама, конечно, хочет защитить Арильда и Розильду от злостной искусительницы. Эти дети вообще для нее больше значат. Они и есть ее настоящие дети.

Арильд и Розильда.

Дети Лидии Фальк аф Стеншерна.

Рожденные в браке с Максимилиамом Фальк аф Стеншерна.

Между тем как я – всего лишь незаконная дочь Иды Якобссон – женщины, которая на самом деле никогда не существовала, и одного из двух мужчин, из которых один был ее возлюбленным, а другой – другом. Она утверждает, что не может с точностью сказать, кто из них отец ребенка. И клянется, что хотела иметь ребенка без отца.

В случае с Максимилиамом Стеншерна – ее супругом – было то же самое. Она, конечно, ничего не могла поделать с тем, что он отец ее детей, но разве она ценила его за это? Вовсе нет.

Довольно скоро она поняла, что не может его выносить.

Но Арильд и Розильда… Они – единственные, кто для нее что-то значит. Теперь я это поняла. И хотя это меня глубоко ранит, я не могу упрекать ее. Так как слишком хорошо понимаю, что она, должно быть, чувствует.

А ты, Сага, этого не понимаешь. Ко всему, что касается Иды Якобссон – нашей с тобой матери, ты относишься с еще большей непримиримостью, чем я. Но послушай, что я обо всем этом думаю.

Для Иды Сага Каролина всегда была не чем иным, как результатом временного заблуждения. Мое существование причиняло ей немало страданий, хотя сама она этого не осознавала. Стремясь всегда и во всем оправдать свои поступки, она, разумеется, не могла признаться себе в этом.

Вместо этого она лгала самой себе, клянясь и заверяя себя в том, что я – самое дорогое для нее существо на свете. Может, в какой-то степени так оно и было. Хотя бы какое-то время. В младенческом возрасте я наверняка была для нее важнее, чем Арильд и Розильда. В то время ей приходилось открещиваться от них, пренебрегать ими.

В какой ужасной ситуации она оказалась!

Конечно, легко осуждать ее сейчас, по прошествии многих лет, но ей наверняка пришлось нелегко, и что бы там ни говорили, она – Ида – Лидия – изо всех сил старалась играть роль матери, которая всем готова пожертвовать ради своих детей. Какое-то время ей это неплохо удавалось, но потом она вдруг не выдержала и сбежала. Не могла, по-видимому, продолжать дольше обманывать себя. Почувствовала неодолимое желание бесследно исчезнуть. И в панике бежала, обставив все так, чтобы все поверили, будто она умерла.

Ей не хотелось, чтобы кто-то стал разыскивать ее – во всяком случае, среди живых.

Так она рассуждала. Так все и произошло. Вот что я думаю.

Она бросила своих детей. Всех – меня, Арильда, Розильду. Но все это время у нее имелись на это веские причины. Во всяком случае, она сама так считала.

Пока она была Идой, она отказывалась от Арильда и Розильды. Ради моего благополучия – чтобы полностью посвятить себя моему воспитанию.

Теперь же, когда она вновь стала Лидией, ей стало необходимо избавиться от ребенка Иды – то есть от меня. Ради Арильда и Розильды.

Она – самый удивительный человек из всех, кого я знаю.

Ее письма полны нежности и любви: она «тоскует», «скучает», она «обещает» вскоре приехать и бог знает что еще…

Но я чувствую, как пусты ее обещания. Меня ей не обмануть. Может, потому, что мы слеплены из одного теста. К сожалению. Но она – моя мать, и от этого никуда не денешься,

Мама верна своему слову, она всегда сдерживает свои обещания. Рано или поздно она сюда обязательно приедет – я в этом ни на минуту не сомневаюсь. Хотя в глубине души ей не хочется приезжать.

Ведь она сейчас Лидия – до мозга костей. А Лидия должна жить в Замке Роз. Со своими настоящими детьми. Среди роз и красивых воспоминаний.

Но, к сожалению, ее мучат угрызения совести. Поэтому она должна вернуться сюда. Когда-нибудь. Исключительно из чувства долга.

Но я не собираюсь облегчать ее пребывание здесь.

Не хочу больше мириться с тем, что она от меня что-то скрывает.

Я заставлю ее говорить правду. Чтобы самой в конце концов суметь высказать ей все, что я о ней думаю.

Нам обеим – и мне, и маме – нужно узнать всю правду.

Она ведь ничего не знает обо мне. И о тебе, Сага. Никогда и не старалась узнать.

Она, пожалуй, и о себе-то толком ничего не знает. Ни в обличье Иды, ни в обличье Лидии.

И я мало что знаю о себе. По я хотя бы осознаю это. Что вряд ли можно сказать о ней.

Впрочем, из нас двоих я – лучшая актриса.

Прощай, Сага, гордая душа!

Твоя К.»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Каролина просыпается, спускает ноги с кровати на пол, но тут же подтягивает назад. Брр!

Отчего в квартире такой холод? Как в погребе! Она залезает с головой под одеяло. Но тут же вскакивает.

Сегодня она будет отмечать свой день рождения!

Хотя это не настоящий день ее рождения – до него еще несколько месяцев, – но если человеку не дано самому решать, когда ему родиться, в свое время или, если уж на то пошло, желает ли он вообще появиться на свет, то пусть хотя бы решает, в какой день он хочет или не хочет отмечать свой день рождения.

Вообще-то нужно не только отмечать свое появление на свет – в этом процессе ведь не принимаешь большого участия.

Нужно еще и совершить что-то, достойное того, чтобы это отмечать. Что-то, направленное в будущее! И она уже кое-что сделала. Не так много, но все же.

В последнее время в театре у нее не ладилось. Она нередко чувствовала себя бесталанной, сомневалась в своих способностях, сама не знала, чего хочет. Хуже всего было тогда, когда она вдруг возненавидела свой собственный голос. Он изменил ей, стал срываться и звучать глухо, натужно, скрипуче. А иногда просто фальшиво. Она – всегда обладавшая чистым, звонким голосом – стала вдруг бояться, что совсем потеряет его.

Особенно голос ослаб после того, как уехала мама, и Каролине не с кем стало разговаривать. С каждым днем он как будто все больше и больше терял свою силу. И постепенно пропал.

А рядом не было ни души, и не к кому было обратиться за советом.

Поэтому однажды она набралась смелости и обратилась к двум старым актерам, сначала к мужчине, а потом к женщине. И выложила им все начистоту, сказав, что чувствует себя потерянной. Они терпеливо выслушали ее; одному она затем прочла стихотворение Виктора Рюдберга, которое никогда прежде со сцены не читала, а другой – небольшой монолог о верности из какой-то старой, позабытой театральной пьесы. Все, конечно, было, как она и ожидала. Ее голос звучал неестественно, каждое слово казалось фальшивым.

В обоих случаях после ее выступления воцарялось неловкое молчание. Старые актеры лишь молча смотрели на нее. Он – снисходительно, она – с грустью. А потом пускались в долгие и доброжелательные рассуждения о том, на какие жертвы приходится идти, чтобы стать настоящей актрисой, о том, что на свете много людей, которые чувствуют в себе призвание, но далеко не все оказываются среди избранных. Необходимо верить в себя, ибо без этого нет смысла и продолжать. Нужно бороться, учиться переносить трудности и так далее и тому подобное. Другими словами, все то, что ей уже тысячу раз приходилось слышать.

«А что у меня с голосом?» – наконец выдавливала она из себя.

Ведь именно ради этого она и пришла. Чтобы узнать, стоит ли с таким голосом продолжать учиться на актрису.

Ах нет, с голосом у нее все в порядке. Он у нее звучный, единодушно считали оба, но она им не верила. Полагая, что старички просто жалеют ее.

И вот теперь все изменилось!

Театральная школа, где училась Каролина, давала небольшое представление для работников театра. Каролина должна была играть роль Шарлотты из пьесы Эжена Бриё «Майские жуки». Шарлотта – молодая девушка из нищих кварталов Парижа, внешне – очаровательнейшее существо, на самом деле – настоящий вампир.

Каролина сразу же почувствовала, что эта роль для нее. Во время репетиций она дрожала как осиновый лист, не говоря уже о том, что пережила перед самим началом спектакля; но что удивительно: как только она вышла на сцену, все ее сомнения и страхи тут же исчезли. Будто Каролина растворилась, и верх взяла Шарлотта.

Критика отнеслась к спектаклю, мягко сказать, благосклонно. Говорили о «тщательно проработанной роли Шарлотты», о ее «ярком темпераменте», о «горько-юмористической и глубоко психологической трактовке характера» и даже о «мощном звучании голоса». Так и было написано в газете.

Каролина не верила своим глазам.

Но тогда она еще не поняла, насколько хорошо сыграла. Все вокруг поздравляли ее, но ей почему-то казалось, что поздравления относились не к ней, а к кому-то другому. Все представлялось ей настолько нереальным, что она не могла в это поверить.

И только теперь, спустя несколько дней, она вдруг по-настоящему осознала, что на самом деле произошло. Она добилась признания! Миновала важную веху. Она на правильном пути! И это нужно отметить!

Но как же холодно! И как только она могла раньше выносить этакую холодину?

Видимо, она настолько увлеклась работой над ролью, что ничего вокруг себя не замечала. Все, что не имело прямого отношения к пьесе, ее не касалось. Она даже не обращала внимания на то, тепло ли в комнате. Работа над ролью Шарлотты согревала ее. В ее душе все время пылал огонь, хотя в доме царил собачий холод.

Но сейчас она совершенно замерзла. Холод пробрал ее до костей.

Так бывает всегда, когда возвращаешься к действительности.

Поэтому нужно срочно превратить будни в праздник! Пригласить к себе парочку других одиноких душ! И немного встряхнуться!

Но сначала нужно принести дров и развести огонь в печке, чтобы в комнате стало тепло и гости не окоченели от холода.

Но кого же пригласить? И как все устроить?

В нескольких кварталах отсюда, в квартире ее мамы, есть телефон. У нее самой телефона нет. Но у нее есть ключ от маминой квартиры, хотя Каролина и не любит туда ходить. Уезжая, мама предлагала ей поселиться в ее квартире, но Каролина не могла себе этого даже представить.

Мамина квартира находится на улице Сведенборга – из всех-то улиц в городе!

Каролина не раз задумывалась над тем, почему мама выбрала квартиру именно там. Вряд ли это было простой случайностью. Они никогда не обсуждали это, но папа всю жизнь занимался Сведенборгом. Поэтому, когда мама сняла эту квартиру, Каролина увидела в этом знамение судьбы. Ей это ужасно понравилось. В голове у нее тут же мелькнула наивная мысль о том, что какая-то часть папиной души живет здесь с ними рядом. Таким образом они становились ближе друг другу. Втайне она представляла себе, что они живут единой семьей. Что папа всего лишь ненадолго в отъезде. И скоро вернется. Да, ей нравилось жить на улице Сведенборга.

Поэтому жить там одной было для нее совершенно немыслимо.

Каролина до сих нор помнит, как они были счастливы, когда обставляли квартиру маминой мебелью из ее старых покоев в Замке Роз. Они вместе отобрали все вещи, и она помнит, как было весело, когда к их дому на улице Сведенборга подкатил мебельный фургон.

Все это было прошлой зимой.

Тогда Ида все еще была убеждена в том, что это с ней – со своей младшей дочерью Каролиной – она останется жить. И вовсе не считала, что таким образом пренебрегает Арильдом и Розильдой. Они будут приезжать к ней. В любое время, когда захотят. Квартира просторная – пять больших комнат и огромная кухня – места всем хватит.

Вроде бы все устроилось как нельзя лучше.

Ида и Каролина вместе ходили в театр. Ида всячески поощряла ее и помогала в работе. И Каролина чувствовала себя цельной и гармоничной личностью, как никогда прежде. Она и Сага вновь обрели друг друга и слились воедино.

И вдруг их счастью пришел конец.

Ида покинула ее.

Совершенно неожиданно. Оказалось, она с самого начала намеревалась только помочь Каролине обустроиться в квартире и на первых порах наладить быт. Но все время думала о предстоящем отъезде. Она считала, что Каролина это хорошо понимает.

Но на самом деле Ида и словом не обмолвилась, что ее переезд был только временным и что она собирается снова вернуться в Замок Роз. Для Каролины это было настоящим потрясением.

Никаких объяснений своему поступку мама также не дала, но то, что Арильд и Розильда не были тому причиной, это Каролина знала наверняка. Они не имели ничего против того, чтобы мама жила в Стокгольме. Даже старая Амалия не возражала. Они понимали, что Лидия не была счастлива в Замке Роз. Она никогда не пыталась этого скрывать. Нет, никто не мог понять, зачем ей снова понадобилось возвращаться туда. Но тем не менее это произошло. Ида уехала и оставила Каролину в квартире одну.

И Каролина не захотела жить на улице Сведенборга.

Она сразу же принялась подыскивать себе новое жилье: обошла все старые, ветхие дома в городе, пока наконец не нашла то, что искала. Две комнатушки и кухню в чердачной мансарде. На углу улицы, где стоял фонарь. Рядом с кладбищем. Так что можно было слышать звон церковных колоколов. Каролина всегда мечтала о том, чтобы можно было бродить по старому кладбищу, когда она нуждалась в утешении. Многим, вероятно, это покажется странным – искать утешения на кладбище, но ей, с ее склонностью к драматизму, это как раз то, что надо.

В субботу первого августа Каролина переехала в собственную квартиру. В тот же день Германия объявила войну России, а вскоре в конфликт втянулись и другие державы. Началась мировая война.

Жизнь в Стокгольме изменилась. Люди словно с ума посходили. С утра до вечера они толпились в продовольственных магазинах, отстаивая длинные очереди за продуктами, а по ночам без цели и смысла слонялись по улицам.

И только на кладбище было тихо и спокойно. Ни души. Лишь изредка во время прогулок Каролина встречала одинокого молодого человека, видимо, также ищущего уединения. Всякий раз при встрече с ней он бросал на нее быстрый взгляд, но, казалось, не узнавал, хотя встречались они ежедневно. Она обратила внимание на его необыкновенно выразительные глаза – больше она ничего не успела рассмотреть. Но такие глаза трудно было не заметить.

Чаще всего она часами бродила одна. Откуда-то с улицы издалека доносился суетный шум, но здесь, на кладбище, царили тишина и спокойствие.

Несмотря на слухи, Каролина никогда не верила, что начнется война. У нее было полно собственных забот: мама, которая бросила ее, новая квартира. Конечно, Каролина читала газеты, но жирные черные заголовки, как ни странно, совершенно не трогали ее. Даже выстрел в Сараево. Все это, конечно, ужасно, но при чем здесь Швеция?

И вдруг война подошла совсем близко. В любую минуту Швеция могла оказаться втянутой в конфликт. Здесь уже более ста лет не было войны, а сейчас она вдруг стала казаться неотвратимой. Все привычные представления перевернулись с ног на голову. Как же можно предаваться игре в театре, когда война уже на пороге?! Так считали все в театральной школе.

Какое-то время Каролина чувствовала себя по-настоящему потерянной. Гуляя в одиночестве по кладбищу, она начала уже было завидовать тем, кто мирно покоился в сырой земле. Они уже прожили свою жизнь. Счастливчики!

Каролина даже чуточку всплакнула – из жалости к самой себе и из-за войны, которая началась как раз теперь, когда в ее жизни все начало понемногу устраиваться – квартира, занятия в театральной школе.

А теперь она даже не знает, сколько лет ей вообще осталось.

Как все-таки жестока жизнь!

И в то же время она никак не нарадуется новым туфлям, которые выглядывают из-под юбки. И из-за этого ей становится стыдно еще больше. Разве можно сейчас думать о таких вещах! Что за ветреность! Когда весь мир охвачен пожаром войны!

Эти туфли незадолго до своего отъезда ей подарила Ида. На них невозможно налюбоваться. Лакированные с золотыми пряжками. Очень красивые!

Когда Каролина проходит мимо свечки на какой-нибудь могиле, огонек отражается на носках ее туфель.

Нет, хватит грустить!

Слезы на глазах высыхают сами собой.

К тому же совсем не ее нужно жалеть. У нее-то все хорошо. Как прекрасно, когда у тебя впереди целая жизнь, какой бы короткой она ни была.

Впрочем, короткой или длинной – кому это ведомо? Никому.

Ни в мирное, ни в военное время человек не знает, как долго он проживет.

Но именно сейчас, в данный момент, она знает, что проживает свою единственную жизнь на земле. Это сильное, ни с чем не сравнимое чувство, которое никто не может у нее отнять. И она будет бороться за свою жизнь. Она не сдастся.

Не заботься о дне грядущем. Но день нынешний принадлежит ей.

Вот снова блеснул огонек на носках ее туфель!

Ее ждет новая квартира, которую нужно обставить.

И вообще больше нет времени здесь гулять. Нужно идти домой и повесить занавески.

В тот раз по улице навстречу ей шел Давид. Он не знал, что Каролина переехала, и встретился с ней случайно. Впервые вне стен театральной школы. Давид учится на последнем курсе и считается одним из самых одаренных студентов. Каролина спрашивает, не хочет ли он подняться к ней и помочь повесить занавески. Он соглашается – именно с этого все и началось.

Он не на шутку влюбился.

В те дни и в первые последовавшие за ними недели ей были приятны его ухаживания. Не то чтобы она питала к нему нежные чувства, вовсе нет, но это помогало ей не так остро ощущать свое одиночество и не так сильно скучать по Иде.

Но Давид, к сожалению, не унимался. Вскоре он надоел ей донельзя, и пришлось от него бегать. Так все и тянется до сих пор.

Поэтому на празднование своего дня рождения она не станет приглашать Давида. Но есть риск, что он все равно явится, когда услышит о том, что намечается.

Больше всего ей хотелось бы пригласить кого-то, кого она совсем не знает. Или знает мало. Всегда интересно знакомиться с новыми людьми. Пройти все стадии знакомства, прежде чем узнаешь все друг о друге. Поиграть немного в самом начале, когда еще понятия не имеешь, что за птица твой новый знакомый. Это медленное, осторожное узнавание другого Каролина считала самым увлекательным в жизни, настоящим приключением. Конечно, при условии, что твой новый знакомый – интересная личность.

В таком случае и одного гостя было бы вполне достаточно. Но кто бы это мог быть?

Ингеборг наверняка достойна того, чтобы ее пригласили. Она миловидна и молчалива. Блондинка с голубыми глазами. Не кичится перед другими, но все равно одаренная личность. Почему бы не познакомиться с ней поближе?

Каролина выпрыгивает из постели, чтобы написать записку Ингеборг. Если отправить письмо с утренней почтой, то Ингеборг может получить его уже днем и прийти сюда к двум часам. Прекрасно. К тому времени она успеет натопить в комнате и, возможно, даже испечь бисквит. Если, конечно, ей удастся купить яйца. К полудню все магазины обычно уже бывают пусты.

Как же все-таки холодно!

Каролина натягивает на себя халат и садится за письменный стол. Достает бумагу и ручку. Но пока она обдумывает текст своего приглашения Ингеборг, перо в ее руке начинает само скользить по бумаге и с невероятной скоростью что-то царапать. Ошеломленная, Каролина читает:

«Дорогая Каролина!

Прежде чем ты начнешь писать письмо Ингеборг, о которой ты ровно ничего не знаешь, мне хотелось бы тебя кое о чем спросить.

Знаешь ли ты, что такое тайник теней?

Это зеркало.

В прежние времена, много сотен лет тому назад, когда люди во многих отношениях были мудрее теперешних и больше нашего знали о тайной сути вещей и человеческой души, они называли зеркала тайниками теней.

Знаешь, почему?

Потому что в них мы собираем свои тени.

Ведь что, собственно говоря, мы видим в зеркалах? Ты когда-нибудь об этом задумывалась?

Может статься, свое подлинное «я»?

Вовсе нет. Нам никогда не узнать, как мы выглядим. Мы только думаем, что видим в зеркале свое лицо, но это лишь отблеск нас самих, искаженное, кажущееся изображение наших лиц – лиц, которые мы иногда украшаем, а иногда кривим. Любим их или ненавидим.

Но мы не хотим признаться, что никогда не видели самих себя, своего настоящего лица. Мысль об этом глубоко неприятна нам. Поэтому мы предпочитаем верить отражению в зеркалах.

Не правда ли? В зеркале ты встречаешь свой собственный взгляд и убеждаешь свои глаза видеть то, что тебе хочется видеть. И зеркало послушно отражает все изменчивые чувства, каждое мельчайшее движение твоего лица, выражение глаз. Ты внимательно изучаешь все, что происходит там внутри, переходишь от зеркала к зеркалу, в беспокойной погоне за своей собственной бессмертной душой, в поисках новых выразительных средств, более тонких нюансов.

Кем бы ты была без своих зеркал?

Подумай о том, что это не свое лицо ты видишь в них. Это не твоя бессмертная душа светится из темной глубины твоих глаз. Это тени, всего лишь тени.

Твои отражения в зеркалах – это тайники теней.

Я подумала, что если ты этого не знаешь, то я обязана тебе об этом сообщить.

Твоя Сага».

Каролина так и остается сидеть с письмом в руке. Она не знает, что испытывает – радость или огорчение. Не такого письма она ожидала от Саги – теперь, когда она наконец дала о себе знать. Но, может, это означает, что лед между ними тронулся?

Хотя что ей на это ответить?

Да, конечно, она знает о том, что древние викинги называли зеркала тайниками теней. Но нельзя же воспринимать это так буквально и наделять зеркала такими глубокими свойствами.

Каролина вдруг рассердилась.

Она достала чистый лист бумаги и несколько минут сидела, уставившись на него.

Затем схватила ручку, обмакнула перо в чернильницу и крупными буквами сердито вывела посреди листа:

«Ваше Самодовольствие!

Если бы мне в настоящий момент пришлось отвечать на Ваше достопочтенное письмо, то мой ответ совсем невозможно было бы прочесть, ибо в этом случае я была бы вынуждена заставить себя писать наимельчайшим почерком, на который только способна, – отчасти потому, что понимаю: нельзя задирать нос только для того, чтобы подчеркнуть всю бессмысленность нашей переписки.

Тебе, Сага, совершенно безразлично все, о чем я тебе пишу. Ты не желаешь слушать меня. Вместо этого ты пытаешься напустить туману и заставить меня сомневаться в самой себе. Но знай же, на меня это не действует. Это так же бесполезно, как и все мои попытки докричаться до тебя. Поэтому я не собираюсь тебе отвечать!

Другими словами, я страшно разочарована в тебе. И рассержена.

Ты слишком все усложняешь, Сага!!!

Но, во всяком случае, благодарю за напоминание! Это, конечно, я создаю все тени – от тебя же исходит только свет. Но нет тени без света.

Так же как и наоборот – нет света без тени. Подумай об этом!

Твоя К.

Р.S. Ты, как я понимаю, из тех, кто собирает книжные закладки с ангелами? Посылаю тебе одну из них. Какую ты хочешь – розовую или голубую?

К.»

Как же глупо!

На самом деле она собиралась написать совсем другое, но Сага сама виновата. Напросилась своими предсказаниями.

К тому же она собиралась писать не ей, а Ингеборг. Но, видимо, придется отказаться от этой затеи. И от празднования дня рождения тоже. Пропало всякое желание. Каролина мрачно оглядывает комнату. Всю радость как ветром сдуло.

Здесь нужно убраться, вдруг замечает она.

Давно она не испытывала потребности в уборке. С тех самых пор, как переехала. Тогда она, конечно, навела порядок, но это было совсем другое дело. Сейчас уборка кажется ей нелепым занятием.

И это, конечно, дерзкое влияние Саги.

Каролина вдруг чувствует, что не может не прибрать в доме, мысли навязчиво закружились у нее в голове:

«Если я не уберусь, то не смогу писать. Я люблю, чтобы вокруг меня было чисто, когда я пишу. Но если я буду убираться, то тогда тоже не смогу писать, так как сильно устану. Но если я не могу убираться, значит, не могу и писать, поэтому если я не уберусь, то ничего и не напишу, а если я ничего не напишу…» – и так далее и тому подобное… до бесконечности.

Не это ли называется замкнутым кругом?

В таком случае как раз туда она и попала.

Или просто она не хочет писать?

Как бы то ни было, ничем полезным она еще долго не сможет заняться. А сможет только сидеть и с отвращением глядеть на все вокруг.

Брр! Здесь действительно жутко холодно. Кухонная плита совсем остыла, кафельная печь в комнате, как ледяная статуя.

Каролина разглядывает свои босые ноги. Пальцы на них посинели от холода. Не станет же она запихивать их в жесткие, холодные туфли только ради того, чтобы выйти на улицу и опустить в ящик письмо – письмо, которое она к тому же еще не написала. Нет, такое невозможно себе даже представить.

И прибирать она не может. И писать. И разводить огонь в печи. И думать.

Между прочим, все, что утверждает Сага, это неправда: будто она бегает от зеркала к зеркалу, заглядывает себе в глаза и заставляет их видеть в отражении только лестное для себя.

Зеркала ей нужны для работы – только и всего.

Но она понимает, что у Саги есть особое мнение на этот счет. Не только по поводу зеркал, но также и, может, даже прежде всего, по поводу игры Каролины в театре. Сага представляет в ней глас совести – той, к которой люди в наше время чаще всего взывают понапрасну.

С самого младенчества эта Сага могла по поводу и без повода ворваться к Каролине, укоризненно размахивая у нее перед носом указательным пальцем.

Это, однако, было не так заметно, пока рядом была мама, и они были единым целым – Сагой и Каролиной. Хотя Сага, пожалуй, всегда имела склонность губить всякую радость. И умела напомнить о себе…

Как, например, в детстве, когда Каролина в самом разгаре увлекательной игры вдруг хватала веник и принималась подметать полы – и все потому, что в ней проявлялась Сага и напоминала ей о том, что за собой нужно убирать.

Каролина подчинялась, и мама всегда хвалила ее. И Каролина подметала и подметала – в комнатах и на улице, – пока руки не начинали ныть. У нее были маленькие ручонки – ей тогда было всего пять лет. В то время силенок еще не хватало. Но Сагу это, видимо, мало волновало.

А теперь вот ей удалось испортить Каролине праздник.

Каролина скоро с ума сойдет от всех этих вечных копаний в себе, которым она постоянно себя подвергает.

Саге нечего вмешиваться в ее дела.

Каролина ведь не вмешивается в ее.

Ни одна душа не подозревает о том, какая между ними может завязаться борьба. Кроме Берты. Берта – та знает. Но от всех других Каролина тщательно скрывает существование Саги. Иначе люди могут подумать, что она не в своем уме. На языке психологов это называется «раздвоением личности». Но у Каролины другое. Она читала книгу о внутренней жизни человека – там не было ничего похожего на ее переживания.

Положим, она и без книг это знала, но всегда нужно проверить, если хочешь докопаться до сути. Она все время присматривается к людям, которые встречаются на ее пути, слушает и читает, что пишут другие – как классики, так и современные писатели, – в надежде найти хотя бы одного живого человека, который хоть в чем-то был похож на нее.

Ей бы очень хотелось уяснить одну вещь, а именно: почему одна половина в ней постоянно воюет с другой? Вот как сейчас, например. Ей даже кажется, будто она завидует своему же собственному ничтожному успеху в театре.

Поэтому Каролина снова пишет Саге:

«Дорогая Извечная Зануда!

Чего ты, собственно говоря, добиваешься?

Разве ты мне враг? Иногда мне и впрямь так кажется. Стоило Иде исчезнуть, как тебя словно подменили. Когда она жила с нами, ты была сама кротость.

Тогда мы во всем помогали друг другу.

Теперь же, когда я действительно нуждаюсь в тебе, ты меня покинула. То ты полностью отсутствуешь, то выступаешь в роли оракула. Мне это совсем не нравится. Я не позволю тебе тайком бороться со мной. Как ты можешь завидовать моему успеху?

Или ты ненавидишь театр?

Считаешь его мирской забавой?

В таком случае знай, что мне безразлично, что ты об этом думаешь. Я приняла твердое решение.

Я стану актрисой.

И никто не может помешать мне в этом.

Я знаю, у меня есть свои пороки и недостатки. Моя эгоцентричность, например.

Но это, если хочешь знать, не имеет никакого отношения к театру.

Скорее наоборот. Из-за того, что актер все время стремится проникнуть в мысли и чувства других людей, вжиться в свои роли, он забывает о себе. Во всяком случае, если он серьезно относится к своей профессии. А я к ней отношусь серьезно.

Ты могла бы оказать мне неоценимую помощь, если бы, вместо того чтобы понапрасну пинать меня, появлялась тогда, когда я действительно в тебе нуждаюсь. Как недавно в случае с мамой. Тогда тебе нужно было вмешаться.

Я во всем обвиняю маму. Ты это заметила? Я, к своему собственному прискорбию, не могу простить ее за то, что она бросила меня одну. Я вижу в ней только недостатки. И никаких достоинств. Я полна ненависти и ужасно несправедлива к ней.

Если уж быть до конца честной, то последние месяцы вся наша жизнь только и вертелась вокруг меня да моих проблем. Вокруг театра и актерского мастерства. Ни о чем другом мы не говорили. Я никогда не интересовалась ее проблемами. Не спрашивала, о чем она думает и чего хочет. А только и талдычила, что о своем театре.

И слишком надоела маме. Теперь я это понимаю. В том, что мама оставила нас, виновата только я. Она просто-напросто больше не смогла выносить меня.

Мама желала мне добра. И делала все для того, чтобы помочь мне. Я же принимала это за подлинный интерес к моему делу.

Но теперь я понимаю, что ошибалась. Мама никогда не интересовалась театром. Она только делала вид, что интересуется.

Другими словами, жертвовала собой ради меня. Может, для того, чтобы искупить свою вину передо мной. Но я не унималась, и она не выдержала. По-видимому, так оно и было. Иначе я никак не могу объяснить ее бегство.

А это и было настоящее бегство! По-другому и не назовешь ее поспешный отъезд.

Сейчас она наверняка раскаивается, мучается угрызениями совести и считает это своим очередным падением. Мне жаль ее.

Поэтому мой успех в театре так важен. Не только для меня. Мамино самопожертвование не должно оказаться напрасным.

Может, послать ей газетную рецензию? Думаешь, она обрадуется? Или сочтет это хвастовством? Желанием доказать свою правоту?

Ведь она сейчас – «Лидия Стеншерна». Мне не следует этого забывать.

Как бы то ни было, мы решили продолжать наши занятия в театральной школе. Несмотря на войну. Все студенты в этом единодушны. Нам нечего стыдиться. Мы тоже необходимы. Наша профессия вовсе не так маловажна. Поэтому ничто не сможет помешать мне!

Особенно ты, Сага! И особенно я сама.

Твоя К.»

Нет, так не пойдет. В доме нужно срочно натопить. Дрова в подвале. Надо только подняться с ними по лестнице.

Каролина подходит к окну. Может, Давид… Но его уже нет. Как это на него похоже – именно тогда, когда он наконец-то понадобился…

Придется спуститься самой. Не так уж это и трудно.

Ну вот, теперь лучше. Стоит только взяться за дело…

Но никаких гостей сегодня не будет. День рождения она отметит в одиночестве.

На раскаленной печи зашумел чайник.

Как здесь стало тепло и уютно!

В комнате в кафельной печи жарко горит огонь.

Каролина бросает на пол подушку и, сев перед огнем, протягивает к нему ноги, шевелит пальцами, которые тут же розовеют от тепла.

Просто замечательно!

В кои-то веки внутри нее тишина и свобода.

Ни слов. Ни мыслей.

Только тишина…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Давид, кажется, вконец отчаялся. Его ухаживания поистине действуют Каролине на нервы. Он перестал торчать на улице под ее окнами. Видимо, понял, что это ни к чему не приведет. Но он принялся шпионить за ней, а это ничуть не лучше!

Когда он стоял там, на углу улицы, Каролина хотя бы знала, где он находится, и могла избежать встречи с ним. Из ее дома можно выйти на прилегающую улицу, если пересечь двор, пройти через домик во дворе и через задний двор.

К несчастью, Давид скоро это обнаружил и теперь появляется где угодно. И когда угодно. Она просто не может никуда пойти, не встретив его.

Как это ему удается, она не в силах понять. Можно подумать, что он вездесущ.

ОТВЕРГНУТЫЙ[3]

СЦЕНА ВТОРАЯ

Пустынная улица. На одной стороне – высокие ворота с чугунной калиткой. Калитка распахнута, за ней виднеется задний двор.

Спускаются сумерки. В окнах домов загораются огни. И на улицах тоже. Фонарщик, одетый в черное, идет зигзагом от фонаря к фонарю, зажигая их. Тихо падает легкий снежок.

На втором этаже в темном окне парадного мелькает бледное лицо. Это Давид.

В то же мгновение, когда его лицо проступает из темноты, через двор к воротам быстро пробегает девушка – Каролина. Под снегом – корка льда. Каролина беспокойно оглядывается и, поскользнувшись, едва не падает, но удерживается на ногах. У ворот она замедляет шаг и, крадучись, осторожно пробирается вперед. Очевидно, она не хочет быть замеченной.

По обе стороны ворот расположены двери жилого дома. Когда Каролина проходит мимо, одна из дверей открывается, и оттуда выходит Давид. Каролина вздрагивает, на минуту останавливается, затем пытается пройти мимо.

Но Давид преграждает ей путь. Разыгрывается немая сцена, в которой Каролина отступает то в одну, то в другую сторону, но Давид предугадывает каждое ее движение и не дает пройти. Терпению Каролины приходит конец.

К. (решительно). Пусти! Мне это начинает надоедать.

Д. (умоляюще). Ты можешь меня выслушать?

К. Нет, не могу.

Д. Только одну секунду?

К. Ты что, не понимаешь, что ведешь себя глупо? Дай пройти.

Д. Если я выгляжу глупо в твоих глазах, то в этом не моя вина.

К. (недовольно). Неужели? А чья? Не моя же!

Д. Ты ведь не знаешь, что я хочу тебе сказать.

К. И знать не хочу. Я уже все от тебя слышала! Понял? Давным-давно!

Каролина нетерпеливо переступает с ноги на ногу, оглядывается по сторонам в поисках возможности улизнуть. Но Давид не спускает с нее глаз.

Д. (печально, с укоризной). Как ты можешь говорить, что все слышала от кого-то? Ведь это невозможно?

К. Еще как возможно, особенно когда тебя преследуют, все время шпионят за тобой – в конце концов теряешь терпение.

Д. (глубоко уязвленный). Разве я когда-нибудь шпионил за тобой?

К. А что же ты тогда делал?

Д. Когда? Не понимаю, о чем ты.

К. О том, что мы постоянно будто бы невзначай с тобой встречаемся. Ведь это не случайно, правда? Я все время чувствую за собой слежку.

Д. В таком случае, мне очень жаль. Прошу прощения. Но я и не думал шпионить.

К. А что же ты тогда делал, позволь спросить?

Д. (глубокий вздох, короткая пауза, затем тихим, напряженным голосом). Знаю только, что я постоянно думаю о тебе, поэтому, наверное, нет ничего удивительного в том, что интуиция приводит меня к тебе.

К. (разражается хохотом). И ты хочешь, чтобы я в это поверила? Это звучит несерьезно.

Д. Хочешь верь, хочешь нет. Разве человек властен над своими чувствами?

К. (четко, с плохо скрываемым гневом). Если все обстоит именно так, как ты говоришь, и это не по твоей вине мы вечно сталкиваемся на улице, то мне бы хотелось, чтобы в следующий раз, когда это случится, ты сразу свернул бы в сторону и незаметно исчез. Короче говоря, стал бы по возможности невидимым. А самое главное, не преграждал бы мне путь, как ты это делаешь сейчас!

Д. (умоляюще). А если мне нужно сказать тебе что-то важное? И я подумал, что раз уж мы встретились, то я мог бы сказать тебе это прямо сейчас.

К. (вздыхает, затем подчеркнуто терпеливо). Ну, ладно! Говори! Я слушаю.

ПАУЗА.

Давид смотрит на нее умоляющим взглядом, тяжело дышит, улыбается вымученной улыбкой – весь его вид свидетельствует о сильных душевных переживаниях.

К. (по-прежнему терпеливо). Ну! Что ты хотел мне сказать? Я жду, как видишь! Или тебе сказать нечего?

Д. (с надеждой в голосе). Может, пройдемся немного по парку?

К. (вздыхает). Нет. Говори, что хотел.

Д. (беспокойно оглядываясь). Не здесь же, в проходе… Это… это…

К. Я очень спешу!

Д. (в полном отчаянии, хватается за голову). Ты что, совсем ничего не понимаешь?

К. (качает головой, устало вздыхает). Нет.

Д. Но здесь невозможно… Я же не могу… Сюда может в любой момент прийти кто угодно…

К. (обессилено). Это бесполезно, Давид. Что тебе надо? Выкладывай. У меня больше нет времени.

Д. (отчаявшись). Ты в самом деле считаешь, что это подходящее место?..

К. (безжалостно). Не я его выбирала. Так что пеняй на себя!

Д. У тебя нет сердца.

К. (жестко). Возможно! Ну! Будешь ты наконец говорить?

Д. (окончательно упав духом). Нет, не сейчас. Я не из тех, кто по одному твоему приказу…

К. (возмущенно). По моему приказу! Я тебе ничего не приказывала. Наоборот… Хотя, знаешь что? Это уже заходит слишком далеко. Пусти меня!

Разгневанной Каролине удается быстро проскользнуть мимо Давида. Она убегает. Давид, застигнутый врасплох, бежит следом.

Д. Стой, подожди!

Каролина без оглядки мчится вперед, но под ногами оказывается лед, она поскальзывается и падает. Это еще больше злит ее. Она пытается встать на ноги. Давид понимает, что это его шанс, спешит на помощь и страстно обхватывает ее.

Д. (с нежностью в голосе). Любимая… Ты не очень ушиблась?

К. (в бешенстве). Убирайся к черту! Пошел прочь!

Д. (жалобным голосом). Я же не виноват…

К. Прочь!

ЗАНАВЕС

Итак, Каролина так и не узнала, что наболело на сердце у Давида.

Но об этом, в общем-то, не так уж трудно догадаться.

Подобные сцены с различными вариациями разыгрываются между ними чуть ли не каждый день. Они никогда ни к чему не приводят, но невероятно раздражают Каролину, поскольку отнимают слишком много времени и сил. Она чувствует себя связанной по рукам и ногам. Как будто они с Давидом в свое время пережили сложный и долгий роман, а ведь ничего подобного не было.

Давид – одаренный юноша, во всяком случае, далеко не глупый. Почему же тогда он так по-идиотски ведет себя в ее обществе и становится намного глупее, чем он есть на самом деле?

В сущности, это очень грустно.

К тому же он пишет ей письма. После каждого подобного столкновения она получает длинные любовные послания – полные то отчаяния, то укоризны – с многочисленными заумными объяснениями того, что произошло между ними. Что она сказала… что, по его мнению, она имела в виду под тем или под этим… что он сам имел в виду. Что он хотел сказать и что на самом деле сказал, но был неправильно понят, и что он вместо этого должен был сказать. Что она никогда не говорила и что ей следовало бы сказать… что она подумала и что она в первую очередь должна была понять.

Читать такие письма утомительно, на это уходит много времени, они вызывают у нее только головную боль. Но, несмотря на все слова, высказанные или подразумеваемые, несмотря на все объяснения, ей так и не удалось понять, что он на самом деле хочет сказать. Кроме того, что он, разумеется, любит ее. Но в этом нет для нее ничего нового.

Обычно Каролина не отвечает на его письма. Это только бы больше подстегнуло Давида, поэтому она не рискует.

Но его письма наверняка не такие уж безумные, какими она их считает. Если бы они были написаны кому-то другому, если бы она не знала того, кто их писал, а прочла бы их, например, в какой-нибудь книге, то совершенно по-другому восприняла бы их и, возможно, больше прониклась бы их содержанием. Но сейчас она находит их совершенно неинтересными. И глупыми. У нее просто-напросто больше нет сил их читать.

Потому что ей не нужна любовь Давида.

Если бы он только мог это понять! Она не хочет испытывать вечные угрызения совести из-за того, что не может разделить его чувства. Она не хочет причинять ему боль. И прежде всего она не хочет видеть, как он мучает себя.

Потому она пишет ему коротенькую записку. Не в ответ на какое-либо из его посланий. Она задаст всего лишь один вопрос, а именно:

Почему он так странно ведет себя и пытается предстать перед ней намного глупее, чем он есть? Ведь на самом деле он – совсем другой человек и мог бы показать ей это. Она ведь хорошо понимает, что это так.

Ее записка очень искренняя. В ней чувствуется неподдельное изумление. Каролина действительно хочет понять, в чем дело. Потому что в глубине души желает Давиду добра.

Давид это наверняка заметил. Он отвечает сразу – и, как ни странно, на сей раз без всяких заумных объяснений и рассуждений. В отличие от других своих писем он пишет без разных ненужных завитушек, а прямо и по делу.

Всего несколько строк:

«Мадемуазель!

Вы ничего не понимаете. По крайней мере в том, что касается моей разнесчастной персоны!

А еще мечтаете стать актрисой!

Подумайте как следует! Ведь это может пагубно сказаться на Вас.

Но короткий вопрос требует короткого ответа. Поэтому перехожу к делу!

Знаете ли Вы, что творческая личность не должна оберегать себя от страданий? Напротив, они ей необходимы. Однако не всякие, а только те, которые не приводят к разрушению личности. Страдание должно быть красиво и поучительно. Как моя любовь к Вам.

То, что моя любовь безответна и навсегда останется таковой, причиняет мне, как Вы сами понимаете, безмерное страдание.

Теперь же о главном.

Даже если я знаю, что всегда могу добиться ответных чувств у других особ, я все равно предпочитаю безнадежную любовь к Вашей гордой персоне. Унижаясь и выставляя себя на посмешище перед Вами – светочем сердца моего – я, таким образом, усугубляю добровольно взятые на себя страдания. Поэтому, как Вы заметили, Вас я ни в чем не упрекаю.

Но зачем же я так себя мучаю?

Я ведь не мазохист.

Конечно, нет. Но, как бы парадоксально это ни казалось, мои мучения отчасти связаны с моим стремлением к свободе.

Один великий русский – возможно, это был Достоевский – где-то сказал, что он всегда предпочитает добровольно избранное страдание счастью по принуждению.

Мадемуазель, я придерживаюсь того же мнения.

Я выбираю страдание. Сладостное страдание из-за Вас.

Воспользуйтесь же случаем, красавица моя, – неизвестно, встретимся ли мы в следующей пьесе! Всем сердцем преданный Вам Давид Л.»

Р.S. Хочу только добавить: что бы ни случилось, я твердо убежден, что в Вас есть задатки великой актрисы – что, как Вы сами понимаете, придает моим страданиям еще больший смысл. Не отказывайте же мне в праве на страдание! Умоляю Вас, мадемуазель!

Д. Л.»

Письмо пришло не по почте. Давид передал его через посыльного – маленького ребенка. Каролина догадалась, что посыльный – мальчуган в тонкой, заношенной курточке – получил за услугу монетку, которую крепко сжимал сейчас в кулаке. Видимо, он бежал всю дорогу, потому что теперь стоял перед ней потный, с трудом переводя дыхание.

Каролина предложила ему стакан молока с сухарями. Мальчик не отказался, но проглотил еду быстро, не выпуская из руки монетку, и заторопился назад. Ему было велено «не досаждать ей», пояснил он, «дядя» настоятельно просил его об этом.

«Дядя» хотел, чтобы «фрекен» как можно скорее получила его письмо. Но как только письмо окажется в руках у «фрекен», мальчику необходимо тотчас уйти. И он это обещал.

Так что на самом деле ему даже нельзя было пить молоко с сухарями, виновато поясняет он.

– А вот и можно! И даже нужно! Здесь я хозяйка, а не тот дядя! – восклицает Каролина.

Она знает этого мальчугана – он живет в одном из домов неподалеку. А Давид на другом конце города.

Сначала Давид, видимо, сам собирался опустить письмо в ящик, но не решился зайти в ее дом. Она ведь в любую минуту могла бы застигнуть его, и письмо не оказало бы должного эффекта, если бы она заметила, как Давид с ним крадется. Поэтому, столкнувшись на улице с мальчиком, он попросил его передать письмо. Наверняка так оно и было.

– А я тебя знаю. Тебя зовут Оке. Да? – спрашивает Каролина.

Мальчик кивает в знак согласия.

– Дядя ждет тебя на улице?

Оке снова кивает. Вот поэтому ему и нужно срочно бежать. Он обещал рассказать дяде, обрадовалась ли «фрекен» его письму.

– Вот как? Но я же его еще не прочла?

– Тогда читайте! – говорит мальчуган. – А то я не буду знать, что сказать дяде.

Но Каролина не испытывает ни малейшего желания читать письмо. Она прочтет его после, когда останется одна, говорит она мальчику. И тот в нерешительности топчется на пороге.

– Вы прочтете письмо, когда я уйду? – верный своему долгу, спрашивает он.

Каролина обещает, что обязательно прочтет, когда сможет. И Оке уходит.

Тогда она начитает читать – читает один раз, другой, – давится от смеха, но письмо все более и более интересует ее. Потом, задумавшись, она долго сидит с письмом в руке. И наконец улыбается.

«Ах, вот оно как!»

«Вот, значит, как обстоят дела, мой дорогой Давид», – думает она.

В глубине души она и подозревала как раз что-то в этом роде.

Конечно, все это не лишено оригинальности и в то же время не так уж невероятно. Где-то она даже может это понять.

Каролина читает письмо в третий раз и одобрительно улыбается. Ну и плутишка! Вот это игра!

Однако у него хватило смелости признаться в этом.

Прекрасно! Теперь она хотя бы знает, какую роль ей уготовил Давид. К реальной действительности это, стало быть, не имеет никакого отношения. Нужно только играть свою роль.

«В таком случае можно еще немного потерпеть», – решает она.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Дорогая Сага!

Не правда ли, он не лишен фантазии, наш добрый Давид?

Вот, оказывается, в чем причина!

Хотя, конечно, я не могу не задаться вопросом: действительно ли он влюблен в меня, в Каролину? Скорее думаю, что он увидел тебя, Сага. Дело в том, что иногда в театре, работая над характерами своих героинь, я пользуюсь тобой и твоей внутренней жизнью. А Давид очень наблюдателен. Он, конечно, сразу же «заприметил» во мне тебя и мгновенно влюбился. По всей вероятности, так оно и было. Не могу же я, Каролина, быть его «светочем»! В этом-то ты должна со мной согласиться.

Ну да бог с ним. Оставим Давида.

Всякий раз, когда я размышляю о нас с тобой… или об Иде и о Лидии… о сходствах и различиях между нами, я думаю вот о чем.

Может, просто все дело в том, что между Лидией и Сагой есть много схожих черт?

Так же как между Идой и Каролиной? Или все мы четверо – какая-то странная смесь?

В чем же тут дело?

Лично я, Каролина, готова принять тебя, Сага. Но можешь ли ты, Сага, принять меня, Каролину? Вот в чем вопрос.

Как Ида относится к Лидии? И наоборот?

Если я говорю, что я похожа на маму, то это означает, что сама каким-то образом отвечаю за это сходство.

А если я говорю, что мама похожа на меня, тогда ответственность за это ложится на нее.

Если же я говорю, что мы с мамой похожи друг на друга – и это лучший из всех вариантов, – то тогда мы разделяем эту ответственность, несем ее обе. Понимаешь, что я хочу этим сказать? В таком случае мы вместе можем развивать и облагораживать свои лучшие качества.

Свою ответственность я затем разделяю с тобой – моим невидимым вторым «я», моей тайной спутницей жизни. Подобно тому как Лидия разделяет свою ответственность с бедной, несуществующей Идой.

Кстати, почему я всегда употребляю слово «бедная», когда говорю или думаю об Иде?

Не потому ли, что нашей маме пришлось страдать больше всех?

Думаешь, ей когда-нибудь приходилось чувствовать, что она имеет право на собственную жизнь, на полноценное существование? Я не думаю.

Она, видимо, все время считала себя узурпаторшей.

Ведь подумай сама: Ида появилась на свет, можно сказать, из обломков Лидии. Лидия собиралась наложить на себя руки, но потерпела неудачу, или, возможно, передумала. Она начинает новую жизнь – под именем Иды – намереваясь при этом жить скрытно, неприметно. Но тут она встречается с папой, и тогда природа берет свое – она влюбляется и рожает ребенка. И вот на свет появляюсь я.

Я много раз спрашивала себя: почему Ида не вернулась к своей прежней жизни как Лидия Стеншерна? Почему захотела жить почти что на грани? Ведь объявление о смерти Лидии лишало права на жизнь и Иду. Она ни замуж не могла выйти, ни дать своему ребенку настоящего отца. Не разоблачив при этом саму себя. Ида утверждала, что любила отца своего ребенка, но ничего не сделала для того, чтобы удержать этого мужчину.

Вместо этого она предпочла вновь исчезнуть. Оставив ребенка на попечение приемного отца, которого она вряд ли хорошо знала.

На сей раз она не стала разыгрывать самоубийства, но все равно заставила окружающих поверить в свою смерть. Во всяком случае, меня заверили в том, что моя мама умерла.

Так было проще всего…

Но для меня ее смерть была совершенно непостижимой. Просто ужасной. Между прочим, поэтому я тогда и стала откровенничать с тобой, Сага.

Ведь никого другого у меня не было, а мне так хотелось с кем-то поговорить.

Я была лишена и отца, и матери. Мне всегда хотелось иметь маленькую сестренку, но откуда бы она взялась? Мне пришлось отыскать ее в самой себе. Стать самому себе родителем нельзя, а вот сестрой можно – если уж настоящей сестры нет.

Найти тебя оказалось совсем нетрудно – я уже давно замечала, что во мне живет еще кто-то. Я всегда ощущала в себе присутствие упрямой озорницы, которая никогда ни с чем не соглашается и редко делает так, как я того хочу.

А впоследствии оказалось, что у меня есть сводные братья и сестры.

Хоть и не родные, но все же. Кстати, Берта, когда узнала, что я ее сводная сестра, сказала вот что: «Нет, Каролина, ты мне не сводная сестра. Или целиком и полностью родная, или вообще никакая».

Так заявила она мне, хотя довольно долго после того сомневалась во мне и думала, что я ее обманываю. Но ей, конечно, пришлось нелегко.

Ей приходилось заботиться о своих брате и сестре. А я запретила ей говорить им, кто я на самом деле, взяла с нее обещание молчать, и ей пришлось горячо поклясться, что она никому об этом не расскажет.

Я понимала, что Берта хочет и в то же время не хочет быть моей сестрой. Поэтому я подвергла ее серьезному испытанию. Я хотела удостовериться, что она действительно достойна меня.

Даже если она могла страшно рассердиться на меня за то, что я иногда непочтительно отзывалась о ее родителях, особенно о ее – или, скорее, о нашем – папе, она никогда не допускала, чтобы эти ссоры каким-то образом сказывались на наших отношениях. Она выслушивала меня и парировала удары.

Но как бы бурно мы ни ссорились, мы никогда не теряли доверия друг к другу. Несмотря на все глупости и колкости, которые я изрекала, она продолжала доверять мне и всегда давала понять, что в глубине души мы по-прежнему остаемся друзьями.

И все же ей, наверное, не раз приходилось испытывать адские мучения. Ведь Берта любит своего отца. В то же время я действительно ненавидела его.

Сначала я твердо была уверена в том, что он действительно и мой отец тоже. Вот почему я так загорелась идеей получить место горничной в их доме. Но со временем я стала все больше сомневаться. Особенно когда, заручившись обещанием Берты молчать, я рассказала ей обо всем. Меня тотчас стали терзать самые что ни на есть страшные сомнения. Одно время я совершенно потеряла веру в то, что он является моим отцом. Это было ужасно. Хотя, разумеется, я тщательно скрывала свои сомнения от Берты. Перед ней я всегда была твердо уверена.

Да, это было по-настоящему трудное для меня время. Иногда я чувствовала себя преступницей.

Самой последней обманщицей. В какой-то степени я и была ею. Но работа горничной в их доме была для меня единственной возможностью жить подле предполагаемого отца. И мне так нужно было с кем-то поговорить. Мне просто необходимо добиться ясности в этом вопросе. Я должна узнать всю правду. А Берта так умна… Я нуждалась в ней и всякий раз, причинив ей боль, тоже сильно переживала.

С самого раннего детства я охотилась за своим отцом. Сначала, обретя приемного отца, я на какое-то время немного успокоилась. Но потом, когда тот женился, я возобновила поиски. Продолжила свою охоту. До тех пор, пока в один прекрасный день не увидела фотографию отца Берты и сразу же не узнала его. Я поняла, что встречала этого мужчину и раньше, когда была совсем маленькой, и тут же предположила, что он – мой настоящий отец.

С этим убеждением я и пришла в дом Берты. Я была полна самых невероятных ожиданий, буквально видела перед собой, как мы с папой бросимся в объятия друг другу. Между прочим, подобные фантазии и по сей день приходят мне в голову, в минуты, свободные от сомнений.

Но действительность не имела ничего общего с моими мечтаниями. Отец меня едва замечал. Он расхаживал по дому в домашних тапочках, добрый и внимательный, поглощенный мыслями о своей научной работе об Эммануиле Сведенборге. В его глазах я была самой обычной прислугой. Неудивительно, что во мне тогда зародились сомнения.

Но в то же время я знала, что никогда не смогу отделаться от своей убежденности. Ко всему прочему мне казалось, что бабушка Берты, которая в таком случае могла бы стать и моей бабушкой, втайне считала так же.

Поэтому мне было необходимо бросить вызов судьбе и узнать наконец всю правду.

Мама же до сих пор утверждает, что не знает, кто на самом деле мой отец.

Она говорит, что это с таким же успехом мог бы быть и Аксель Торсон, управляющий Замка Роз, и вполне возможно, что она и сама так думает.

Я ничего не имею против Акселя Торсона, я охотно считала бы его своим отцом. Но я чувствую, что это не он. Между нами нет ничего общего. Для меня он просто умный и дружелюбно настроенный чужой человек. Мне он нравится, но он не мог быть моим отцом! Это просто-напросто невозможно себе представить.

В то же время отец Берты… Почему я так уверена в том, что это он? Не знаю… Я просто всегда это чувствовала.

Всякий раз, когда я видела его в их доме, когда работала там служанкой, у меня по спине словно пробегал электрический разряд. Я просто не могла понять, как он не ощущал того же, что и я.

А если и ощущал, то во всяком случае никогда не показывал. Впрочем, как и я. Иногда его безразличие становилось для меня просто невыносимым, но мне всегда удавалось совладать с собой. Ведь я же актриса. Но он-то нет. Так что когда-нибудь он обязательно должен выдать себя…

Иной раз мне казалось, что папа смотрел на меня каким-то вопрошающим и испытующим взглядом. Хотя, наверное, это игра моего воображения.

Точно не знаю почему, но я никогда не говорила с ним об этом откровенно, с глазу на глаз. Этот разговор нам еще предстоит.

Свой актерский талант я, разумеется, унаследовала от мамы. Сама она вряд ли подозревала об этом, но в ней всегда были задатки настоящей актрисы. Ведь как иначе она в течение такого длительного времени могла совмещать в себе и Лидию Стеншерна, и Иду Якобссон?

Между прочим, мне кажется, что я знаю, как на самом деле обстояли дела с Акселем Торсоном. В этом вопросе мама не была со мной до конца откровенна. Но в разговоре с Бертой она как-то раз упомянула об одном весьма любопытном факте.

Аксель Торсон был маме другом. Но она была для него больше чем другом – он любил ее тогда и любит по сей день. Но в то же время он был предан Максимилиаму, ее мужу.

Невольно втянутый в историю с таинственным исчезновением Лидии, когда та, оказавшись в затруднительном положении, доверилась ему, Аксель тут же предложил ей любую помощь. Он был единственным, кто знал, что Лидия жива, и помог ей устроить свою жизнь под именем Иды. В то время он еще не был женат.

Затем, когда мама стала встречаться с другим мужчиной и начала подозревать, что беременна, ее, по всей вероятности, охватила паника. Наверняка есть доля правды в ее утверждениях, будто она не хотела связывать себя с каким-то определенным мужчиной, в особенности с тем, кто был несвободен и помолвлен с совсем другой женщиной. Таким образом, она очень хотела иметь ребенка, но не желала думать о том, кто его отец.

Поэтому действовать нужно было быстро и решительно!

Прежде чем она окончательно убедилась в том, что беременна, она вступила в связь с Акселем Торсоном, и поэтому он тоже мог стать отцом возможного ребенка.

Это она рассказала Берте.

Мне она рассказала то же самое, но несколько иначе. Она особо подчеркивала, что вновь столкнулась с Акселем Торсоном по чистой случайности. И ни словом не обмолвилась о том, что сама искала этой встречи. Она также говорила, что чувствовала себя подавленной и несчастной. Она нуждалась в любви. Поэтому все так и случилось. Она не была влюблена в Акселя, но испытывала к нему нежную преданность. Он же, напротив, был влюблен в нее по-настоящему.

Таким образом, в маминой встрече с Акселем не было никакого расчета – они сошлись якобы совершенно случайно. Сама она не искала этой встречи.

Но я все-таки больше верю в версию Берты.

Мне кажется, мама поступила так умышленно.

Как бы то ни было, она наверняка испытывает теперь угрызения совести.

Я думаю, она пыталась оправдать себя тем, что ребенок целиком и полностью принадлежал ей, и только ей. Она не хотела позволить ни одному из своих любовников считать себя отцом ее ребенка. Поэтому им незачем было и заниматься им. Или вообще знать о его существовании. Она не желала причинять никому вреда. Кому какое дело?

Казалось бы, в ее рассказе придраться не к чему, но на самом деле мама поступила так только ради самой себя, чтобы иметь возможность утверждать, что она не знает, кто отец ее ребенка, и тем самым освободить себя от лишних притязаний и обязанностей. Я не считаю это благородством, но могу понять ее, так как сама, возможно, могла бы совершить нечто подобное. Если бы никогда не знала того, что знаю сейчас: с детьми так поступать нельзя. За это грозит кара.

Сама я вряд ли когда-нибудь выйду замуж – я тоже не хочу себя ничем связывать. В этом я могу понять маму. Но я постараюсь не втягивать во все это невинных детей. Я не хочу обременять свою совесть мыслью, что сделала жизнь своего ребенка несчастной. А именно это и сделала моя мама. Сейчас я могу ее простить, но не хочу закрывать глаза на то, что она совершила. Иногда я чувствую, что все мои силы уходят на размышления о ней. И о себе, конечно, – над вечным вопросом о том, почему я стала той, кто я есть.

Я не могу не сочувствовать тем чертам моей мамы, которые присущи Иде. Но едва ли я сочувствую Лидии. Несмотря на то – а может, как раз потому – что чувствую в себе присутствие схожих с ней черт. Мне трудно простить Лидию. Иногда мне кажется, что я почти ненавижу ее.

Не она ли корень всего зла, которое произошло со всеми нами?

Включая Арильда и Розильду – тоже ее детей.

Но когда я прихожу к размышлениям о том, что в ней есть сходство и с тобой, моя дорогая Сага, то немного смягчаюсь.

Мы должны как можно скорее с тобой помириться. Иначе я никогда не смогу примириться с собой. Это первое условие, и ты это знаешь.

Подумать только, как сложно все устроено в жизни – даже если с самого начала все было просто, то мне обязательно нужно все усложнить.

Кстати, почему ты мне не пишешь?

То письмо о тайниках теней я не беру в расчет. Ты прекрасно знаешь, для чего мне нужны мои зеркала. Между прочим, мне кажется, что изредка в них мелькает и твое отражение.

Случалось, что, глядя в зеркало, в полной уверенности, что вижу свое лицо, я вдруг совершенно неожиданно видела в нем тот самый «светоч», о котором твердил Давид. Этот образ приводил меня в замешательство. Он не мог быть моим отражением. Значит, это была ты. Так что я видела тебя в зеркале мельком, хоть ты и думаешь, что невидима.

И долго ты еще собираешься играть со мной в прятки?

Твоя К.»

ГЛАВА ПЯТАЯ

Приближается Рождество, вся страна в предвкушении праздника. Несмотря на то, что в мире бушует война, все идет своим чередом. Люди зажигают свечи Адвента и отмечают праздник святой Люсии[4]. А после него уже и до сочельника совсем недалеко.

Нельзя сказать, что Каролина с нетерпением ждет Рождества. Во-первых, она не знает, где будет его справлять. Во-вторых, у нее туго с деньгами.

Она, конечно, получила приглашения из разных мест. Пришли письма и от Лидии, и от Розильды. Обе хотят, чтобы она приехала погостить на Рождество к ним. От Берты тоже пришло приглашение. Ей и там будут рады.

Все как один заверяют, что соскучились.

И в семье Берты, и в замке она, стало быть, желанная гостья.

А Лидия даже написала: «Добро пожаловать домой!»

Хотя Замок Роз совсем не ее дом. Он давно перестал им быть. Но когда она впервые вступила туда, когда за ней закрылись ворота, она тотчас почувствовала, что это и есть ее настоящий дом. Она была так молода, ее, конечно, пленил этот романтический старый замок, и она с трудом могла представить себе другое место, где бы ей хотелось провести остаток своей жизни. Берта же – как человек с трезвым взглядом на вещи – считала, что Каролина сильно изменилась, когда приехала в Замок Роз, и что она вела себя «точно завороженная».

Берта была права. В то время Каролина, наверное, тотчас умерла бы, если бы ей вдруг пришлось покинуть Замок Роз. Она была твердо убеждена, что замок и был ее местом на земле, хотя тогда она и понятия не имела о том, что Арильд и Розильда – эти загадочные близнецы – на самом деле ее сводные брат и сестра.

Но каким-то мистическим образом она с самого начала почувствовала, что их встреча была роковой. И отношения между ними сложились мнимые. Может быть, потому, что все трое ощущали эту невидимую родственную связь?

Сейчас, когда она вспоминает о том времени, ей кажется, что все они двигались точно марионетки в каком-то сумбурном сне или в какой-то старой сказке. Что совсем немудрено в такой обстановке! Замок окружен лиственничным лесом. Сад с белыми розами. Одиночество. Оторванность от мира.

И в то же время ей вовсе не хотелось бы очнуться и навек сбросить с себя чары Замка Роз. Конечно, всегда можно прислушаться к разуму и сказать себе: «Все это чистое безумие. Я действительно будто с ума сошла».

Но к чему морализировать? Содеянного все равно не воротишь. Зачем же тогда портить воспоминание о пусть немного сумасбродном, но все же таком чудесном приключении? Почему бы не продолжать считать его сном, чем оно и было? Красивым сном…

Они и впрямь жили как будто во сне. Но в этом-то как раз и заключалось все очарование.

Если бы только она не была такой тщеславной… И властолюбивой. Она непростительно вела себя в Замке Роз. Сейчас она понимает это, но тогда ничего не понимала. Когда Арильд и Розильда влюбились в нее, она не стала ничего предпринимать, а продолжала кокетничать, строить из себя невинность, подыгрывать им. И, вопреки всем предупреждениям Берты, продолжала эту игру, отказываясь понимать, что она становится слишком серьезной для Арильда.

Она вела себя глупо, как ребенок. Все в ее глазах было романтическим и чудесным.

И ей пришлось за это поплатиться.

Она чуть было не лишилась дружбы Арильда и Розильды. До сих пор отношения между ними остаются невыясненными. Хотя Лидия и пишет, что они соскучились по ней, – что, конечно же, правда. Каролина сама иногда до боли тоскует по ним, однако чувствует, что встречаться с ними ей еще рановато.

Сейчас в ее душе так много всего происходит.

С каждым днем она все более совершенствуется в своей профессии, чувствует, что развивается – и как актриса, и как личность. Она, кажется, обрела новый голос. По-настоящему звучный, не срывающийся. Теперь она спокойна. Когда она слышит свой голос на сцене, у нее словно крылья вырастают. И это чудесным образом влияет на всех ее товарищей – они тоже чувствуют прилив вдохновения. Это приятно. При одной мысли об этом у нее начинает сильнее биться сердце. Так что в театре сейчас приподнятая атмосфера. Лучше и быть не может.

Поэтому рождественские каникулы оказываются совсем некстати.

Каролина вообще предпочла бы никуда не ехать. В настоящий момент ее интересует только работа. Она слишком хорошо знает, чем может закончиться эта поездка в Замок Роз. Не тем, что она вновь рискует попасть под влияние «чар». Просто вольно или невольно не сможет остаться безучастной. Ведь, зная о существующих там проблемах, невозможно держаться в стороне. Да она этого и не хочет. Как-никак, а дело все же касается самых близких ей людей.

А также ее собственного будущего. Работа в театре от этого безусловно пострадает. Это неизбежно. Ее собственные интересы отодвинутся на второй план, станут менее важными. Поэтому сейчас ей лучше и вовсе не думать о Замке Роз. К тому же она все еще не чувствует в себе достаточно сил для встречи с Арильдом и Розильдой.

И особенно для встречи с мамой, которая в Замке Роз становится не ее мамой Идой, а Лидией – мамой Арильда и Розильды. А это большая разница. Всякий раз ей одинаково трудно свыкнуться с этим. Ей не хочется понапрасну подвергать себя этому испытанию.

Но вот что особенно прискорбно: ей почти так же нелегко ехать в гости к Берте и ее семье. Там ждут другие проблемы…

Встреча с самой Бертой нимало ее не тревожит. Относительно Берты у нее нет сомнений. То же самое можно сказать о Наде и Роланде.

Те пока ничего не знают о том, что она приходится им сводной сестрой, и вряд ли когда-нибудь узнают. С ними у нее сложились довольно непринужденные отношения. Но это только пока. До сих пор они были друзьями, но останутся ли таковыми и в дальнейшем?

Но ведь там еще и ПАПА!.. Но для встречи с ним она пока еще не созрела.

А значит, вынуждена ответить отказом и на приглашение Берты.

Получается, Каролина понятия не имеет о том, что будет делать на Рождество. Не так уж это и важно – ей не привыкать быть одной, – но все же немного странно. Все вокруг заняты приготовлениями к Рождеству. Все куда-то едут – домой или в гости.

Похоже, никто не собирается оставаться в городе.

Давид наверняка бы остался, если бы узнал о том, что она никуда не едет, но ему она не скажет. Иначе только испортит себе весь праздник. Поэтому в школе она всем говорит, что собирается уезжать.

Давид родом из Норрланда – а значит, проведет праздники на почтенном от нее расстоянии.

Ей наверняка будет очень одиноко. Но ничего не поделаешь. У нее все равно нет денег на рождественские подарки, и даже хорошо остаться дома одной.

Поэтому Каролина сначала пишет письмо в Замок Роз и говорит, что ее пригласили погостить к Берте. Это хорошая причина для отказа, они ее наверняка поймут. Но ничего не пишет о том, как решила поступить – примет или не примет приглашение. Весьма дипломатично.

Потом она несколько дней пережидает, прежде чем написать Берте. Ее задумка все та же: объяснить свой отказ тем, что получила приглашение из Замка Роз, но не писать, поедет туда или нет. Внезапно Каролина осознает, что ей совсем не хочется обманывать Берту, и она пишет все как есть: ей просто необходимо побыть одной.

Поскольку Каролина знает, что все они, особенно Надя, станут ее жалеть, она рассказывает, что получила приглашение и из Замка Роз, но отказалась по той же причине. Тогда они поймут, что жалеть ее нечего. Просто ей действительно хочется побыть одной.

Но когда, выйдя на темную улицу, чтобы опустить письмо, Каролина возвратилась в свое холодное жилище, на нее вдруг с такой силой нахлынуло одиночество, что она тут же обо всем пожалела.

«Дорогая Сага!

Вот сижу здесь и реву… Просто ужас какой-то.

Когда я опустила в ящик письмо Берте, меня чуть ли не паника охватила. Как будто я навсегда разорвала связи с дорогими мне людьми. И тем самым осудила себя на вечное одиночество.

Я, разумеется, несколько преувеличиваю, но примерно такие чувства переполнили мою душу.

От приглашения в Замок Роз было не так уж трудно отказаться. Я все же немного побаиваюсь справлять там Рождество. Но дома у Берты это было бы просто замечательно. К тому же там будет их бабушка.

Заметь, я пишу «их» бабушка. Хотя она и моя бабушка тоже. Фу, опять распускаю нюни… До чего же я, однако, жалкая!

Не в моих правилах вести себя подобным образом. И дело здесь, понятно, не только в Рождестве… Просто в это время все становится очевидным… Ощутимым. Может, это ты, Сага, грустишь во мне?

Ты ведь всегда была намного чувствительнее меня. И слезы у тебя всегда близко.

Тогда возьми себя в руки.

Умнее всего было бы остаться дома и никуда не ехать. Я знаю, что делаю.

К тому же сейчас я занята по горло.

Я буду читать пьесы и разучивать роли.

Буду бродить по улицам и площадям, заглядывать в магазины. Изучать людей, читать выражения их лиц, анализировать их улыбки, мимику, взгляды, жесты. Запоминать, как они ведут себя в различных обстоятельствах. Наблюдать за их движениями, походкой. А затем сыграю все, что видела, перед своими зеркалами – этими тайниками теней. Так что мне есть чем заняться!

И в театрах сейчас идет много новых пьес! У меня все же достаточно средств, чтобы иногда позволить себе посмотреть тот или иной спектакль. Совсем ведь необязательно ходить на премьеры.

Кстати, Ингеборг сегодня исполняла роль Пичужки; пришла ее очередь показать, на что она способна. И она была просто великолепна. Эта роль сама по себе ничем не примечательна, но ее очень трудно играть. Прежде всего требуется наличие подлинной наивности. Ты, Сага, верно, смогла бы сыграть эту роль. Но я – никогда. Мне кажется, в тебе есть невинность, которая отсутствует во мне.

Роль Пичужки действительно не для меня.

А Ингеборг она подходит. Ей и в самом деле удалось изобразить наивную хитрость – я, признаться, даже не ожидала от нее такой игры. К своему стыду я никогда не видела в ней задатков настоящей актрисы.

Недурна собой, довольно интересна как личность, но лишена всякого драматизма как тип – если ты понимаешь, что я имею в виду.

Но, стало быть, я ошибалась. Ингеборг обладает неожиданными внутренними ресурсами. Если сравнить ее сегодняшнее выступление с ролью Орлеанской девы, которую она играла всего лишь месяц тому назад, то можно понять, сколь широки ее возможности. Я, по правде говоря, никогда не считала, что Орлеанская дева ей удалась – она произносила свои реплики, словно проповедь с кафедры, и это в конце концов вывело меня из себя. Но теперь, увидев ее в роли Пичужки, я подумала, что, возможно, тогда Ингеборг была не так уж плоха в роли Орлеанской девы.

Или, может, я просто не захотела признать ее успеха.

Существует же такое понятие, как зависть.

В театральном мире, пожалуй, трудно найти человека, целиком и полностью свободного от этого недуга. Об этом надо помнить. Но от зависти актеру необходимо избавляться в первую очередь. Иначе он вряд ли достигнет высот. Я постоянно борюсь с ней – беспощадно и довольно успешно, если можно так выразиться. Это совершенно необходимо. Даже просто из инстинкта самосохранения. Дай я волю своей зависти, я тут же ослепла бы на оба глаза, полностью оглохла и напрочь потеряла бы всякую способность здраво рассуждать.

Берта где-то отыскала одну цитату из Гёте, которую я тотчас записала и прикрепила ко всем своим зеркалам. Вот она:

Любовь – единственное спасение, когда мы видим достоинства, превосходящие наши, в ближнем нашем.

Хотя я и заучила эти слова наизусть, каждый день вновь и вновь перечитываю их. Недостаточно просто думать о них или держать их в памяти, важно всегда иметь их у себя перед глазами, постоянно видеть их, запечатлеть в уме каждую букву – только тогда можно по-настоящему проникнуться ими… и жить в соответствии с ними.

Единственное спасение – вот именно! Я знаю, это сущая правда.

Эти слова сохраняют свою силу при всех жизненных обстоятельствах, это слова, которые, пройдя через мозг великого Гёте и очутившись на бумаге, не исказились, не потеряли своего изначального смысла.

И пребудут такими же истинными и неоспоримыми во все времена.

Этого, к сожалению, нельзя сказать о моих собственных более или менее продуманных изречениях. Они редко доживают до того, чтобы быть изложенными на бумаге. А если вдруг и оказываются на ней, то превращаются в не что иное, как в умничанье. И к тому же весьма недолговечны.

Все это, видимо, означает, что я глубоко завидую Ингеборг, но спасаюсь от этого любовью. Любовью к профессии и к самой виновнице моей зависти, то есть в данном случае к Ингеборг.

Я не пытаюсь скромничать, у меня, бесспорно, тоже есть дарование. Но мне этого мало – я хочу иметь талант Ингеборг! Я не могу довольствоваться только собственными успехами! Я хочу иметь ВСЕ! И твой талант, и мой, и ВСЕХ ДРУГИХ людей!

Так что теперь ты это знаешь, Сага!

Кстати, мне все больше и больше нравится Ингеборг – и как личность тоже. В ней есть то, что по-настоящему интересует меня. Когда-нибудь я все-таки обязательно приглашу ее на день рождения.

Но сейчас на носу Рождество. Которое нам нужно каким-то образом пережить.

Как ты считаешь, Сага? Может, нам все-таки передумать?

И поехать в Замок Роз? К маме?

Или лучше навестить папу?

Нет, это, пожалуй, будет еще труднее.

Проблемы с мамой хотя бы ясны. О них я уже говорила. Но вот с папой… Нет, я не решаюсь… Я ведь его почти не знаю.

Останемся же подобру-поздорову дома. Так будет лучше.

Кстати, мы с тобой еще не были в Театре драмы и не видели постановку «Гамлета».

С Андерсом де Валем в главной роли. И Марией Скилдкнехт в роли Офелии.

Или пойдем лучше в Шведский театр на «Белую лебедь»!

С Турой Юханссон, которая кажется мне очень одаренной актрисой. Кстати, она переменила фамилию, теперь ее зовут Тейе. Тура Тейе – не правда ли, звучно?

Говорят, она просто обворожительна в этой роли.

Кстати, а как мне назвать себя? Каролина Якобссон – не слишком запоминающееся имя. Не знаю, откуда Ида взяла его. Впрочем, кажется, ее отца звали Якобом? Да, кажется, так. Совершенно точно, его звали Якоб де Лето.

Мамина девичья фамилия была де Лето.

Каролина де Лето… Нет, никогда в жизни! Тогда уж лучше оставить фамилию Якобссон.

Так что нас с тобой, Сага, ждет театральное Рождество!

Не беспокойся. Мы найдем, чем себя утешить.

Твоя К.»

Но приходят все новые письма. Лидии очень хочется собрать всех детей в Замке Роз. Она умоляет Каролину приехать. Все-таки Рождество. Они так расстроились, когда получили ее письмо. Может, Каролина передумает?

Нет. Ни за что. Она уже твердо решила. И не собирается отказываться от своих планов.

Берта тоже прислала ответ; она тоже разочарована, но не выказывает своих чувств. Она понимает, что человеку иногда необходимо побыть одному, даже если на дворе Рождество. Берта пишет, что к ним обязательно приедет бабушка, и Каролина чувствует, что это приманка.

Но будет твердо стоять на своем.

Она уже начала готовиться к Рождеству в одиночестве.

Поняв, что Каролина не собирается менять свое решение, Лидия снова пишет ей и настойчиво просит справлять Рождество в квартире на улице Сведенборга, а не в ее маленьком «закутке», как она называет квартирку Каролины. Дома у Лидии намного удобнее, в подвале полно дров, в кладовке – муки и сахара, чая, кофе и прочих деликатесов, которых к Рождеству вполне может не оказаться на прилавках. Каролина может взять все, что хочет. Лидия умоляет ее перебраться туда, чтобы ей не пришлось волноваться о том, что дочери будет чего-то недоставать.

Но Каролина собирается остаться в своем «закутке». Она лишь почувствует себя еще более одинокой, если будет справлять Рождество в огромной и пустой маминой квартире.

Она не имеет ничего против того, чтобы взять там немного чая, но больше всего ей нужны стеариновые свечи. Она знает, что мама запаслась ими в большом количестве прошлой весной. Те свечи, которые Каролина на днях купила, очень быстро сгорают.

В маминой квартире Каролина не была с тех пор, как переехала. И она отправляется туда – но как только вставляет ключ в замок, ее охватывает тяжелая тоска по прошлому. Она чувствует, как сердце буквально сжимается.

В квартире холодно. Когда Каролина открывает входную дверь, холодный воздух бьет ей в лицо. Шторы на окнах плотно задернуты, в доме царит полумрак. Она вспоминает покои Лидии в Замке Роз. В них тоже всегда была полутьма. Поначалу они были заперты, и никто, кроме Акселя Торсона, не имел к ним доступа. Но однажды Берта побывала там вместе с Розильдой без разрешения. Много позже она рассказала об этом Каролине. Аксель Торсон тогда случайно застал их там, за что очень на них рассердился.

Сама Каролина, как ни странно, никогда не пыталась туда проникнуть. Она держалась подальше от запертых комнат. И только после пожара, когда Лидия наконец появилась перед своими близкими и покои вновь были открыты, Каролина впервые зашла туда. В них царила пустынная, неприютная атмосфера. Как в могильном склепе. Каролина прекрасно поняла Лидию, которая не захотела там жить и переехала к Амалии, своей старой няньке.

Все же довольно странно, что мама вообще пожелала взять с собой хоть что-то из своего мрачного жилища. Блуждая в одиночестве по холодным комнатам, Каролина чувствует, что страданием здесь пропитана каждая вещь. Она будто ощущает какую-то неясную угрозу и прибавляет шагу в поисках того, за чем пришла.

Чай и кофе хранятся в кладовке на кухне. Она думала, что и свечи там же, но их нет, и Каролина нигде не может их найти. Она покупала их вместе с мамой, но никак не может вспомнить, куда они их потом положили. Она ищет повсюду: в кухонных шкафах, в буфетной, в сервантах в столовой. И все напрасно. Свечей нигде нет.

В прихожей стоит старый сундук. Он не заперт, в замке торчит ключ. Каролина открывает крышку: не потому, что надеется найти там свечи, а потому, что не знает, где еще искать.

Разумеется, никаких свечей там нет и быть не могло. Сундук почти пуст, если не считать нескольких книг и старых газет, которые в беспорядке разбросаны на дне. Но поверх них – небольшая коробка со старыми письмами и фотографиями. Крышка от коробки лежит рядом, на книгах.

Каролина испуганно вздрагивает. С одной почти совсем поблекшей фотографии на нее смотрит пара встревоженных глаз. Женское лицо крупным планом. Довольно молодая женщина с подчеркнуто дисгармоничными чертами лица.

Сердце Каролины начинает бешено колотиться. Она холодеет, тело охватывает дрожь. В этом лице она видит знакомые, даже очень знакомые черты. Будто перед ней предстал призрак. Каролина не хочет верить своим глазам.

Кто эта женщина?

Сначала Каролина думает, что это Лидия в молодости, но потом понимает, что вряд ли. Конечно, в обеих женщинах есть некоторое сходство, совершенно очевидно, что они связаны узами родства, но это не может быть Лидия. Судя по одежде женщины, фотография очень старая,

Каролина лихорадочно перебирает снимки, чтобы понять, кем может быть эта женщина. Все содержимое коробки – в основном фотографии, где она снята либо одна, либо вместе с кем-то.

Есть снимки, на которых она изображена с Лидией. С Лидией разных возрастов: с Лидией – маленькой девочкой, молодой девушкой, взрослой женщиной. Та, другая женщина, почти одинаково выглядит на всех фотографиях. Время не оставляет на ней следов, меняются ее одежда и прически, но лицо остается таким же молодым. И таким же отталкивающим. На одной из ранних фотографий – снятой, должно быть, в ранней юности – у женщины на шее висит ожерелье из горного хрусталя, которое Каролине очень знакомо. Это ожерелье принадлежит теперь ей, но она его никогда не надевает. Когда-то она получила его в подарок от Лидии, которая в свою очередь получила его от своей матери в день конфирмации.

На некоторых снимках рядом с женщиной молодой мужчина. На нескольких из них присутствует и новорожденный ребенок – это, должно быть, Лидия. Молодой мужчина держит на руках младенца. На обороте некоторых фотографий встречаются надписи о том, когда сделан снимок и кто на нем изображен.

Постепенно до Каролины доходит, что женщина, которая кажется ей такой знакомой – и в этом она чувствует для себя какую-то угрозу, – это мать Лидии – Клара де Лето.

Бабушка Каролины по матери.

Женщина, о которой она не слышала ни одного доброго слова. Мама никогда не рассказывала о ней Каролине. Но Каролина все равно кое-что знает – отчасти из рассказов Амалии, но в первую очередь из рассказов Берты. Знает, что судьба ее была трагичной, а сама она беззастенчивой и несчастной эгоисткой.

Так вот она, бабушка!

Эта женщина с неприкаянной душой, причинившая всем столько страданий!

Каролина даже не пыталась заглядывать в далекое прошлое. Все равно его не узреть. Ида никогда ничего ей о себе не рассказывала. Не хотела посвящать ребенка в свое мрачное прошлое. А Каролина никогда не размышляла о своих корнях. Для нее было достаточно того, чтобы разобраться в том, кто ее родители. Братья и сестры. Дальше этого она и не задумывалась. Во всяком случае, по линии матери. На маме генеалогическое древо заканчивалось. Ида – или Лидия – заслоняла собой все прошлое.

И вот Каролина стоит с фотографией бабушки в руках. Она с тревогой всматривается в бабушкино лицо. С годами фотография сильно потускнела, но черты видны довольно ясно. Особенно взгляд бабушкиных глаз.

Каролина осторожно подходит к зеркалу в прихожей, держа фотографию на уровне лица. Широко раскрыв глаза, пристально всматривается то в фотографию, то в свое лицо. И в ужасе закрывает рукой глаза.

Какое страшное открытие!

На фотографии могла бы быть изображена сама Каролина.

Клара де Лето считалась красавицей. Вполне возможно, так оно и было, Каролине сложно об этом судить. Сама она вовсе не красавица, но дело не в этом. Красивый и некрасивый человек могут как две капли воды быть похожими друг на друга.

Каролина не считает себя ни красавицей, ни дурнушкой, но сходство с Кларой де Лето несомненно. Она видит это собственными глазами. От этого никуда не денешься, и это невозможно отрицать. Как бы ей того ни хотелось!

Странно, что никто не обратил на это внимания в Замке Роз! Как они могли не заметить этого рокового сходства?

Конечно, Арильд и Розильда были слишком малы, когда умерла их бабушка. Они вряд ли ее помнили. Но Амалия? Которая видела Клару де Лето еще юной? И сама Лидия? Чья судьба так неразрывно связана с ее злосчастной матерью?

Лидия должна была заметить, как они похожи!

Или тогда это сходство не было столь очевидным?

Может, Каролина так стала похожа на свою бабушку только в последнее время? Сама она не в состоянии об этом судить.

Может быть, поэтому мама и покинула ее? Не смогла больше видеть ее лицо, которое с каждым днем становилось все больше и больше похожим на лицо Клары?

Каролина пристально и серьезно всматривается в свои глаза. С очень серьезным видом. К такому она совсем не готова. Не могла и предполагать такое. Открытие потрясло ее до глубины души.

Она поворачивает голову и подробно изучает свой профиль.

Нет ли на нем следов той же неприкаянной души, как у бабушки?

Сложно сказать.

Можно только утверждать очевидное.

В зеркале перед собой Каролина видит отражение Клары де Лето. Каролина приходит в отчаяние. Она слишком хорошо понимает, какое будущее может быть ей уготовано.

Какая ужасная у нее наследственность!

Еще один призрак, еще одна тень, с которой придется бороться!

Каролина кладет фотографию обратно в сундук и запирает его на ключ.

Хорошо, что она отказалась погостить в Замке Роз. С таким лицом ехать туда невозможно!

В квартире ледяной холод. Каролина мерзнет, дрожит и быстро уходит. Так и не найдя свечей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Потребность во сне через равные промежутки времени – большой человеческий недостаток. Сон – пустая трата времени, Каролина всегда так считала, поэтому обычно старается спать как можно меньше.

Как правило, когда она не мерзнет.

Пока идут занятия в театральной школе, она никогда не думает о том, холодно или тепло в квартире. Она бодро и весело вскакивает с постели, чаще всего ни свет ни заря. Еще уйма времени до выхода на улицу. Ну и что? Ей всегда есть чем заняться.

Но сейчас у нее рождественские каникулы, и она постоянно хочет спать. Неожиданно начинает все время мерзнуть. Почему по ночам в квартире так холодно? Ничего не помогает, как бы поздно вечером она ни топила. К утру дом все равно вымерзает. Может, виноваты стены, которые не удерживают тепло? Или плохая кафельная печь? Наверное, и то и другое.

Скорее всею дело еще и в окнах. Каролина тщательно заткнула все щели паклей, вставила зимние рамы, но с улицы все равно дует.

Вставать по утрам – чистое мучение. Больше всего ей хотелось бы целый день провести в постели, но в этом нет никакого смысла – она все равно не может спать: для этого у нее нет ни времени, ни душевного покоя. Впрочем, и по вечерам ей трудно ложиться. Когда в квартире тепло и уютно, в печи потрескивает огонь, зажжены все лампы и свечи! Кто же станет тогда ложиться спать?!

Хорошо было бы поменять местами день и ночь. Спать днем и бодрствовать по ночам. В такое время года это было бы лучше всего. Раз уж спать необходимо! Часто Каролина старается следовать этому, но в некоторые дни у нее ничего не получается. Многое зависит от того, какая на улице погода. Каролина просто жить не может без солнца. Ей хочется видеть хоть чуточку солнца каждый день. Но часто ли человек в этих широтах имеет такую возможность? Самое лучшее было бы спать сутки напролет. Впасть в зимнюю спячку.

Но какое-то внутреннее беспокойство чуть свет поднимает ее с постели. Даже в рождественские каникулы. И независимо от того, какая на улице погода. Казалось бы, ничего не случилось, но Каролину гложет тревога. Это очень острое чувство. Ее чуть ли не паника охватывает при мысли о том, как стремительно и бессмысленно бежит время. И все же она пытается делать то, что задумала, не сидеть сложа руки. Все, что наметила. С неутомимым упорством.

Каждый божий день, облившись ледяной водой и одевшись, она выходит на улицу, чтобы наблюдать за людьми, за их поведением в рождественской суматохе. Но толи она невнимательна, толи люди попадаются не те, ничего интересного она не замечает. Все только суетятся вокруг. Пустые глаза, одинаковые движения. Впрочем, и это тоже может пригодиться.

Рождество украсило весь город. Но рождественского настроения нигде не чувствуется.

И только на церковном кладбище царят тишина и спокойствие. Приятно бродить там в снежных сумерках. На фоне мягкой белизны чернеют стволы старых деревьев. Их кроны припорошены снегом; холмики могил под толстым снежным покровом едва заметны, но каменные плиты видны отчетливо. Как и черные чугунные кресты. Кое-где мелькают огоньки свечей.

Здесь, на кладбище, гораздо больше ощущается приближение Рождества, чем на улицах. Кругом тишина, и в душе Каролины звучат мелодии рождественских песен: «Ночь тиха…», «Мигай, моя звездочка…»

Сам воздух здесь наполнен тихим ожиданием.

По следам на снегу видно, какие могилы только что навещали родственники. А какие нет – и, возможно, никогда не навещают…

Жаль, что она так и не нашла свечей! Может, вернуться в мамину квартиру и еще раз как следует поискать? Ей совсем не хочется опять туда идти, но должны же и на этих заброшенных могилках гореть свечи. Хотя бы в сочельник.

«Дорогая Сага!

Если бы я могла вспомнить, куда мама положила свечи! А я ведь была рядом с ней и в магазине, и дома, когда мы выкладывали покупки! Но у меня это напрочь выпало из памяти.

Ты, Сага, наверняка знаешь, где они лежат. Не могла бы ты мне помочь?

Показать во сне, что ли?

Или направить меня, когда я вновь буду в квартире мамы. Чтобы мне не пришлось искать слишком долго. У меня нет никакого желания туда идти.

Я до сих пор не могу забыть ее глаза. Глаза Клары де Лето. Мне кажется, в них затаилась бездонная тоска, и они словно преследуют меня повсюду.

Никогда не думала, что старая фотография может так на меня подействовать! Сделать по-настоящему несчастной! А ведь я так люблю фотографии. Почти всегда они пробуждают во мне интересные мысли. Начинаешь размышлять о том, кто их снимал, что скрывается на заднем плане, почему изображенные на них люди стоят так, а не иначе, какие их связывали отношения. Почему они улыбаются или не улыбаются. Сделан ли снимок с любовью или просто так…

На фотографиях можно заметить тысячу удивительных деталей. Я всегда находила забавной эту ролевую игру перед объективом.

Но те фотографии так странно подействовали на меня – в голове стало только пусто. Сердце похолодело, все мысли точно умерли. Редко я чувствовала себя до такой степени выбитой из колеи.

Как ты знаешь, глядя в зеркало, я обычно старалась избегать своего взгляда.

Может, потому, что видела у себя такой же безумный взгляд?

Не знаю. Раньше мне и в голову такое не приходило. Я никогда не замечала ничего особенного в своих глазах. Но будь у меня действительно такой взгляд, я наверняка не смогла бы избежать его.

Одно из моих зеркал – из Замка Роз. Оно очень большое и тяжелое, в белой раме с позолотой. Мне подарила его мама, когда мы переехали на улицу Сведенборга. Оно висело в моей комнате. Сначала я не хотела его брать: слишком уж оно напоминало мне о Замке Роз и обо всем, что там произошло. Но потом передумала – именно из этих же соображений. Поэтому, переезжая сюда, взяла его с собой.

Придя домой из маминой квартиры, я первым делом достала свою фотографию, встала перед этим зеркалом и заставила себя заглянуть себе прямо в глаза. Так я простояла довольно долго. Не позволяя себе отойти от зеркала до тех пор, пока не погрузилась в глубину своих глаз и не прочла в них все, что хотела знать.

Это было тяжкое испытание! Но после этого я успокоилась.

Затем я еще несколько раз проделывала тот же эксперимент. Не знаю – оттого ли, что я принимала желаемое за действительное, или оттого, что мне не хочется смотреть правде в лицо, – но я думаю, что мой взгляд может быть несчастным и испуганным, однако не более чем у других людей.

Чего не скажешь о взгляде Клары де Лето.

В нем есть отчаяние, и это отчаяние другого, рокового свойства.

Что меня больше всего поразило в ее глазах, это то, что они будто вбирают в себя все вокруг. Это невозможно описать словами. Ее необычайно большие зрачки устремлены в пустое пространство, что усиливает выражение глаз. В них бездонный, непреодолимый страх и отчаяние. Стоит раз встретиться с ее взглядом, и он еще долго будет преследовать тебя.

Мне отвратительны ее глаза. Они действуют на меня, как смертельный яд. Такие глаза опустошают, мне начинает казаться, будто они предвещают беду.

Скажи мне, Сага, неужели у меня и в правду такие глаза, как у Клары де Лето?

Неужели у меня такой же нрав? Сейчас я пытаюсь получить профессию, которая, как я знаю, очень мне подходит. Я уже добилась некоторого успеха и готова вложить в него все свои силы. Говоря без всякой заносчивости, я верю, что, играя на сцене, могла бы сказать людям нечто нужное и важное.

Я желаю всем своим ближним добра, хотя это, вероятно, незаметно, поскольку мне бывает трудно выразить это в реальной действительности. Поэтому театр для меня – единственное средство выражения того, что я чувствую.

Насколько мне известно, Клара де Лето не совершила в своей жизни ничего замечательного. Ни для себя, ни для других. Она всегда жила за счет ближних, высасывая кровь из людей своего окружения, и в первую очередь из своей бедной дочери. Она все время использовала в своих целях преданность Лидии. По никогда ничего не давала взамен. Не сумев устроить свою жизнь, она всеми силами старалась отравить существование своих близких.

Иногда она притворялась любящей, но, как я поняла из слов Амалии, делала это лишь ради собственной выгоды. Без сомнения, она обладала актерским дарованием, которое использовала исключительно в своих интересах, а в таких случаях талант пропадает даром.

Я понимаю, что сейчас говорю, словно старый проповедник, и все же…

Если злоупотреблять своими чувствами, как делала Клара, это непременно приведет к тяжелым последствиям. Я это знаю по себе, поскольку, к сожалению, сама этим грешила и чуть было не лишилась своего голоса. Он вдруг превратился в пустое эхо, и я перестала его слышать. Но только когда я поняла, почему мой голос перестал мне повиноваться и стал звучать пронзительно и фальшиво, я увидела, что со мной творится что-то неладное, и постепенно осознала, что так продолжаться больше не может.

В этом, разумеется, была не только моя заслуга. Мне помогли в этом другие люди, в особенности Берта. Не знаю, как бы я в одиночку справилась с этим. В Замке Роз жили Амалия и Вещая Сигрид, которые помогли мне раскрыть глаза, просто оставаясь самими собой. Конечно, это случилось не сразу. Прошло немало времени.

Вернуть себе свои истинные чувства – задача непростая, и мне предстояло ее выполнить. Потребовалось время, которое оказалось для меня мучительным. Только теперь я начинаю замечать, что потихоньку снова становлюсь самой собой.

Клара де Лето, надо думать, никогда не пыталась изменить свою жизнь. Ей никогда не удавалось даже приблизиться к самой себе.

Но нельзя судить ее слишком строго. Она жила в другое время. В другом мире. У нее, наверно, никогда не было таких возможностей, как у меня. Ужасная мысль, не правда ли? Что сталось бы со мной, живи я в то время?

Нет!!! Нельзя так рассуждать. Нельзя оправдываться этим. У каждой эпохи – свои беды. Человек сам несет ответственность за свою судьбу, верно? А у меня есть ты, Сага. Ты обитаешь во мне, и даже если ты отказываешься разговаривать со мной и отвечать на мои письма, я все равно постоянно ощущаю твое присутствие.

Клара де Лето, надо полагать, была лишена общения с родной душой, вроде тебя, Сага. Этим, вероятно, объясняется то, как неудачно сложилась ее жизнь. Со мной такого не может произойти. И все благодаря тебе.

Ну а теперь, моя дорогая, будем вместе праздновать Рождество!

Счастливого тебе Рождества, Сага.

Твоя К.»

За окном тихо падает легкий снежок. В печи пылает яркий огонь.

На дворе сочельник.

Если уж искать свечи в маминой квартире, то это нужно делать сегодня.

Дождавшись, пока огонь в печи прогорит, Каролина выходит из дома. Она прихватила с собой лупу, поскольку предчувствует, что все равно не сможет устоять перед искушением еще раз взглянуть на фотографии. Но, может быть, именно из-за фотографий ей так хочется снова вернуться в мамину квартиру? Несмотря ни на что. Может, свечи – всего лишь предлог?

Как ни странно, на этот раз Каролина сразу же их находит.

Свечи лежат, разумеется, там, где им и положено лежать – в одном из кухонных шкафов. Каролина наверняка в прошлый раз заглядывала в этот шкаф, но никаких свечей там не нашла! Провидению, видимо, было угодно, чтобы она заглянула и в сундук…

Выбрав свечи разных размеров, Каролина выходит в прихожую и приподнимает крышку сундука. Фотография Клары де Лето по-прежнему белеет на дне. Каролина решительно ее отбрасывает.

Вовсе не эту фотографию она сейчас собирается изучать. С ней все ясно, по крайней мере в данный момент. Но на некоторых других был изображен мужчина.

Отец Лидии. А значит, ее, Каролины, дедушка, В прошлый раз все ее мысли были настолько поглощены Кларой де Лето, что ей было не до него. Но дедушка не менее важен.

К сожалению, настоящего портрета так и не удается найти, только несколько любительских снимков, на которых он изображен один или вместе с женой и дочерью. На всех фотографиях всегда он, а не мать, держит маленькую Лидию на руках.

Дедушка умер совсем молодым.

Вот он здесь, на этой фотографии! И на той! Каролина собирает все снимки и подходит с ними поближе к окну, подносит к ним лупу, внимательно изучает дедушкино лицо то на одной фотографии, то на другой.

И на душе у нее теплеет.

Дедушка!

Вот он – папа, о котором она мечтала всю жизнь! Это лицо любящего отца…

Да, именно таким он и должен быть! Настоящим отцом. Только теперь она поняла это. Образы всех других мужчин, которых она считала своими отцами, стираются и постепенно блекнут.

Каролина не может оторваться от фотографий, тщательно изучает каждую деталь, даже на самых маленьких и потускневших от времени снимках. Старается различить черты лица дедушки и других людей, стоящих рядом с ним, – людей, которых он знал. Они тоже интересны. Она пытается угадать их возраст, подсчитать, сколько им теперь может быть лет. Но большинства из них, пожалуй, уже нет в живых. Они давно умерли.

Дедушку звали Якобом. Так она и думала. На обороте одной из фотографий написано: Лидия, Якоб, Клара. Дедушка сидит на ступеньках с Лидией, уютно устроившейся у него на коленях. Ее головка покоится у него на груди. Он смотрит на дочь. Несколькими ступеньками выше сидит Клара, устремив глаза в объектив.

Сквозь луну Каролина отчетливо видит его выразительные руки, которыми он бережно держит девочку. Сильные пальцы, с округленными кончиками. Точь-в-точь как у нее. Она унаследовала дедушкины руки!

Якоба де Лето.

Он давно умер и никогда уже не сможет ей помочь ни как отец, ни как дедушка. Так было с самого ее рождения и так будет всегда. Он даже не узнал о своей внучке, поскольку умер задолго до ее появления на свет.

Но руки его продолжают жить. Он сам продолжает жить в ее руках – руках, которые она всегда находила слишком большими.

На фотографии Каролина может различить и руки Клары. Худые и беспомощные. С крошечными, заостренными пальцами. Бесхарактерные. Разумеется, украшенные кольцами. Слава богу, совершенно не такие, как руки Каролины.

Каролина внимательно рассматривает каждую деталь на фотографии, где изображен дедушка, ничего нельзя упустить. Пересчитывает даже пуговицы на его жилете.

Цвет его волос, конечно, трудно определить, но он вполне мог бы походить на ее собственный. На фотографиях ее волосы обычно приобретают похожий оттенок.

Каролина всматривается в его глаза. На этой фотографии их почти не разглядеть, но, перебрав все снимки, Каролина все-таки смогла уловить выражение дедушкиного взгляда. Спокойного, но одинокого – Каролина это явственно видит.

Цвет глаз тоже ее интересует. Похоже, они темные. Возможно, карие. Вряд ли голубые… Но сказать точно трудно.

Каролина пытается припомнить все то немногое, что ей приходилось слышать о дедушке.

Она, например, не знает, чем он занимался. Кажется, у него было свое поместье. Возможно, ему этого хватало. Говорят, он был скромен и непритязателен.

Лидии было всего четыре года, когда ее отец умер от какой-то тяжелой болезни. Клара, пораженная горем, сначала восприняла его смерть как предательство, но вскоре перестала думать о нем и сделала все, чтобы и Лидия его забыла.

Потеряв отца, Лидия изо всех сил старалась привлечь к себе внимание матери, но та все меньше и меньше занималась дочерью. Клара принялась искать утешения на стороне и дома бывала редко. И вместо того чтобы скорбеть об отце, Лидия постоянно тосковала по матери. Ей всегда приходилось быть начеку и делать все, чтобы мать не утратила к ней интереса и не бросила ее.

Это примерно все, что Каролина знает о дедушке и бабушке, большее ей вряд ли удастся разузнать. Дедушка жил замкнутой, уединенной жизнью. Сегодня мало кто его помнит.

Эта ласковая, сердечная улыбка – как Лидия могла забыть ее?

Она не заслужила такого отца.

Каролина решает взять одну из фотографий и увеличить се, чтобы иметь дедушкин портрет.

Она стоит у подоконника с разбросанными в беспорядке фотографиями и лупой в руке, спина затекла и ноет, но Каролина продолжает искать самую лучшую и четкую фотографию дедушки до тех пор, пока не опускаются сумерки и не становится совсем темно.

Возвращаясь домой, Каролина идет через кладбище.

С неба все еще сыплют снежинки, плотным ковром укутывая землю.

Под пальто Каролина крепко прижимает к груди фотографию дедушки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЛЮБЯЩЕЕ ЛИЦО[5]

Песчаный берег. Прозрачное голубое небо. Бескрайнее море.

Крики морских птиц. Плеск волн. Тишина. Кругом ни души.

У береговой кромки плещется небольшая белая шлюпка, пришвартованная к накренившейся свае. На скамье в лодке лежат широкополая шляпа со светлым кисейным шарфом и пара женских туфель, тоже белых.

На берег выбегает босоногая девушка. На ней светлое платье, ее распущенные волосы развеваются на ветру. Девушка подбегает к лодке и, отвязав от сваи, ступает в нее. Надевает шляпу, завязывает под подбородком шарф и, тихонько напевая, начинает грести от берега. Ее грустная песня постепенно затихает в шуме ветра и морского прибоя. Лишь временами ветер уносит ее голос.

Внезапно темнеет. Небо становится тяжелым. Море – черным. Но маленькая белая шлюпка все еще виднеется вдалеке. Она опасно покачивается на волнах. Пронзительно кричат чайки.

Неожиданно лодка опрокидывается. Девушка отчаянно зовет на помощь. Но ее никто не слышит. Крик медленно замирает вдали. Маленькая лодка исчезает в морской пучине. И увлекает за собой девушку.

Но вот из волн, как раз оттуда, где только что исчезла лодка, из темной воды, словно светлый мираж, поднимается зеленый остров.

На трапе сидит мужчина в белых одеждах, сидит, не шевелясь, с напряженным выражением лица, словно к чему-то прислушиваясь. Чайки затихают. Волны тоже. Снова тишина.

Откуда-то вновь слышится грустный напев. Это поет девушка, хотя ее нигде не видно. Песня как будто исходит из моря.

Мужчина слышит ее, встает и идет к воде. Он протягивает вперед руки, точно во сне, и постепенно скрывается в волнах.

Тихая музыка. Море мало-помалу светлеет. Небо тоже.

Немного погодя из воды выходят девушка и мужчина. Он держит ее за руку. Не переставая улыбаться, они смотрят друг на друга.

С их одежды льется вода. Девушка снимает шляпу. Выйдя на берег острова, они садятся на траву, и девушка доверчиво склоняет голову к его плечу. Он обнимает ее, берет ее руку в свою, и она успокаивается в его объятиях.

ДЕВУШКА. Неужели я действительно жива?

МУЖЧИНА (улыбаясь, кивает). Конечно, жива.

ДЕВУШКА. Но ведь я не на Земле?

МУЖЧИНА. А где же еще?

ДЕВУШКА. Я думала, мы в раю.

МУЖЧИНА. Нет, ты на Земле.

ДЕВУШКА (задержав дыхание). А ты? Ты ведь тоже жив?

Она вопросительно смотрит ему в лицо. Ищет его взгляд, но он отводит глаза.

ДЕВУШКА (с возрастающим отчаянием). Посмотри на меня! Папа! Посмотри на меня! Где ты?..

Где ты?

Постепенно сцена меняется. Небо и море светлеют, становятся почти прозрачными. Зеленеющий остров растворяется в ослепительном свете. Крик девушки затихает. Слышен лишь шум ветра.

Снова показывается белая лодка, медленно покачивающаяся на волнах.

Девушка снова одна за веслами. На голове у нее шляпа, она вытягивает шею и держит голову так, будто к чему-то прислушивается. Ветер доносит голос мужчины.

МУЖЧИНА. Ты ведь знаешь, дитя мое, что я жил на свете много лет тому назад.

ДЕВУШКА. Но я же видела тебя. Мы же вместе сидели на траве? Или это был сон?

МУЖЧИНА. Нет, это был не сон. Всякий раз, когда я тебе нужен, моя милая, я прихожу к тебе. Не забывай об этом. Я живу в тебе. Я жив благодаря тебе.

ЗАНАВЕС

Фу, как плохо! Никуда не годится! И к тому же все равно невозможно показать на экране. Там же нет звука. Все слишком неопределенно! Безвкусно! Всегда так бывает, когда вся игра строится на чувствах. К сожалению.

Ну, а как вот это?

СЕДЬМОЙ ФОНАРЬ

Туман. Сплошной туман. Густой, обволакивающий. Звук шагов в тумане. Одинокая девушка бредет по улице незнакомого города. Она заблудилась, но это ее не тревожит.

Она ищет чье-то лицо. И все бредет и бредет. Плотный, тяжелый туман. Медленно надвигается темнота. Где-то поблизости часы на церковной башне бьют три раза. Зима, темнеет рано. Время от времени путь девушки преграждает какая-то тень. Перед ней возникает чье-то лицо. И тут же снова исчезает. Каждый раз от ужаса у нее перехватывает дыхание, и она на шаг отступает в сторону. Но это чужое лицо. Девушка торопится дальше.

Новые тени, новые лица. Но всегда не те, что она ищет. Эти лица равнодушные и нередко такие же испуганные, как ее собственное. Иногда они кажутся ей почти враждебными. Девушка дрожит от холода, сырой пронзительный ветер проникает сквозь одежду, она поплотнее закутывается в пальто.

Канун сочельника. Самый темный день в году. И самая длинная ночь. Но вот в тумане зажигается огонек. Он трепещет, словно вот-вот погаснет, но потом успокаивается и разгорается тихим, ровным пламенем. А вскоре зажигается и второй.

И третий. И четвертый! И пятый! Свет их колышется в тумане, расходясь широкими кругами. Необыкновенно красиво.

Наконец зажигается шестой. А темнота все сгущается. Тени людей отступают и исчезают во мгле. Девушка видит фонарщика.

Это совсем молодой мужчина. Он идет прямо на нее, размахивая своим длинным шестом. Но не замечает. Он направляется к седьмому фонарю. Как раз туда, где возле фонарного столба стоит девушка. Но мужчина ослеплен светом зажженных им фонарей и не видит ее. Вот он поднимает свой волшебный посох и зажигает фонарь. И тогда они оказываются лицом к лицу. Пламя беспокойно трепещет, пока наконец не разгорается спокойным, теплым светом. Они, улыбаясь, смотрят друг другу в глаза.

ДЕВУШКА. Это ты?!

ФОНАРЩИК. Но, милое дитя, что ты здесь делаешь?

ДЕВУШКА. Ты же знаешь! Я ищу своего отца. (С удивлением оглядывается по сторонам.) Но я не узнаю этого места. Где мы?

ФОНАРЩИК. Разве ты уже не слишком большая для того, чтобы искать своего отца?

ДЕВУШКА (качает головой). Нет. И если бы я сейчас тебя, папа, не нашла, мне бы пришлось искать тебя всю жизнь.

ФОНАРЩИК (заключает ее в свои объятия). Я знал, что ты никогда не сдашься.

ДЕВУШКА. Ты не ответил на мой вопрос. Где мы?Я не узнаю этого места.

Он отвечает не сразу, легонько отстраняет ее от себя, серьезно и с любовью смотрит ей в глаза.

ДЕВУШКА. В чем дело, папа? Разве уже поздно?

Он медленно качает головой.

ДЕВУШКА. Мы уже умерли?

ФОНАРЩИК. Нет, дитя мое. Но ни о чем меня больше не спрашивай. Идем!

Под зажженными фонарями они бредут рука об руку дальше в самую длинную ночь в году.

КОНЕЦ

Тоже не совсем удачно, но настроение передано лучше. Во всяком случае, более достоверно, чем песчаный берег. Но как всегда трудно определить, что можно из этого сделать. Подходит ли это больше для сцены или для экрана? И опять все та же проблема со звуком – она все время забывает о ней…

Отсутствие звука, безусловно, камень преткновения. В скором времени это должно как-то разрешиться – бренчание на рояле не может длиться вечно. А жаль, ведь у кинематографа такие возможности! Особенно, когда хочется изобразить на экране сновидения – ведь в них имеешь дело с той же изобразительной логикой.

Вот такие мысли занимают Каролину, а тем временем за окном все больше сгущается туман. Примерно так же, как в том сценарии к фильму, который она только что сочинила.

Здесь, как и там, уже начинает темнеть, и повсюду зажигаются фонари.

И тоже канун сочельника.

Так и хочется пойти и купить себе подарок к Рождеству!

А впрочем, почему бы и нет?

Она уже получила целую кучу посылок. От мамы, естественно. Из Замка Роз пришло огромное количество подарков. Она, конечно, не смогла удержаться и тут же их открыла.

Но было бы неплохо иметь и собственный подарок – подарок, выбранный и купленный ею самой! Что-нибудь совершенно особенное.

Она и понятия не имеет, что бы это могло быть; в сущности, она не знает, чего ей хочется. Она уже получила все, о чем мечтала. Фотографию дедушки, которую собирается увеличить и вставить в рамку. И все же! Как приятно было бы побродить по магазинам и купить себе какую-нибудь безделушку, которая ей совсем не нужна.

«Милая Сага!

Я вдруг спешно решила выйти на улицу и купить нам с тобой рождественский подарок, пока магазины еще не закрылись. Не могла бы ты поруководить мной и направить меня в нужную сторону, чтобы я выбрала какую-нибудь самую полезную из всех бесполезных вещей (если ты понимаешь, что я имею в виду?). Какую-нибудь совершеннейшую безделицу?

Ведь это же здорово!

Кстати, спасибо тебе за помощь со свечами! Я их сразу нашла. Но мне все равно пришлось надолго задержаться в маминой квартире. И знаешь, почему?

Представляешь, я нашла нашего дедушку! Я досконально изучила его фотографию, его руки и лицо. Я попыталась вникнуть в его характер и сделала целый ряд чрезвычайно интересных открытий. Пока еще рано говорить о том, что именно я поняла или открыла в нем, но это придает мне мужества. Я чувствую себя намного смелее.

И знаешь, что еще?

И вот еще что – я вовсе не копия Клары де Лето. Даже совсем не копия.

К примеру, я унаследовала дедушкины руки.

И далее – а это должно заинтересовать и тебя, так что читай внимательнее! Вполне вероятно, что твой кроткий нрав, присутствие которого я время от времени так ощутимо чувствую в себе, ты унаследовала от дедушки. Так что давай вместе развивать в себе этот характер, чтобы он постепенно распространился и на мою непостоянную, изменчивую натуру! Согласна?

А теперь – на улицу, в туман!

С рождественским приветом

Твой Тайник теней».

Действительность прекраснее вымысла. В этом нет ничего нового – Каролина всегда это знала. Но иногда об этом забываешь, поскольку может пройти довольно длительное время, прежде чем действительность напомнит о себе.

Что она неожиданно и сделала.

Итак, Каролина выбегает на улицу, в туман. Пока все еще происходит точно как в той пьесе, над которой она только что корпела дома. Лица появляются и исчезают, свет уличных фонарей мерцает в туманной мгле. В темных подворотнях эхом отдаются незнакомые шаги. Возникают и рассеиваются тени.

Каролина выскочила из дома почти в самую последнюю минуту. Магазины скоро закроются. Поэтому она идет быстрым шагом, почти бежит. Ей нужно пройти по узкому, темному переулку. Там горят не все фонари. Некоторые из них, вероятно, разбиты.

Каролина прибавляет шагу, чтобы поскорее выйти на широкую, освещенную улицу, где расположены крупные магазины. Но туман окутывает ее со всех сторон. Она едва видит перед собой собственную руку.

И вдруг где-то совсем поблизости раздается скрежет полозьев.

Каролина пытается отскочить в сторону. Но нечто несется прямо на нее.

Ба-бах!!! Под единственным зажженным на улице фонарем они сталкиваются – Каролина и финские санки. Она падает навзничь, но ушибается не сильно.

– Простите, ради бога!

Каролина сразу же узнает этот голос! И, подняв глаза, видит перед собой красивое испуганное лицо.

Над ней, склонившись, стоит Ингеборг.

Каролина быстро вскакивает на ноги.

– Ничего страшного, со мной все в порядке! – уверяет она. – А что ты делаешь в городе?

– Ничего особенного. А ты?

– Я собираюсь купить подарок.

– Я тоже. Не составишь ли мне компанию?

Каролина кивает в знак согласия и спрашивает, что Ингеборг собирается купить.

– Не знаю. Посмотрим.

– А кому ты собираешься купить подарок?

– Себе.

Каролина останавливается и с изумлением смотрит на нее.

– И я! Я тоже собираюсь купить что-нибудь для себя. Какую-нибудь совершенно бесполезную вещицу!

На лице Каролины появляется улыбка, и через мгновение в ответ улыбается Ингеборг.

Обе девушки понимают, что каждая из них собирается праздновать Рождество в Стокгольме в полном одиночестве. Но Каролина не осмеливается что-нибудь предложить.

Ингеборг тоже растеряна. Встреча приводит их в замешательство, и они идут рядом, не произнося ни слова. Останавливаются у магазинов и рассматривают витрины. Но там нет ничего, что им хотелось бы купить. В этом они так трогательно согласны друг с другом. Обе качают головой: нет, здесь нет ничего привлекательного.

– Мы, верно, недостаточно внимательны, – говорит наконец Ингеборг.

Каролина соглашается.

– Мы, наверное, думаем о чем-то совсем другом, – говорит она.

– Наверное.

– На самом деле, когда хочешь купить себе подарок, то лучше ходить одной.

– Да, это правда. Разойдемся в разные стороны?

– Нет, мы же решили ходить вместе.

Снова молчание.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Ингеборг.

– Не знаю. А ты?

– Я тоже не знаю…

Однако магазины вот-вот закроются. Если они хотят купить подарки, им нужно срочно на что-нибудь решиться. Обе это понимают.

– Может быть, нам будет проще купить подарки друг другу? – вдруг спрашивают они в один голос.

Ну да, конечно. Девушки так и решают поступить.

Они оставляют финские санки в подворотне и бегут к центральному универмагу. Оживленные и полные решимости.

Каролине не составляет никакого труда купить подарок Ингеборг.

И совершенно очевидно, что для Ингеборг тоже проще простого купить подарок Каролине.

И вот они снова стоят под фонарем – каждая со своим свертком – и не знают, что им делать дальше.

– Где ты живешь? – спрашивает Ингеборг. Каролина показывает рукой и описывает на словах.

– Тогда нам приблизительно по пути.

– Да, пойдем вместе.

Они молча трогаются в путь.

Через некоторое время Ингеборг вдруг обнаруживает, что забыла, в какой подворотне оставила санки. Они начинают искать, но тщетно.

– Да бог с ними! – беспечно восклицает Ингеборг. – Отыщем их завтра, когда будет светло.

Она сказала «мы», отмечает про себя Каролина. Девушка облегченно вздыхает.

– Ну и туман! – говорит Ингеборг. – Так немудрено и заблудиться.

– Если хочешь, я провожу тебя до дома. Я уже начинаю неплохо ориентироваться в городе.

Но Ингеборг отказывается. Она живет в Стокгольме уже давно и найдет дорогу сама. К тому же Ингеборг живет ближе.

– Спасибо, но тогда я могла бы тебя проводить, – говорит она. – Ты живешь по ту сторону Шлюза.

– Да, но я найду дорогу, не беспокойся.

Дойдя до перекрестка, где они должны разойтись, девушки останавливаются под фонарем. В его свете видно, как их дыхание превращается в пар – на дворе мороз.

– Спасибо за компанию!

– И тебе спасибо!

Они прощаются и решительно расходятся в разные стороны.

Вдруг Ингеборг резко оборачивается[6].

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Рано утром в сочельник от Ингеборг пришло письмо, в котором коротко сообщалось, что она открыла подарок Каролины и поняла, что предпочла бы свой собственный. Может, Каролина заглянет к ней домой часа в два пополудни, сегодня же в сочельник, чтобы поменять подарки?

Почти в то же самое время Ингеборг должна получить похожее письмо от Каролины. С той лишь разницей, что Каролина просит Ингеборг заглянуть к себе домой, но в половине второго.

Значит, Ингеборг придет к ней раньше!

Это удача! Ведь сначала Каролина собиралась просить ее прийти в два часа, но в последнюю минуту передумала – будто чувствовала, что все и без того устроится само собой.

Что же делать, когда придет Ингеборг?..

Стоит ли предлагать сесть за стол?

Или подождать, что предложит Ингеборг? Вдруг она уже что-то задумала и хочет пригласить Каролину?

Каролина обводит глазами комнату…

Дом не очень-то готов к приему гостей. Рождеством здесь даже не пахнет. Но Ингеборг наверняка не ждет ничего особенного. С чего бы? Она просто хочет получить назад свой подарок.

У Каролины, по сути, тоже нет других намерений. Она уже давно решила провести Рождество в одиночестве и настроилась на это. Это могло бы дать ей бесценный опыт. Человеку не следует отказываться от своих намерений. Так всегда утверждает Берта, и она, разумеется, права – что, конечно, не мешает ей иногда делать наоборот. Решить одно, а сделать совсем другое. Хотя в этом чаще всего была виновата она, Каролина. Она вносила сумятицу в планы Берты. Нехорошо, конечно, с ее стороны, она это знает, но зато так весело!

Внезапно Каролину охватывает острая тоска – тоска по Берте!

Сейчас они наверняка наряжают елку! Это всегда делает папа вместе с Надей.

Папа…

Каролина представляет себе его лицо. Его слегка смущенную улыбку…

Но ему нет до нее дела. Ей уже давно пора бы это понять. У него своя семья. И ей там места нет.

Книгу, которую ей прислали на Рождество – последнюю книгу Сельмы Лагерлёф «Император португальский» – и которую она сочла подарком от папы, наверняка выбрала Берта. Или их мама. Во всяком случае, не он. С чего она это взяла?

Берта пишет, что книга очень изустная, но чудесная. Каролина начнет читать ее сегодня же, в сочельник. Так что хорошо будет остаться дома одной.

Однако нет никаких оснований встречать праздник в таком беспорядке. Поэтому Каролина принимается наводить порядок. И в одиночестве надо создать себе уют! Она подметает и надраивает полы, перемывает посуду. Застилает скатерти, расставляет свечи. Достает красивый красный подсвечник. Вырезает для него кружевные украшения из тонкой шелковой бумаги. А тем временем в печи подходит кекс.

Когда все уже готово, на часах только начало первого. До прихода Ингеборг остается почти час.

Каролина снова оглядывает комнату.

Чего же не хватает?

Ну конечно, фотографий. Обычно они есть в каждом доме. В комоде у нее полно фотографий: Арильда и Розильды, Берты, Роланда и Нади.

И папы. Этот снимок был сделан, когда Каролина была совсем маленькой, когда мама и папа еще иногда виделись. Мама сделала его папиным фотоаппаратом, Каролина стояла рядом и смотрела. Фотография лежала у них дома в ящике, но, уезжая, мама забрала ее с собой.

Каролина потом долго еще будет тосковать по этой фотографии. Чуть ли не больше, чем о самой маме.

Но потом она нашла такой же снимок дома у Берты, когда поступила к ним горничной. У папы был свой экземпляр. И он хранил его. Это окончательно убедило Каролину в том, что он действительно ее отец.

Эта фотография теперь у нее, она ее украла. Из альбома, который нашла на веранде дома Берты. Она ее взяла, но потом вскоре вернула на место. А потом взяла опять и оставила у себя навсегда. Никто об этом не знает, даже Берта. У них так много папиных фотографий, что они могут обойтись без этой.

К тому же эта фотография касается только их двоих – папы и Каролины. Это единственный снимок, где он смотрит на нее – и ни на кого другого. На фотографии ее не видно, но именно к ней, к маленькой Каролине, папа протягивает руку. В руке у него шляпа. А в ней – маленький сверток. Это подарок. Маленький тряпичный зайчик. Каролина берет сверток, и тут раздается щелчок фотокамеры. Если присмотреться внимательнее, то на самом краю фотографии можно различить тень от маленькой круглой головки, головки Каролины.

Зайчика она хранит до сих пор.

Каролина смотрит на эту фотографию. Она уже тысячу раз изучала каждый ее миллиметр. И все равно снова и снова замечает новые детали, которые заставляют ее задуматься. Фотография снята в летнюю пору, от листвы на землю падают тени. Папа стоит без шляпы и смеется. Он выглядит молодым и счастливым.

Обычно Каролина не выставляет напоказ свои фотографии. Но на сей раз так и быть… Поставим ее вот здесь, на комоде. Она также достает фотографии Нади и Роланда. И, разумеется, Берты.

А вот Арильд, Розильда и Лидия пусть полежат в комоде. Они принадлежат другому миру, который она, ради собственного душевного спокойствия, должна сейчас забыть.

Хороших фотографий Иды у нее нет. Впрочем, вот есть несколько снимков, но изображение на них нечетко и смазано. Ида уничтожила свои фотографии – она, должно быть, боялась фотографироваться. На этих снимках у нее какой-то нервный, беспокойный вид. Как будто ей обязательно нужно было моргнуть или шевельнуться, когда на нее направляли камеру. Всякий раз, когда Каролина разглядывала эти снимки, у нее делалось тоскливо на душе. На них мама так непохожа на ту, какой она ее помнит. В ее памяти образ мамы Иды никогда не был таким расплывчатым и нечетким.

Все же мама внушала спокойствие. Пока она была рядом, Каролина ощущала твердую опору в жизни.

На ранних фотографиях из Замка Роз, где мама была Лидией Стеншерна, она выглядит совсем иначе. На ее лице нет веселья и счастья, но выражение лица прочесть легче – на нем написана некоторая отрешенность и погруженность в себя. Однако не такая, как на поздних снимках, где ее лицо как будто растворяется в некой дымке.

Остановимся на фотографии дедушки. Той самой любительской карточке, которую она вчера отыскала в маминой квартире. Которую Каролине хочется увеличить.

И она ставит ее рядом с папиной фотографией.

Потом долго стоит, переводя взгляд с одной фотографии на другую. Они, дедушка и папа, принадлежат разным поколениям, но на этих снимках они примерно одного возраста. У обоих есть по дочери: у одного – Лидия, у другого – Каролина. Ни на одной из фотографий девочки нет, но чувствуется ее присутствие.

Как интересно все это сопоставлять!

Дедушка улыбается и протягивает руки. Через мгновение в его объятиях окажется дочка. Это заметно по его глазам, которые преисполнены нежностью. Руки сто излучают неописуемое спокойствие и надежность. Замечательная фотография.

Когда Каролина берет другую карточку, ту, которую она всегда считала самым дорогим и ценным из всего, что у нее имеется, – ту, где изображен папа, – то она предстает перед ней совсем по-другому. Если присмотреться, то можно заметить, что папа на ней держится несколько неестественно. Никогда прежде она об этом не задумывалась.

На дедушкиной фотографии между отцом и ребенком нет и тени сомнения, которая, к сожалению, присутствует на папиной фотографии. Папа не раскрыл своих объятий малышке, что стоит перед ним. Он, может, и хотел бы, но сомневается, что имеет на это право. Поэтому он пытается перевести все в шутку. Его поведение наигранно. Жест со шляпой – приглашающий, но в то же время сдержанный. Натянутый. Папа хочет, но не осмеливается. Вместо этого он шутит. Как это всегда делают взрослые, когда чувствуют себя неуверенно.

Так они – папа и дочка – приближаются друг к другу. Оба настороже. Ребенок, безусловно, тоже напряжен и взвинчен. Все овеяно атмосферой игры в кошки-мышки. Эта игра продолжалась некоторое время, и фотография снята как раз в то мгновение, когда ребенок уже не в силах сдерживать себя.

Сейчас девочка подбежит, схватит сверток и под восхищенные возгласы родителей раскроет его. Зайчик окажется в центре всеобщего внимания. «Ах, какой миленький! Ты когда-нибудь видела такого замечательного зайчика? Разве ты не хочешь поблагодарить дядю?» – говорит мама.

Хотя ее-то и нет на снимке – это ведь она держит фотоаппарат, – Каролина слышит ее голос где-то на заднем плане. Тогда ей был всего лишь годик, но кто знает, может, она каким-то мистическим, подсознательным образом все равно помнит это событие? Так ей, во всяком случае, кажется. Где-то в глубине ее души что-то шевелится, голоса превращаются в слова, картинки связываются в полузабытые воспоминания. И вот она вспоминает, как…

Кто-то стучит в дверь!

Каролина очнулась. Кто бы это мог быть?

Ах да, Ингеборг! Они ведь должны вернуть друг другу подарки.

Каролина поспешно хватает фотографию папы и бросает в верхний ящик комода. Вместе с Надей и Роландом. Их тоже нужно спрятать. Но Берта пусть останется. И дедушка. Этого достаточно.

Каролина на минуту задерживается перед зеркалом, поправляет прическу и «надевает» соответствующее выражение лица. Боже мой, как быстро промчалось время!

Она открывает дверь – на пороге стоит Ингеборг, протягивая ей голубой гиацинт.

– Счастливого тебе Рождества, Каролина!

– Спасибо. А ты не зайдешь?

– Ну разве что ненадолго.

Ингеборг кладет свою сумку, расшнуровывает и снимает ботинки, заходит в комнату.

– А почему ты не снимешь пальто?

– У меня мало времени. Мне так много нужно успеть… Ведь сегодня сочельник.

– Да, сочельник…

Но все же она снимает пальто и остается в красном шерстяном платье, которое словно озаряет комнату и сразу же создает праздничное, рождественское настроение.

Каролина приходит в восторг и просит ее подержать гиацинт. Ингеборг с удивлением смотрит на нее.

– Но это же тебе!

– Да-да, спасибо. Я просто хочу полюбоваться гиацинтом на фоне твоего платья. Голубое на красном.

Она берет Ингеборг за руку и подводит ее к зеркалу.

– Видишь? Правда, красиво?

Ингеборг кивает и оглядывается по сторонам.

– Как здесь много зеркал!

– Да. Они ведь нужны в нашей профессии. Чтобы видеть себя со стороны. Как тебя видят другие.

– Ах, вот как…

Ингеборг отдает гиацинт. Взгляд у нее задумчивый.

Ей кажется, что человек не может увидеть себя чужими глазами. Когда она сама разучивает роли, то никогда не пользуется зеркалами. Она работает совсем по-другому. Никогда не пытается наблюдать за собой со стороны. Доверяется собственному чутью, работает непосредственно с собой, изнутри, и тогда зеркало становится помехой. Она, наоборот, старается избегать зеркал. Чтобы они не мешали. Ей легко отвлечься. И она не терпит, когда за ней кто-то наблюдает.

Надо же! Какой разный подход!

Работая над ролью, Ингеборг ни капельки не волнуется о том, что в результате увидят зрители, в это время она совсем не думает о них. Впрочем, Каролина, не думая о зрителях нарочно, все же принимает их в расчет. И прежде всего ей кажется, что когда она играет по-настоящему, то становится напрямую зависимой от зрителей. Однако управлять собой не позволяет.

– Но ведь все это делается в первую очередь ради зрителей, не так ли?

– Не только ради них, – возражает Ингеборг, – для тебя самой это не менее важно.

Они усаживаются, между ними завязывается интересная и увлекательная беседа, и они не замечают, как проходит время – внезапно Ингеборг спохватывается:

– Боже мой! Уже темнеет! А мне нужно было так много успеть.

– Да, и мне тоже…

С серьезными лицами они смотрят друг на друга. Но тут Каролина не удерживается и прыскает со смеху.

– А что на самом деле нам нужно успеть? – говорит она. – Ты не знаешь?

Ингеборг неуверенно смотрит на нее.

– У меня так много… – начинает она. Но вдруг осекается и тоже начинает смеяться. – А что?

– Да ничего… Может, хочешь чаю?

Ингеборг подбирает юбку и делает книксен.

– Спасибо, с удовольствием.

Она берет свою сумку. Небольшую, но, как оказалось, очень вместительную, и начинает доставать из нее один кулек за другим.

– У меня есть гостинцы, – поясняет она. – Я только что от старенькой тетушки… Вот, смотри, не могу же я одна все это съесть.

На столе появляются печенье, фрукты, конфеты. Но Каролина хочет ее остановить.

– Да нет же, оставь это себе. Съешь потом сама. Ведь я испекла кекс.

Они зажигают свечи.

Пока Каролина достает чашки и блюдца и накрывает на стол, Ингеборг обходит комнату, с интересом ее разглядывая.

– А ты живешь одна?

– Да.

– А я думала, ты живешь с мамой.

– Вначале мы жили вместе. В другой квартире. Потом она вернулась в свое загородное поместье, а я переехала сюда.

– Я тоже живу одна. Я всегда жила одна с тех пор, как стала взрослой. Иначе, как мне кажется, человеку трудно развиваться. Особенно в нашей профессии. А тебе мешает, когда вокруг тебя люди?

– Да вроде нет… Ты хочешь сахар или мед к чаю?

– Нет, спасибо, ни то ни другое. А тебе трудно быть одной?

– Нет. А тебе?

– Конечно, нет. Думаешь, я стала бы справлять Рождество в одиночестве?

Ингеборг подходит к комоду. Каролина нарезает кекс.

– В нашей профессии нам никогда не удастся обрести настоящее одиночество, – с усмешкой говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы ведь постоянно окружены персонажами, которых играем. Иногда мне кажется, что весь дом заполнен людьми, которые толпятся вокруг меня.

И без умолку болтают! Голова от них просто кругом идет.

Ингеборг смеется. Она собирается что-то сказать, но замолкает, и Каролина продолжает:

– В такие дни я убегаю на кладбище, оно здесь неподалеку. Там тоже полно людей. Но они мертвы и потому молчат.

Ингеборг не отвечает. Взгляд ее устремлен на фотографии на комоде.

– Они уже прожили жизнь, – продолжает рассуждать Каролина. – Наверно, знать, что ты прожил жизнь, – это приятно.

– Что? Кто прожил жизнь?

Взгляд Ингеборг вдруг становится рассеянным.

– Те, кто уже умер, – поясняет Каролина. Ингеборг вдруг вскрикивает:

– Разве ты знаешь?..

Но поспешно обрывает себя – Каролина оборачивается.

Ингеборг держит в руке фотографию Берты.

– Знаю кого?.. – спрашивает Каролина. Ингеборг равнодушно ставит на место фотографию Берты и берет вместо нее фотографию дедушки.

– Это твой папа?

– Нет, дедушка. Так кого, ты сказала, я должна была знать?

– Да так, неважно. Я просто вспомнила об одном человеке, которого когда-то знала. Но ты вряд ли с ней знакома. Просто кое-что пришло в голову.

Она ставит на место фотографию дедушки и отходит от комода.

Каролина заканчивает сервировку стола. Гиацинт тоже должен там уместиться, но не слишком близко к свечам, поэтому она отодвигает его в сторону и переставляет чашки. Чай уже заварился. Каролина разливает его.

– Прошу к столу!

Ингеборг придвигает стулья, а Каролина тем временем подкладывает дров в печь, пламя снова занимается, поленья начинают уютно потрескивать. Девушки садятся за стол и продолжают разговор о театре.

За окном снегопад. Смеркается.

Внезапно Каролина вспоминает, что хотела зажечь свечи на кладбище. На тех одиноких могилках, которые никто не посещает.

– Мне нужно ненадолго выйти на улицу, – говорит она Ингеборг.

– Ты хочешь, чтобы я пошла домой?

– Нет, но если хочешь, пойдем.

На улице ни души. Но почти в каждом окне горят свечи. Неожиданно раздастся звон колокольчиков, и на улицу выкатывают сани, битком набитые празднично одетыми людьми, с орущим во всю глотку рождественским гномом на козлах.

– Не верится, что в мире идет война, – говорит Ингеборг.

Да, действительно, не верится.

Над могильными плитами сгущается вечер. На кладбище горит не так уж много свечей – Каролина так и думала.

– Ты хотела пойти к какой-то определенной могиле? – спрашивает Ингеборг.

Каролина рассказывает все как есть: она хочет зажечь свечи на тех могилах, которые уже давно никто не посещал. Их можно отличить по снегу – возле них нет следов. Прекрасная идея, считает Ингеборг. У нее дома полно свечей. Можно прийти сюда еще. Каролина радуется, услышав такие слова. Ведь это означает, что Ингеборг хочет с ней дружить.

Они обходят кладбище и читают надписи на плитах.

– Здесь похоронен маленький ребенок, – говорит Ингеборг.

Они ставят свечку. И у них возникает идея слепить для малыша снеговика. Сначала они хотят вылепить обыкновенного снеговика, но Ингеборг придумывает, как слепить красивую юбку, и получается снежная баба. Снег мокрый, податливый и лепится легко. Можно даже сделать волосы на голове у снежной бабы. В конце концов у нее даже появляются крылья, и она становится похожей на ангела. Затем они берут с могилы свечку – пусть лучше ангел держит ее в руках.

Когда Каролина и Ингеборг зажигают свечу, позади ангела появляется тень, которая начинает трепетать над могильной плитой как живая. Довольные своим творением, девушки продолжают обход кладбища и лепят новых снежных ангелов на других детских могилках.

– Мы с тобой, верно, не наигрались в детстве, – смеется Каролина.

– Это уж точно, ведь у меня были такие старые родители…

– А у меня их все равно что не было. Если уж на то пошло.

Обе единодушно считают, что дети, у которых нет настоящих родителей, не могут играть в детстве. Или, во всяком случае, не могут наиграться вдоволь. Поэтому сейчас им придется наверстать упущенное!

– Ну и пусть, нас все равно никто не видит! – говорит Ингеборг и кружится в танце. – Станем же снова детьми, Каролина!

На одном краю кладбища снег лежит ровный, белый, нетронутый. Могил здесь нет. Девушки осторожно ложатся на спину, раскидывают в стороны руки и ноги, и на снегу остается отпечаток двух летящих ангелов в широких юбках.

Выглядит красиво и необыкновенно.

Неподалеку горит уличный фонарь, его пламя мягко освещает ангелов.

Прежде чем покинуть кладбище, девушки идут к могиле Стагнелиуса[7]. Здесь темно, и они зажигают свечку и для него. Вообще-то могила Стагнелиуса не запущена, но сегодня, в сочельник, здесь, судя по всему, никого не было.

Когда они заканчивали свой обход и собирались уходить, Ингеборг вдруг предложила:

– Пойдем теперь ко мне?

Каролина медлит с ответом. Она раздумывает, и Ингеборг поспешно добавляет:

– Или тебе хочется побыть одной?

Но Каролина сама не знает, чего ей хочется. Она полагала, что после кладбища они вернутся к ней. Дома много еды, хватит им обеим. Из Замка Роз пришла большая продуктовая посылка.

– Ты можешь остаться у меня ночевать, – говорит Ингеборг. – У меня много места. А завтра мы могли бы сходить к рождественской заутрене…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Сага!

Ответь мне сразу! Я была неправа?

Мне нужно было пойти домой к Ингеборг?

Я ужасно раскаиваюсь. Почему я вдруг развернулась и ушла? Сама не понимаю. Но это случилось непроизвольно. Я просто ушла и все, и этим сама себя огорошила не меньше, чем Ингеборг.

Что она теперь подумает?! Ведь нам было так хорошо!

Но знаешь, мне кажется, я поступила так вот почему.

Я обнаружила в себе новый страх. Я стала ужасно бояться все испортить… Когда в моей жизни случаются какие-нибудь прекрасные и удивительные мгновения, то мне, разумеется, больше всего на свете хочется удержать их навечно, но ведь это невозможно.

Всему в жизни рано или поздно приходит конец.

А я не хочу дожидаться конца. Боюсь, что он наступит в неподходящий момент. Слишком поздно – или слишком рано. И тебя начнет снедать гнетущее чувство – то ли тоски, то ли неудовлетворенности. И тогда все прекрасное отходит в тень. Начинаешь испытывать чувство собственного поражения, вот я и не захотела подвергать этим мукам себя и Ингеборг.

Поэтому я все обрываю сама! Чтобы защитить нас обеих.

Понимаешь?

Раньше я выжимала из жизни все до последней капли. Меня не заботило, почувствую ли я позже горький привкус. Я жила настоящим. Возможно, и не всегда в настоящем, одно не обязательно обусловливает другое, я искоса заглядывала как в будущее, так и в прошедшее, но жила исключительно настоящим моментом.

Сейчас я больше не осмеливаюсь так жить.

Когда все обстоит как нельзя лучше, я вдруг начинаю бояться, что это может повернуться не в ту сторону. Тогда я все обрываю и убегаю прочь.

Если бы я только могла понять, почему ни в чем не могу найти золотую середину.

Наверное, я обидела Ингеборг! А как раз этого я хотела меньше всего на свете.

Когда она так любезно предложила мне переночевать у нее, я вдруг отрезала, что хочу провести Рождество в одиночестве.

– Как, впрочем, и ты тоже, насколько я понимаю! – сказала я. – Счастливого тебе Рождества! – И убежала.

И теперь я сижу одна!

С рождественским сыром! И рождественской колбасой! И рождественской выпечкой! И мне кусок в рот не лезет.

С «Императором португальским», «Пер Гюнтом» и последним номером «Сценического искусства». И ни строчки не понимаю из того, что читаю.

И как только можно все так испортить! Когда, казалось, все шло так хорошо! Разве это не ужасно?

Что же мне теперь делать?

Я не хочу испортить себе весь сочельник, это я знаю точно. Ведь я навела у себя такой порядок и собиралась весело провести Рождество! А вместо этого сижу здесь и распускаю нюни от жалости!

Сага! Не можешь ли ты взять теперь все командование на себя? Придумай что-нибудь хорошее, что мы могли бы сделать вместе!

Как ты думаешь, Ингеборг сильно расстроилась? Неужели мы с ней не станем друзьями?

Нет! Глупости!

Не может этого быть! Ведь так легко друзей не теряют?! Особенно если это стоящие люди! Мы ведь обе решили отмечать Рождество в одиночестве. Так что, по сути дела, тут не о чем горевать.

Но подарки, которыми мы должны были обменяться! О них-то я почти совсем забыла! Ведь до этого дело так и не дошло! Какая досада! Что же мы теперь так и будем сидеть, каждая в своей норе, с неудачно выбранным друг для друга подарком? Есть ли в этом какой-нибудь смысл?

Нет, это нужно исправить!

Ингеборг живет в Старом городе. Туда всего десять минут ходьбы! И на улице так красиво. Побегу к ней, она хотя бы не останется без подарка. И увидит, что я думаю о ней.

Прекрасная идея! Спасибо тебе, Сага!

С рождественским приветом!

Твоя К.»

Ах! Какое ясное, звездное небо!

По гребням крыш катится молодая луна! А в окне стоит Ингеборг. Каролина сразу же ее видит, как только сворачивает в Немецкий переулок. Настроение у нее приподнятое. Вот Ингеборг открывает окно, волосы ее блестят в лунном свете. Она приветливо машет рукой Каролине.

На пригорке у церкви ужасно скользко. Можно скатиться, как с горки. Каролина так и делает. Тем временем на колокольне вызванивают колокола: «Господь народ благословляет…»

Душа Каролины ликует. Каким замечательным может оказаться сочельник!

Ингеборг – вот чудеса – уже накрыла рождественский стол. На две персоны! Каролина делает вид, что не замечает этого. Может, Ингеборг ждет в гости кого-то другого.

– Я только хотела обменяться подарками, – говорит она.

– Да, конечно. Но мы это сделаем, когда поедим.

Ингеборг протягивает ей распялку, и Каролина молча снимает пальто. Затем проходит в комнаты и останавливается, чтобы осмотреть рождественское убранство. Здесь и впрямь навели красоту. Квартира Ингеборг состоит из трех небольших комнат и маленькой кухни. Повсюду расставлены подсвечники самых разных форм. Есть даже маленькая елка. С флажками и гномиками, колокольчиками и блестящей мишурой.

– Как ты думаешь, зажжем свечи на елке сейчас или позже?

– Решай сама.

– Тогда зажжем потом, когда будем обмениваться подарками.

Каролина засмеялась.

– Я просто сгораю от нетерпения и жду не дождусь, когда получу свой подарок обратно!

– Я тоже, – говорит Ингеборг. – А то, что ты сейчас пришла ко мне, делает его для меня вдвойне дорогим.

Ингеборг зажигает на столе свечи. И прежде чем сесть, складывает руки в тихой молитве. Каролина чувствует неловкость, но ей тут же становится стыдно. Разве удивительно, что Ингеборг верующая? Почему Каролина всегда думала, что никто в театральной школе не верит в Бога? Может, там есть и другие верующие, но они об этом не говорят. Не трезвонят о своих религиозных чувствах как раз потому, что хотят избежать подобной неловкости.

А вдруг Ингеборг что-то заметила? Лучше уж быть откровенной.

– А ты, оказывается, веришь в Бога? – спрашивает Каролина как можно более равнодушным тоном.

– Да. А ты, стало быть, нет?

Каролина качает головой.

– Я не знаю, честно говоря. Иногда, когда меня вдруг неожиданно охватывает радость… как совсем недавно, когда я шла сюда, мимо светящихся окон, под усыпанным звездами небом, мной вдруг овладело какое-то почти космическое чувство счастья… и переполнила благодарность. В такие минуты хочется, чтобы было кого благодарить. Тогда может возникнуть ощущение, что Бог существует. А в остальном… не знаю.

Они меняют тему разговора.

Ингеборг вдруг спрашивает, в Стокгольме ли Каролина родилась, а если нет, то откуда она родом. Сама Ингеборг родилась в провинции Норрланд.

Но Каролина так много раз в своей жизни переезжала, что даже не знает, где ее родина, и затрудняется ответить на этот вопрос.

– Видимо, как раз поэтому я не была привязана к какому-то определенному городу и чувствую себя дома в любом месте. Сейчас – в моем маленьком закутке.

– А ты давно там живешь?

– В закутке всего лишь несколько месяцев. А в Стокгольме уже больше года. Собственно говоря, что такое дом? Ты можешь ответить?

– Для каждого по-разному. Для меня это место, по которому я тоскую.

– То есть Норрланд?

Ингеборг кивает. А Каролина с улыбкой вздыхает.

– А у меня такого места нет. Я не знаю, что такое тоска по дому.

Лицо Ингеборг на мгновение становится грустным, и она добавляет, что теперь уже не так сильно скучает по Норрланду, как раньше. И очень сожалеет об этом.

– Почему?

– Не знаю…

– Может, ощущаешь в себе отсутствие веры?

– Нет. – Ингеборг качает головой. – Я сама не знаю, что это.

– Может, тебе не хватает самой себя?

– Вполне возможно.

– Наверняка твоя тоска по дому никуда не пропадала, – смеется Каролина. – А даже если и пропала, это не страшно. Она обязательно вернется, я это знаю.

– Но ты ведь говорила, что у тебя никогда не было настоящего дома?

– Был как-то раз. То есть я думала, что он у меня был. Но это оказалось игрой воображения. Ошибкой.

– А твои родители? Каролина пожимает плечами.

– Не будем о них. Лучше поговорим о твоих.

– Мои уже умерли.

– И мать, и отец?

– Да. Они были очень старыми. Даже не по возрасту, а по отношению к жизни. Я знаю многих, кто намного старше, но по ним этого не скажешь. Мои родители уже как будто родились старыми. Они понимали это и сами мне об этом говорили, но ничего не могли поделать. Они так тяжело и серьезно относились ко всему в жизни. И все же я не думаю, что они были такими уж несчастными. Просто у них был такой склад характера. Они целиком и полностью зависели друг от друга и умерли с разницей в несколько часов. Я была к ним сильно привязана. Но все же, когда их не стало, я почувствовала некоторое облегчение. Ты меня понимаешь?

– Думаю, да.

В комнате водворяется тишина. Они снова меняют тему разговора, и Каролина спрашивает:

– Ты видела «Ингеборг Хольм»?

– Ты имеешь в виду пьесу?

– Нет, фильм, который прошлой осенью шел в «Регине».

Ингеборг качает головой. Она не любит кино. Кино в сравнении с театром кажется ей совершенно неинтересным. Бледная копия действительности, только и всего.

– У кино нет будущего, – считает Ингеборг.

– Не скажи. Думаешь, такой режиссер, как Виктор Шёстрём, стал бы заниматься кинематографом, если бы это было каким-то ерундовым занятием?

– А я и не понимаю, почему он это делает. Оставить театр ради кино! Кстати, ты читала, что сказала на днях в интервью Хильда Боргстрём?

– Нет.

– Она сказала, что кинематограф обречен, так как ему некуда развиваться. Он постепенно отомрет сам собой из-за недостатка творческого материала. Мне кажется, она права.

– Неужели? Но ведь Хильда Боргстрём исполняет в фильме главную роль?! Зачем же тогда она все это говорит?

– Может, как раз поэтому. Она знает всю эту кухню. Настоящую актрису кино опустошает. Ведь там снимают сцены не по порядку, а перескакивают от одной к другой, как попало, по желанию режиссера. Из этого ничего стоящего выйти не может! Да к тому же кино не передает цвета и звук!

– Ну это-то как раз дело времени. Я уверена. Сейчас только начало. Над этим вовсю работают во Франции, в Америке. Наоборот, кинематограф обладает колоссальными возможностями дальнейшего развития. Зритель сможет увидеть актера крупным планом. Представляешь, как здорово! Видеть лицо героя, наблюдать, как на нем отражаются его чувства!

– А что хорошего в том, что на тебя вдруг кто-то станет пялиться с экрана? Просто лицо и ничего больше?! Это же гротеск! Ведь зритель хочет видеть картину целиком! Всего человека. Всю сцену.

– Это мы тоже увидим. Кадры же меняются… В этом как раз вся соль. Можно увидеть человека – как в целом, так и фрагментарно: его руки, глаза, мельчайшие движения. И в то же время всю обстановку. О чем еще можно мечтать?

– А как же вхождение в роль? Какой смысл видеть лицо крупным планом, если оно ничего не выражает? И как оно может что-либо выражать, если актеру приходится бросаться от одной сцены к другой? Драма выстраивается шаг за шагом, в ней есть единая линия, которой нужно придерживаться, внутреннее развитие. Что, по-твоему, может из этого выйти? Какое уж тут чувство…

– Пока не знаю. Но в отличие от тебя я настроена оптимистично.

– Я не хотела бы сниматься в кино. Это ужасно для актера, который хочет чего-то добиться в своей профессии. И серьезно к ней относится.

– Ну-ну, не кипятись, по-видимому, для кино требуется совершенно другой тип актера. Просто ты пока не можешь себе этого представить. Ведь ты работаешь со своими чувствами. И я тебя понимаю, но то, что касается тебя, не обязательно относится ко всем другим. Взять, к примеру, меня, я более экстравертна в сравнении с тобой. Я должна все время изучать и контролировать себя, свои выразительные возможности, чтобы правильно использовать свой талант. Я должна все время осознавать, что я делаю. Знать, как меня воспринимают другие. Со стороны. Именно для этого, как я уже говорила, я держу все эти зеркала.

А преимущество кино как раз в том, что актер имеет возможность еще и еще раз сам просмотреть весь отснятый материал, чтобы как следует его изучить. И даже если я не собираюсь бросать театр, я ничего не имею против того, чтобы попробовать себя в кино.

– Ты это серьезно? Ничего не имеешь против того, чтобы бросаться из одного в другое?

– Да. Если настроиться на это с самого начала! Нужно просто быть абсолютно собранной. Уметь мгновенно войти в роль. Нужно уметь собраться в считанные минуты. Разве не здорово?

– Ты думаешь?

– Да, и тебе тоже понравится кино. Я читала в газете, что принц Юджин и Вернер фон Хейденстам[8] побывали в кинотеатре, а это не самая дурная компания.

– Ну и пусть. Кино – не искусство и никогда им не будет. Для этого оно слишком поверхностно. Хильда Боргстрём, между прочим, сказала, что единственная серьезная задача, которая может встать перед кинематографом, – это воспитание молодежи.

– Конечно, ведь молодежь легче воспринимает все новое.

– Дело в том, что кино может принести определенную пользу. Сейчас много молодых людей, которые хотят играть в театре. Ты ведь знаешь, всем ролей просто не хватает. Ведь нас гораздо больше, чем театры в состоянии принять. Вот тогда кинематограф и пригодится. Это, конечно, не самый лучший выход из положения, но все же лучше, чем безработица. Что же касается меня, то, если уж невозможно получить роли в театре, я предпочла бы заняться чем-то совершенно другим.

– Может, обменяемся подарками? – предлагает Каролина.

Она больше не в силах защищать кино. Для нее, с ее любовью к фотографии и к камере, фильм – движущаяся картинка – просто-напросто сказочное изобретение. Ей бы хотелось самой делать кино – как стоя позади камеры, так и перед ней. Она бы ничего не имела и против того, чтобы стать режиссером.

Но об этом вслух не говорят. Это же смеху подобно. Во-первых, она – женщина, а все режиссеры – мужчины. Во-вторых, кино и все, что с ним связано, многих только раздражает. И в-третьих, она еще недостаточно изучила этот предмет.

Но Каролина обязательно этим займется!

Не так давно она вырезала из газеты одно объявление. Оно, разумеется, как всегда, было адресовано мужчинам:

ГОСПОДА ПИСАТЕЛИ!

Покупаем хорошие рукописи сценариев для кинематографа!

Каролине не остается ничего, как поступить так же, как поступали до нее многие другие творческие женщины – спрятаться под мужским псевдонимом. Эта мысль не чужда и ей. Имя Карла Якобссона может снова пригодиться.

– Да, конечно, рождественские подарки! – подхватывает Ингеборг, вскакивает и приносит подарок Каролины, который красиво и бережно упаковала, скрепив сургучом и перевязав красной шелковой лентой.

Каролина достает подарок Ингеборг. Он тоже в упаковке. Возможно, и не в такой красивой, но зато сверху наклеена книжная закладка.

Они обмениваются подарками и в торжественном молчании разворачивают свои свертки.

– Сама всегда лучше знаешь, что тебе хочется получить в подарок! – смеется Ингеборг.

В ее пакете лежит стеклянный шарик с ангелом в зимнем пейзаже. Если его встряхнуть, то на ангела начинает падать снежок.

Каролина получила маленький висячий замочек. Она не знает, для чего он нужен, но ее пленила его хитроумная конструкция.

С буквенным кодом. И без ключика.

Замочек снабжен четырьмя вращающимися валиками, на каждом из них – свой набор букв. Нужно набрать секретное имя, и тогда замочек откроется.

Тот, кто не знает этого имени, открыть его не может.

Каролина сама выбрала это имя из множества других. Оно означает «человек», но Каролина не знает никого, кого бы так звали.

Когда-нибудь в жизни замочек ей наверняка пригодится.

– Отлично. Как раз то, что я хотела! – говорит она.

Ингеборг встряхивает свой шарик, и вокруг ангела начинает кружиться снежная вьюга. Ингеборг довольно улыбается. А затем вопросительно смотрит на Каролину.

– А вдруг я знаю секретное имя? – говорит она серьезным голосом.

Каролина кивает. Вполне возможно. Но сейчас она не желает слышать его от Ингеборг, и сама не собирается его произносить.

– Я все прекрасно понимаю и не выдам твоей тайны, – заверяет Ингеборг. – Можешь на меня положиться. Обещаю тотчас все забыть.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Сага, у меня такое впечатление, будто мы с Ингеборг знали друг друга всю жизнь. Будто мы продолжаем вести разговор, начатый давным-давно.

А какое у нас было Рождество! Самое лучшее в моей жизни!

Хотя мы не спали всю ночь, мы совсем не устали. А утром, когда пошли к заутрене, какое у нас было настроение! Ингеборг взяла с собой свечи, и мы зашли проведать наших ангелов. На дворе небольшой мороз, так что они выстоят. По крайней мере, еще некоторое время. Мы обновили свечи. И пришли в церковь заранее, самыми первыми. Чтобы к приходу прихожан на кладбище уже горели свечи.

Первый день Рождества мы решили отпраздновать порознь. Нам обеим это было необходимо. Ведь мы проболтали всю ночь, и нам нужно было хоть немного передохнуть, прежде чем снова продолжить.

Я провела дома чудесный день с «Императором португальским» и собственными драгоценными размышлениями. Не то чтобы мои мысли были более ценны, чем мысли Сельмы Лагерлёф, – я этого не говорю, – но мне иногда бывает приятно остаться с ними наедине – кстати, тебе, Сага, это должно быть хорошо известно, ведь я так щедро делюсь с тобой своими мыслями (или наоборот, это ты делишься со мной? – мне уже трудно разобраться).

Кто знает, может, это ты сейчас сидишь, пишешь и притворяешься мной? Мы все-таки с тобой одно лицо. И я, как тебе известно, не имею ничего против того, чтобы быть тобой. Ну да ладно.

На второй день Рождества мы отправились искать финские санки, но так и не нашли. Потом Ингеборг пришла ко мне, и нам опять было замечательно. Время промчалось совершенно незаметно. Дело в том, что мы обе испытываем одинаковую потребность говорить о нашей увлекательной профессии.

Самое интересное, что мы по-разному к ней относимся. Методы работы Ингеборг совершенно отличны от моих. Она приступает к своим ролям как бы «изнутри», в то время как я берусь за них скорее «снаружи». В этом, пожалуй, главное различие. И отнюдь не маловажное, так как на практике это означает, что мы по-разному смотрим почти на всё.

Но из-за того, что мы обе серьезно относимся к своей профессии, мы умеем уважать мнение друг друга. Ингеборг не отрицает мой стиль работы и не считает свой единственно правильным. И наоборот – я не задираю нос и не критикую ее. Даже когда речь заходит о кино. Здесь у нас совершенно противоположные взгляды, и мы можем здорово поспорить, но все равно не ссоримся. Скорее даже наоборот.

Однако в глубине души мы обе пока еще не определились, а продолжаем искать, по-разному пробуем себя. Вряд ли кто-то из нас уже нашел единственно правильный путь. Вполне вероятно, что мы обе постепенно придем к чему-то третьему, общему для нас. Хотя на самом деле не знаю, стоит ли к этому стремиться. Что ни говори, мы переживаем плодотворный период. Нам необходимо научиться думать и работать, исходя из собственных исходных позиций, и прийти к одной цели, пусть и разными путями.

Мне кажется вполне естественным критически взглянуть на себя глазами другого, чужого человека. Возможно, это звучит страшновато, я как бы выхожу из себя самой. Одна половина меня руководит другой. Окидывает ее оценивающим взглядом и критикует. И до тех пор, пока я не разберусь с внешним обликом персонажа и его поступками, У меня не появятся никакие чувства. А у Ингеборг все происходит как раз наоборот. Ей совершенно неинтересен внешний облик до тех пор, пока она не уяснит себе его внутреннее, эмоциональное содержание.

Это мне более-менее понятно. Но мне кажется, Ингеборг недостаточно твердо отстаивает свое мнение. Ставит себя в сильную зависимость от режиссера.

Сама же она отнюдь не считает, что чересчур поддается чьему-то влиянию. Это только так кажется, уверяет Ингеборг, поскольку она всегда внимательно прислушивается к тому, что говорят другие. В том числе и режиссеры. И правда, она, как никто, умеет слушать. В этом ее сила, но одновременно и слабость. Ведь этим, к сожалению, могут воспользоваться другие, хотя Ингеборг в это и не верит.

Кстати, все студенты театральной школы рабски исполняют волю режиссера. Кроме меня – я предпочитаю быть режиссером самой себе. Но это не приветствуется, а зря. По-моему, в этом-то и заключается ошибка, ведь никто лучше меня не знает моих возможностей. С моими методами работы я вправе это утверждать. Однако иногда глупо чересчур настаивать на своем. Если все будут так поступать, к чему это приведет? Ингеборг права. Конечно, объединяющая сила нужна, должен быть кто-то, кто заботится о целостности спектакля.

Вот об этом мы и разговариваем с Ингеборг. Опытные актеры, наверное, только посмеялись бы над нами, ну и пусть. У них мы можем многому поучиться, но и собственный опыт нам тоже необходим. Нам кажется, что мы можем большему научиться у самих себя и друг у друга. Благодаря нашим пространным дискуссиям. Мы заставляем друг друга мыслить. Ингеборг говорит, что только сейчас начинает понимать, чем занимается. Я очень обрадовалась, когда она вчера призналась в этом. У меня самой такое же чувство.

Ингеборг оказалась интересной личностью, как я и предполагала до того, как мы познакомились ближе. Даже много интереснее, чем я.

Но к делу!

Здесь, между прочим, происходят интересные события!

Я сижу дома одна, пью чай и наблюдаю за птичками, которые растаскивают сноп соломы во дворе. Часы только что пробили начало третьего. На улице еще светло, день ясный.

И тут раздается стук в дверь!

Сердце у меня в груди так и подскакивает!

Только через минуту я поняла, что происходит. Настолько сильно я погрузилась в себя.

Кто бы это мог быть? В такой день! Вес, кого я знаю, в отъезде. Открывать дверь нет ни малейшего желания.

Но стук повторяется.

Это может быть только Ингеборг. Мы вообще-то собирались встретиться с ней завтра, но, возможно, она вышла прогуляться. И решила заглянуть ко мне. Я, уверенная в том, что это Ингеборг, иду открывать дверь, но на всякий случай все равно спрашиваю: кто там?

– Это я, Хедда, дружок. Хедда!

Бабушка Берты, Нади и Роланда, а также моя собственная. Впрочем, в этом совершенно уверена только я одна. Хедда, к сожалению, в этом сомневается! Впрочем, не знаю, что она сейчас об этом думает. Мы уже давно не говорили с ней о папе.

Но я называю ее «Хедда». А не «бабушка».

Хотя какое это имеет значение? Как бы я ее ни называла, она все равно останется той, кто она есть.

Мама хотела, чтобы я называла ее «тетя», но Хедда была против, так что, к счастью, мне удалось этого избежать.

И вот дверь распахивается, и на пороге стоит она – розовощекая, улыбающаяся, веселая, как всегда! Мы бросаемся друг другу в объятия.

Хедда рассказывает, что провела Рождество у детей. Она думала, что я тоже буду там. Но раз вышло по-другому, она решила сама навестить меня.

– Если Магомет не придет к горе, то гора сама явится к нему, как известно, – говорит она.

Долго гостить Хедда не собирается. Она никогда этого не делает. Появляется внезапно, словно молния, и так же быстро исчезает. И никогда заранее не извещает о своем приезде, а действует по сиюминутному побуждению. Но обладает редким даром сделать встречу радостной и светлой.

– Как тебе повезло, что я оказалась дома! – восклицаю я.

– Я это знала. Иначе бы не приехала, – улыбается в ответ Хедда.

Но откуда она могла это знать?

Даже если она знала от Берты, что я не собираюсь никуда уезжать, я могла бы просто выйти из дома и не вернуться до позднего вечера.

– Но, милая моя, такое я всегда предчувствую. Со мной никогда не случается, чтобы я приехала понапрасну.

– Но как же это возможно?

– Все дело в возрасте, дружок. В моих летах с человеком происходят удивительные вещи!

Хедда права. Она – моя добрая фея.

Хедда пробудет у меня только чуть больше часа, а потом уедет в свой родной городок. Но за этот час успевают случиться действительно удивительные вещи, которые всегда сопровождают ее появление. Как я люблю ее за это!

Сага!

Подумать только, что человек, которого так редко видишь и с которым нечасто сталкиваешься в повседневной жизни, может так много для тебя значить! Только потому, что он существует. Мне кажется, что та защищенность, которую я несмотря ни на что все же чувствую в своей жизни, исходит именно от Хедды. И хотя мы теперь почти никогда не видимся, она – моя точка опоры. Хедда и Вещая Сигрид!

Но это еще не все!

Ты знаешь, что я уже давно втайне мечтаю о маленькой муфточке. Какое количество витрин я обошла этой зимой, разглядывая в них всевозможные муфты! Мне всегда представлялось, что муфта не только греет в мороз и непогоду, но и составляет человеку нечто вроде живой компании. Почти как домашнее животное.

И представляешь, я получила в подарок муфту! Она гораздо красивее всех тех, что я видела или о которых осмеливалась мечтать.

У Ингеборг тоже есть муфта – очень элегантная. Из какого-то ценного меха, не помню, как называется. Но моя муфта лучше. Из натуральной ондатры. И шапка из того же меха. Обе – и шапка и муфта – подбиты черной шелковой материей. И все это мне подарила моя бабушка!

Такой же подарок получила Берта!

Это поистине замечательный сюрприз!

Однако…

Всегда, как известно, найдется какая-нибудь крошечная заноза.

Как я узнала от бабушки, Берта сейчас направляется в Замок Роз, чтобы провести там остаток каникул. Решение об этом было принято спешно. Лидия сама позвонила ей по телефону и пригласила в гости. Это произошло накануне сочельника. Берта обещала приехать туда как можно скорее и отправилась в путь сегодня утром вместе с Хеддой. Но пути их лежали в разные стороны, и поехали они разными поездами.

Интересно, что бы это могло означать, что мама – то бишь Лидия – вдруг взяла и ни с того ни сего позвонила Берте? Как-то на нее непохоже.

Это потому, что им сейчас очень скучно в Замке Роз, полагает Хедда. «Боюсь, что им всем там приходится несладко. Жизнь в замке небогата событиями».

Розильда почти целый год провела в Париже, где училась в художественной школе. Но когда в мире запахло войной, ей, разумеется, больше не разрешили оставаться во Франции. Это стало для нее глубоким разочарованием, я знаю об этом, поскольку получила тогда от нее очень грустное письмо. Она возвращалась домой с большой неохотой. И до самой последней минуты тянула с отъездом из Парижа.

Арильд – тот настоящий бирюк. Всегда таким был и таким, видно, останется. И оттого, что он влюбился, лучше не стало. Когда Ингеборг сказала о своих родителях, что они будто бы родились уже старыми, я сразу же вспомнила об Арильде. Он сам говорил, что никогда не был ребенком. Что так и не научился играть. Но и молодым он тоже, видимо, никогда не был. Он как будто родился с душой старика.

А Лидия, их мама – да и моя тоже – интересно, как она сейчас там? Вероятно, все так же привязана к Амалии, своей старой няньке.

Нет, в Замке Роз сейчас действительно мало веселья. Там холодно и одиноко.

Я сама провела студеную зиму в толстых, словно выточенных изо льда стенах замка, так что знаю, о чем говорю. Человек становится будто парализованный, ему начинает казаться, что он заточен там навечно. Даже со мной это порой случалось. Не часто, но все же. Несмотря на то, что я была очень рада побывать там! Вообще-то я мерзну только тогда, когда чувствую себя несчастной и одинокой, а тут я бродила по замку будто во хмелю от счастья.

Но все другие, я помню, очень мерзли. Даже прислуга.

Розильда еще могла хоть как-то переносить холод. Несмотря на то, что все ее силы уходили на борьбу со своей немотой. У нас с ней немного похожий склад характера. Когда мы крайне возбуждены, нам все нипочем – тьма, холод, а в ту зиму мы обе находились в какой-то экзальтации.

Даже Арильд был на себя не похож… Тогда, влюбившись в меня, он как будто оттаял в душе. А теперь опять замкнулся… Да простит меня Бог за мои прегрешения!

Простит ли?

Я тяжело вздыхаю и вдруг чувствую, как Хедда тихо гладит меня по голове, и слышу мягкий бабушкин голос:

– Тебя одолевают мрачные мысли, детка?

Я не отвечаю, а лишь качаю головой, стараясь прогнать тяжелые думы. Понимаю, что просто по-идиотски веду себя, и стыжусь этого.

Несмотря на то, что со мной рядом Хедда, несмотря на муфту, я сижу и мрачно размышляю о том, что Берта поехала в Замок Роз одна, без меня. И какое мне до этого дело? Меня ведь тоже туда приглашали, а я отказалась. Разве атмосфера в замке изменится оттого, что Берта приедет туда? Конечно, нет. Просто мне стало грустно, так как я почувствовала себя в стороне от событий. И конечно, я немного ревную.

Мама могла бы известить меня о том, что собирается пригласить Берту после Рождества. Она ведь знает, что мы с Бертой привязаны друг к другу.

Хедда тихонько поглаживает меня по волосам.

– Каролина, дружок…

– Да-а?

– Ты должна радоваться тому, что Берта навестит их. Она сейчас очень им нужна.

– А я, что же, не нужна?

Хедда с улыбкой качает головой.

– Нужна, по не сейчас.

– Берта сильно обрадовалась этой поездке?

– Наверняка. Она ведь очень привязана к Арильду.

– Берта? Вот уж не замечала. Конечно, она высоко ценит Арильда, но я бы никогда не подумала, что она в него влюблена.

– Я этого не сказала. Человек может просто нравиться, не обязательно для этого в него влюбляться. Уж тебе-то это должно быть известно?

– Да, конечно. Я просто не подумала.

Но теперь, немного поразмышляв об этом, мне кажется, что я все же права! Разве я не подозревала, что Берта на самом деле питает к Арильду более нежные чувства, чем хочет показать? Или подобные мысли возникают в моем помутившемся уме просто из ревности?

Ведь речь идет о моем сводном брате! И я рассуждаю как настоящая старая дева – этакая покинутая сестрица, которая ревностно стережет своего ничего не подозревающего старшего братца.

В этом же случае ревность становится даже двойной, поскольку я ревную не только брата, но и сестру.

И вот я сижу здесь, словно паук в своей паутине, и слежу за ними.

Смех да и только.

Хорошо, что я в свое время не узнала, что Берта собирается в Замок Роз, а то наверняка сломя голову помчалась бы туда. И потратила бы на это все свои деньги до последнего эре, это уж точно.

И может, никогда не подружилась бы с Ингеборг!

А это было бы для меня большой потерей.

Кстати, сейчас не поздно поехать в замок, если я захочу!

Берта еще в пути. И я могла бы уже сегодня приехать в Замок Роз на поезде, прибывающем всего на несколько часов позже. Мне ничего не помешает. И денег у меня все-таки хватит.

Нет, Сага, мы с тобой останемся дома, правда? И лучше потратим деньги на театр.

Увы, как, однако, все может быть сложно и запутано в жизни человека, если он начинает пускаться в заумные размышления, как я. Для меня очень важно всегда обдумать все до единого варианты. На самом деле все, конечно, обстоит гораздо проще, чем я думаю. Как ты считаешь, Сага?

Твоя К.

Р.S. (Позже. В тот же день.)

Почему мне не помогает здравый смысл?

Почему я все равно чувствую себя несчастной? Несмотря на муфту? Несмотря на меховую шапку? Несмотря на Хедду?

Хорошо еще, что я научилась скрывать свое душевное состояние. В этом моя сила. Никто даже не догадывается.

Но если уж говорить начистоту, то я ужасно разочарована!

Все дело, конечно, в папе… В глубине души я все же надеялась, что Хедда – которая просто наверняка приходится мне бабушкой – поговорит со мной о нем. Мне ведь нелегко заводить такой разговор.

И она это понимает, ведь она такая мудрая. Но она ничего не говорит. И я ничего не говорю. К тому же она всегда спешит… Стало быть, это в ней я так разочарована, хотя не хочу признаться в этом даже самой себе? И даже муфта не радует меня.

И Берта опять же! Которая сейчас едет в Замок Роз, чтобы навестить мою маму и моего брата с сестрой! И никто мне ни о чем не сказал!

Может, это мелочность с моей стороны? Ответь же, Сага!

Р. Р.S. (Позже. Ночью.) Наконец-то прошло! Я имею в виду мое плохое настроение.

Но на это потребовалось время. После отъезда Хедды я все никак не могла успокоиться и в конце концов решила пойти к Ингеборг.

Когда я пришла, она играла на скрипке, или на «виоле», как она сама называет этот инструмент. Музыка была слышна даже на улице, и я долго стояла перед дверью Ингеборг и слушала. Это меня немного успокоило.

Прежде я никогда не слышала, как играет Ингеборг. У нас всегда было так много о чем поговорить, так что было не до того. Но, как я поняла, она упражняется каждый день. И играет действительно хорошо! Настолько хорошо, что я не заметила, как пролетело время. Мне не хотелось ее прерывать. Хотя бы до тех пор, пока она сама не сделает паузу. Но она все играла и играла. И я уже собралась было уходить, когда вдруг в ее комнате все затихло, и я решилась постучать в дверь.

Я сразу заметила, что пришла в неподходящий момент. У Ингеборг был отсутствующий вид. Я развернулась в дверях, сказав, что мне, пожалуй, лучше уйти. Но Ингеборг попросила меня остаться.

Мне показалось, что она плакала. У нее были покрасневшие глаза. Она говорила мне, что скрипка – ее лучшее утешение, когда ей вдруг становится грустно. Как бы то ни было, вскоре она успокоилась, и мы начали разговаривать. Беседа тотчас увлекла нас обеих, и наше настроение намного улучшилось.

Кстати, знаешь, что случилось по дороге к Ингеборг? Я встретила Оке, того парнишку, через которого Давид передавал мне письмо. Он живет недалеко от меня, но с того дня я его не видела. Он ужасно плохо выглядел, на него было больно смотреть. Я ничего не знаю о его родителях, только однажды видела его с какой-то женщиной. У нее был очень усталый и изнуренный вид; не знаю, приходится ли она ему матерью, ведь это могла быть какая-нибудь родственница или знакомая.

Я рассказала Ингеборг об Оке, и мы решили как-нибудь заглянуть к нему и узнать, не нужно ли чем-нибудь помочь. Ингеборг рассказала, что, хотя ей самой в жизни и не пришлось испытывать недостатка в чем-либо, она знает, что такое нужда. Раньше ей часто приходилось заниматься благотворительностью, но в последнее время, к сожалению, она совсем это забросила, особенно когда начала играть в театре. Все время из-за этого ее мучает совесть, и ей очень хотелось бы кому-нибудь помочь.

Я-то не понаслышке знакома с бедностью. Когда мы с мамой жили одни, нам часто приходилось совсем туго. Хотя нам и не довелось голодать, нередко случалось, что мы не могли свести концы с концами. И одно время мы долго жили в квартале, где наши соседи по-настоящему бедствовали. Нам часто приходилось оказывать помощь. Это не всегда легко и просто. Ведь нужно еще суметь не обидеть людей. Ингеборг со мной согласна. Нельзя просто ввалиться к ним домой, как будто тебя там только и ждут. У всех людей есть гордость. Мы с Ингеборг довольно много об этом сегодня говорили, и уж не знаю как, но я вдруг завела разговор о том времени, когда работала горничной. И о том, что мне приходилось чувствовать, прислуживая другим людям. Какую пользу мне принес мой актерский талант! Мне кажется, я никогда так хорошо не справилась бы со своей работой, если бы не обладала способностью «примерять» на себя образы других людей, когда в этом возникала необходимость.

Я все время старалась представить себя героиней какой-нибудь пьесы. Это вовсе не означает, что я с презрением относилась к себе. Я не считаю, что прислуживать другим – ниже моего достоинства.

Вовсе нет.

Напротив, я просто поражаюсь тому, в каком непривлекательном виде прислугу изображают в пьесах! Словно они не люди. Не живые характеры. А какие-то шаблоны. Типажи. Либо совсем бесцветные. Либо какие-то карикатуры, над которыми можно только смеяться. Причем это встречается во вполне серьезных пьесах. Наверное, для того, чтобы хоть как-то развеселить публику.

Это просто возмутительно! Нельзя исходить из того, что слуги – персонажи незначительные, что у них отсутствуют человеческие чувства! Что они всегда как бы в стороне. Где-то внизу. А не там, где действуют другие герои пьесы.

Помню фразу из моего детства:

«Детей должно быть видно, но не слышно. А прислугу – не видно и не слышно. Но должно быть заметно, что она существует!»

Другими словами – заметны должны быть лишь их услуги. Сами же они не представляют интереса. Поэтому слуги должны уметь быть невидимками.

Помню, меня это ужасно злило. Правда, я тогда не знала, что мне придется работать горничной. Но я как раз и была тем самым маленьким ребенком, которого не должно было быть слышно, но который должен был украшать дом.

Иногда мне кажется, что я никогда не решилась бы стать горничной, если бы в детстве не слышала этих слов. Они пробудили во мне дух протеста. И когда со временем я узнала, что мой собственный, хотя и незнакомый мне, отец ищет в дом прислугу, то просто не могла устоять перед соблазном.

Но, как я уже сказала, вовсе не из-за своего высокомерия я захотела играть роль служанки. Вместо того чтобы оставаться самой собой.

Нет, причиной тому был, естественно, мой отец – или, вернее сказать, мое отношение к нему. Только так я и могла справиться со сложившимся положением. Я просто-напросто играла роль и старалась делать это как можно правдоподобнее. Никто не должен был ни о чем догадываться, прежде чем я сама не захотела рассказать, кто я на самом деле. Так было задумано мной, и моя игра оказалась успешной, однако все равно вышло не совсем так, как я себе представляла. Этого я, разумеется, не рассказала Ингеборг. Но сообщила о себе гораздо больше, чем намеревалась. Она заинтересовалась моим рассказом, и незаметно, слово за словом, я рассказала ей о Берте и ее семье. Правда, о папе и моем родстве с ним я не обмолвилась ни словом. И очень много поведала ей о моей дружбе с Бертой. Это произошло совершенно спонтанно, и я сама чувствовала, как тепло я рассказывала ей о нас.

Я заметила, что Ингеборг вдруг как-то странно притихла, стала бросать на меня странные взгляды, и я переменила тему разговора. У нас была тысяча других тем, которые хотелось обсудить. Но когда я уже собиралась уходить, Ингеборг вдруг сказала:

– Твоей подруге Берте…

– Да-а?..

– Ты ей рассказывала обо мне?

Я изумилась.

– Нет. Когда бы я успела? Мы ведь общаемся всего несколько дней.

– А ты собираешься рассказать?

– С чего бы мне ей рассказывать?

– Ну я просто хотела спросить…

Она замолчала с каким-то странным видом. Я ничего не понимала. Неужели Ингеборг меня ревнует?

– Ты что, не хочешь, чтобы я рассказывала ей про нас?

– Поступай как знаешь, но…

– Что но?..

– Ты не могла бы этого не делать?

Я ответила не сразу. Она смотрела на меня вопросительно и наконец прибавила:

– Мне бы хотелось, чтобы наша дружба осталась между нами. Хотя бы до поры до времени.

Все это совсем не похоже на Ингеборг. Она не тот человек, который любит секретничать. Наоборот. Она очень откровенна. Я ничего не понимаю.

Что плохого в том, что я рассказала бы о ней Берте? Но у меня и нет потребности делиться с Бертой всем, что со мной происходит. Я могу и умолчать об этом. Единственное, что я не могу понять, так это почему Ингеборг так этим озабочена.

Как бы то ни было, я обещала молчать. Мне это ничего не стоит, я могу писать Берте и о других вещах. Однако этот разговор не выходит у меня из головы.

Меня поразило поведение Ингеборг, которое совсем ей не свойственно. Это можно было бы объяснить, только ревностью, но мне трудно в это поверить. Ингеборг просто-напросто не ревнива. Она щедра, великодушна. А что ты на это скажешь, Сага?

Твоя К.»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

К Новому году погода вдруг резко меняется. Становится дождливо и ветрено. По небу несутся огромные тучи. Хлещет дождь, в трубах завывает ветер. Весь снег сходит. Кладбищенские ангелы тают прямо на глазах. Ингеборг и Каролина молча наблюдают за их кончиной.

В остальном погода их мало беспокоит. Время от времени они выходят на прогулку и пытаются разыскать пропавшие санки Ингеборг, но так и не находят. «Ну и бог с ними!» – говорит Ингеборг.

– Хорошо, что у нас было какое-то дело. А то вообще никогда бы не вышли на улицу в такую погоду.

Они сходили и в театр – на «Гамлета» и «Белого лебедя», – и, как обычно, их мнения разошлись, особенно по поводу Офелии. Каролина никак не может ее понять.

– Это роль, которую я всегда буду бояться как огня! – говорит она.

А Ингеборг считает, что это просто изумительная роль.

Каролина окидывает подругу критическим взглядом.

– Я не могу представить тебя в роли Офелии! В роли Белого лебедя – да, но не в роли Офелии. И слава богу! Никакая ты не Офелия.

Она сама слышит, как звучит ее голос – жестко, осуждающе; впервые разногласия между ними достигают такого накала, но Ингеборг берет себя в руки. Она немного обижена, но еще больше обескуражена.

– Тебя послушать, так случилась бы катастрофа, если бы я вдруг получила роль Офелии! Но не стоит волноваться. Вряд ли мне так повезет. А вот тебе – напротив! В один прекрасный день ты обязательно сыграешь Офелию, вот увидишь! Может быть, даже на национальной сцене!

Она говорит это, чтобы смягчить тон разговора, но ее слова оказывают противоположный эффект. Каролина еще больше распаляется.

– Ты же слышала, я не хочу эту роль! Офелия мне противна!

– Ну это уж слишком!

Ингеборг испугана. Она никогда не видела Каролину в такой ярости. Глаза почернели и мечут молнии. Голос становится визгливым. Каролина это понимает, она сама отлично знает, что вид у нее далеко не привлекательный, но не может совладать с собой.

– Знаешь что, скорее я вообще откажусь от театра! Целиком и полностью! Никто не заставит меня играть Офелию!

– Никто и не собирается тебя заставлять.

Ингеборг берет Каролину за руку и легонько встряхивает ее.

– Что-то ты совсем на себя не похожа. Что в самом деле происходит?

Тяжело дыша, Каролина замолкает.

Теперь понятно! Ингеборг совершенно права. Дело вовсе не в Офелии. А в Лидии…

В той картине из ее покоев в Замке Роз, которую никто не должен был видеть… Аксель Торсон спрятал ее за шкаф. Но Каролина все равно нашла ее и не могла от нее оторваться. Картина была просто отвратительна и потрясла ее до глубины души. Тогда Каролина только что узнала о том, что Лидия – ее мать, и пошла в ее покои, чтобы побыть в одиночестве и все обдумать. Она оказалась там впервые в жизни. И вдруг наткнулась на эту картину!

«Смерть Офелии» – так она называлась. Лидия сама написала ее, и можно с уверенностью сказать, что на ней изображена ее собственная попытка покончить с собой. Офелия лежит в воде, окруженная цветами. Лидию когда-то нашли именно так.

Очевидно, эта картина невольно всплыла в сознании Каролины. Теперь она это поняла. Она обнимает Ингеборг за талию.

– Прости меня. Ты права. Дело вовсе не в Офелии. А совсем в ином призраке.

Ингеборг молча смотрит на нее.

Они меняют тему разговора. Бесполезно продолжать эту дискуссию. Каролина все еще хмурится. Но от плохого настроения не остается и следа, когда они выходят на улицу.

Дело в том, что сегодня они решили разыскать маленького Оке.

Погода улучшилась, дождь перестал, похолодало. По дорожки покрыты прозрачным ледком. Нельзя без опаски ступить ни шагу.

Каролина несет торт, а Ингеборг – игрушку, маленького жестяного поросенка, верхом на котором сидит мальчик. Если завести игрушку, поросенок начинает шагать вперед, хвостик – загогулька крутится вовсю, и мальчик скачет вверх и вниз на спине поросенка. Очень забавно. Поросенок розовый, с довольной мордочкой.

Дом, в котором живет Оке, находится через двор. В нем несколько подъездов, и Каролина не знает, который из них им нужен. Со всех сторон слышатся громкие, крикливые голоса. Но невозможно определить, откуда они доносятся, поскольку, как ни странно, поблизости не видно ни души. В окнах темно, хотя уже вечереет. В доме же, выходящем на улицу, свет горит. Там живут люди побогаче. Здесь же, в доме во дворе, жильцы не могут позволить себе такой роскоши.

Девушки осторожно ступают по вымощенному булыжником двору. Перед ними на выбор три подъезда. И все они темные и мрачные.

– Смотри, вон там приоткрытая дверь, – говорит Ингеборг. – Может, там есть кто-нибудь, кого можно спросить.

Они молча, с опаской заходят в подъезд. Ай! Каролина больно ударяется обо что-то головой, а Ингеборг задевает полуоткрытую дверь, и та начинает жалобно и протяжно скрипеть. Сразу же за дверью куда-то в подземелье ведет лестница. Оттуда валит пар и струится тусклый, мерцающий свет.

Неожиданно раздается громкий, сердитый голос:

– Ну-ка, дети, нечего там торчать! Убирайтесь прочь!

Ингеборг останавливается, а Каролина торопливо сбегает вниз по лестнице.

– Извините за беспокойство. Но я хотела спросить, здесь ли живет маленький мальчик но имени Оке?

– А кто его спрашивает?

– Меня зовут Каролина.

Внизу, оказывается, прачечная. Посреди пола стоит деревянное корыто, кругом разбросаны кучи грязного белья. Из клубов пара появляется незнакомая женщина с фонарем в руке. Она подносит его к лицу Каролины.

– Оке?.. – недоверчиво переспрашивает она.

– Да.

– А что тебе от него надо?

– Мы только хотели его навестить.

– Кто это мы?

– Моя подруга и я.

Женщина раскачивает фонарем вдоль стен прачечной.

– Никого здесь больше не вижу. Где же она?

– Я здесь! – кричит Ингеборг и спускается на одну ступеньку.

Женщина направляет свет фонаря вверх, где стоит Ингеборг, подходит ближе и светит ей прямо в глаза.

– У нас есть рождественский подарок для Оке, – говорит Ингеборг.

– Рождественский подарок? – женщина язвительно усмехается.

Ингеборг подумала, что это потому, что Рождество уже давно прошло, и вежливо поясняет, что они хотели сделать подарок к Рождеству, но не смогли разыскать Оке, так что пусть это будет ему подарком к Новому году.

– А сейчас, стало быть, вы его уже разыскали? – ухмыляется женщина.

– Нет еще. Но мы бы хотели знать, где он.

– Здесь-то его уж точно нет!

Ворча, женщина отворачивается, собираясь уйти, но затем снова появляется в клубах пара.

– И разыскивать его я не собираюсь! У меня других дел полно.

– Но он живет здесь? В этом подъезде? – осторожно пытается выяснить Каролина, но в ответ лишь доносится очередной язвительный смешок.

Все равно ничего вразумительного не добиться, и девушки решают уйти. В доме два этажа. Они стучатся во все двери, но, даже если в квартирах кто-то и есть, им все равно не открывают. Таблички с именами жильцов им ни о чем не говорят, поскольку Каролина не знает фамилию Оке. А на некоторых дверях таблички и вовсе отсутствуют.

Они заходят и в другие подъезды, в темноте ощупью пробираются вверх по скрипучим ступенькам, но все так же безуспешно. В одной квартире дверь слегка приоткрывается, и из нее выглядывает испуганная старушка. Она с любопытством взирает на девушек, но все время трясет головой и, похоже, совсем не понимает, о чем ее спрашивают.

За другой дверью яростно ругаются мужчина и женщина, и девушки не осмеливаются постучать. За одной из дверей слышится детский плач, но дверь никто не открывает – видимо, ребенок там один.

Здесь им, похоже, не найти Оке.

– Что же нам делать? – спрашивает Ингеборг.

– Он точно живет где-то здесь, я знаю, – говорит Каролина.

Они снова выходят на булыжный двор, останавливаются и осматриваются. И тут из двери подъезда высовывает нос женщина из подвала.

– Стойте, стойте и пяльтесь во все глаза! Если думаете, что вам это поможет! – ехидно кричит она. Рослая, сильная и злобная.

– Надеюсь, это не мама Оке. А то было бы его очень жаль, – шепчет Ингеборг Каролине.

В то же самое мгновение в одном из темных окон наверху мелькает чье-то лицо. К счастью, не в том подъезде, вход в который преградила собой женщина. А в соседнем.

– Каролина, смотри! – шепчет Ингеборг и указывает пальцем, но в окне уже никого нет.

Каролина так ничего и не успела разглядеть. Но Ингеборг уверяет, что видела ребенка. Возможно, это Оке. Каролина предпринимает последнюю попытку.

– Он живет там, наверху? – спрашивает она женщину, указывая пальцем на окно, но та только презрительно на нее смотрит.

– Так я тебе и сказала! Думаешь, я настолько глупа? Нет, мы все здесь во дворе друг за друга горой!

Она поворачивается к ним спиной и исчезает внутри подъезда.

– Идем туда! – решительно говорит Каролина. Они торопливо поднимаются по скрипучим ступенькам. Не так уж легко вычислить, в какую дверь нужно постучать. Они прислушиваются, но в подъезде слишком шумно.

– Мне кажется, это здесь! – наконец заявляет Каролина.

В таком случае это квартира, из которой доносился детский плач. Но сейчас ребенок молчит, а когда они стучат, из квартиры не доносится ни звука. Девушки ждут. Спустя некоторое время за дверью Каролине чудится легкий шорох. И она громким голосом говорит:

– Жаль, что торт пропадет. Оке бы он понравился. Придется нам уходить!

Ингеборг отвечает ей:

– Да, не можем же мы тут вечно стоять.

Через какое-то мгновение ключ в замке осторожно поворачивается. Дверь медленно открывается – и оттуда высовывается бледное личико Оке. Увидев прямо перед собой Каролину, он поспешно втягивает голову обратно, но оставляет дверь приоткрытой. В комнате позади него – кромешная тьма.

Каролина вытаскивает из сумки коробку с тортом и протягивает ее Оке.

Но тот и бровью не ведет.

– Это торт, – говорит она.

Но мальчик лишь молча взирает на нее.

– Возьми. Это тебе. Подарок к Новому году.

Оке продолжает стоять неподвижно. Ингеборг делает к нему несколько шагов, в руке у нее маленький сверток. Но, увидев выражение лица Оке, она тотчас забывает о своем подарке. Сейчас нужно сделать все, чтобы мальчик хотя бы взял торт. Каролина все еще стоит, протягивая ему коробку. Но он непонимающе смотрит на нее и на торт.

– Я подумала, вам понравился бы торт к Новому году, – снова начинает она.

Но Оке и не собирается его брать.

– Ты однажды приносил ко мне домой письмо. Помнишь? Тебя зовут Оке. А меня – Каролина. Я много раз тебя видела. И ты меня наверняка тоже видел.

Она говорит без остановки, чтобы Оке легче было принять подарок, но тот лишь стоит с широко раскрытыми глазами и с удивлением смотрит на нее.

– Ты один дома?

А вот этого не нужно было спрашивать! Дверь тут же с грохотом захлопывается. Ключ торопливо поворачивается в замке. Теперь им уже ничто не поможет. Остается только уйти. Оке все равно не откроет. Он потерял к ним доверие.

– Попытаемся снова в другой раз, – говорит Ингеборг. – Теперь мы хотя бы знаем, где он живет.

Каролина убирает торт обратно в сумку, и они медленно бредут вниз по лестнице. Но вдруг резко останавливаются.

– Какие же мы глупые! – перебивая друг друга, шепчут они. Возвращаются назад и тихонько кладут перед дверью коробку с тортом и маленький сверток Ингеборг.

Затем быстро уходят.

На другой день, в канун Нового года, выпадает снег. Когда Каролина утром выглядывает в окно, все вокруг белым-бело. Они с Ингеборг договорились встретиться на кладбище. Каролина спешит на улицу, в снежную метель.

И неожиданно сталкивается с Оке.

Он появляется откуда-то из подворотни, и Каролина догадывается, что он уже давно ее там поджидает. Вид у него такой, будто он продрог до костей. Увидев Каролину, мальчик тут же останавливается, и она тоже. Он молчит и не сводит с нес глаз. Лицо его ничего не выражает, он серьезно смотрит ей прямо в глаза. Каролина пытается осторожно улыбнуться.

– Знаешь, куда я иду сейчас?

Оке качает головой.

– Я иду на кладбище, чтобы слепить из снега маленьких ангелов на детских могилках. Хочешь пойти со мной?

Мальчик отводит глаза, но видно, что его это заинтересовало.

Каролина наклоняется и лепит снежок.

– Снег мокрый. Сегодня могут получиться отличные ангелы. Ну что, пойдешь со мной?

Но тут ее взгляд падает на его руки. Он глубоко засунул их в карманы. У него нет рукавиц, догадывается она. А без них невозможно возиться со снегом. Дома у нее есть лишняя пара, но они, разумеется, слишком велики.

– Ты можешь меня подождать? Я только сбегаю за одной вещью!

Оке не отвечает, и Каролина мчится наверх, чтобы взять деньги. По дороге на кладбище они купят Оке новые варежки. Здесь за углом магазин одежды.

Но когда Каролина выходит на улицу, Оке и след простыл. Какая досада! Не следовало упускать его из виду, а надо было подняться домой вместе с ним.

Каролина оглядывается по сторонам.

Нет, нельзя больше стоять, нужно торопиться, чтобы Ингеборг не пришлось долго ждать. Проходя мимо небольшого магазинчика, она на минуту останавливается. В витринах разложены варежки и шапки – толстые, теплые. Каролина поспешно заходит в магазин и покупает пару коричневых варежек с зелеными поперечными полосками. Для Оке. Она может оставить их у него под дверью.

Но, выйдя на улицу, она видит Оке, который быстро бежит в сторону кладбища. Засунув руки в карманы. Вместо пальто на нем перешитый из взрослого потрепанный пиджачишко.

– Оке! Постой!

Он останавливается и поджидает ее.

– Вот, возьми!

Каролина протягивает ему варежки.

Но Оке тут же вытаскивает руки из карманов и с торжествующим видом машет ими у нее перед носом.

У него уже есть варежки!

Хвастаться тут, пожалуй, нечем – варежки тонкие, со слишком узенькой меховой опушкой. Но какие-никакие, а все же! А Каролина стоит со своими роскошными рукавицами, на ярлычке которых написано: шерсть – 100 %, высший сорт, патентованная вязка, цвет – табачный, зеленая кайма, цена – 45 эре.

Но тут словно ангел спасения появляется Ингеборг! Она тотчас смекает, в чем дело – Каролине ни словом не пришлось ей пояснять. Ингеборг решительно срывает ярлычок и натягивает варежки на руки Оке, поверх его старых, серых.

– Ну вот и отлично! Теперь у тебя двойные варежки, – говорит она. – Как у меня. Без них не обойтись, когда хочешь играть со снегом.

Оке внимательно разглядывает свои руки, а затем без лишних слов идет с ними на кладбище. Идея со снежными ангелами ему понравилась, и он тут же забывает о своей робости, высовывает кончик языка и, пыхтя от усердия, с задумчивым видом принимается за работу. Но вскоре обращается к Ингеборг, которую, по-видимому, считает специалистом по ангелам.

– Все умершие дети становятся ангелами! – решительно заявляет он.

– Может быть…

– Я знаю. Ведь они не грешили столько, сколько взрослые!

– В этом ты, пожалуй, прав…

– А потом они станут богатыми!

– Что? Кто станет богатым?

Оке с видом знатока кивает.

– Человек богатеет, когда становится ангелом.

– Да что ты?!

– Совершенно точно. Даже если при жизни он был бедняком.

– А ты, Каролина, что об этом думаешь?

Ингеборг выглядит такой растерянной, что Каролине приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не рассмеяться.

– По правде говоря, я точно не знаю, – серьезно отвечает она. – Мне никогда еще не приходилось встречать будущего ангела.

Но потом больше не может сдерживаться.

– Кроме тебя! – смеется она и бросает снежком в Ингеборг.

– Нельзя бросаться снежками на кладбище! – наставительно говорит Оке.

– Прости. Ты прав. Из меня, пожалуй, не выйдет ангела, – говорит Каролина.

На это Оке ничего не отвечает и только с сочувствием смотрит на нее, а затем возвращается к своей работе. Вскоре он целиком погружается в лепку ангелов. До тех пор, пока ангелы не начинают в точности соответствовать его замыслу.

– Ангелы должны быть упитанными, – объявляет он через некоторое время. – Потому что если при жизни они были послушными, то после смерти им дают много еды.

– Не знаю, нуждаются ли ангелы в еде, – говорит Ингеборг.

– А с чего же они такие толстые?

– Бывают и худые.

Но Оке упрямо мотает головой. Нет. Все ангелы толстые.

Он уже закончил свою работу. На всех детских могилках теперь есть снежные ангелы.

– Это подарок детям к Новому году, – изрекает он.

– Пожалуй что так.

– А я получил свой подарок вчера, – рассказывает он с сияющим видом. – Розового поросенка, который умеет прыгать! Мне его подарила мама, когда пришла домой. Она и торт с собой принесла.

– Вот здорово! И ты, конечно, ужасно обрадовался?

Оке кивает головой, его личико так и светится от радости.

День в конце концов оказался удачным.

Расставшись с Оке, Каролина и Ингеборг расходятся по домам. В тот вечер Каролина еще долго не ложится спать – сидит за столом и пишет свою пьесу. Но, как это часто с ней случается, засыпает за работой и спит до самого утра. А проснувшись, к своему удивлению обнаруживает на столе письмо от Саги, в котором та рассказывает ей о чем-то таком, о чем сама Каролина ничего не знает.

«Каролина!

Сегодня ночью тебе приснился совершенно невероятный сон.

Хотя в некоторой степени довольно правдоподобный.

Во сне ты была ребенком, лет пяти, и жила с нашей мамой в малюсенькой квартирке. Там была всего одна комнатка, кухня и небольшой чуланчик, в котором стоял раскладной стол. В этом чуланчике ты спала, когда к маме приходили гости. Тогда она выносила оттуда стол и ставила вместо него твою кровать.

Тебе ужасно нравилось жить в чуланчике – это был твой домик, – но мама считала, что там слишком тесно. В один прекрасный день, придя домой, она рассказала, что нашла более просторную квартиру.

До этого места твой сон совпадает с действительностью. Как ты помнишь, мы некоторое время действительно жили в маленькой однокомнатной квартирке, но маме всегда хотелось иметь что-нибудь попросторнее. И вот однажды она, наконец, нашла такую квартиру – одно время мы довольно много о ней говорили. Но у мамы потом так и не нашлось средств на эту квартиру.

Но во сне все развивается иначе.

Радуясь новой квартире, мама решила устроить вечеринку и созвать гостей. Чтобы вечеринка наверняка состоялась, она пригласила всех сразу же, не откладывая. Хотя до переезда в новую квартиру оставалось еще три месяца. Но сначала нужно было найти деньги на переезд.

– А что если мы так и не найдем денег? – спросила ты, как всегда, более мудрая в своих снах, чем в действительности. В особенности, когда ты была маленьким невинным ребенком.

Но мама и слышать об этом не хотела. Ясное дело, деньги она найдет.

– Я попрошу Акселя продать мои украшения! – сказала она.

Это тоже похоже на правду. Мама всегда так говорила, когда нуждалась в деньгах. Ты же и понятия не имела о том, кто на самом деле был этот Аксель. Ты думала, что он служащий банка или кто-то в этом роде. Для тебя он был просто неким абстрактным существом, связанным с деньгами, мамиными украшениями и более-менее обеспеченным существованием.

Тебе и в голову не приходило, что речь на самом деле шла об Акселе Торсоне из Замка Роз!

Как бы там ни было, мама назначила день торжества и принялась приглашать массу гостей. Знакомых и незнакомых. Живых и мертвых. Обдумывать то и се и спрашивать твоего совета.

– Как ты считаешь, пригласить Виктора Рюдберга?[9]

– Конечно! – воскликнула ты, хотя и понятия не имела, кто такой Виктор Рюдберг, но тебе казалось, что маме хотелось получить от тебя утвердительный ответ. В то время ты всячески старалась ей во всем потакать и постоянно пыталась догадаться о том, какой ответ она хочет от тебя услышать.

В случае с Виктором Рюдбергом тебе повезло, – маме ужасно хотелось пригласить его к себе на вечеринку. Мама достала книгу и начала читать тебе что-то из написанного им – то есть все это происходило во сне, в реальной же действительности я не думаю, что она когда-нибудь при тебе упоминала имя Виктора Рюдберга. Вот что за стихи она прочла:

Раздумий о любви и том, чего в ней жаждешь,

Мечтаний сладостных не уничтожит время,

Сгубить сей урожай оно не в силах,

Поскольку вечности принадлежит любовь.

Конечно же, это не кто иной, как Берта пыталась пробудить наш интерес к Виктору Рюдбергу, хоть это к делу и не относится. Точнее, она пыталась заинтересовать нас его произведениями. О том, что за человек был Виктор Рюдберг, мы ровно ничего не знаем. Но так уж ли весело с ним на вечеринках? Мама пригласила и Туру Тейе. И Андерса де Валя. Ими ты тоже интересовалась. По твоему совету был приглашен и Йоста Экман[10].

Затем мама пригласила еще и французского художника по имени Густав Моро, написавшего одну из любимых картин Розильды, которая называется «Единороги».

А также среди приглашенных оказался английский писатель Оскар Уайльд, которым постоянно восторгается Давид. Уайльд написал книгу, под названием «Портрет Дориана Грея», которую ты взяла у Давида, но еще не успела прочесть до конца.

Ну и, разумеется, пригласили Августа Стриндберга[11].

Ты помогала маме писать приглашения, и она тщательно следила за тем, чтобы все имена были написаны правильно. Но на приглашении Стриндбергу ты по настоянию мамы написала Огуст, чтобы у людей не возникало соблазна произносить его имя неправильно. Ведь это просто «кощунство» называть его «Августом».

(Здесь во сне это была, стало быть, Ида, но в действительности – о разнице между «Огустом» и «Августом» постоянно твердила всем мама Берты и употребляла при этом слово «кощунство»).

Для мамы эти приглашения были очень важны. Все должны были получить их вовремя.

– Мы ведь никого не забыли? – наверное, уже в сотый раз спрашивала она.

– Забыли, – сказала ты. – Папу. И Эмануэля Сведенборга.

Тебе ужасно хотелось, чтобы папу тоже пригласили. А следовательно, и Эмануэля Сведенборга. Раз за разом ты напоминала о них маме, но она и слушать не желала, и папа остался без приглашения.

Тебя это ранило, поэтому ты, вероятно, не так радовалась вечеринке, как мама. Поначалу она только о ней и говорила. Что надеть? Чем угощать гостей? Как лучше накрыть стол? И так далее…

Но чем ближе была вечеринка, тем реже мама о ней вспоминала.

Мы все еще продолжали жить в маленькой однокомнатной квартирке. Ты радовалась этому, но мысль о вечеринке тебя беспокоила, и, так как время шло, но ничего не происходило, и в конце концов ты была вынуждена спросить:

– Мама, а когда мы переедем?

Мама ничего не смогла на это ответить.

«Значит, никакой вечеринки не будет», – подумала ты и, поскольку мама ничего не сказала, предположила, что она сообщит всем приглашенным, что вечеринка отменяется.

Но мама этого не сделала. За несколько дней до вечеринки она вдруг забеспокоилась, как все гости разместятся за маленьким столом из чулана.

– Даже если стол разложить, за ним поместится не более восьми человек, – озабоченно произнесла она. – И то нам придется поставить его посреди комнаты, иначе за ним поместится только семь человек.

– А разве никто не отказался от приглашения? – спросила ты.

– Макс не придет, – сказала она. – Сейчас ведь идет война, так что он занят.

Макс – это, разумеется, Максимилиам Фальк аф Стеншерна.

– И больше никто?

– Нет. Все остальные придут. В том числе и принц Юджин.

– Но, мама, разве можно устраивать здесь вечеринку? – спросила тогда ты.

– А почему бы и нет?

Неужели она не понимает?.. Ведь вечеринка назначена уже на завтра, а еще ничего не подготовлено. И денег у нас тоже нет.

– Тогда Акселю придется продать какое-нибудь украшение, – парировала мама.

– Но сейчас уже поздно.

– Тогда тебе придется всем позвонить и сказать, что вечеринка отменяется.

– Мне?!

– А кому же еще? Ведь это ради тебя я собиралась все это устроить, но если ты, конечно, не хочешь…

Тогда ты сказала ей все как есть: что всегда была против этой вечеринки и что вообще предпочла бы никуда не переезжать.

– Ну что ж! Тогда решай сама. Мне до этого дела нет, – отрезала мама. – Поступай как знаешь!

– Но мама!

– Только не забудь всем позвонить! Мне все равно.

– Но у нас же нет телефона!

– Так всем и скажи!

– Что сказать?

– Что хочешь! Скажи, что мы должны были переехать на новую квартиру, но не переехали. Что украшение, которое я собиралась продать, давно уже продано. И что…

– Но, мама, послушай! У нас ведь нет телефона!

– Вот именно, нет! Так и скажи!

И тут ты, слава Богу, проснулась.

Первое, о чем ты подумала, это о том, что хорошо еще, что вы так и не пригласили папу. Можно представить себе, как бы он расстроился, если бы ты позвонила и сказала, что вечеринка отменяется. И ему так и не пришлось бы встретиться с Эмануэлем Сведенборгом.

Это, конечно, был сон, в котором, несмотря на всю его несуразность, все же содержится доля истины. Вот поэтому я и записала его для тебя.

Прежде всего он, конечно, отражает наше отношение к маме и нашему детству.

Но на самом деле речь здесь идет вовсе не о маме, хотя на первый взгляд именно так кажется.

Нет, здесь изображена вовсе не Ида, и не Лидия.

А Клара де Лето. Ты так не думаешь?

С приветом, твоя Сага.

Р. S. Актер – это зеркало.

Зеркало – это тайник теней.

Значит, актер – это тайник теней.

Ты – актриса.

А, значит, ты…

Что и требовалось доказать».

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Раньше Каролине никогда бы и в голову не пришло так много размышлять. О том, что она говорит. Что делает. О чем думает. И все это ее бедный мозг должен перемолоть. Но хуже всего вот что: чем больше она углубляется в себя, тем менее уверенной в себе становится. Все, казалось бы, должно быть наоборот, ан нет.

Иногда ей становится неловко от этого копания в собственной душе. Неужели оно так необходимо?

На самом деле она к этому совсем не склонна.

К тому же Каролина стала замечать, что все чаще и чаще позволяет Ингеборг решать за себя. Почему – она не знает, это происходит более или менее неосознанно и на самом деле ее удивляет! И это она, Каролина, которая всегда имела привычку сама всеми верховодить!

Удобно, конечно, когда за тебя решают другие и берут всю ответственность на себя. Но Каролина, разумеется, не собирается позволять Ингеборг все время собой командовать.

Просто сейчас она немного устала. Самокопание забирает у нее много сил. Гораздо интереснее было бы попытаться разобраться в судьбах других, например в судьбах персонажей какой-нибудь пьесы. Для того чтобы воплотить их на сцене, актер просто должен выяснить для себя, что они за люди.

Одну вещь Каролина заметила уже давно. Ее однокашники чаще играют в жизни, чем на сцене. Поэтому их поведение иной раз кажется неестественным. На сцене же, напротив, они выглядят довольно убедительно. Так что можно подумать, что там они остаются самими собой. Но стоит им очутиться среди обычных людей, как они тут же становятся актерами.

Ингеборг тоже обратила на это внимание. Им обеим неловко, когда это случается, и они пообещали следить друг за другом и тут же сказать, если у кого-то такое проявится.

Разве актеру стоит играть самого себя? Это на редкость неприятная роль.

Но увы… Поскорей бы закончилось время тяжких испытаний! Самобичевание – все же довольно утомительная вещь.

Обе они, Ингеборг и Каролина, обладают одинаково сильной волей, хотя она и проявляется по-разному. Со временем это может привести к разногласию между ними. Но с другой стороны, приятно иметь дело с людьми, которые знают, чего хотят, и способны добиться желаемого. Вот Ингеборг способна.

Никому, кроме нее, не удалось бы заставить Каролину ходить в церковь.

Все началось с рождественской заутрени и с тех пор пошло-поехало. Воскресная месса, вечернее песнопение, благодарственный молебен. В это время года в церкви всегда что-нибудь происходит. Каждый день Ингеборг тащит ее туда, и она покорно за ней следует.

Служба может быть очень красивой, наполненной особым настроением. Каролину привлекает ритуал, но не трогает так глубоко, как Ингеборг. Каролина – более поверхностный человек.

Ее интересует не столько богослужение, сколько люди, участвующие в нем. Они, казалось бы, всего лишь сидят на скамьях, безмолвно сложив руки, но на самом деле с ними постоянно что-то происходит – мелкое, незначительное, на что при других обстоятельствах человек вряд ли обратил бы внимание.

Особенно интересно, когда все согласно ритуалу должны подняться со своих мест. Тогда нередко разыгрывается настоящая скрытая драма.

Вот, к примеру, сидит пожилая супружеская пара. Каждый глубоко одинок – наверно, в их жизни не осталось ничего общего. Только эта совместная демонстрация набожности, которую они, каждый по-своему, показывают здесь, в церкви.

В молитве женщина так низко склоняется, сидя на скамье, что начинаешь бояться, что она вот-вот упадет. Мужчина же сидит прямо, уставившись в потолок. Он обращается к Богу, так сказать, на более равноправных началах. Возможно, он отставной офицер или кто-либо другой, облеченный властью. Когда прихожанам полагается встать, он пулей вскакивает с места и вытягивается по стойке смирно – прямой, как палка, с плотно сомкнутыми губами и закрытыми глазами. Его супруга поднимается нерешительно и стоит, пошатываясь, так что у Каролины слезы подступают к горлу и ей начинает казаться, что женщина в любой момент может лишиться чувств.

Каролина пристально следит за каждым их движением. Мужчина ничего не замечает, но женщину внезапно охватывает тревожное беспокойство, она начинает нервно оглядываться по сторонам. Тогда Каролина делает вид, будто глубоко погружена в молитву, и женщина немного успокаивается.

Но Каролина просто не может отвести от них взгляда – все повторяется заново, и женщина все больше и больше приходит в смятение. Наконец Ингеборг замечает, что вокруг них творится что-то неладное.

– Здесь как-то тревожно. Что, в самом деле, происходит? – шепчет она Каролине. И та тотчас берет себя в руки.

Каролина оставляет в покое эту пару и начинает подыскивать себе новый объект для изучения. Украдкой, чувствуя свою вину. Но если ей нельзя заниматься изучением людей, то это долгое сидение в церкви – лишь напрасная трата времени. Конечно, так рассуждать кощунственно, она понимает это. Но не испытывает в церкви надлежащего благоговения, и ей не следовало бы приходить сюда. Поначалу она делала это только ради Ингеборг, она ведь и понятия не имела, что это окажется так интересно.

Через некоторое время выясняется, что Каролина не одинока в своем занятии. Как-то раз она замечает, что сама стала объектом наблюдения.

Все началось с того, что какой-то молодой человек стал появляться у них с Ингеборг на пути всякий раз, когда они заходили в церковь. Он всегда рассчитывал все так, что им просто невозможно было избежать с ним встречи. Сначала они не понимали, что это умышленно, но потом заметили, что молодой человек заходит в церковь следом за ними. И не садится до тех пор, пока они не занимают свои места. А потом усаживается где-нибудь поблизости, так, чтобы хорошо видеть лицо Каролины, и не спускает с нее глаз.

Каролина замечала его и раньше. Но тогда он вел себя не так вызывающе. Это он осенью гулял по кладбищу, когда Каролина приходила туда в самом начале войны.

Первой его заметила Ингеборг. Ни ей, ни Каролине не была особо приятна его настойчивость, и они не раз пытались дать ему это понять, специально задерживаясь у входа и тем самым вынуждая его первым занять место в церкви. Но тщетно.

Как только они садились, он тут же вставал и пересаживался рядом с ними.

Значит, его больше интересует Каролина. Он без конца на нее пялится. В открытую, вызывающе.

Но Каролину это мало волнует.

Вначале она думала, что это своего рода месть за то, что она сама разглядывает других. Но потом поняла, что это способ ухаживания. Смешно и глупо – но если ему хочется глупо выглядеть в ее глазах, то это его личное дело. Ей все равно. Единственное, что она может сделать, – это не обращать на молодого человека внимания и вести себя так, будто его нет и в помине.

Она так и поступает, и вскоре ей почти удается забыть о его существовании.

Но Ингеборг он ужасно раздражает, и она решает выяснить, что это за тип.

Оказалось, он сын одного из священников. «Неслыханный скандал», – считает Ингеборг, но Каролина лишь равнодушно пожимает плечами.

– Не обращай внимания! Бедняге, верно, просто очень скучно.

Скорее всего он и в церковь-то ходит не по доброй воле, а но принуждению. И для него это лишь попытка внести разнообразие в эту скучную повинность. Но Ингеборг продолжает возмущаться:

– Нет! Всякому терпению приходит конец! Я поговорю с ним серьезно!

Тут Каролина уже больше не может сдержать смех.

– Это уже становится интересным! Ты что же, желаешь остаться с ним наедине? Или мне тоже присутствовать?

Вид у Ингеборг решительный. В дальнейшем она намерена посещать другую церковь. Так больше продолжаться не может! Но все праздники уже прошли, так что теперь им не придется часто ходить в церковь.

Скоро начнутся занятия в театральной школе. Каникулы уже заканчиваются.

И Давид уже вернулся.

Странно, но за все время каникул он ни разу не дал Каролине о себе знать. А она-то думала, что он буквально засыплет ее любовными посланиями. Он грозился это сделать. Она, разумеется, пыталась его отговорить, но думала, что это вряд ли поможет. Однако, видимо, помогло – ни одного письма она от него не получила.

Сейчас он объясняет это тем, что якобы не осмеливался ей писать. Не хотел, мол, подвергать себя ее жестокости. Но ему пришлось безмерно тяжело. Он буквально сломлен. Он ни на секунду не перестает думать о ней. Заламывает руки. Страдает. Размышляет о том, где она находится. Чем занимается. Видит перед своим мысленным взором, как она бросает взгляды на других мужчин.

– Других мужчин?

Каролина не может сдержать улыбки. Но понимает, что, хочет она того или нет, вынуждена принять участие в этой бурной драме, которая разыгрывается в воображении Давида и в которой он и она исполняют главные трагические роли. Она также знает, что должна позволить Давиду пострадать ради нее. Ему это необходимо для развития души.

Ей только трудно верить в эту роль страдальца. Особенно теперь, когда у него такой бессовестно свежий и здоровый вид. Ничто в его внешности не указывает на то, что во время рождественских каникул ему вообще довелось переживать. Наоборот, весь его вид свидетельствует о том, что дома он был окружен заботой и любовью своей милой матушки. Щеки его округлились и зарумянились, видно, что за это время Давид как следует отъелся.

Но он продолжает настаивать на своем.

Никто не может даже представить себе, что ему пришлось пережить за эти недели.

– Нет, в этом ты, пожалуй, прав, – многозначительно говорит Каролина. – Действительно никто.

– Что ты хочешь этим сказать?

Тогда она подносит зеркальце к его лицу.

– Посуди сам! Похож ли ты на человека, снедаемого любовной тоской?

Давид непонимающе смотрит на свое отражение в зеркале. Несколько раз вздыхает. А Каролина терпеливо поясняет:

– Ты же сам видишь… Может, лучше немного повременить с этой трагической ролью?

– Повременить? Что ты имеешь в виду?

– Пока окончательно исчезнет эффект матушкиных тефтелек, – с улыбкой говорит она.

Вначале ей показалось, что он не обиделся. Скорее все выглядело так, будто ему самому трудно удержаться от смеха – и на мгновение он сбрасывает маску.

Но тут же снова входит в роль – и вот он уже в ярости, обвиняет Каролину в высокомерии, в том, что она портит ему настроение. Она бесчувственна и жестока, лишена творческого воображения и ей вообще лучше заниматься чем угодно, только не театром. К тому же она нарушила их договор.

– Ты ведь обещала подыгрывать мне? Правда?

– Ну, обещала, но только до тех пор, пока пьеса хоть немного достоверна. Чего сейчас не скажешь. Эта роль тебе сейчас не подходит.

Тогда он вырывает зеркальце у нее из рук, швыряет его на пол, так что оно разбивается на тысячу мелких осколков, затем, обернувшись, впивается в нее взглядом. Словно наивный голубоглазый ребенок, Давид требует, чтобы она прекратила над ним смеяться. И хриплым голосом заявляет:

– Теперь я все понимаю! У тебя есть другой мужчина! Я по тебе это вижу!

Он закатывает глаза, заламывает руки. Беспросветное отчаяние. Весьма драматично.

Но Каролина спокойно указывает на разбитое зеркальце на полу.

– Это предвещает семилетнее несчастье, – коротко сообщает она и просит его тут же подобрать осколки, чтобы никто не порезался.

Да, Давид, конечно, несносен, это она уже давно поняла. Но в данном случае она прекрасно понимает, что все это лишь театр.

А вот с другим – с тем церковным Соглядатаем, как она его про себя называет, – все обстоит намного хуже.

Стоит ей выйти на прогулку по кладбищу, как он тут как тут. Ей это совсем не нравится. Пусть лучше смотрит на нее в церкви, ее это мало тревожит. Там всегда много народа. Но здесь, на кладбище, никого нет, особенно по вечерам, когда она любит там бродить.

Что же ей теперь – отказаться от своих прогулок?

Он не предпринимает никаких попыток к сближению. В отличие от Давида он не так назойлив: только проходит мимо и бросает на нее взгляды. Но одного этого уже вполне достаточно. У него такие странные глаза. Каролина чувствует за собой постоянную слежку.

Обычно он появляется спустя несколько минут после того, как она приходит. Он, очевидно, живет где-то неподалеку и может видеть всех посетителей кладбища. Однако когда Каролина гуляет там с Ингеборг, его нигде не видно. Это может означать только одно – что он следит именно за ней. Точно так же, как когда-то Давид. Но того она хоть хорошо знает. А об этом человеке ей ничего не известно. Неприятно думать, что он, будто невидимка, поджидает ее где-то за углом. Как положить этому конец?

Два одинаковых ухажера – не слишком ли много?

Сейчас она ничем не старается привлечь к себе внимание противоположного пола. Но иногда все же чувствует потребность как-то подчеркнуть свою женственность. Возможно, чтобы таким образом компенсировать то время в Замке Роз, когда ей пришлось притворяться братом Берты. Но она никогда не кокетничает. Нет. До такого она никогда не опустится.

Она не из тех, кто может вызвать у мужчин непреодолимое влечение. Она слишком «умна», как ей не раз приходилось слышать. А умные девушки могут быть опасны. И коварны. Многие мужчины вполне серьезно так считают. Девушки должны быть хорошенькими, добрыми и глупыми. Не слишком красивыми, нет, – ведь в таком случае они могут вообразить о себе невесть что. А именно «хорошенькими», не больше.

Подобные рассуждения кажутся ей совершенно идиотскими.

«Добрыми и глупыми» – так это называется. Но глупость не является гарантией доброты.

«Добрыми и умными» – вот как это должно быть.

По-настоящему умный человек не может быть коварным. Потому что понимает, насколько глупо коварство.

Сама Каролина не слишком красива и не слишком добра. Но достаточно умна для того, чтобы бороться со злом и коварством.

Она, как и Ингеборг, верит в человеческую доброту. Что добро в конце концов восторжествует над злом. Но добру, конечно, надо помогать. В том числе помогать любовью. Подлинной человеческой любовью, а не той, которая от случая к случаю возникает между полами.

Вот так.

Нельзя сказать, что Каролина безразлична к эротике и влюбленности. Но ей пока некуда спешить. К тому же она никак не может понять, почему именно к ней вечно липнут такие странные молодые люди?

Или, может, все люди становятся чудными, когда влюбляются? Или воображают себе, что такими являются? Интересно, это нормальное поведение? Во всяком случае, ей следует поостеречься.

Каролина беседует об этом с Ингеборг.

– Слава богу, я еще никогда не влюблялась, – говорит она, – я в этом ровно ничего не смыслю. А ты?

Ингеборг сначала не отвечает, но потом неожиданно становится серьезной.

Медленно качает головой – нет, она тоже ничего об этом не знает… Ее голубые глаза вдруг темнеют и становятся глубокими, как два колодца, губы начинают подрагивать, но она тотчас решительно их сжимает. Она что-то скрывает, Каролина это чувствует и немедленно переводит разговор на другую тему. Иногда Ингеборг так странно реагирует на некоторые вещи, Каролина и раньше это замечала, но пока не поняла, на что именно.

Немного погодя Ингеборг вновь подхватывает нить разговора.

– Ты хочешь сказать, что тот человек все время украдкой за тобой следит?

– Да. Похоже на то…

– Но этого нельзя так оставлять. Давай, я с ним поговорю.

Глаза Ингеборг потемнели.

– Нет, я категорически против, – решительно заявляет Каролина. – Я не могу этого допустить. С какой стати тебе подвергать себя…

Но Ингеборг ее резко обрывает.

– Таких молодых людей нужно сразу же ставить на место. И будет лучше, если это сделаю я, а не ты.

– Почему?

– У меня больше опыта.

– Почему ты так думаешь?

Взгляды их встречаются. Ингеборг смотрит необычно строго. Видно, что она не на шутку встревожена.

– Я не думаю! Я это знаю! Некоторое время Каролина сидит молча. Ингеборг вяжет перчатки. Теперь она вяжет все свое свободное время. Перчатки, носки, гетры.

Для нуждающихся. А также для солдат, призванных на военную службу. По всей стране идет сбор теплых вещей. Каролине тоже хотелось бы внести свой вклад. Ей становится совестно, когда она видит усердие Ингеборг, но душа у нее не лежит к рукоделию. Может, помочь как-то по-другому? Каролина тяжело вздыхает, и Ингеборг, подумав, что та вздыхает из-за Соглядатая, говорит:

– Не тревожься, мы ему еще покажем!

Обыкновенно Ингеборг вяжет, не глядя на работу, но сейчас ее глаза прикованы к вязанью. Слышно лишь быстрое постукивание спиц, и Каролина вдруг спрашивает:

– А ты когда-нибудь была влюблена?

Вопрос неожиданно срывается у нее с языка.

Она сама не знает почему.

Ингеборг продолжает вязать – спицы стучат вес сильнее, из-под них уже чуть ли не искры летят. Но вот Ингеборг на секунду останавливается и бросает на Каролину умоляющий взгляд:

– Пожалуйста, не спрашивай об этом! Пощади меня, – хрипло шепчет она и продолжает вязать.

«Дорогая Сага!

Сегодня пришло письмо от Берты. Она уже приехала домой из Замка Роз. Мне показалось, что она немного разочарована. Это чувствуется. И вернулась она на пару дней раньше, чем собиралась, хотя в этом не было никакой необходимости. Раньше она всегда гостила в замке несколько дольше, чем хотела вначале.

Берта пишет, что очень скучала по мне. Она постоянно грустила, ей тяжело было жить в замке без меня.

Я думаю, это правда.

Но почему же тогда она не сообщила мне о том, что собирается в замок?

Если бы она написала мне сразу, как только ей позвонила мама, мы могли бы провести там несколько дней вместе.

Но она, вероятно, не ожидала, что будет так скучать по мне. Ведь ей предстояла встреча с Арильдом и Розильдой.

На сей раз письмо небогато событиями и рассуждениями, которые обычно характерны для посланий Берты, которая умеет хорошо писать. Но сейчас ей либо нечего рассказывать, либо она хотела что-то от меня скрыть.

Бог ее знает.

Очевидно, она почувствовала, что оказалась в странном положении. Ведь она приехала в гости к моей маме, к моим брату и сестре.

И мне она тоже сестра.

Всякий раз, когда она говорит со мной о «тете Лидии», я словно цепенею. Мне приходится специально напрячь свои мозги, чтобы действительно понять, что речь идет о моей маме Иде. Мне это кажется странным и каждый раз больно задевает.

То же самое происходит со мной, когда она рассказывает мне об Арильде и Розильде. О моих брате и сестре. А не ее. Не знаю, ревность ли это, но мне как-то легче понять, что Берта приходится мне сестрой.

Но свыкнуться с мыслью, что Арильд и Розильда мои брат и сестра, мне труднее.

Возможно, потому, что они слишком поздно вошли в мою жизнь? Может, в этом все дело?

Но ведь и Берта тоже…

Не знаю… Это просто уму непостижимо. Все приходится держать в себе. Что, между прочим, не так уж и плохо. Особенно, когда внутри живет такое существо, как ты, Сага. Мы ведь всегда есть друг у друга. У тебя есть я, а у меня – ты. Мы – одно целое. Не правда ли?

Как ты знаешь, мама хочет, чтобы мы считали ее Лидией и называли этим именем. Что ты об этом скажешь? Лично я не могу ее так называть. Но в то же время я ее понимаю. Для большинства людей она – Лидия. Это ее настоящее имя. Конечно, она хочет вернуть его себе.

Об «Иде» она больше и слышать не хочет.

Она сама так сказала, эти слова причиняют мне несказанную боль, потому что их можно истолковать и так, будто она и обо мне предпочла бы ничего не знать.

Имя Ида она придумала себе, когда решила начать новую жизнь.

Для нее это лишь часть имени Лидия – ее настоящего имени. Оно ей никогда не нравилось. Она мне это сказала, когда я попросила ее сохранить имя Ида хотя бы в общении со мной.

Но она не захотела. «Не могу», – и все.

Странно! С ее актерским талантом это, казалось бы, несложно! Но именно от этого таланта она сейчас, вероятно, больше всего хотела бы избавиться. Ибо так и не смогла использовать его по назначению!

Другое дело – я. Мы с тобой. Мы обязательно добьемся успеха. Я уверена.

Я много размышляла об этом. И вот к чему пришла: Сага и Каролина – обе существуют. Живут подле друг друга. Они – две части единого целого. Две души в одном теле. Порой верховодит одна, порой – другая.

Сейчас в основном правит Каролина. Но Сага все время присутствует на заднем плане, время от времени проявляясь в Каролине – в ее движениях и, прежде всего, в се глазах.

Каролина всегда чувствует в себе ее присутствие, как и Сага – присутствие Каролины. Им невозможно друг без друга. Если бы они расстались, обе стали бы несчастными. В настоящее время Сага прячется. Каролина почти каждый день пишет ей письма, но лишь два раза получила ответ. Да и то в каком-то зашифрованном виде. Сага почему-то не желает давать о себе знать. Из-за этого Каролина вначале чувствовала себя неуверенно. Ей казалось, что Сага повернулась к ней спиной. Отрицала ее существование. Решила, что Каролина к ней враждебно настроена. Но сейчас она так больше не думает. Потому что Каролина очень сильно чувствует в себе ее присутствие.

Но Каролина не перестает задаваться вопросом: почему Сага все время играет в прятки?

Однажды она написала Каролине только затем, чтобы намекнуть, что та является Тайником теней. Сначала Каролина расстроилась и обиделась, но потом поняла, что Сага сделала это с благими намерениями. Ее письмо скорее было своего рода напутствием: после этого Каролине и вправду стало легче понимать многие вещи.

Мама – тоже Тайник теней.

Но для нее все намного сложнее. Ибо Ида и Лидия не являются частями одного целого. Они так и не научились жить вместе, совсем не знают друг друга. Когда мама жила жизнью Иды, она хотела забыть Лидию. А теперь Лидия стыдится Иды. Они постоянно отрицают друг друга.

А отрицать – значит стремиться уничтожить…

Мне жаль маму. Мне бы очень хотелось ей чем-то помочь. Иногда мне кажется, что я одна могу это сделать. Ведь я знаю их обеих – и Иду и Лидию. А Арильд и Розильда – только одну. Они и понятия не имеют о том, кем была Ида. Я пишу «была», потому что в данный момент сомневаюсь, что Ида вообще существует.

Но я люблю Иду. И хочу научиться любить Лидию.

А это намного сложнее. Но для того чтобы помочь нашей маме, я должна полюбить и ее.

И в этом ты, Сага, должна мне помочь, если можешь.

Мы с тобой никогда не будем отрицать друг друга! Обещай мне это!

Твоя К.

Р.S. Иногда мне становится чуточку жаль Ингеборг. Она носит в себе какую-то тайну. Теперь я это понимаю. Даже у нее есть что-то, что она вынуждена скрывать».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Нельзя допустить, чтобы для Оке все кончилось так, как для Эдвина.

Они – Оке и Эдвин – чем-то похожи друг на друга. Оба одинаково беззащитны. Каролина часто вспоминает об Эдвине. Они не смогли ему помочь. Помощь пришла слишком поздно. Иногда ей кажется, что это ее вина. Конечно, это не так, но всегда испытываешь угрызения совести, когда кто-то, кого ты знал, умирает.

Они должны были спасти Эдвина. Действительно ли Каролина сделала все, что было в ее силах? Тысячу раз она задавала себе этот вопрос. Особенно теперь, когда в ее жизни появился Оке. Но память об Эдвине возвращается вновь и вновь.

Что если это Эдвин хочет спасти Оке? Через нее, Каролину?

А ведь эта мысль не так уж невероятна, как кажется. Каролина рассказала об Эдвине Ингеборг, и та ее поддержала. Ингеборг твердо убеждена, что именно так все и обстоит в жизни: мертвые помогают живым. Поэтому им нельзя упускать Оке из виду.

Они уже давно его не видели и часто говорили о том, что им непременно нужно сходить и навестить его – они ведь не знают, в каких условиях он живет.

Однажды Каролина снова с ним встретилась.

На Хорнегатан – вот он стоит, собираясь перейти на другую сторону. Прямо посреди улицы, в опасной близости к трамваю, который с грохотом проносится мимо. На дороге снежное месиво, от лошадиных копыт на прохожих летят мокрые брызги. Но Оке бесстрашно шагает вперед по слякоти. Он с трудом тащит бельевую корзину и не замечает Каролину. В этот момент она как раз выходит из магазина, в руке у нее бутылка с молоком.

Смеркается. Воздух сырой и холодный. Оке стоит, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь перейти дорогу. Корзина с бельем слишком тяжела для него.

– Оке, подожди! Я тебе помогу! – кричит Каролина.

Оке испуганно оглядывается, но, увидев ее, расплывается в улыбке.

– А, это ты?

– Да, это я. А куда ты идешь?

– Просто гуляю.

Каролина замечает, что у него зуб на зуб не попадает от холода.

– Просто гуляешь? Вот с этим?

Каролина подхватывает корзинку, в которую как попало напихано грязное тряпье. Видимо, Оке ходил за бельем и теперь возвращается в прачечную, расположенную в доме у них во дворе. Но зачем ему тогда понадобилось переходить на другую сторону улицы?

– Разве ты правильно идешь, Оке?

– Нет. Но это не имеет значения.

– Ты что же, не собираешься идти домой?

Он мотает головой, вцепившись в корзину. Некоторое время они тянут ее каждый в свою сторону. На руках у Оке новые варежки. Но он дрожит от холода в своем тонком перешитом пиджаке, башмаки почти развалились, с каждым шагом из них высовываются пальцы, из-под которых торчат клочья газет.

– Дай мне корзину, Оке. Я помогу тебе перейти через улицу.

Он согласно кивает и высвобождает для Каролины часть ручки.

– Вообще-то я сам управлюсь, – уверенно заявляет он. – Но мы можем нести ее вместе, если уж ты так хочешь.

– Конечно. Она такая тяжелая. Лучше нести ее вдвоем.

Они торопливо переходят улицу.

Вдруг где-то рядом слышится какой-то писк.

Откуда он доносится? Уж не из корзины ли?

Так и есть, из корзины! Там, оказывается, не только белье. Под кипой тряпья что-то шевелится. Присмотревшись, Каролина видит, что это грудной ребенок.

– Оке! Чей это ребенок?

– Мой.

– Твой?

– Да. Ее зовут Тира.

Каролина получше рассматривает малютку. С ребенком, по всей видимости, все хорошо. У него теплые ручонки и прохладный кончик носа. Вполне здоровая малышка. Может, только не очень чистенькая, но зато симпатичная. Когда Каролина засовывает руку в корзину, девочка хватает ее за указательный палец и улыбается.

Сердце Каролины тает. Она любит маленьких детей.

– Значит, это твоя сестра?

– Да.

– А где мама?

– Она мост посуду.

– А она знает, что ты с Тирой гуляешь на улице?

– Нет. Но крысы нас совсем достали.

– Крысы?

– Да, в темноте они особенно наглеют. Сегодня ночью одна огромная крыса пробежала по голове Тиры, и та стала громко плакать.

Каролина в ужасе смотрит на Оке.

– Бедняжка! Идем скорее! Ко мне домой!

Оке ничего не имеет против. Он знает, что ему предложат горячий шоколад и хлеб с маслом. Да и Тиру нужно чем-то покормить.

– Вряд ли нам хватит этого молока, – говорит Каролина. – Нужно зайти в магазин и купить еще литр.

– Детскую кашку нужно варить не на чистом молоке, а на молоке с водой, – с видом знатока сообщает Оке. Он смотрит на бутыль с молоком.

– Да, двух литров, пожалуй, будет достаточно.

Он знает, как нужно правильно готовить детскую еду, и обещает помочь. В магазине Каролина заодно покупает батон хлеба и несколько булочек. Оке смотрит на них голодным взглядом и тут же получает одну.

Домой они идут через кладбище. Оке обежал все могилы, проверяя, в каком состоянии его снежные ангелы.

– Плохи дела, – громко сообщает он Каролине, – от них почти ничего не осталось. Как только подморозит и выпадет снег, нужно будет снова сюда прийти и вылепить новых. У тебя есть еще свечи? – спрашивает Оке.

– Да, есть!

– А то попросим у Ингеборг!

Он убегает куда-то на другой конец кладбища и время от времени перекликается с Каролиной. Ему еще предстоит осмотреть немало тающих ангелов.

Тем временем Каролина, склонившись над корзиной, поджидает его. Она забавляется с Тирой. Малышка так трогательно лопочет, что Каролина ничего не замечает вокруг. Даже не слышит шагов, которые приближаются к ней сзади.

Вдруг у нее за спиной кто-то останавливается и заглядывает в корзину.

Соглядатай! Каролина вздрагивает.

– Что вам угодно?

Голос Каролины, которая всегда гордилась своим умением владеть собой и казаться спокойной, звучит неприветливо. Неприязненность может быть истолкована как признак страха, – она это уже давно заметила, – а тот, кто выказывает страх, может легко попасть в невыгодное положение.

Сейчас она, конечно, ничего не боится, но эти глаза ее тревожат, они пробуждают в ней что-то странное, она и сама не знает что, но ее охватывает желание бежать.

Впрочем, сейчас она только чувствует, что ей помешали. Когда играешь с маленьким ребенком, не хочется, чтобы тебя отвлекали. В первую очередь ради ребенка. И не испытываешь ни малейшего желания, чтобы кто-то посторонний стоял рядом и смотрел на тебя. Особенно человек, которого ты совсем не знаешь.

Нет, Каролина даже смотреть на него не желает. Она отводит глаза.

А Соглядатай отступает на шаг назад и, запинаясь, бормочет:

– Простите! Я не хотел…

Каролина не слушает. Она упрямо отворачивается и начинает выискивать взглядом Оке.

– Оке, иди сюда! Пора домой!

– Простите… Я только хотел…

Запнувшись, молодой человек умолкает. Наступает тишина. Тогда Каролина собирает все мужество и, глядя в сторону, как можно более ровным голосом произносит:

– Вы не могли бы быть настолько добры и оставить меня в покое?

Он отступает еще на шаг.

– И не только сейчас, а вообще! – прибавляет она более резким тоном и бросает на него быстрый взгляд. Строгий и угрожающий. Затем снова отводит глаза в сторону.

– Разумеется. Я никоим образом не хотел… – выдавливает он из себя,

– Мне нет дела до того, что вы хотите. Или не хотите. Но когда я гуляю по кладбищу, то хочу, чтобы меня оставили в покое. Поэтому убедительно прошу вас не лететь сюда сломя голову, едва завидев меня. Ваше появление всякий раз меня раздражает.

Каролина говорит это, повернувшись к нему спиной. У нее нет ни малейшего желания снова заглядывать в эти странные глаза. Вместо этого она беспрестанно ищет Оке. Но вот он появляется, вдалеке, и Каролина спешит ему навстречу. Во всяком случае, хорошо, что она сумела высказать Соглядатаю все, что хотела. Ее выпад на сей раз должен возыметь действие!

Где-то неподалеку она слышит его голос – тихий и спокойный:

– Обещаю, что больше не стану беспокоить вас.

– Премного благодарна.

Она оборачивается и смотрит на него ледяным взглядом. Но он уже повернулся и уходит прочь.

Вот и прекрасно! Больше никогда не придется иметь с ним дело.

Тут к Каролине подбегает Оке, и они поспешно уходят с кладбища.

После полудня время тянется долго.

Оке насквозь промок и продрог. В таком виде его нельзя выпускать обратно на улицу. С него нужно снять всю одежду и хорошенько просушить. Но что же на него надеть? Каролина пытается уговорить мальчика примерить один из ее теплых свитеров, который пришелся бы ему ниже колеи. А на ноги предлагает пару носков.

Но Оке наотрез отказывается. На носки он еще, так и быть, согласен, но на свитер – никогда!

Все уговоры бесполезны – Оке упорно сопротивляется. Но тут Каролина вспоминает о сундуке с мужской одеждой, который стоит на чердаке. Эта одежда осталась у нее еще с тех пор, как она была Карлом Якобссоном в Замке Роз.

Конечно, эти вещи сильно велики Оке. Но мальчугану к этому не привыкать: одежда, которая ему всегда доставалась, часто была либо слишком велика, либо слишком мала, так что он не возражает, лишь бы это была мужская одежда. В этом все дело. Надеть на себя девчачьи вещи – значит уронить свою честь.

Пока они пререкаются, Тира кричит не переставая. Ее крик беспокоит соседку, живущую этажом ниже, и та тут же решает разузнать, что происходит. Речь, понятно, вряд идет о каком-то страшном беспокойстве – соседка скорее делает вид, что беспокоится. На самом деле она уже давно интересуется Каролиной и сейчас желает лишь воспользоваться случаем, чтобы удовлетворить свое любопытство. Она быстро поднимается по лестнице и стучит в дверь. А когда ее впускают, не торопится удалиться. Жадным взглядом окидывает детей и набрасывается на Каролину с тысячью вопросов и неиссякаемым потоком слов.

Чтобы положить конец ее расспросам, Каролина вынуждена объясниться: это не ее дети. Нет, это не ее брат и сестра, и они не будут тут жить. Так что волноваться не о чем. Дети здесь только временно. Соседка может спокойно уйти. У них есть все необходимое, заверяет Каролина, но в ответ встречает подозрительный взгляд:

– Что-то не похоже. Они наверняка нищие. Каролина стоит, держа на руках Тиру. А та знай себе кричит.

В этот момент появляется Ингеборг. Совершенно неожиданно. Они с Каролиной не договаривались о встрече. Словно ангел, ниспосланный с небес, Ингеборг, как обычно, тут же смекает, в чем дело.

– Нет-нет, сейчас нам некогда заниматься разговорами! – заявляет она, вежливо, но решительно подталкивая соседку к двери. Ингеборг говорит учтивым, однако не терпящим возражений голосом. Соседка тут же теряется и начинает извиняться.

– Я просто забеспокоилась… думала, могу чем-нибудь помочь…

– Спасибо, но мы справимся сами. Еще раз спасибо, что вы заглянули. Спасибо, спасибо, до свидания.

Ингеборг решительно захлопывает дверь и быстро подытоживает ситуацию.

– Пожалуй, мне нужно прямиком отправиться за покупками.

– Да, это было бы кстати. У нас к ужину ничего нет, и неизвестно, когда Оке в последний раз ел досыта.

Ингеборг уже снова на пороге.

– Сейчас все устроим. Я скоро приду! Я быстро!

Она убегает и вскоре возвращается, нагруженная покупками. Помимо еды она успела купить для Оке теплые носки и ботинки, а также ворох детской одежды для Тиры.

Видно, что Ингеборг привыкла к подобным ситуациям и что у нее, похоже, всегда есть при себе деньги. Насколько Каролина понимает, Ингеборг не бедна. Видимо, она получила наследство от родителей и сама распоряжается деньгами. В распоряжении Каролины не так уж много средств. Каждый месяц она получает небольшую сумму, на которую нужно прожить.

Она не хочет понапрасну выпрашивать деньги у мамы. Это деликатный вопрос. Конечно, у мамы Лидии вполне достаточно денег, чего не скажешь о маме Иде. Каролина строго следит за тем, чтобы не принимать никаких подарков из Замка Роз. Только от мамы Иды. Это для нее вопрос чести. Лучше голодать, чем жить подачками. Поэтому она хорошо понимает Оке.

Сейчас им нужно решить, как поступить с ботинками, которые Ингеборг купила для мальчика. Он притворяется, что их не видит, не проявляет ни малейшего интереса, когда Ингеборг достает их из коробки. То же самое было и с варежками, которые купила ему Каролина, – их он тоже брать не хотел. Но Ингеборг, очевидно, умеет вести себя в подобных ситуациях: у нее такой решительный вид, что Оке возражать не стал.

– Здесь не о чем рассуждать, Оке. Ботинки – твои. Никто, кроме тебя, не может их носить, так что, будь добр, надень!

Оке, мягко говоря, в замешательстве, но все же перестает сопротивляться и послушно зашнуровывает ботинки. А затем начинает расхаживать по комнате с гордым видом. Ботинки ему как раз впору – не велики и не малы.

– И никто, кроме меня, не может их носить, – довольно повторяет он.

Тем временем Каролина приготовляет корыто с теплой водой, чтобы искупать Тиру. Они осторожно опускают малышку в воду. Та сначала орет как резаная, но затем свыкается и начинает радостно гулить. Им даже удается вымыть ей голову. Прямо посреди макушки у нее смешно топорщится хохолок темных волос.

– Оке! Иди сюда, посмотри, какой красавицей стала Тира! – кричит Ингеборг.

Но Оке нет никакого дела до ребенка в корыте: наверное, боится, что и его постигнет та же участь.

Вымыв Тиру, девушки надевают на нее новую одежду и стелют в корзинке простынку и одеяльце.

Вечереет. На улице уже темным-темно. Часы тикают, время идет.

– Когда твоя мама обычно приходит домой? – спрашивает Ингеборг у Оке.

Тот и понятия не имеет.

– А ты знаешь, где твоя мама?

– Да, она моет посуду, – говорит Оке, но тут же пугается.

Об этом ему нельзя рассказывать! Он обещал маме, что никому не разболтает, где она работает! Слезы выступают у него на глазах. Ингеборг и Каролина принимаются его утешать.

– Ничего страшного, Оке. Тебе нечего бояться. Мы никому не расскажем. Мы ведь все понимаем!

Через некоторое время им удается убедить мальчика, что он не сказал ничего страшного. Наконец он и сам это понимает, и они продолжают начатый разговор.

– Ты можешь ничего больше нам не говорить, если не хочешь. Но мы должны знать, примерно в котором часу твоя мама приходит с работы. Понимаешь, она начнет беспокоиться, когда обнаружит, что вас нет дома. Нам нужно как-то ей сообщить, где вы находитесь. Вот почему мы спрашиваем.

Тогда Оке успокаивается. «Мама в „трактире"», – говорит он, но не знает, где находится этот трактир. Наверное, где-то очень далеко, вероятно, на другом конце города, потому что у мамы всегда ужасно болят ноги, когда она приходит домой.

– Но сейчас ее все равно нет дома, поэтому мы можем сыграть еще несколько раз, – говорит он.

Они уже успели поужинать и сейчас играют в настольную игру, которую Каролина вырезала из рождественского журнала. Малышку Тиру тоже покормили, и та уснула. Все в доме дышит тишиной и спокойствием.

Заметно, что Оке не прочь и остаться. Здесь светло и тепло. Каролине даже больно подумать о том, что вскоре им снова придется выпустить детей на мороз. Им с Ингеборг, разумеется, придется проводить их до дома.

Но эти крысы…

Нет, не может же она оставить детей там одних! У них наверняка холодно и не топлено. Пусть уж лучше переночуют у нее. Вот только что подумает мама, когда придет домой и увидит, что детей нет?

– Она все равно вернется только поздно ночью, – заверяет Оке. – Сейчас твой ход, Ингеборг!

Они играют еще один кон, но им становится все больше и больше не по себе.

– Нет, нельзя больше ждать, – говорит Ингеборг. – Отсюда ведь совсем недалеко. Может, кому-нибудь из нас сбегать туда? А дети пусть побудут здесь.

– А вдруг она еще не пришла?

– Тогда оставим ей записку. Кто пойдет – ты или я?..

Каролина встает.

– Оставайся. Схожу я!

Она надевает пальто и выбегает на улицу. Уже десятый час.

Каролина страшно торопится. Подморозило, на дороге скользко. Но идти совсем недалеко. На улице безлюдно. Этот квартал не из самых приятных в городе. Остается только надеяться, что никого не встретишь.

Откуда-то издалека доносятся шум и громкие голоса. Несколько пьяных бродяг слоняются по улице. Один из них вдруг отделяется от компании и направляется к Каролине, но она быстро сворачивает на задний двор, где живет Оке. Вряд ли старик успел ее заметить.

Двери в подъезды не заперты, вход свободен. В некоторых окнах горит свет, но в квартире, где живет Оке, темно. Каролина стучится в дверь – никто не отвечает. Она решает подождать на лестничной клетке, хочет было усесться на ступеньки, но вспоминает о крысах. Ей все время чудится звук без устали вгрызающихся в дерево зубов.

Где-то беспрерывно кашляет женщина.

Внезапно Каролина слышит, звуки чьих-то тяжелых шагов по булыжному двору. Она быстро выглядывает в окно. Это не мама Оке, а какой-то мужчина. Кажется, тот самый пьяница. Он направляется сюда, как раз в тот пролет, где стоит Каролина.

Куда же спрятаться?

Каролина не хочет встречаться с ним, но стоять здесь в темноте, на тесной лестничной площадке – не намного лучше. Если он поднимется сюда, на этот этаж, им не избежать встречи, она не сможет ни подняться, ни спуститься по лестнице.

Каролина устремляется вниз, но не успевает выбежать на улицу. Он уже вошел в подъезд. Придется как-то протиснуться мимо него. И как она ни старается как можно сильнее прижаться к стене, старик все равно ее замечает.

– А ты что тут делаешь? – спрашивает он.

– Я хотела навестить Оке.

Каролина пытается двинуться вперед, но он загораживает ей путь.

– Так поздно?

– Да. Вообще-то я ищу его маму.

– Ах вот как? А я тебе не подойду?

Каролина совсем теряется. А что если это отец Оке? Но мальчик никогда не говорил ни о каком отце, и Каролина думала, что он живет с мамой. Но в семье ведь есть еще грудной ребенок, так что почему бы не быть и отцу?

– Ну! Отвечай! Разве я не гожусь?

Он грубо хохочет, и в лицо Каролине ударяет запах перегара.

– Нет. Потому что я хочу поговорить с его мамой!

– Ах, вот оно что! Ты еще и дерзишь, девчонка! Что ты о себе вообразила? – выходит из себя старик.

Каролина предпринимает еще одну попытку протиснуться вперед.

– Ну-ну!

И его тяжелая рука, словно шлагбаум, опускается перед Каролиной.

– А ну-ка, послушаем! Чего еще желает маленькая фрекен?

– Я не собираюсь с вами разговаривать!

Голос Каролины звучит твердо, весь страх как рукой сняло. Этому мужлану ее не испугать, пусть не надеется!

Пьяница чувствует сопротивление, и это, видимо, настолько его поражает, что он теряет бдительность. Каролина тут же это замечает, неожиданно для него бросается вперед и выбегает во двор. Старик устремляется следом, пытается догнать, но безуспешно. Она быстро оказывается на улице.

Сейчас лучше всего вернуться домой и разузнать, как обстоят дела с отцом Оке. Может, он вовсе не такой опасный, как кажется. Но странно, что Оке никогда о нем не говорил!

Впрочем, ясно одно: было бы чистым безумием привести сюда детей и оставить их наедине с этим пропойцей. Каролине необходимо встретиться с мамой мальчика. Она приходит домой поздно ночью, по словам Оке, но для него ночь уже давно наступила, так что вполне возможно, что, отработав днем, мама приходит вечером. Может, подождать ее прямо на улице? Конечно, здесь холодно и сильно дует, но несколько минут можно вытерпеть.

Каролина понятия не имеет, с какой стороны может прийти мама Оке, и старается держаться поближе к воротам, ходит взад и вперед между фонарными столбами. Она не знает, сколько проходит времени, когда со стороны двора раздаются чьи-то шаги. Они кажутся Каролине знакомыми. Она тут же перебегает на другую сторону улицы и встает так, чтобы ее не было видно.

Так и есть, все тот же пьяница.

У него, очевидно, нет ключей, и он не может попасть в квартиру, иначе бы остался дома в такую погоду. Но вид у него, как у бродяги.

На улице особенно хорошо видно, что он сильно пьян: едва держится на ногах, шатается, словно на корабле в качку.

Выглядит он немолодым, скорее даже пожилым, но, возможно, родители Оке уже старые люди? Иногда Оке ведет себя как маленький старичок. Может, поэтому?

Дождавшись, пока старик скроется из виду, Каролина подходит к ближайшему фонарю. Она пишет коротенькую записку маме Оке о том, где находятся ее дети. Затем быстро забегает в дом и опускает бумажку в почтовый ящик у двери.

Часы на башне бьют десять.

Когда Каролина приходит домой, Оке уже спит. Он лежит на диване, накрывшись одеялом, а Ингеборг сидит рядом с вязанием.

– Ну вот, теперь у нее хотя бы есть наш адрес, – говорит Каролина. – Но дверь моего подъезда уже заперта. Так что нам придется следить за улицей. Остается только ждать.

Малышка Тира просыпается и гулит, лежа в корзинке. Девушки берут ее на руки и кормят молочной кашкой. Потом меняют пеленки. Когда они кладут девочку обратно в корзинку, Тира смотрит на них, шевелит ручками, улыбается и радостно щебечет.

– А тебе хотелось бы иметь такую малютку? – спрашивает Каролина.

Ингеборг призадумывается.

– Не знаю. А тебе?

Каролина склоняется над корзинкой.

– Каждый раз, когда я вижу таких малышей, мне кажется, что да. А впрочем, нет, не знаю… Вряд ли это совместимо с нашей профессией.

– Да, ты права.

Тира снова засыпает, и девушки наливают себе по чашке чая. То и дело по очереди выглядывают в окно на улицу.

Мама Оке приходит, когда уже переваливает за полночь.

Это маленькая, запуганная женщина. Она тихо шепчет, что она мама Оке, будто это какая-то тайна, и не называет своего имени. Говорит она быстро, слова проглатываются, и не смеет поднять глаза. Она все время смотрит в пол, кроме тех мгновений, когда ищет взглядом детей.

Мама Оке, видимо, моложе, чем выглядит, вряд ли намного старше Каролины и Ингеборг. Нужда и лишения оставили свой след, лицо у нее изможденное, но в глазах, по-прежнему молодых, затаилось какое-то тайное изумление.

С ней трудно договориться. Она упорно настаивает на том, чтобы немедленно разбудить детей и отправиться с ними домой.

Но Оке и маленькая Тира крепко спят.

В конце концов Ингеборг все же удается уговорить женщину выпить с ними чашечку кофе. Пока Каролина и Ингеборг накрывают на стол, она стоит, склонившись над Тирой. Каролина видит, что по щеке у нее стекает слеза; она быстро смахивает ее рукой и еще ниже склоняется над ребенком.

– Кофе уже готов! – Ингеборг зовет женщину к столу, не замечая, что та плачет.

Женщина покорно подходит, но продолжает стоять, замкнутая и напряженная, пока Ингеборг разливает кофе.

– Садитесь, пожалуйста!

Женщина неохотно усаживается на краешек стула.

В изразцовой печке весело потрескивает огонь, в комнате тепло и светло, да и кофе хорошо согревает. Каролина и Ингеборг тоже пьют кофе, хотя совсем недавно чаевничали, едят булочки и бутерброды, хотя еще не проголодались, и вслед за ними гостья осмеливается притронуться к еде.

Кофе действует на нее благотворно. Девушки замечают, что она согревается и напряжение ее постепенно исчезает. Она даже решается хорошенько усесться на стуле.

И вот наконец, смущенно улыбаясь, поднимает на них глаза. Некоторое время они молча смотрят друг на друга. Затем женщина протягивает через стол руку, чтобы представиться, и секунду колеблется между Ингеборг и Каролиной. Наконец выбирает Каролину.

– Герда, – произносит она.

– Каролина.

Они пожимают руки. Зачем женщина поворачивается к Ингеборг.

– Герда Густавссон.

Ингеборг кивает, называет свое имя и ненадолго задерживает руку Герды в своей.

– Добро пожаловать, Герда.

Тут лицо Герды заливается краской, она с детским испугом взирает на свои покрасневшие натруженные пальцы, которые Ингеборг держит в своих белых руках. И, поспешно отдернув руку, стыдливо шепчет:

– Простите, руки у меня загрубели.

Каролина быстро показывает ей свои ладони.

– И у меня тоже!

Но тут же смущается, заметив, что это уже давно не соответствует истине. Ее руки когда-то действительно были красными и шершавыми, но теперь они такие же белые, как у Ингеборг.

Каролина, смутившись, прячет их под стол.

А Герда прячет свои, усевшись на них.

Разговор затихает. Каролине хочется спросить Герду об отце Оке, но она не решается. Ингеборг интересуется, не желает ли Герда выпить еще кофе.

– Но я уже две чашки выпила!

– И я тоже, но все равно хочу еще чашечку. А может, и не одну!

Герда улыбается.

– Ну тогда это будет уже третья чашка! – восклицает она, не спуская глаз с кофейной струйки. На ее лице появляется такое выражение, будто она только что стала свидетельницей чуда. Затем берет в руки чашку и с восторгом смотрит на нее.

– Не правда ли, изумительно вкусный кофе?

– Да, очень вкусный!

Ингеборг кивает и подливает себе еще. И это она, которая вообще никогда не пьет кофе! У Каролины в чашке остался еще глоток.

Герда незаметно придвигает к себе кусочек сахара и отправляет его в рот. Но тут же сожалеет, вспомнив, что это вряд ли свидетельствует о хороших манерах, и поспешно выплевывает его в руку. Ей неловко.

– А я обычно пью кофе вприкуску… Но, может, здесь так не принято?

– Конечно, принято! Мы тоже так делаем! – в один голос заверяют ее Ингеборг и Каролина и кладут себе в рот по куску сахара.

У Герды и ее сына похожие манеры. Она точно так же, как Оке, по-детски радуется свалившемуся на нее счастью. Но не лишена она и гордости. Заметив новые ботинки Оке и одежду Тиры, Герда посерьезнела. Нет, она не может принять эти обновки. Видно, что ситуация ей крайне неприятна.

Ингеборг и Каролина тоже испытывают неловкость. Но они уверены, что смогут уговорить Герду. Дети все же важнее, чем задетая гордость.

В конце концов Каролина так и сказала шутя:

– Придется тебе проглотить эту пилюлю, Герда. Ничего не поделаешь! Ты тоже можешь нам чем-нибудь помочь!

Лицо Герды вспыхивает радостью. Да, конечно! Она очень хочет что-нибудь для них сделать! Прямо сейчас! Тут же!

– Скажите только что!

Она так же загорается идеей, как и ее сын, и принимается бегать по комнате, несмотря на то, что проработала целый день и едва держится на ногах. Но кофе подействовал возбуждающе. Девушкам пришлось приложить все усилия, чтобы Герда наконец поняла, что время уже далеко за полночь и сейчас они все равно не смогут придумать для нее какой-то работы.

Радость в глазах Герды гаснет.

– Да, конечно, вы говорите просто так. Вряд ли я смогу для вас что-то сделать. Я и сама это понимаю. Простите!

Каролина с упреком смотрит на нее.

– А вот здесь ты ошибаешься, Герда. Ты должна доверять нашим словам. Ты можешь многое для нас сделать. Но только не сейчас. Сейчас нам всем нужно ложиться спать. Завтра будет новый день.

И вдруг начинает смеяться. Она говорит, будто старая тетушка! Она сама это слышит. Но бедняжка Герда, наверное, думает, что Каролина смеется над ней. Потому что она совершила какую-нибудь оплошность. Герда краснеет, вид у нее становится несчастный. Каролина непроизвольно протягивает к ней руки и обнимает ее. И тогда лед между ними тает. Герда, которая все время была как натянутая струна, припадает к плечу Каролины и всхлипывает.

Вскоре все ее тело начинает сотрясаться от рыданий.

Ингеборг тоже подходит к ним, и вот они втроем стоят обнявшись. Каролина крепко прижимает к себе Герду, а Ингеборг успокаивающе поглаживает ее по волосам. Несколько минут они стоят так, давая Герде выплакаться.

Потом Герда хочет идти домой. Вид у нее решительный. Она начинает собирать детские вещи и подходит к Оке, намереваясь его разбудить.

– А ты уже натопила дома? – спрашивает Ингеборг.

– Нет, но там быстро нагреется. Только бы мне удалось развести огонь в печи. А дрова у меня есть.

– В таком случае мы пойдем с тобой! – заявляет Каролина. – Тебе понадобится наша помощь.

По Герда и слышать об этом не хочет. Они и так ей уже достаточно помогли. Она продолжает трясти Оке, пытаясь его разбудить. Но тот что-то жалобно бормочет во сне и отворачивается к стене.

Каролина умоляющим взглядом смотрит на Герду:

– Оставь их в покое, пусть спят. Им так хочется поспать здесь сегодня ночью. Да и ты можешь остаться. Матрасов и подушек у меня достаточно.

– Прекрасно. В таком случае останусь и я! – заявляет Ингеборг. – У меня нет ни малейшего желания выходить сейчас на мороз. Места здесь всем хватит!

– Вы это серьезно?

Герда переводит взгляд с одной на другую. Ей трудно поверить, что они не шутят, и она испытующим взглядом смотрит на обеих. Но Ингеборг принимается их подгонять.

– Послушайте! Не можем же мы тут стоять и смотреть друг на друга! Давайте-ка лучше постелем себе кровати!

Герда тяжело вздыхает. Затем, прежде чем начать помогать Каролине, которая уже принялась доставать одеяла, подушки и матрасы, она подбегает к дивану, на котором спит Оке, и легонько поглаживает его по спине, а после этого бросается к корзинке, чтобы приласкать Тиру. Девушкам пришлось еще немало побегать, прежде чем они окончательно решили, где и как им себе постелить.

Тут вдруг Каролина поднимает взгляд на Оке. Тот сидит на диване и внимательно наблюдает за ними. Он весь розовый и теплый со сна и глядит на них блестящими глазами. Видимо, он еще не окончательно проснулся и думает, что все это ему только спится. Почувствовав на себе взгляд Каролины, он снова ныряет под одеяло и тут же засыпает.

Постельное белье долго пролежало в холодной кладовке, поэтому прежде чем его постелить, девушкам пришлось развесить его перед кафельной печкой, чтобы оно согрелось. Тем временем Ингеборг варит еще кофе, и Герда выпивает четвертую и пятую чашку. Она старательно ведет им счет. «И чем только все это кончится?» – с восхищением думает она. Ведь такое количество кофе ей еще в жизни не приходилось пить!

И вот теперь, когда они сидят за столом в тишине и спокойствии, Каролина рассказывает о мужчине, которого она встретила во дворе, где живет Герда. Сейчас для этого наступил подходящий момент. Между ними – атмосфера полного доверия. И Герда осмеливается быть откровенной.

– Он, конечно, был пьян?

Это первое, что она спрашивает, и Каролина согласно кивает.

– Да, пожалуй, что так.

Герда потягивает кофе и некоторое время сидит, призадумавшись. Затем продолжает:

– Он не знает, где я работаю. Да ему это и не нужно знать. А работаю я посудомойкой в небольшом трактире. А этот… он только и думает что о выпивке, так что сами догадываетесь, к чему вес это может привести. Даже если там и продают спиртное, мне-то оно все равно недоступно. Особенно для него. Но он этого не понимает. Не знаю, сколько раз я из-за него теряла работу. То же самое будет и здесь, так что ему не нужно знать. Оке тоже это понимает. Он ему ничего не скажет. Он знает, что для нас это может означать. Если я снова потеряю работу, и мы останемся без денег… На что нам тогда жить?

– Значит, вы не живете вместе? – спрашивает Ингеборг.

– Нет, что вы, боже упаси! – отмахивается Герда. – Что это была бы за жизнь?

– Оке никогда не рассказывал нам об отце. Поэтому мы не знали…

Это спрашивает Каролина, но Герда непонимающе смотрит на нее.

– Нет, с какой стати ему о нем рассказывать?

Она качает головой, но тут до нее доходит, что Каролина имеет в виду. Лицо ее становится печальным.

– Их отец умер. Он умер незадолго до того, как родилась Тира.

Герда с удивлением смотрит на девушек.

– Разве Оке вам ничего не говорил?

– Нет.

Она снова вздыхает.

– Он, видимо, хочет забыть. Это было для нас трудное время. Рольф… так звали моего мужа, он, понимаете ли, был не вполне здоров. Надежды было мало, хотя мы и старались вида не показывать. Ведь людям это свойственно?

Она снова беспомощным взглядом вопросительно смотрит на них.

– Не гак ли? Ведь людям свойственно так поступать?

– Пожалуй, что так…

Каролина наливает ей шестую чашку.

– Но этот мужчина, которого я встретила… Кто он?

– Это же мой отец!

Стало быть, это дедушка Оке! Ах, вот оно что! Тогда Каролина понимает! Вот почему она подумала, что он такой старый.

Бедная Герда… Бедные дети…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– Что с тобой, Герда? У тебя такой задумчивый вид.

Это спрашивает Каролина. Герда вместе с детьми переехала к ней. Ей пришлось покинуть свое жилище. Другого выхода не было. Каролина и Ингеборг сразу это поняли, когда пришли к ней домой. Там все выглядело просто ужасно: во всех углах крысиные норы, дыра в дымоходе, огонь прорывался внутрь, что было крайне опасно. Все ее жилище состояло из одной-единственной комнаты с небольшой ржавой печкой, в которой невозможно как следует топить. Другого очага в доме не было.

Герда, как могла, заткнула все крысиные норы. Но ничто не могло остановить этих бестий. Им всегда удавалось ее перехитрить. Повсюду сверкали их глаза, метались их длинные хвосты, слышался скрежет их зубов.

Эта комната была совсем непригодна для жилья. Герда и сама это понимала. И все же Каролине и Ингеборг пришлось долго ее убеждать, прежде чем она согласилась на переезд. Какой-никакой, а это все же ее дом. Она боялась стать кому-либо в тягость. Каролине пришлось постоянно напоминать ей о детях.

– Подумай об Оке и Тире, Герда! Нельзя, чтобы они жили в таких условиях!

В конце концов Герда согласилась на время переехать к Каролине, пока будет подыскивать себе новое жилье. Собрала все самое необходимое и вместе с детьми покинула свой дом.

У Каролины всего две небольшие комнаты, но есть еще и кухня, так что устроились они неплохо. Оке и Тиру поселили в одной комнате, а Герда, которая обычно работала допоздна, разместилась на кухне. Они жили у нее уже больше месяца.

Оке и Тира не доставляли ей никаких хлопот. Днем с ними оставалась Герда, пока Каролина была на занятиях в театральной школе. А по вечерам Герда работала и редко приходила домой до полуночи. Тогда за детьми присматривала Каролина, и она ничего не имела против. Каролина вообще неравнодушна к детям. А Оке и Тира к тому же такие преданные. Каролина чувствует, что они ее любят. Это она по вечерам укладывает их спать и будит по утрам. Герде необходимо высыпаться, ведь она очень поздно приходит с работы.

Вообще для Каролины это было счастливое время. Единственно, что беспокоило ее, это то, что она не могла работать. Хотя Ингеборг и помогала ей как могла. Она часто сидела с детьми, чтобы Каролина могла выкроить время для себя. Она также предложила Каролине приходить работать к ней домой. Но Каролине трудно сосредоточиться вне дома. К тому же ей нужны ее зеркала.

Поэтому нужно было как можно скорее подыскать Герде новое жилье. Она и сама к этому стремилась. Ей хотелось иметь собственный дом, но у нее не было на это средств. Те квартиры, которые она им показывала, были не намного лучше прежней.

Было заметно, что подобная зависимость ужасно тяготила Герду, и она все время стремилась чем-то отблагодарить подруг. В свободное время она старалась как можно больше помогать и всячески им угождать, прибиралась в комнатах, не давая себе ни минуты покоя. И вечно была начеку, постоянно боясь оказаться в тягость. Даже тогда, когда дело касалось детей. Герда не спускала с них глаз и без конца делала им замечания. Каролина часто упрекала ее за это. Тогда она ужасно расстраивалась. И при каждой подобной стычке впадала в задумчивость. Когда Каролина спрашивала ее, в чем дело, она не отвечала. Так повторялось всякий раз. Чаще всего Каролина оставляла ее в покое, но все равно замечала, что Герда постоянно в подавленном настроении.

В койне концов Каролина решила поговорить с ней начистоту.

– Герда, миленькая, скажи, что тебя так сильно тревожит? А то я буду думать, что я во всем виновата.

О нет! Сущие пустяки! Она просто боится, что мало им помогает.

– Но ты ведь знаешь, что это неправда! Нет, здесь что-то другое. И я хочу знать что. Я не отстану, пока не узнаю.

Герда, сгорбившись, сидела за столом. Но вдруг выпрямилась и посмотрела Каролине прямо в глаза. В ее взгляде мелькнуло недоверие. С горечью в голосе она проговорила:

– Стоит ли человеку полагаться на других людей? Вот о чем я тут размышляю.

Каролина оторопела. Такого она совсем не ожидала.

– Стоит ли?.. Что ты хочешь этим сказать?

Тут Герда расплакалась. Постепенно выяснилось, что она просто не может понять, как можно относиться к ней с такой добротой, с какой к ней относится Каролина. И Ингеборг. Все это идет вразрез с ее прежними представлениями о людях.

Почему они все это для нее делают? Ведь она для них ничего не сделала? Эта мысль постоянно ее мучит. В один прекрасный день она наверняка им надоест.

Бедная Герда! Она была потрясена до глубины души. Она никак не могла понять, что Каролина и Ингеборг по-настоящему любят ее и ее детей. Нет, их не за что любить, только и твердила она. Что в них такого особенного? По сравнению с Каролиной и Ингеборг!

Девушкам было трудно переубедить Герду. Она так сильно сомневалась в собственных достоинствах, что с подозрением относилась ко всем, кто этого не делал. У нее полностью отсутствовала всякая вера в себя.

Ей, конечно, нужно как можно скорее приобрести себе новое жилище, чтобы убедиться, что она сама, без посторонней помощи, в состоянии устроить свою жизнь и жизнь своих детей. Эта помощь была временной, она нуждалась в ней только в самом начале. Как раз для того, чтобы в дальнейшем суметь справиться самой.

Все люди когда-то нуждаются в помощи. Каролина – не меньше других. Если бы только Герда могла это понять! Каролине потребовалось немало времени, чтобы ее убедить, и в конце концов Герда, казалось, начала понимать.

Проблема заключалась в том, что у нее не было денег. Она просто не могла позволить себе приобрести приличную квартиру. Это была ее больная мозоль.

Тогда в дело вмешалась Ингеборг, и когда она это сделала, все устроилось наилучшим образом. Ингеборг точно знала, о какой квартире мечтала Герда.

Однажды, когда они гуляли по улице, Ингеборг обратила внимание на то, что Герда останавливается перед всеми домами с эркером. А затем долго стоит, склонив голову набок, и предается мечтаниям. Выяснилось, что больше всего на свете ей хотелось бы когда-нибудь пожить в маленькой комнатке с эркером.

Ингеборг про себя это отметила.

«Я добьюсь того, чтобы Герда наконец получила свой эркер», – подумала она и бросилась на поиски. И вскоре ей действительно удалось найти квартиру с комнатой, в которой имелся симпатичный эркер с высокими окнами и видом на маленький дворик с цветочными клумбами и красивой липой в центре. В квартире имелась просторная кухня со множеством шкафчиков, а также небольшая клетушка с окном, которая могла бы послужить комнаткой Оке.

Ингеборг не хотела говорить, сколько стоила эта квартира. Она сияла ее для себя, а потом стала сдавать Герде за небольшую плату, которую та без труда могла вносить.

Когда пришло время обставлять квартиру, оказалось, что у Ингеборг уже имелась необходимая мебель и прочая утварь, которые до поры до времени хранились на разных складах. Все это как раз пригодилось.

Теперь у Герды была прекрасная квартирка, и она ужасно довольна. Сейчас самое главное – держать в неведении отца. Пока Герда жила у Каролины, она чувствовала себя в безопасности. Тогда никому не было известно о том, где она находилась. И Герда могла сохранить свой старый адрес.

Но когда она переехала на другую квартиру, то была вынуждена уведомить власти о переезде и сообщить им новый адрес.

В конце концов ей будет нелегко избежать встречи с отцом. Он отлично знал, что нужно сделать для того, чтобы разузнать ее новый адрес. Это было нехитрое дело: стоило лишь заглянуть в пасторскую контору.

Но на небольшую передышку Герда все же могла рассчитывать. Ее отец был не слишком предприимчив, особенно когда находился в запое. Тогда он вообще старался не показываться властям на глаза.

Но ясное дело: над ними постоянно висела эта угроза.

До сих пор Герде везло. Ей еще ни разу не пришлось встретиться с отцом. Труднее всего сохранить в тайне от соседей, куда она переехала. Они, разумеется, сгорали от любопытства. Особенно та рослая женщина из прачечной. Она была знакома с отцом и всеми средствами пыталась выведать у Герды, где она теперь обитает. Но Герда не поддавалась на ее уловки и молчала как рыба.

Но Каролина уже несколько раз сталкивалась со стариком. Тот пристально вглядывался в нее, но, видимо, не узнавал. А может, в глубине души у него сохранилось неприятное чувство, что им когда-то уже довелось встретиться, и что при той встрече он оказался не на высоте.

Как бы то ни было, Герда должна радоваться, пока это возможно. Нет смысла заранее беспокоиться о том, что может произойти, а надо жить сегодняшним днем. Она, по ее словам, полагалась на милость божью.

Герда и Ингеборг теперь часто вместе ходили в церковь, а Каролина тем временем присматривала за детьми. Герда была верующей и всегда мечтала о том, чтобы ходить в церковь, но не осмеливалась это делать одна. Теперь же вся ее душа была переполнена благодарностью, но так как ни Каролина, ни Ингеборг и слышать не хотели ни о какой благодарности, Герда осыпала благодарностями Бога.

Таким образом, Каролина снова осталась одна и теперь может заниматься, чем хочет. Для нее это большое облегчение. Хотя иногда она и скучает по детям. Но ей нужно работать, а встречаться с детьми в свободное время ей ничто не помешает.

Они часто ходят гулять на кладбище. Оке изо всех сил пытается спасти своих снежных ангелов, но дни стоят солнечные, снег начинает постепенно сходить. Скоро ангелам придется совсем худо. И Оке сильно из-за этого переживает.

– Тогда они тоже умрут, – мрачно говорит он Каролине.

– Да, но на будущую зиму мы слепим новых.

– Но это не одно и то же.

– Да, конечно. Но во всяком случае это утешает.

– Но только не детей в могилах, – Оке грустно качает головой. – У них не будет никакой радости до следующей зимы.

– Но мы можем придумать для них что-нибудь другое.

– А что именно?

В его голосе слышится сомнение.

– Посмотрим, – уклончиво отвечает Каролина. – Всегда можно что-нибудь придумать!

Оке презрительно фыркает. Подобное ему приходилось слышать и раньше. Звучит многообещающе, но все это лишь пустые фразы.

– А умерших детишек все-таки жаль! – с укоризной заявляет он.

Совсем еще недавно он верил в то, что умершие дети становятся упитанными и счастливыми на небесах. Они ведь превращаются в ангелов, а ангелы наверняка богатые, и их там хорошо кормят. В то время Оке был и сам не прочь стать ангелом и досыта наесться. Но теперь он уже так не рассуждает. И это хороший знак. Ведь ему больше не приходится мерзнуть и голодать. Теперь ему хорошо, и у него нет ни малейшего желания расставаться с земной жизнью. Вот поэтому ему так жаль «умерших детишек», как он говорит.

Весна уже вовсю наступает. Днем крыши домов сверкают на солнце, а за окнами блестит капель. Когда же спускаются сумерки, то трепещущие на снегу тени становятся совсем синими. Жизнь постепенно возвращается назад.

Но вправе ли человек быть счастливым, когда в мире бушует война?

Повсюду, почти на каждом углу Каролине встречаются газетные листки с черными заголовками.

Повинуясь внутреннему долгу, она всегда останавливается и долго взирает на них. Но самое страшное, что они почти совсем ее не задевают. Как можно оставаться такой равнодушной ко всему этому бездонному человеческому страданию? Но она почти ничего не чувствует. Это непростительно. Тогда Каролина покупает газеты и начинает читать, пытаясь понять происходящее в мире, но не может сосредоточиться и только рассеянно скользит глазами по строчкам, перелистывает страницы, не понимая того, что читает.

Другое дело – Ингеборг. Та чувствует себя лично причастной ко всему, что происходит в мире. Она по собственной инициативе обратилась к различным организациям, чтобы суметь принести как можно больше пользы. А в свободное время она вяжет и вяжет…

Она, похоже, совсем не знает усталости. Иногда Каролине кажется, что Ингеборг обладает упорством и пылом, которых нет у нее самой. И все же она точно знает, что где-то внутри, в самой глубине ее души тоже имеется нечто подобное, но просто сейчас это ей недоступно. Она так быстро устает. Раньше с ней этого никогда не случалось.

– Мне так бы хотелось быть похожей на тебя, – говорит она Ингеборг. – И как только у тебя сил на все хватает?

Ингеборг устремляет на нее взгляд своих больших, ясных глаз.

– А мне бы так хотелось быть похожей на тебя…

– Но я же ни в чем не могу добиться успеха. Даже в театре. Только топчусь на месте. Ты ведь сама это замечала?

Ингеборг качает головой и берет ее руки в свои.

– Что такое ты говоришь? Ты никогда не была так хороша на сцене, как сейчас. Ты намного лучше любого из нас.

Каролина изумлена. А она-то все время считала, что уже давно зашла в тупик. Что она застыла на одном месте и не может двинуться дальше.

Некоторое время Ингеборг сидит молча. Потом вздыхает и легонько пожимает руки Каролины.

– Тебе нужно этому радоваться.

– Радоваться тому, что я стою на месте? Что ты имеешь в виду?

Ингеборг улыбается, но потом снова становится серьезной.

– Ты находишься в самом процессе развития, Каролина. Хотя ты сама сейчас этого не замечаешь. На самом деле это я топчусь на одном месте. Я могу казаться ужасно амбициозной, но это только видимость. Я стараюсь быть предприимчивой, потому что неспособна ни на что другое. Это стало для меня тяжелой обузой.

– О чем ты?

Ингеборг вздыхает и смотрит на нее грустным взглядом.

– Я потеряла саму себя. В этом весь секрет. Я стараюсь быть той, кем когда-то была. Я просто играю роль самой себя.

– Разве? Я этого не замечала!

– Да. Я все время только этим и занималась.

– В таком случае тебе это хорошо удалось.

Каролина пытается отшутиться, но Ингеборг медленно качает головой:

– Возможно. Но…

Когда-то они обещали предупредить друг друга в случае, если кто-то из них начнет играть роль самого себя. Ингеборг, стало быть, как раз этим и занималась, а Каролина даже ничего не заметила. Но этого не может быть! Каролина пытается ей это объяснить, но та только опускает глаза и вздыхает. Какая-то она сегодня странная!

Но вот Ингеборг снова поднимает глаза и пристальным взглядом смотрит на Каролину. Глаза ее полны слез и печали, но остаются такими же лучистыми, как и прежде.

Такие глаза невозможно не любить.

Ингеборг продолжает:

– Тебе так и не довелось узнать меня, Каролина. На самом деле я исчезла задолго до того, как мы встретились. Ты знаешь только копию, только роль, которую я играю. А подлинник ты так и не встретила.

Каролина непонимающе смотрит на нее. Ингеборг говорит так же, как она сама в минуты беспросветного отчаяния. Но нет! Она не желает слышать подобных речей! Вне себя от волнения, Каролина хватает Ингеборг за плечи и начинает се яростно трясти:

– Это неправда! Ты мне лжешь, Ингеборг!

Ингеборг нерешительно пытается схватить руки Каролины, но та грубо ее отталкивает. Ингеборг говорит:

– Тебе не стоит завидовать мне, Каролина. Я, как Герда, должна постоянно заботиться о том, чтобы быть полезной. Вся разница лишь в том, что у Герды долг лишь воображаемый. Перед Богом, перед всем светом. В то время как мой долг настоящий. И речь здесь идет не о благодарности.

Ингеборг говорит спокойным, деловитым тоном. Как будто рассказывает о ком-то другом, а не о самой себе. Каролине все это хорошо знакомо, и ей хотелось бы обнять Ингеборг, но что-то ее удерживает. Все это так непохоже на Ингеборг.

Но вот Ингеборг поднимается, энергично встряхивает головой и неожиданно с улыбкой заявляет:

– А впрочем, красавица моя, некогда нам тут заниматься философскими рассуждениями. У нас уйма других дел! Идем, Каролина!

Каролина тоже встает. Ей хотелось бы продолжить начатый разговор, но если Ингеборг не хочет, то… Не может же она допытываться.

Этот долг, о котором говорила Ингеборг, что бы это могло быть? И перед кем она чувствует себя в долгу?

Перед каким-то человеком, разумеется…

Но существуют ли вообще люди без долгов? Разве у Каролины их нет? Не чувствует ли она себя в долгу перед Арильдом? Да наверняка найдется еще немало людей, которым она причинила зло. Человек не всегда замечает, что кого-то обидел. Осознает лишь свою вину, но не знает, перед кем.

Всю жизнь Каролина была занята собой. Можно было бы подумать, что это качество теперь проявится еще больше, когда она собирается стать актрисой. Для того чтобы заглянуть в душу другого человека, нужно забыть о себе. Как в жизни, так и в театре. Тот, кто этого не умеет, никогда не станет хорошим актером.

В то же время актеру необходимо видеть себя со стороны. В последнее время Каролине не удавалось найти золотую середину. Поэтому она и чувствовала себя ни к чему непригодной. Впрочем, роль, над которой она сейчас работает, тоже чрезвычайно сложна. Вопрос в том, подходит ли она ей вообще? Не слишком ли это благородный для нее персонаж?

Это как раз та самая роль, которую Ингеборг играла осенью, – роль Иоанны из пьесы Шиллера «Орлеанская дева». Тогда Каролина не смогла по достоинству оценить игру Ингеборг, но сейчас, чем больше она сама работает над ролью Орлеанской девы, тем больше и больше восхищается достижениями Ингеборг.

Во-первых, Ингеборг в высшей степени обладает всеми необходимыми внешними данными: открытым лицом, лучистыми глазами, мягкими движениями, твердым голосом.

Но одной внешности было бы недостаточно, если бы она вдобавок не обладала подходящими внутренними качествами: набожностью, добротой, готовностью к самопожертвованию в сочетании с готовностью к борьбе, силой характера и мягким нравом.

Все это у нее, Ингеборг, несомненно есть. Каролина это знает. Поэтому ей так тяжело слышать, как Ингеборг оговаривает саму себя. Наводит на себя напраслину, которая вовсе не приличествует Ингеборг. Каролина сама иногда себе такое позволяет, поэтому ее так сильно это задело. Она думала, что только она на это способна. Хотя ее это тоже не красит.

В остальном же Ингеборг – по крайней мере, согласно ее собственным словам – «обычная, в высшей степени заурядная, ничем не выдающаяся особа». Так она обычно описывает себя. Однако редко упоминает о своей религии, хотя религия и является для нее самым важным в мире, без чего она не могла бы обойтись.

В чем же тогда состоит ее «вина»?

А что если Иоанна Лотарингская тоже чувствовала какую-то тайную вину? Почему бы и нет? А ведь это интересная мысль. Каролина читает о Иоанне все, что попадается ей под руку. В надежде найти что-то скрытое, тайное, какую-нибудь зацепку. И вдруг ее осеняет! Какое ей, Каролине Якобссон, до всего этого дело сегодня, почти пятьсот лет спустя? Разве это не попытка что-то пронюхать, разузнать?

Вот о чем нужно себя спросить.

Все же это были люди из плоти и крови. А не исторические образцы добродетели. В драме Шекспира «Генрих VI» Иоанна изображена настоящей ведьмой. За колдовство ее приговорили к сожжению на костре. Но в то время подобная участь постигла не одну ее, и это, видимо, оказало влияние на Шекспира. В остальном же мнения исследователей об Иоанне расходятся. Так бывает всегда, когда речь идет о выдающихся личностях. На самом деле возможны разные толкования.

Может, Иоанна Лотарингская в глубине души – точно так же, как Ингеборг, – была просто обыкновенной, здравомыслящей девушкой? А это ведь вполне допустимая мысль. Иоанну часто описывают «простой, смелой и отчаянной» девушкой, с «сочной, выразительной» речью. Совсем непохожей на святую, иными словами.

Ей было всего тринадцать лет, когда она впервые поняла свое истинное предназначение и услышала «голоса с небес». Голоса не переставали в ней звучать, и в конце концов она сама стала считать себя избранной, орудием Бога на земле. Иоанне пришлось изменить всю свою жизнь, пожертвовать всем, даже собой. И она пошла на это, не задумываясь, не испытывая ни малейшего сомнения.

Ингеборг вполне могла поступить точно так же, последовать своему призванию, смириться со своей жестокой судьбой. Она бы даже не сочла это жертвой. А посчитала бы великой честью. Точно так же, как Иоанна. Наверное, поэтому Ингеборг так успешно удалось сыграть осенью роль Орлеанской девы.

Но как раз в этом и состоит различие между Ингеборг и Каролиной.

Каролина вовсе не готова к смирению и самопожертвованию.

Поэтому ей никогда не удастся так правдиво сыграть роль Иоанны, как это удалось сделать Ингеборг.

Однако ей все же понятна пылкая восторженность Иоанны.

Для того чтобы суметь исполнить свое тяжкое предназначение, Иоанна вынуждена пребывать в постоянном экстазе, ее жизнь становится исключительно духовной. В то же время она сознает, что является всего лишь простой смертной. В этом есть что-то завораживающее. Грандиозное.

Но это, разумеется, далеко не простая роль.

Прошлой весной Каролина вместе с мамой смотрела этот спектакль в Шведском театре. Роль Иоанны тогда исполняла Полина Бруниус. Очень красивая актриса. И ужасно талантливая. Она отлично владела текстом. Можно было умереть от зависти, слушая ее. Мама была глубоко тронута.

Но несмотря на всю свою зрелищность, спектакль оставил Каролину равнодушной. Для того чтобы суметь понять Иоанну, нужно ее полюбить. Но ту Деву было невозможно любить, невозможно было хоть немного к ней приблизиться. Она была слишком возвышенна, святая уже с самого начала.

За всю пьесу Иоанна нисколько не изменилась. Это лишило роль драматизма. Убедительности.

Тогда Каролина думала, что никогда не возьмется за эту роль. И все же взялась. Хотя могла бы выбрать что-то другое. Однако почувствовала в душе вызов сыграть именно этот характер.

Выбирая себе роль Иоанны, Каролина задумала одну тайную мысль: если ей удастся убедительно изобразить на сцене Иоанну, тогда, может, окажется так, что для нее как личности еще не все потеряно. Тогда это могло бы означать, что у нее все же есть некоторые хорошие черты характера. И, возможно, где-нибудь там, в самых потаенных уголках ее души, вдруг проявятся какие-нибудь благородные качества.

В этой роли Каролина должна полагаться лишь на саму себя. Она была бы обречена на неудачу, если попыталась бы подражать какой-нибудь другой актрисе. Впрочем, так оно всегда и бывает. Имитация, какой бы достоверной она ни была, всегда будет пустой и поверхностной.

Поэтому слова Ингеборг о том, что Каролина сейчас как никогда хороша на сцене, оказали на нее такое благодатное действие. Даже если ей трудно в это поверить, то необходимо было это услышать.

Но, наверное, всем актерам должно быть чрезвычайно трудно играть благородные роли. Как может быть иначе?

В глубине души каждый человек знает, что он из себя представляет. Маленькое, серенькое, ничем не примечательное существо. А играть возвышенные, благородные характеры – все равно что надевать на себя чужое оперение. Когда сознаешь, что твоя собственная духовная жизнь намного беднее, ты стараешься присвоить себе качества, которых у тебя нет. Или за которые ты можешь постоять.

К сожалению, так оно и есть. Источник вдохновения для всех творческих личностей – только они сами. Только их более или менее богатые внутренние ресурсы. Своя фантазия. Интуиция. Чувства. И иногда они понимают, что этого совсем не достаточно. Как сейчас случилось с Каролиной.

Но хорошо еще, что со стороны ничего этого не заметно, как утверждает Ингеборг. В то же время Каролину это немного волнует: как правило, она всегда знает, хорошо или плохо играет. В данном случае она, стало быть, играет хорошо, хотя сама этого не знает. А совершать бессознательные поступки совсем не в ее духе.

Но довольно об этом. На свете есть немало других вещей, о которых можно размышлять.

Весна наступает стремительно. Вот уже приближается Пасха. Снова приходят письма из Замка Роз. Мама просит Каролину приехать к ним в гости.

И Берта опять поедет туда! Мама пытается заманить Каролину под этим предлогом. Но Берта сама еще ничего об этом ей не писала. От нее теперь редко приходят письма.

Каролина уже несколько раз писала Берте, но ответа так и не получила. Она рассказывала ей о своей работе над ролью Орлеанской девы. А в своих последних письмах также упоминала о Герде и о ее детях. Это непременно должно заинтересовать Берту. Еще Каролина пошутила, что сейчас ей приходится играть совсем иную Деву, чем ту, которую она играла, работая горничной у них в доме. Неужели Берта обиделась на нее за эту шутку? Это было бы совсем на нее не похоже.

Но может, сейчас ей много задают в школе? Хотя это никогда не мешало ей писать письма.

Неужели они все больше и больше отдаляются друг от друга?

При мысли об этом у Каролины сжимается сердце. Нет! Она никогда не сможет в это поверить! Это просто невозможно.

На сей раз Каролина все же решает поехать в Замок Роз.

Она может еще некоторое время повременить с ответом на письмо мамы и подождать, пока Берта не ответит первой. И если Берта напишет и попросит Каролину тоже поехать туда, тогда это будет совсем другое дело. Тогда Каролина поедет. Без всяких оговорок.

Да, тогда она поедет в Замок Роз! Хотя бы ради Берты.

А ради Арильда и Розильды?

Неужели они больше для нее ничего не значат?

«Дорогая Сага!

Давно я тебе не писала. Но, во-первых, у меня, как ты знаешь, дома было полно народу, и это доставляло мне много хлопот. Сначала, как известно, переезд Герды. Затем эта роль – Иоанны Лотарингской, – с которой я до сих пор все никак не могу разобраться.

Порой я чувствовала себя такой усталой, как будто была чем-то больна.

Хотя это совсем не так, и сейчас с приходом весны все наверняка станет легче.

Вот только с Бертой…

С Надей и Роландом…

С Арильдом и Розильдой…

И это я, которая всегда мечтала о братьях и сестрах! А теперь, когда у меня их так много – целых пятеро – я словно хочу оттолкнуть их от себя. Закрыть перед ними дверь. Запереться от них. Ты меня понимаешь?

В последнее время я почти никогда о них даже не думаю.

Разве это не ужасно? Я стремлюсь общаться с другими людьми, но только не с ними.

Дружба с Ингеборг теперь для меня намного важнее.

Как же так может быть?

Раньше я не осмеливалась об этом задумываться, но дела обстоят именно так. Сейчас я это и сама вижу.

И чувствую себя предательницей.

Хуже всего, что все происходит как будто не по моей воле. Я не понимаю, что со мной творится. Я была так счастлива, когда у меня наконец появились братья и сестры… И даже представить себе не могла, что все может так плохо кончиться.

Конечно, все это из-за того, что я плохая сестра.

А я-то думала, что я всего-навсего плохая актриса…

Но теперь я начинаю думать, что, может, я вдобавок еще и плохой человек?

В таком случае мне никогда не стать хорошей актрисой. Для меня все эти понятия нераздельно связаны. Поэтому я нуждаюсь в твоей помощи, Сага! Твоей и ничьей больше. Потому как помощь должна прийти изнутри. Ты ведь тоже это знаешь!

Почему же тогда ты мне не отвечаешь? Ведь ты есть на свете!

Прислушайся же хоть раз к «гласу вопиющего в пустыне»!

Поделись со мной своими благородными качествами!

Почему бы тебе не помочь мне с Иоанной?

Ингеборг верит в то, что однажды я буду играть «на национальной сцене». И это вполне возможно. Но только с твоей помощью.

Твоя К.»

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Весна – счастливая пора.

Так хочется в кого-нибудь влюбиться! По-настоящему!

Каролина иногда думает об этом, когда гуляет по городу. Над головой раскинулось небо, воздух как будто светится. Каждый день после окончания занятий она идет бродить по улицам, с мучительной тоской. Но тоска по чему – она не знает.

А влюбиться ей не в кого.

Разве что в Давида? Он по-прежнему так же назойлив, а она – все так же холодна к нему. Они играют свои заданные, раз и навсегда установленные роли. Так что ни о какой весенней влюбленности не может быть и речи. Это только стало бы похоже на старую заигранную пьесу – забавно для публики, но скучно для актеров.

Играть одну и ту же пьесу, одну и ту же роль, с одними и теми же актерами, день за днем, месяц за месяцем – как можно такое вынести?

Это единственное в будущей профессии, что заставляет ее иногда сомневаться в своем выборе. Она смертельно боится повторов! Но ведь сама жизнь не свободна от них. Что же делать?

Часто дойдя до определенного предела, Каролина спасается бегством.

Из Замка Роз она сбежала в театр – не могла больше выносить той роли, которую стало невозможно развивать дальше, во всяком случае тогда. Не могла больше придумать ничего нового, плодотворного и начала повторяться.

И других она тоже не могла вдохновить. Пока Каролина знала, что в состоянии чем-то осчастливить людей в своем окружении – в первую очередь Арильда и Розильду, – она еще могла защищать свою роль. Но как только она начала сомневаться в самой себе, это стало совершенно невозможно.

К тому же в замке отсутствовал режиссер. Как это часто случается в жизни.

Какое-то время Каролина сама пыталась управлять спектаклем, но из этого ничего хорошего не вышло. Да и настоящей пьесой это нельзя было назвать, так как другие участники и понятия не имели, что играют в каком-то спектакле – в ее собственной причудливой драме. Точно так же, как она в свое время не знала, что участвует в пьесе Давида. Теперь же, когда ей это известно, отношения между ней и Давидом стали намного проще.

В Замке Роз она сама не понимала, в какую игру вовлечена.

Но в театре, где актеры знают, в какой пьесе участвуют, хорошо уяснили себе ее содержание и заучили свои роли, все происходит, естественно, совсем по-другому. Когда все знают условия игры, тогда, возможно, исчезает ощущение повтора. И может родиться что-то новое. Даже если актер получает уже готовую роль, он с каждым днем ощущает себя по-разному. Ведь в душе человека постоянно происходят какие-то перемены, поэтому и роли, которые он играет, тоже должны развиваться. Кто знает, может, даже интереснее изо дня в день на протяжении длительного времени играть одну и ту же роль?

Если как следует разобраться, то в жизни происходит примерно то же самое. Человеку только кажется, что в жизни все повторяется. Но для того, чтобы суметь это понять, требуется время.

Другими словами, от жизни нельзя убежать. И Каролина никогда больше не станет этого делать.

ОТВЕРГНУТЫЙ[12]

В ролях:

ОНА: Каролина Я. ОН: Давид Л.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Фортепианная музыка. («Шелест весны» Синдинга.) Весеннее небо. Летящие птицы. Белые чайки. По деревянному мосту у Шлюза по направлению к Старому городу бредет молодой человек.

У площади Курихамисторг он сворачивает в переулок. Несколько переулков и мост Шеппсбрун – быстрая смена кадров.

Кинокамера движется вслед за молодым человеком, который в одиночестве бредет по мосту. Когда он останавливается, останавливается и камера. Как, например, перед извозчичьей пролеткой, когда молодой человек собирается перейти на другую сторону улицы.

На его пути встречается стайка школьников во главе с учительницей, они идут на весеннюю прогулку. Старик с тележкой, нагруженной хлебом. (Или яблоками?)

Супружеская пара с упрямой собачонкой. Все это снято короткими, частыми кадрами. Съемка общим планом: пришвартованные у моста Шеппсбрун корабли, а затем – панорама моря. Выйдя на мост, молодой человек разворачивается и бредет обратно к Шлюзу.

Внизу у лифта Катарины стоит старушка, ее кольцом окружили голуби.

Она кормит птиц хлебными крошками. Молодой человек проходит мимо, и голуби взлетают. Старушка грозит ему вслед.

Неподалеку стоит молодая девушка с корзиной душистых фиалок.

Молодой человек покупает у нее букетик и заходит в лифт.

Камера следует вверх за лифтом и останавливается на двери.

Дверь открывается, из лифта выходит молодой человек, нюхающий фиалки.

Он стоит на мосту и смотрит на раскинувшийся внизу город.

Новый общий план – крыши домов, море, небо. Новая музыка (более спокойная – пока еще не знаю какая, может быть, что-нибудь из Брамса). Сейчас мы впервые видим лицо молодого человека крупным планом. Он нюхает фиалки. Прячет лицо в букетике цветов. Тяжело вздыхает. Позади него проходит молодая девушка. Она направляется к лифту.

Заметив его, она останавливается, на минутку колеблется, продолжает медленно брести дальше. Снова останавливается и делает несколько шагов в его сторону.

ОНА (тихим голосом). Ты?..

ОН (вздрагивает, увидев ее). Ты?..

Некоторое время они стоят, уставившись друг на друга.

Но вот он подходит ближе, протягивает ей букетик фиалок.

ОН. Это тебе…

ОНА (смотрит на фиалки, но не берет их). Спасибо, но…

ОН. Возьми, это тебе.

ОНА (берет в руки букетик, нюхает его). Откуда ты знал, что я приду?

ОН. Я этого не знал.

ОНА. Но ты же купил мне цветы?

ОН (с грустной улыбкой). У меня всегда с собой цветы для тебя, но я никогда не могу рассчитывать на то, что ты их получишь.

ОНА (тряхнув головой). Что ты имеешь в виду?

ОН. Я имею в виду… что чаще всего ты не приходишь.

ОНА. Но мы ведь не договаривались о встрече?

ОН. Собственно, я не меньше тебя удивлен нашей встрече.

ОНА. Значит, ты перестал шпионить за мной?

ОН. Я никогда за тобой не шпионил. Я только случайно встречался у тебя на пути. Ты – моя Судьба. Я тянусь к тебе, как мотылек к свету. Или как цветок к солнцу. Видимо, это родство душ. Нет, шпионством тут и не пахнет. Кстати, а куда ты направляешься?

ОНА (насмешливо). А разве ты не знаешь? Тебе ведь про меня все известно!

ОН (многозначительно улыбаясь). Не все. Что знает мотылек о свете? Что знает цветок о солнце? Его лишь таинственно тянет к нему…

ОНА. Ужасно поэтично! (Подходит к перилам моста и смотрит на город.)

ОН. Поэтично? Ты так считаешь? (Идет следом за ней и становится рядом. Говорит тихим, глухим голосом.) Подумай только, для бедного мотылька встреча со светом чаще всего означает смерть.

ОНА (вторит ему). Подумай также, что для цветка встреча с солнцем почти всегда означает жизнь. Ужасно глубокомысленно, не правда ли?

ОН (драматично вздыхая). Да, это так. У всякого малого своя судьба.

ОНА (насмешливо). А я, по-твоему, цветок? Или, может, даже само солнце?

ОН. Ты – все… и цветок, и солнце, и… свет.

ОНА (тем же тоном). А ты, значит, несчастный мотылек?..

Он не отвечает. Оба стоят, облокотившись на перила. Но вот он покидает ее, переходит на другую сторону моста, облокачивается спиной на другие перила, стоит теперь лицом к ней.

Она остается на месте, но медленно оборачивается к нему. Они, таким образом, стоят теперь друг против друга по обе стороны моста. Она улыбается, он – серьезен.

ОНА (оборачиваясь). Куда ты исчез?

ОРТ Я только хотел немного отдалиться.

ОНА. От меня?

ОН. От нас!

ОНА (пожимает плечами, ничего не отвечает).

Стайка учеников из Старого города во главе с учительницей гуськом проходит мимо между ними. Теперь у детей в руках флажки, которыми они размахивают.

Молодые люди молча провожают детей взглядом до тех пор, пока те не скрываются из виду. Он снова переходит на другую сторону моста, к ней. Оба стоят с непокрытыми головами, ветер раздувает их волосы.

ОНА. Что, надоело быть вдалеке?

ОН (молча смотрит на нее).

Они отворачиваются и снова глядят на раскинувшийся внизу город.

Панорама весеннего неба и стремительно ныряющих в море чаек.

Музыка снова меняется, становится тише, звучит в миноре.

ОН. На этом месте, где мы сейчас стоим, стояло немало несчастных людей.

ОНА. Гм…

ОН. Многие собирались покончить с собой и броситься с моста.

ОНА. Гм…

Короткая пауза.

Музыка.

Лица героев поочередно крупным планом.

ОН (глубоко вздыхая). А что вообще такое «несчастная любовь»? Ты это знаешь?

ОНА. Нет… Но ты должен знать!

ОН (снова вздыхая). Почему ты так думаешь? Я знаю только, что такое «счастливая любовь».

ОНА (слегка удивившись). Что-то новенькое! Разве такая существует?

ОН. Да.

ОНА. И как же она выглядит?

ОН. Ну… если бы ты меня любила… то это была бы счастливая любовь.

ОНА {обеими руками схватившись за голову). О-о-о! Ну и идиотка же я! Сама виновата, что задаю такие глупые вопросы! (Берет себя в рукии смотрит на него.) Нет, друг мой. Счастливая любовь выглядит совсем не так. И ты это хорошо знаешь!

ОН. Вот как! Ну что же, расскажи!

ОНА (убежденно). Если бы я сейчас упала в твои объятия, то тогда ты и стал бы по-настоящему несчастным. Потому что тогда ты внезапно, безжалостно, в одно мгновение ока лишился бы всех своих самых сокровеннейших чувств и переживаний: тоски, томления, ожидания, грусти… Иными словами, для тебя мгновенно все рухнуло бы.

ОН (улыбаясь). Я ни слову не верю из того, что ты говоришь, но тебя интересно слушать. Продолжай! Я весь внимание!

ОНА. Мне нечего больше добавить. (На секунду задумавшись.) Нет, счастливая любовь для тебя, друг мой, – это как раз несчастная любовь. Та самая, которая обогащает тебя, делает тебя трагичным, глубокомысленным, поэтичным…

ОН (слушает, блаженно улыбаясь). Очаровательно! Ты это серьезно? Пожалуйста… говори! Еще! Еще!

ОНА. Поэтичным… Безумно одаренным… Каким угодно… Но… в твоих собственных глазах!

ОН (сжав кулаки). Несносная девчонка!

ОНА (нюхает фиалки, с победоносной улыбкой протягивает ему назад букетик цветов). И все это благодаря мне! Прощай же, мой друг!

КОНЕЦ

Вряд ли когда-нибудь пригодится! Уф, как сложно!

Она все время забывает о том, что это не театр. Слишком много болтовни! Слишком много текста между кадрами. Людям может надоесть.

Кино строится не на диалоге! А на изображении! На движениях. Мимике. Кино – это прежде всего пантомима. Ей это хорошо известно.

Но ее сила как раз и заключается в словах, в диалоге, в репликах! И пока кино будет оставаться немым, оно, видимо, будет не для нее. Если она, конечно, не научится рассказывать изобразительными средствами.

Если бы ей было кого спросить…

Но кино, очевидно, снимают только мужчины, а они вряд ли когда-нибудь станут воспринимать ее всерьез.

Увы… Сейчас у нее все равно нет времени об этом думать.

На носу уже Пасха. Время идет, а Берта так и не написала!

Зато пишет мама. Каролина уже получила от нее несколько писем. Мама упорно настаивает. Каролина ответила, что еще не знает, приедет она или нет, но обещает подумать об этом.

То же самое было на Рождество. Каролина хочет и в то же время не хочет поехать в замок. Но сейчас, когда наступила весна и дни стали светлее, жизнь там станет намного легче. Хотя понятно, что холод еще долго будет держаться в стенах замка.

Но на улице уже не так темно. Меж толстых стен замка весенний свет намного ощутимее. Пройдет некоторое время, прежде чем он проникнет внутрь. И тогда станет просто ослепительным. Торжествующим, уверенным в своей победе.

Да, каждую весну, подобно чуду из чудес, свет возвращается в Замок Роз.

В письмах мама тоже пишет об этом.

Она старается заманить Каролину светом и Бертой.

Но от самой Берты ничего не слышно. И это наверняка неспроста. Может, она приняла приглашение, сохранив за собой молчаливое право позвонить и отказаться в последнюю минуту. Тогда она не станет писать Каролине, чтобы та не поехала зря.

Но подобные интриги вовсе не в ее духе.

Каролина сама могла бы запросто придумать что-нибудь в этом роде, но Берта – слишком добропорядочный человек. Нет, видимо, она не пишет Каролине по какой-то совсем иной причине.

И тут неожиданно, за два дня до Пасхи, от Берты приходит открытка, в которой мельчайшим почерком нацарапано:

«Каролина!

В Страстную пятницу я еду в Замок Роз. Останусь там на суб. и воскр. Мой поезд прибудет во втором часу. Если ты в тот же день выедешь самым ранним поездом из Стокг., то приедешь туда примерно часом позже. Я подожду тебя на станции. Возьми с собой как можно меньше багажа – так, во всяком случае, сделаю я, – тогда мы сможем пойти в замок пешком. Как в тот раз, помнишь?

Я не успею получить твой ответ. Если ты не сможешь приехать, то я это пойму. Я просила, чтобы меня никто не встречал. Жду тебя!

Пред. тебе Берта».

Это другое дело!

На секунду Каролину охватывает трепет, почти страх. Сердце громко стучит у нее в груди. Неужели она сама, добровольно?..

Но страх быстро проходит. Конечно же, она поедет!

Не может же она допустить, чтобы Берта стояла там одна на станции и ждала ее понапрасну…

Нет, обратной дороги нет. Остается лишь отправиться в путь.

Но следует ли написать, чтобы предупредить маму? А почему бы не преподнести им сюрприз? Тогда у них не возникнет напрасных ожиданий, которых она затем все равно не сможет оправдать. И если мама еще какое-то время останется в неведении, то, может, после она даже сильнее обрадуется встрече с ней, Каролиной?

Да и ей самой будет намного проще появиться в замке в обществе Берты. Особенно при встрече с Арильдом и Розильдой – но в первую очередь, конечно, с Арильдом. Каролина немного боится встречаться с ним.

И с мамой ей тоже будет нелегко…

Маме тогда придется разыгрывать перед ней Иду. А это ей вряд ли удастся – ведь мама сейчас до мозга костей Лидия – и только Лидия. Она уже сделала свой выбор, обрела свое изначальное «я», и Каролине не стоит ее за это упрекать. Ей только будет нелегко смотреть, как мама из чувства долга вновь примется играть роль Иды. Тогда как она уже отказалась от нее.

Но может, теперь в присутствии Берты это будет не столь заметно? Мама сможет спрятаться за ролью гостеприимной хозяйки и держаться нейтрально, безлично. И это намного лучше.

Как странно будет снова вернуться в Замок Роз! Какое странное, пугающее чувство!

А как хорошо было бы вернуться туда и остаться при этом самой собой! Без всякого притворства и выкрутас! Но ей, конечно, снова придется играть и притворяться. Выступать во множестве разных ролей – ведь все от нее именно этого ожидают. Иначе они могут разочароваться в ней. Впрочем, ее это мало заботит. Хотя актрисе, конечно, всегда неприятно испытать разочарование публики.

Нет, тяжелее всего не обманутые ожидания, а то, что никто из них не в состоянии увидеть ее такой, какая она есть: обычной, ничем не примечательной девушкой. Выступить в роли самой себя было бы для нее все равно что предстать перед ними в обнаженном виде. Все бы только смутились. Равно как и она сама.

И все же она должна рискнуть. Ей совсем не хочется приехать в замок и снова разыгрывать из себя независимую особу. Когда играешь на сцене, становится неинтересно разыгрывать театр в жизни. Ведь тогда нужно быть очень осторожной, чтобы не потерять саму себя. Потому как на сцене актер тоже теряет себя. Здесь есть таинственный закон, которого нельзя нарушать.

В тот раз, когда они с Бертой впервые приехали в замок, все было совсем по-другому. До того, как она познакомилась со всеми обитателями замка и все с ней. Тогда она лишь испытывала сильную необходимость играть и дурачить весь свет. Было ужасно интересно переодеваться и становиться кем-то другим, все это казалось лишь «забавной игрой». Она сама не заметила, как эта игра постепенно становилась все более и более серьезной. И не только для Арильда и Розильды. Но и для нее самой тоже. Сама того не сознавая, Каролина все больше и больше входила в роль Карла Якобссона, старшего брата Берты, и в конце концов ей стало трудно выйти из этой роли.

В то время она еще не знала, что хочет играть в театре. Хотя все время и хвасталась перед всеми, что родилась актрисой. На самом деле она поняла это только тогда, когда, сбежав из замка, встретилась с труппой Вилландера. Эта встреча стала для нее настоящим событием. Именно тогда ей и пришла в голову мысль о театре. Ведь она вынуждена была играть другие роли. В настоящих пьесах, с другими актерами и всемогущим режиссером.

Поэтому ей так поспешно и таким необычным образом пришлось выйти из роли Карла Якобссона.

Тогда она не задумывалась об этом, но сейчас она усматривает в этом знамение Судьбы, волю Провидения.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Заметно, что Ингеборг вовсе не рада тому, что Каролина собирается уехать на Пасху. Она, конечно, ничего не говорит, но это все равно чувствуется. Каролина рассказала ей о Замке Роз. Однако без всяких подробностей. Лишь упомянула об Арильде и Розильде, но ничего не сказала о том, что они ее сводные брат и сестра. Ей не хотелось об этом говорить.

И о маме она почти ничего не рассказала. Ингеборг со своей стороны также о себе не распространялась. Она вообще очень редко о себе рассказывает. У Каролины такое впечатление, будто Ингеборг что-то носит в себе, о чем она не хочет ни с кем делиться. Единственное, что она рассказала Каролине, так это о своей пресловутой «вине». В остальном же Каролина не очень много знает о подруге.

Когда разговор не заходит о Герде или о се детях, то большей частью они рассуждают о театре, или о «профессии», как они сами говорят. Но эта тема сама по себе настолько неисчерпаема, что не оставляет времени ни для чего другого. Именно по этим разговорам Ингеборг теперь будет скучать.

– Всю пасхальную неделю мне будет не с кем поговорить о театре! Какой ужас! – восклицает она.

Но Каролина думает, что раз Пасха – церковный праздник, то Ингеборг наверняка будет почти все время проводить на службах. Поэтому ее отъезд не будет иметь большого значения.

К тому же в театрах на второй день Пасхи пройдет множество новых премьер, на которые Ингеборг может сходить. Но когда Каролина говорит об этом, Ингеборг возражает:

– Нет, что ты! Без тебя – никуда! Я дождусь твоего приезда.

И она с удивлением и легким упреком смотрит на Каролину, которая говорит:

– Не думай обо мне. Думай о себе!

Тут Ингеборг по-настоящему обижается:

– Неужели ты думаешь, что мне этого захочется? Пойти в театр без тебя?

– А что в этом такого?

Но Ингеборг качает головой.

– Мне это никогда даже в голову не пришло! Самое интересное – это наши разговоры после спектакля. Когда ты все начинаешь критиковать.

– Разве? Неужели я критикую?

– Конечно! Разве ты не знаешь?

– Никогда не знала. Часто все увиденное производит на меня такое сильное впечатление, что я немного теряюсь. Обычно это ты высказываешь свои замечания.

– Я?.. Не может быть, я вообще в этом плохо разбираюсь! Поэтому мне так интересно слушать тебя!

– Но я разбираюсь в этом не намного лучше, чем ты! И кстати, я совсем не считаю, что ты только слушаешь. Ты обычно все время говоришь.

– Нет, погоди! Это ты ни на секунду не закрываешь рта! Я не могу и слова вставить.

– Да что ты? Ты это серьезно?

Ингеборг с улыбкой кивает.

– Да-да. Но я не обижаюсь. Мне все равно нечего сказать.

– Почему тебе нечего сказать? Ужасно, если ты и вправду так думаешь! В таком случае это я виновата.

– Нет-нет! Не волнуйся! Я имею в виду, что мне намного интереснее слушать тебя, чем высказываться самой. Мне смешно, что ты думаешь, что мне тоже есть что сказать. Я ведь по большей части сижу и молчу…

– Но ведь я тоже! Я вообще считаю, что из нас двоих больше молчу я!

Ингеборг начинает смеяться.

– Да нет, не можешь ты так считать! Неужели ты…

Она не находит слов, чтобы выразить свое удивление, и тут Каролина тоже заливается смехом. Как это на них похоже!

Вечером, накануне отъезда, Ингеборг заходит к Каролине. Она появляется совсем неожиданно, они уже попрощались и договорились, что Каролина даст о себе знать, как только вернется домой. Ингеборг молчалива, выглядит одинокой, покинутой. Видимо, ей что-то нужно, но она не решается сказать. Она чем-то расстроена.

В общем-то, довольно странно, что ее никогда никуда не приглашают. Ее родители умерли, но она самый младший ребенок в большой многодетной семье – у нее полно братьев и сестер. По крайней мере двое из них обзавелись собственными семьями и живут в Стокгольме. Но Ингеборг почему-то мало общается с родными. Во всяком случае, о них она никогда не рассказывает. Фотографии ее родственников чинно расставлены у нее на комоде. Каролина не раз рассматривала их и осторожно пыталась расспросить Ингеборг, но вразумительного ответа так и не получила.

В этот вечер девушки, как обычно, говорят о своей профессии, но Ингеборг как-то слишком тиха и рассеянна. Прошло много времени с тех пор, как они в последний раз были вместе в театре. Герда и ее дети были прежде всего. Но сейчас в театрах идет много новых пьес. Полина Бруниус, например, будет играть «Даму с камелиями». Это интересно – ведь совсем недавно она играла Орлеанскую деву, а теперь – Маргариту Готье. От святой к куртизанке. Это, должно быть, непросто!

– Меня привлекает эта роль. Однако не знаю, как бы я с ней справилась, – говорит Каролина.

Ингеборг молчит, и Каролина спрашивает:

– А ты?

Очнувшись, Ингеборг смотрит на нее.

– Что?

– Ты могла бы перестроиться с роли святой на роль женщины – вамп?

– Женщины-вамп? О чем ты?

– Я говорю о «Даме с камелиями».

– Ах, вот о чем… Нет, вряд ли… Я об этом никогда не задумывалась. А почему ты спрашиваешь?

Между бровей у Ингеборг появляется странная морщинка, и Каролина заговаривает о другом.

– Ты была просто великолепна в роли Иоанны. Как бы я ни старалась, мне никогда даже не сравниться с тобой.

– Какая чепуха! – отмахивается Ингеборг. Она совсем не следит за беседой.

А Каролина продолжает:

– Такие по-настоящему великие, благородные характеры всегда производят на меня сильное впечатление. И я начинаю чувствовать себя нищенкой. Полным ничтожеством. В моей душе… во мне… как бы нет ничего похожего… если ты понимаешь, что я имею в виду.

Каролина прикладывает руку к груди, щеки ее пылают, она разгорячилась. Ей просто необходимо выговориться, но Ингеборг, которая обычно в ходе разговора также сильно оживляется, сейчас сидит молча и смотрит с каким-то отчужденным выражением в глазах.

– Наверное, не стоит так сильно восхищаться персонажем, которого собираешься воплотить на сцене, – вздыхает Каролина. – Ведь тогда актеру будет невозможно его постичь. Уважение станет тому преградой. Или как ты считаешь?

– Не знаю… А, впрочем, что ты сказала?

– Я говорила о том, что, может, актеру не следует слишком преклоняться перед такими личностями, как святая Иоанна, например?

– Наверное, не стоит.

Голос Ингеборг звучит невыразительно, она что-то рассеянно мямлит в ответ. Каролина делает вид, что ничего не замечает, и продолжает:

– И все же, святые всего лишь люди.

– Да нет, конечно же…

– Что с тобой, Ингеборг?

Каролина встает и подходит к подруге.

– Ты какая-то рассеянная. Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего…

Ингеборг качает головой, быстро обнимает Каролину и шепчет ей на ухо:

– Вот будет здорово, когда ты вернешься.

– Да, конечно.

– Я буду скучать по тебе, Каролина. Слышишь! Каждый день!

Такое сильное проявление чувств совсем непохоже на Ингеборг. Каролина тронута, но тут же отшучивается:

– Я же не на Северный полюс еду. Меня не будет всего четыре, в крайнем случае, пять дней. Затем я вернусь.

– И тогда мы вместе пойдем на «Даму с камелиями»!

– А потом раскритикуем Бруниус в пух и прах!

– Такую великолепную актрису!

– Да… но мы с тобой станем еще лучше! Мы и сами не лыком шиты! Я хочу, чтобы очень скоро все-все мной восхищались!

Ингеборг встает. Она собирается домой.

– Но я уже восхищаюсь тобой, – шепчет она. – Даже слишком. Разве тебе этого мало?

Каролина качает головой. Раскидывает руки во всеохватывающем, победном жесте.

– Мало! Хочу, чтобы вся Швеция восхищалась мной! Весь мир!

Ингеборг, застегивая пальто, с улыбкой смотрит на нее. Каролина подходит и шепчет ей на ухо:

– Мир будет лежать и у твоих ног! Уж мы об этом позаботимся!

Ингеборг качает головой и медленно идет к двери. Она обводит глазами комнату, задерживая взгляд на каждом предмете. Поистине, она сегодня какая-то странная.

– Хочешь, я тебя провожу? – спрашивает Каролина.

– Нет, нет… Я хочу пройтись одна.

На пороге Ингеборг вдруг разворачивается и подходит к комоду. Берет фотографию Берты и долго смотрит на нее.

– Ты завтра встретишься с ней?

– Да. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Так просто…

Неужели Ингеборг в самом деле ее ревнует? Маловероятно, но все же…

Каролина наблюдает за подругой. Вот она ставит фотографию на место и возвращается к двери.

– Да что с тобой, Ингеборг? Ведь с тобой что-то не так?

– Нет, с чего ты взяла?

– Меня не обманешь. Ты, видно, чем-то опечалена. Или встревожена…

– Нет, со мной ничего не происходит. Клянусь.

– Сядь и расскажи мне, в чем дело! Иначе я буду волноваться…

Ингеборг послушно садится. Сжимая в руках перчатки, она неотрывно смотрит в одну точку. Каролина присаживается рядом, откладывает в сторону перчатки, берет руки Ингеборг в свои.

– Если бы я вела себя с тобой так, как ты сейчас ведешь себя со мной, разве ты не поинтересовалась бы, в чем дело?

– Возможно.

– Значит, ты понимаешь, почему я это делаю?

– Да.

– Почему же ты не хочешь со мной поделиться?

– Потому что ты все равно не сможешь мне помочь.

– Откуда ты знаешь?

Взгляд Ингеборг становится холодным.

– Ты ведь понимаешь, об этом могу судить только я.

– Значит, ты мне ничего не расскажешь?

– Нет.

Каролина отпускает ее руки.

– В таком случае, не буду тебя больше задерживать. Можешь идти!

Ингеборг так же послушно встает. Внутри у Каролины все замирает. Не может же Ингеборг просто взять и уйти? Что с ней происходит?

И тут Каролину осеняет – она подбегает к комоду и достает оттуда фотографию Берты.

– Это все из-за Берты, да? Ты думаешь, что она для меня важнее, чем ты?

– Вовсе нет… – Ингеборг качает головой.

– Она – моя сестра, Ингеборг.

– Твоя?.. – Ингеборг осеклась. – Что ты сказала?.. Твоя?..

– Да, Берта – моя сестра.

– Почему ты раньше мне об этом ничего не рассказывала?

– Не знаю. Мы никогда не говорили о наших семьях. А что?

– Нет, ничего… Но я думала…

– Что ты думала?

– Ничего. Вы, кажется, так непохожи.

– Сестры необязательно должны быть похожи друг на друга. К тому же ты совсем не знаешь Берту.

– Нет, конечно, но я… Я только хотела узнать… собираешься ли ты…

– Что собираюсь?

– Рассказать ей обо мне?

Каролина возвращается с фотографией к комоду.

– Я не понимаю, какое это имеет значение, но… ведь мы с тобой договорились, что будем держать нашу дружбу в тайне, так что я могу и промолчать, если ты этого хочешь.

Ингеборг, не глядя на Каролину, кивает головой. И тотчас уходит.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ВСТРЕЧА В ПОЕЗДЕ[13]

Роли исполняют:

Девушка: Каролина Я.

Молодой человек: Давид Л.

Незнакомец: (на эту роль пока никто не утвержден).

Музыка: Избранные фортеп. произведения Брамса.

РАННЕЕ УТРО.

Площадь перед Центральным вокзалом в Стокгольме. Малолюдно.

Молодая девушка – (Каролина) – идет по направлению к вокзалу. В руках у нее легкая сумочка. Она не торопится.

Когда она подходит к дверям, позади нее, у края тротуара, останавливается пролетка. Из нее выходит молодой человек – (Незнакомец). Он бросает взгляд на девушку, которая как раз в этот момент скрывается за дверьми вокзала. Молодой человек расплачивается с извозчиком и стремительным шагом входит в здание вокзала. В руках у него небольшой саквояж.

НА ПЕРРОНЕ. Поезд уже подан.

Несколько пассажиров садятся в поезд. Среди них – Незнакомец.

В ВАГОНЕ.

Каролина забрасывает дорожную сумку на полку и занимает свое место.

На столике у окна лежит книга. Рядом дамская сумочка.

В коридоре мимо нее проходит Незнакомец. Он заглядывает в купе.

Каролина копается в сумочке и не видит сто. Затем садится и берет в руки книгу. Незнакомец снова проходит мимо. Не торопясь. Не спуская с нее глаз.

Она его не замечает, равнодушно смотрит в окно. И вдруг за окном что-то привлекает ее внимание.

НА ПЕРРОНЕ.

Лицо Каролины в окне купе. Заметив что-то, она поднимается и с удивлением выглядывает из окна. Молодой человек – (Давид) – быстрым шагом выходит из здания вокзала. (Затем камера следует за ним с ее ракурса.)

Он спешит, в руках у него большое ведро с красными розами.

Вода выплескивается из ведра, Давид старается держать его как можно дальше от себя. Одновременно он окидывает взглядом перрон и вагоны поезда. Оборачивается, очевидно, ищет кого-то. Вид у него довольно комичный. Паровоз пыхтит, выпуская клубы дыма. Поезд вот-вот отправится.

Молодой человек ускоряет шаг, бежит вдоль вагонов поезда, заглядывая во все окна. Лицо Каролины в окне куне.

Когда Давид приближается к ее окну, она немного отступает назад, чтобы он ее не заметил. Потом передумывает, возвращается на прежнее место и пытается приподнять оконную раму. Но безуспешно.

В КУПЕ.

За спиной у Каролины стоит Незнакомец и наблюдает за происходящим.

Когда она тщетно пытается приподнять оконную раму, он подходит ближе, чтобы помочь ей. Она бросает на него взгляд. Но тотчас, нахмурившись, отворачивается.

Незнакомец, даже не взглянув на нее, поднимает раму и тотчас выходит.

По перрону мчится Давид с ведром роз, из которого выплескивается вода. Наконец он видит Каролину, останавливается и протягивает ей ведро. Он хочет, чтобы она его взяла.

К. (смущенно). Что мне… с этим… делать?

Д. Я купил розы, чтобы доставить тебе удовольствие и сделать твою поездку приятной.

К. (смущенно улыбаясь, качает головой). Но, Давид… Я ведь собиралась идти пешком со станции. А идти далеко: Не могу же я тащить…

Д. Тогда оставь их в поезде. Возьми, пожалуйста, красавица моя.

К. Но милый Давид… Я действительно не могу…

Д. (настаивая). Возьми хотя бы розы!

НА ПЕРРОНЕ.

Давид встает на цыпочки и изо всех сил тянется к ней, чтобы она могла взять цветы.

Каролина тянется к нему из окна, но достать до ведра с розами не может.

Давид подпрыгивает, вода из ведра проливается на него.

Паровоз пыхтит, выпуская клубы пара, готовый к отправлению.

Начальник станции машет флажком.

К. Сам видишь… Я не достаю… Лучше отдай розы Ингеборг. Я заберу их у нее, когда вернусь. К тому времени они наверняка еще не успеют завянуть.

В КУПЕ.

Незнакомец снова приходит Каролине на помощь. Извинившись, он протискивается мимо нее к окну, просовывается в него и берет ведро. Затем, ни слова не говоря, протягивает его Каролине. Она ошеломленно смотрит на него. Как зачарованная берет цветы.

Незнакомец поспешно выходит из купе. Поезд трогается. За окном вдоль вагона бежит Давид. (Съемка из купе.)

С ПЕРРОНА.

Каролина стоит с ведром в руках и смотрит на него из окна купе. (Съемка снаружи.) Вагоны один за другим проезжают мимо. В одном из окон, неподалеку от окна Каролины, стоит Незнакомец и смотрит на Давида. Следит за ним взглядом.

В КУПЕ КАРОЛИНЫ.

Она сидит – перед ней на раскладном столике стоит ведро с розами.

На коленях у нее блокнот, в котором она что-то лихорадочно записывает.

Мимо ее купе опять проходит Незнакомец. Но она его не замечает. Она пишет.

Нам видно всего лишь несколько строк. Вот они: «Это он! Тот, кто наблюдал за мной в церкви! Мы уже давно с ним не встречались. Не мог же он знать, что я поеду именно этим поездом? Это, должно быть, случайное совпадение. Довольно неприятное, в таком случае. Вообще-то он недурен собой, особенно эти его глаза… Почему мне все время кажется, что я их уже когда-то видела? Но как это могло случиться? И где?» Пейзаж общим планом с мчащимся поездом. Клубы пара. Дым.

В ВАГОНЕ.

Незнакомец, прислонившись лбом к оконному стеклу, стоит наискосок от купе Каролины. Каролина в кадре. (Съемка из прохода.) Сейчас она сидит с книгой на коленях. Но не читает. В руке она держит маленький замочек без ключика с буквенным кодом, который она купила себе к Рождеству. Она рассеянно играет им. Набирает случайные комбинации букв.

(Наезд камеры крупным планом сначала на лицо Каролины, затем на руки с замочком.) Появляется кондуктор и просит пассажиров предъявить билеты. Каролина достает из сумочки билет. Не замечает, что замочек в это время падает на пол. (Замочек крупным планом.) Видно, что он ЗАКРЫТ.

После ухода кондуктора Каролина принимается перелистывать книгу. («Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда). Некоторые строчки в книге подчеркнуты. Она читает их с нетерпеливым выражением на лице: «Поймите, в ней живут все великие героини мира! Она более, чем одно существо… Я люблю ее и сделаю все, чтобы и она полюбила меня. Вот вы постигли всетайны жизни – так научите меня, как приворожить Сибилу Вэйн!»[14]

В книге написано другое имя – Сибила Вэйн – но оно зачеркнуто и заменено на полях инициалами К. Я. Каролина нервно захлопывает книгу, смотрит в окно. Затем встает, берет сумочку и выходит из купе. Незнакомец по-прежнему стоит у окна, прислонившись лбом к стеклу.

Каролина проходит мимо. Он, кажется, не обращает на нее внимания.

Она делает вид, что не замечает его. Пейзаж с мчащимся поездом общим планом.

В ВАГОНЕ-РЕСТОРАНЕ.

Каролина заходит в ресторан и садится за столик. В вагоне пусто, посетителей нет. Каролина делает заказ и вскоре ей приносят чай. Из сумки она достает сверток с бутербродами. В вагон-ресторан входит Незнакомец. Увидев Каролину, он останавливается в дверях. Нахмурившись, Каролина смотрит в окно. Незнакомец подходит к ее столику и садится напротив.

Каролина тут же вскакивает. Она возмущена, однако сдерживает себя.

Незнакомец тоже встает, но делает знак рукой, предлагая Каролине сесть на место. Они стоят друг против друга по обе стороны стола.

К. (холодно). Все другие столики свободны. И занят только этот!

Н. Я никоим образом не побеспокою вас. Я только хотел рассказать вам, кто я, так как мы…

К. (перебивая). Извините, но меня это не интересует.

Н. Вы в этом уверены?

К. Если я вообще в чем-то уверена, так это в этом!

И. (серьезно улыбаясь). Погодите, не говорите сейчас так много! Ведь это я нередко являюсь вам во снах…

Каролина с раздражением подхватывает сумочку и сверток с бутербродами, встает, намереваясь уйти. Не удостаивая его даже взглядом. Тогда Незнакомец протягивает ей руку. И медленно раскрывает ладонь.

На ней лежит маленький замочек, который она, не заметив, обронила в купе.

Каролина удивленно смотрит па пего. Замочек все еще закрыт.

Не спуская с нее глаз, Незнакомец принимается крутить валики – один за другим. Медленно и методично.

Каролина, словно загипнотизированная, наблюдает за тем, что происходит. (Пальцы, медленно крутящие валики замочка, крупным планом.)

К. (затаив дыхание). Это секретное имя. Вы не можете его знать. Замочек нельзя открыть, если не знаешь ключевого имени.

Н. (не отвечает, но не отводит от нее взгляда). Замочек открывается.

Он протягивает его Каролине. Замочек открыт. Каролина читает имя: АДАМ.

КОНЕЦ

Этот сценарий Каролина написала в поезде.

Она записала его сразу же после того, как разыгрались вышеупомянутые события.

Может, сгодится в качестве киносценария. В нем не слишком много диалогов. Довольно четкий изобразительный рисунок. Впрочем, для большей ясности его необходимо снабдить деталями. Обогатить. Отточить.

(А что если взять да и отправить его тем господам, которые в газетном объявлении просили присылать им рукописи киносценариев! Посмотрим, однако…)

Как странно, что все описанные события произошли с ней самой – для событий, произошедших в действительности, слишком таинственно, если не сказать, совершенно невероятно.

Итак, это был тот церковный Соглядатай. В то раннее утро он очутился с ней в одном поезде.

Что касается Давида, то он действительно примчался на вокзал с букетом роз. Расплескивая воду из ведра. Очень «мило» с его стороны, хоть и комично!

История с Соглядатаем, напротив, менее комична. Каролина не понимает, что же на самом деле произошло.

Уму непостижимо, как это ему удалось открыть замочек!

Этот замочек – ее талисман. Она всегда носит его с собой в сумочке. Иногда она достает его и разглядывает. Как тогда…

Она могла, конечно, случайно его обронить, когда читала книгу или писала в блокноте. Или это случилось тогда, когда пришел кондуктор и попросил ее билет? Тогда она точно играла с замочком…

Но как замочек затем попал в руки Соглядатая – загадка.

Либо он видел, как Каролина обронила его. В таком случае Соглядатай должен был стоять рядом с ее купе и не выпускать Каролину из виду.

Либо он зашел в ее купе, когда она пошла в вагон-ресторан, который находился совсем недалеко. Всего через один вагон.

Соглядатай не сразу последовал за ней… За это время он вполне мог тщательно обыскать все купе. Но зачем ему было это делать? Что он искал?

Это еще можно хоть как-то объяснить…

Но откуда он мог знать ее ключевое имя?

Вот это совершенно непонятно.

Сама она его не набирала. Это она точно знает.

И нигде не записывала.

Это имя существует только в ее голове!

Ингеборг, кажется, оно тоже было известно, но она утверждает, что давно позабыла его. Во всяком случае, Ингеборг никогда не стала бы разглашать этого имени – в особенности ему, Соглядатаю, который безумно ее раздражает.

Словом, настоящая загадка.

Но что же случилось потом?

Как только Соглядатаю, или «Незнакомцу», как она его называет в своем сценарии, удалось открыть замочек, он тут же исчез. Каролина осталась сидеть в ресторане, но так и не смогла притронуться к еде. Даже чай не смогла выпить. Сидела, словно оглушенная.

Некоторое время спустя поезд остановился, и «Незнакомец» сошел. Она наблюдала за ним из окна. Он прошел мимо, но даже не оглянулся посмотреть, сидит ли она до сих пор в ресторане.

Он шел решительным шагом, как человек, выполнивший какое-то важное поручение. Не оглядывался по сторонам, не посмотрел в окошко ее купе, а только шагал, глядя вперед.

Сама Каролина вернулась в купе и записала все приключившееся с ней в форме набросков для киносценария.

Несколько часов спустя, сходя с поезда, Каролина оставила розы в купе. Они по-прежнему были свежи и прекрасны. Каролина взяла лишь один цветок, воткнув его в петлицу пальто. Выходя из купе, она заметила Берту, ожидающую ее на перроне, и, быстро вернувшись, прихватила с собой еще одну розу.

Для Берты!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Берта!

От одного только взгляда на сестру у Каролины потеплело на сердце.

Первым непроизвольным желанием было открыть заградительную решетку и на ходу спрыгнуть с поезда. Но вместо этого она спокойно стоит и смотрит на Берту.

Вон она там, внизу, на перроне, нетерпеливо провожает взглядом проходящие мимо вагоны.

Каролина знает, что Берта высматривает ее.

В какой-то миг на душе у нее становится легко и спокойно.

Поезд останавливается, и вот они уже прижимаются друг к другу.

– Дорогая подруга…

– Любимая сестра!

Берта назвала ее «сестрой»!

Каролина протягивает ей розу. Поезд, скрипя и пыхтя, медленно трогается, а они все еще стоят на месте и не могут наглядеться друг на друга.

– Ты совсем не изменилась!..

– Ты тоже!.. А впрочем, совсем ли?..

– Дай-ка взглянуть на тебя! Надо тебя как следует рассмотреть!..

Каролина внезапно смущается.

Почему-то ей становится не по себе.

Она будто выходит из своего «я», встает рядом, окидывает себя критическим, изучающим взглядом. Кто она теперь?

Может, это Сага стоит рядом с Бертой и улыбается?

Или это в самом деле она, Каролина?..

Но что она говорит? И почему делает такие жесты?

Она выглядит неестественно. Двигается, говорит с каким-то отсутствующим видом. Держится неуверенно, такое впечатление, будто она плохо отрепетировала свою роль. Как бы ей сейчас пригодились ее зеркала! На сцене такое бы никогда не прошло. Как остановить этот спектакль?

И вот уже Берта где-то вдали. Голос ее доносится откуда-то издалека. Но Берта тут ни при чем. Это она сама, Каролина, пытается оградить себя. Она это знает и старается сопротивляться. Но неуверенность берет верх.

Кто такая Берта? Вот она шевелит губами. Но что она говорит? И что отвечает ей Каролина? О чем они вообще разговаривают?

Ни о чем особенном…

Обмениваются короткими, ничего не значащими фразами. Чтобы не стоять молча.

В поезде Каролина старалась не думать о предстоящей встрече с Бертой, о том, что она скажет и что услышит в ответ. Она хотела, чтобы ее мысли, да и сердце были свободны от разных безумных фантазий и немыслимых ожиданий.

Они так давно не виделись друг с другом и изо всех сил стараются не сказать ни одного неверного слова. Но несмотря на все их усилия, что-то между ними все равно не ладится. Как часто бывает, когда стараешься этого избежать.

Слова то клокочут у Каролины в горле, то застревают комом. Голос становится хриплым и странным. Ей и самой противно его слышать. Взгляд застывший, в глазах – холод. В них как-то пощипывает, и она часто моргает. Нет, она больше не выдержит…

Берта, напротив, выглядит спокойной и собранной. Она полностью владеет собой. Говорит не слишком много. Улыбается тихой, спокойной улыбкой. О чем она думает?

Как Каролине достучаться, как понять ее? Во всяком случае, в данный момент это кажется ей совершенно невозможным.

Внешне Берта вроде бы та же – но что творится в ее душе? Можно ли человека спрашивать о таких вещах?

Каролина, набравшись мужества, откашливается и хриплым голосом спрашивает:

– А ты, Берта, все такая же? И лицом и душой?

– А ты, Каролина?

Ни та ни другая не отвечают на этот вопрос. Может, они сами не знают…

Впрочем, нет, Каролина знает. Она уже не та, какой ее когда-то знала Берта. Та Каролина, которая когда-то пришла в их дом горничной, была полна решимости произвести неизгладимое впечатление на своего отца, брата и сестер. И ей это удалось! Но той Каролины уже больше нет.

Со временем она почувствовала, что не может продолжать ту игру. Во всяком случае, она стала ей очень трудна. У нее постепенно возникла необходимость сменить сцену, привлечь в свою пьесу новых актеров. Но бросать Берту ей не хотелось. Берту она уговорила поехать вместе с ней.

И вот они оказались в Замке Роз, познакомились с Арильдом и Розильдой…

Точно в сказке.

Каролина в точности помнит, как все было. Воспоминания лавиной нахлынули на нее! Раньше она отмахивалась от них, хотела похоронить их в памяти. Но сейчас это уже невозможно. Как защититься от них?

Если бы не этот постоянный страх потерять Берту!

Каролина вообще никого не хотела терять. Она не выносила поражений. Но больше всего ее волновала именно Берта. Каролина напрямую зависела от нее. Никому, кроме Берты, не удалось оставить в ее душе такого следа.

А теперь?.. Неужели она ее потеряла?

При мысли об этом Каролина чувствует себя опустошенной. Это спокойное лицо Берты – что за ним прячется? Эта легкая улыбка – что она скрывает?

Неужели Берта в ней разочаровалась?

Может, по прошествии такого длительного времени, Берта ожидает от Каролины каких-то перемен? Может, она думала, что встретит настоящую актрису? В совершенстве владеющую своими выразительными средствами? Познавшую большой мир?

Однако вряд ли Берту занимают подобные вещи. Каролине это хорошо известно.

Ее актерские способности никогда особо не нравились Берте. Скорее самой Каролине захотелось во что бы то ни стало поправиться самой себе. Ее постоянно снедала тревога, так как она все время пыталась доказать себе, какая она гениальная.

А она-то надеялась, что все это уже давно позади. Видимо, нет…

Каролина всегда чувствует себя уверенно, когда играет роль независимой особы. И к тому же непревзойденной. Она это знает. Но еще не поздно. Прошла лишь пара минут. Она еще не успела показать Берте свою неуверенность. Нужно только суметь пройти по этому канату.

Берта с улыбкой смотрит на нее. Нет ли в ее глазах ожидания? В таком случае Каролине нельзя ее разочаровывать.

Каролина откашливается и заливается своим независимым, звонким смехом, каким ей всегда раньше удавалось заразить других. В том числе и Берту. Когда Каролине было нечего сказать, она обычно прибегала к этой уловке – и лед таял, все становились раскованнее.

Но сейчас ее смех не производит никакого действия.

Лишь эхом отдается в пустом воздухе и, рассыпаясь, падает на землю.

Берта слегка озадачена, не больше того.

– Пойдем же, Каролина!

Каролина поставила свою сумку на перроне. Берта подхватывает ее, и они молча пускаются в путь. Пройдя небольшой отрезок пути, Берта вдруг вспоминает о собственной сумке, оставленной на станции. Девушки возвращаются. Но поскольку сумку Каролины несет Берта, то Каролина берет сумку подруги, и они, опять ни слова ни говоря, отправляются в замок.

В воздухе пахнет весной, вдоль дороги цветет мать-и-мачеха. Птицы громко щебечут. Но небо серое. Солнце то и дело отчаянно пытается выглянуть из-под толстого покрова облаков.

Каролина внимательно следит за тщетными усилиями светила. Ей кажется, что и она сама сейчас в подобном положении.

Дорога до замка неблизкая. Но это и к лучшему. Возможно, это их единственная возможность побыть друг с другом наедине. Им необходимо выяснить отношения. И сделать это нужно сейчас!

Ведь стоит им прийти в замок, как их вниманием тут же завладеют другие, и им вряд ли удастся побыть с глазу на глаз. С каждым шагом Каролина чувствует, как ее все больше и больше охватывает паника.

И как только Берта может сохранять такое спокойствие? И молчать как рыба?

Неужели она не замечает, как неумолимо бежит время?

Под ногами у них монотонно похрустывает щебень.

Все происходит почти так же, как в первый раз, но тогда они по-настоящему поссорились. Они так сильно были сердиты друг на друга, что не могли идти рядом, по одной стороне дороги. И одна из них шла намного впереди другой.

Это было сплошное мучение, но в результате хоть что-то произошло!

А сейчас все тихо. Невыносимо тихо.

И тогда Каролина переходит на другую сторону дороги. И при этом замедляет шаг, так что Берта оказывается впереди. Каролина все медленнее и медленнее тащится за ней, буквально еле ноги передвигает.

Но Берте хоть бы что. Она идет, не оглядываясь. Каролина видит только ее спину. Берта уходит все дальше и дальше. Знай себе вышагивает с сумкой Каролины в руках, которая, кстати сказать, намного меньше и легче ее собственной.

Мысль об этом вдруг начинает злить Каролину.

С какой стати она должна тащить сумку Берты?

Каролина с силой бухает ее наземь и оставляет у обочины. А сама медленно бредет дальше.

Между подругами уже приличное расстояние.

А до сумки и подавно.

Вдруг слышится стук копыт – позади Каролины во весь опор мчится молочная повозка. Хотя телега битком набита огромными бидонами, старик на козлах притормаживает и с удивлением смотрит на одиноко брошенную на дороге сумку. Каролина сердито делает ему знак, чтобы он проезжал мимо, но он, как назло, соскакивает с телеги и подбирает сумку. Каролина вынуждена вернуться назад.

– Видать, ваши вещички, – флегматично заявляет он. – Может, вас подвезти? Вам куда?..

– Нет, спасибо, не надо! – перебивает его Каролина и сердито вырывает у него из рук сумку.

– Ах, вот оно как… – Недоуменно почесав макушку, старик понукает лошадь, и телега снова трогается в путь, гремя молочными бидонами.

А Берта, как в ни в чем не бывало, спокойно шагает дальше. Как будто ее ничто не касается.

А Каролина, теперь уже довольно сильно отстав, плетется сзади с ее дурацкой сумкой.

И вот терпение у Каролины лопается!

Она бросает сумку на дорогу и не своим голосом орет:

– БЕРТА!

Тогда Берта наконец останавливается и оборачивается.

С расстояния в добрых пятьдесят метров они стоят и смотрят друг на друга.

И Берта, оставив сумку Каролины посреди дороги, бросается к сестре.

Она бежит, раскрыв объятия.

И Каролина тоже бросается ей навстречу.

Наконец они, запыхавшись и всхлипывая то ли от смеха, то ли от слез, заключают друг друга в объятия.

– ИДИОТКА! – с побелевшим лицом отфыркивается Берта.

– Сама знаю… Все с самого начала пошло наперекосяк.

– Лучше я сама понесу свою сумку, а ты неси свою.

– Давай сначала немного передохнем.

Берта поспешно вытирает слезы, и они возвращаются назад, чтобы взять свои сумки, а затем заходят в придорожный лесок и усаживаются на поваленном дереве.

Берта достает из сумки молоко и бутерброды.

– Смотри, что у меня с собой! В поезде мне совсем не хотелось есть. Особенно когда тебя не было рядом.

– И мне тоже.

Каролина достает свой сверток с бутербродами – теперь они могут спокойно перекусить и поболтать. Берта рассказывает о своей скучной поездке, а Каролина – о своей, полной приключений, но по какой-то причине умалчивает об эпизоде с Незнакомцем – Соглядатаем. А рассказывает о Давиде и о ведре с розами.

– Ах, вот откуда эти розы, – говорит Берта. Затем вздыхает:

– Почему это всегда с тобой приключается что-то интересное? Меня вот никто не провожал на вокзале с ведром роз. Наверное, я просто серая мышка. Никому не интересно со мной.

Каролина берет ее руку в свою.

– Не смей так говорить, Берта. Ведь ты – свет моей жизни.

Каролина говорит это серьезно, совершенно искренне. Но все равно чем-то напоминает себе Давида, ведь произносит слова с такой же восторженной интонацией. Вот досада! Каролина вдруг замолкает и, глубоко смутившись, выпускает руку Берты. Берта вопросительно смотрит на нее.

– Ты ведь заметила, да?

– Что заметила?

– Что говоришь чересчур высокопарно?

– Нет, дело не в этом. Просто мне в голову пришла одна мысль.

– Какая?

– О том, как сложно искрение выразить свои чувства, когда этого действительно хочешь.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Когда играешь в театре, то через некоторое время начинаешь интенсивно прислушиваться к себе и к другим, замечаешь каждую реплику, напряженно ловишь каждый произнесенный тобой звук. В конце концов это становится тягостным. Особенно, когда замечаешь, что поступаешь точно так же и в жизни.

– Ты хочешь сказать, что говоришь со мной театральными репликами?

– Не совсем. То, что я тебе только что сказала, я сказала совершенно искренне, от всей души. Но непроизвольно употребила интонацию другого человека.

– Какого человека?

– Моего однокашника. Его зовут Давид. Это он пришел на вокзал с розами.

– Он тебе нравится?

– Я в него не влюблена, если ты это имеешь в виду. Но я могу им восхищаться. Он станет хорошим актером. Но это неважно.

– А, стало быть, он влюблен в тебя?

– По сути дела нет. Просто воображает это.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам говорил. Будто ему необходимо испытать неразделенную любовь, чтобы развиваться в своей актерской профессии. Это его метод.

– Но почему он выбрал именно тебя?

– Не знаю. Может, я хорошо подхожу, так как на меня это не оказывает никакого влияния. Поэтому можно быть уверенным, что любовь ко мне всегда будет неразделенной. Для моего партнера. А ему как раз это и надо.

– Но разве это не надоедает тебе? Разве подобное ухаживание тебе нравится? Мне это кажется просто ужасным.

– Но ведь я знаю, как все обстоит на самом деле.

Берта, задумчиво глядя вдаль, жует бутерброд и качает головой.

– Я бы никогда не смогла стать актрисой.

– Тебе нужно этому только радоваться.

– Я понимаю.

– А кем бы ты хотела стать, ты решила?

– Да.

– Если не хочешь, можешь не говорить. Но мне кажется, я все равно знаю…

Берта с удивлением устремляет взгляд па Каролину.

– Вряд ли, откуда тебе это знать…

– Но я догадываюсь.

– Кем? Скажи!

– Ты хочешь стать писательницей.

Берта непонимающе смотрит на подругу.

– Да нет! С чего ты взяла?

Каролина выглядит такой же растерянной.

– Я всегда так думала. Ты ведь постоянно что-нибудь пишешь.

Но Берта качает головой.

– Можно писать, но необязательно при этом собираться стать писателем. Нет, я хочу стать врачом.

– Врачом? Ты никогда мне об этом не говорила!

– Я только сама это недавно поняла.

– Но как ты к этому пришла?

– Это решение постепенно созрело во мне осенью. Война наверняка затянется, так многие считают. Неизвестно, как долго Швеции удастся сохранять нейтралитет. Мы можем быть втянуты в нее в любую минуту. Поэтому будут нужны врачи и медицинские сестры. Сначала я собиралась стать медицинской сестрой, но потом рассказала это папе. И он посоветовал мне стать врачом, потому что я к этому гожусь.

– Папа?..

– Да.

Их глаза встречаются. Каролина знает, о чем думает Берта. А Берта знает, о чем думает Каролина. Их тревожит все тот же извечный вопрос, который всегда возникает между ними: может ли отец Берты быть и отцом Каролины?

Но они ничего не говорят. Вместо этого Каролина спрашивает:

– А он что-нибудь говорил о том, что я собираюсь стать актрисой?

Берта отводит взгляд. Она долго не отвечает, думает.

– Хотя нет, – спешит сказать Каролина. – С какой стати ему об этом говорить? Его наверняка это не интересует. Он, может, даже ничего об этом не знает.

– Конечно, знает. Мы часто говорим с ним об этом. Он считает, что из тебя выйдет замечательная актриса. Но он немного волнуется за тебя.

– Почему?

Между бровей Каролины возникает напряженная морщинка.

– Актерская профессия так сильно изматывает человека, – поясняет Берта. – Особенно если он хочет чего-то достичь. А ты ведь хочешь?

– Хочу ли я? Я обязательно достигну! Иначе бы я никогда не вступила на эту стезю.

– Папа как раз это и имеет в виду.

Сердце в груди Каролины начинает бешено колотиться. Голос срывается из-за кома, вставшего в горле. Слова вылетают, словно удары кнута:

– Нечего ему за меня волноваться! Так ему и передай! Я отлично справлюсь и без него… и без мамы, если уж на то пошло!

Берта молча смотрит перед собой. Затем вздыхает и берет руку Каролины в свою.

– Я вижу, ты все так же переживаешь.

– Я не переживаю. Это уже давно в прошлом.

– Но мне кажется, ты еще переживаешь. Ты ужасно разочаровалась в маме, когда она переехала в Замок Роз и оставила тебя одну. И я тебя прекрасно понимаю. Я тоже поразилась, когда об этом узнала.

– Почему?

– Вам ведь было так хорошо вместе…

– Я тоже думала, что ей со мной хорошо, но потом оказалось, что это не так.

– Наверняка все же это было так. Но мне кажется, что Арильд и Розильда сейчас больше нуждаются в ней.

– Больше меня?

Берта пожимает плечами. Она не знает. Зато Каролина знает.

– Лидии Стеншерна мне недостаточно. А Арильду и Розильде больше меня нужна мама. В этом ты, пожалуй, права. И нечего больше об этом говорить!

Берта робко посматривает на нее.

– Да, наверное, что ни происходит, все к лучшему, – вздыхает она, и Каролина отзывается:

– Да, всегда только к лучшему.

Некоторое время они сидят молча. Потом Берта спрашивает:

– А ты сейчас живешь в Стокгольме одна?

– Да. Ты ведь знаешь.

– А разве это не опасно?

– Опасно? – Каролина усмехается. – Почему это должно быть опасно?

– Но ты ведь понимаешь, что это довольно необычно, чтобы женщина жила одна в собственной квартире. Разве твою маму это не беспокоило?

– Какая же ты глупышка! Ты хочешь сказать, что женщинам не приличествует жить в одиночестве? Но вряд ли это может быть опасным.

У Берты виноватый вид. Она придерживается довольно консервативных взглядов, но это не ее вина. Она воспитана в таких правилах, хотя время от времени ей хочется их нарушить. Каролина раньше часто подбивала ее на это, но сейчас они так долго не были вместе.

Каролина придвигается ближе к Берте.

– Ты обо мне не беспокойся. Я справлюсь, – мягко говорит она.

Берта тоже придвигается ближе к Каролине.

– Неужели ты никогда не чувствуешь себя одинокой? У тебя много друзей?

– Немного, но есть. А у тебя?

– У меня тоже есть. А лучшей подруги у тебя нет?

Каролина отвечает не сразу. Она думает об Ингеборг. Ей бы так хотелось рассказать о ней Берте. Но нельзя даже упомянуть ее имя. Впрочем…

– Почему же, есть кое-кто, кто мне особенно близок.

– Давид?

– Нет, это девушка.

Каролина с беспокойством ожидает следующего вопроса Берты. Она не может упомянуть даже имя подруги, и это кажется ей совершенно неестественным. А что случилось бы, расскажи она об Ингеборг? Но Берта ничего не спрашивает. Вместо этого она говорит:

– А мой лучший друг – Арильд.

Затем, быстро наклонившись, начинает ворошить прошлогоднюю листву. Лицо ее раскраснелось, на губах заиграла таинственная улыбка.

Каролина наблюдает за ней.

– Но вы ведь так редко встречаетесь?

– Мы пишем друг другу письма…

Берта ворошит листву и радостно вскрикивает:

– Смотри, Каролина! Подснежник!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Каролина так и не попала в Замок Роз.

Время, проведенное с Бертой на лесном пригорке, было таким прекрасным, что ей не хотелось омрачать впечатления. Они сблизились как никогда раньше. Ничего лучше этого уже не могло случиться, и Каролина понимала, что большего не стоило и желать.

Когда они с Бертой решили вновь направиться к замку, Каролина вдруг почувствовала, что не хочет туда идти. Нет. Каролина и Берта – они расстанутся здесь. Здесь, у лесного пригорка, они попрощаются и пойдут каждая в свою сторону: Берта в Замок Роз, а Каролина назад, на станцию. Пусть эта удивительная встреча останется чистой и незамутненной. Если отправиться сейчас в замок, это чувство поблекнет от новых впечатлений. А Каролине этого не хотелось, и потому она внезапно решила вернуться домой. Для нее поездка была окончена.

Услышав, что Каролина собирается назад, Берта была несколько озадачена, но все поняла. На самом деле она почувствовала то же. Ведь на этот раз она ехала в замок, потому что надеялась встретиться там с Каролиной.

– А разве не с Арильдом? – улыбнулась Каролина.

Берта слегка зарделась и ответила, приобняв Каролину:

– Конечно, с Арильдом тоже, но прежде всего с тобой.

Тут Каролина ощутила легкий укол в сердце.

Для Берты все было много проще. С обитателями Замка Роз ее не связывали никакие семейные узы. Она могла приехать туда просто как гостья. Как друг. Она даже могла позволить, чтобы в нее влюбились.

А Каролина теперь ехала туда как дочь и сестра, но поскольку изначально, с самого детства, не принадлежала семье, все это выглядело как-то фальшиво – примерно как без подготовки начать играть новую чересчур сложную роль. А сейчас она так устала от театра – не от сцены, где все лишь кажется правдивым, – а от театра в жизни.

Более того, Каролина скорее всего почувствовала бы себя в некотором роде незваной гостьей. Несмотря на то, что ее, безусловно, приняли бы с распростертыми объятиями. Она не может объяснить почему, но где-то в глубине души она до сих пор ощущает себя нежеланной в Замке Роз. Каким бы несправедливым это ни казалось, – такая мысль, возможно, никому из них и в голову не приходила, – Каролина считает, что все должно быть именно так.

– Я понимаю, ты можешь так думать, но это неправда. Уверяю тебя, – сказала Берта.

Берта умна, она не пыталась уговорить Каролину идти вместе в ней в замок. Напротив, она постаралась, чтобы все прошло как можно легче. Она больше вообще ничего не говорила. Она понимала, что Каролина чувствует – конечно, ей горько идти не в замок, а в полном одиночестве возвращаться на станцию.

Итак, они расстались на дороге, едва солнце, утвердившись над грядой облаков, принялось согревать своим теплом землю.

– Видишь? Даже солнышко подбадривает нас! – улыбнулась Каролина.

Сестры помахали друг другу на прощание и разошлись каждая в свою сторону.

Обратный поезд отходил около шести вечера. Каролина как раз успела на него и возвратилась домой к полуночи.

Дорога домой оказалась совсем обычной. Не произошло ничего примечательного.

Хотя нет. Каролина читала «Портрет Дориана Грея».

Ей, конечно, не следовало этого делать. Лучше бы она сидела и думала о Берте. Вначале она так и хотела поступить, но принялась листать книгу, и взгляд ее упал на такие строки:

Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял… Он тогда высказал безумное желание, чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым, чтобы красота его не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета. Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь изображение на полотне, а сам он сохранил весь нежный цвет и прелесть своей, тогда еще впервые осознанной, юности.

Это напомнило Каролине о Кларе де Лето, ее бабушке, и том страхе, который она испытала, когда обнаружила, что похожа на нее.

Неудивительно, что она испугалась.

В отличие от всех прочих людей, о которых ей когда-либо рассказывали, о Кларе де Лето она никогда не слышала добрых слов – в этом она твердо уверена. Казалось, все сходились во мнении, что в этой женщине было мало хорошего и что со временем она превратилась если не в злое, то по крайней мере в весьма эгоистичное и равнодушное существо.

Как же получается, что на фотографиях лицо ее совершенно невинно и даже красиво? С самой первой, где Клара сфотографирована в молодости, вплоть до самой последней, сделанной перед смертью, – на них запечатлено то же чистое и непорочное выражение. На этом прекрасном лице нет ни следа зла.

Быть может, на фотографиях человек кажется лучше? Внешне наверняка – благодаря освещению и различным художественным приемам, – а вот внутренне? Не должна ли на фотографиях каким-то образом проступать суть человека?

Неужели внешность Клары де Лето никогда не выдавала ее внутренней сути?

Каким в действительности было ее лицо? Когда взгляд был живым, когда губы шевелились, произносили слова, шептали, улыбались?

Неужели лицо так никогда и не отразило ее истинный характер?

Несомненно, здесь есть некоторое сходство с Дорианом Греем. Он постепенно превратился в преступного, совершенно мерзкого человека. Однако это никогда не портило его внешность, его лицо на протяжении всей жизни оставалось неизменно прекрасным и гармоничным.

Были ли у него свои фотографии, автор умалчивает. Но изображение на портрете, написанном маслом, изначально столь же прекрасное, как сам Дориан, со временем стало отражать черты той жизни, которую вел этот человек. Грей сохранял свою красоту и молодость всю жизнь, а портрет стал целиком и полностью отображать его душу. Он все время менялся и старел. Постепенно показывая внутреннее разложение души Дориана Грея, он в конце концов превратился в портрет совершенно падшего человека – как сказано в книге, в лицо без сердца.

В спальне Лидии в Замке Роз есть парадный портрет Клары де Лето. Но это лишь поверхностное изображение. Художник не вложил в него души. Лицо безжизненно. Бездушно. А как мог бы выглядеть портрет Клары де Лето, если бы он был написан подобно портрету Дориана Грея? От одной лишь мысли Каролина поеживается.

Достав из сумки зеркальце, Каролина принимается изучать свое лицо. Пытается найти на нем отражение своей души и своего сердца – а поезд мчит ее сквозь непроглядную ночь.

Так завершилась ее поездка в Замок Роз.

Вместо того чтобы думать о Берте, она читала «Портрет Дориана Грея».

Вернувшись домой, Каролина видит, что ее ждет множество дел.

Первое, что она делает на следующее утро, это отправляется к Герде.

Оке собирается устроить сюрприз для детей, похороненных на кладбище. Вместо снежных ангелов нужно придумать что-то другое, решил он, пусть это будет подарок детям к Пасхе; Каролина обещала зайти к нему, как только вернется домой.

По дороге она сталкивается с отцом Герды. Это случается в опасной близости от квартиры, где поселилась Герда: старик идет, шатаясь, в явно воинственном настроении. Как обычно, он злобно смотрит на Каролину, но, видимо, не узнает. Он на всех смотрит одинаково. Каролина торопится дальше, полная плохих предчувствий, которые, к сожалению, сбываются.

Когда она доходит до квартиры Герды, ее глазам предстает печальное зрелище. Входная дверь настежь распахнута – Каролина сразу понимает, что произошло. В квартире все перевернуто вверх дном.

Стоит такая тишина, что поначалу Каролина думает, что никого нет дома.

Но тут слышится крик. Это Тира. Крик доносится из маленькой комнаты, где живет Оке.

Каролина бросается туда. Дверь заперта.

– Герда, это я! Я, Каролина! Здесь больше никого нет! – кричит она.

Тогда дверь отворяется. На пороге комнаты стоит Оке.

Герда напугана до полусмерти. Она думает, что отец вернулся, и боится выйти из комнаты. А потом начинает рыдать. Ходит по квартире, смотрит на бедлам и собирает осколки посуды.

А ведь она все так красиво устроила!

Наконец Каролине удается выведать у нее, что случилось.

У Герды неожиданно выдался свободный день, она встала чуть свет и отправилась па рынок, чтобы купить яиц и кое-чего еще по случаю выходного дня. Там-то она и попалась на глаза отцу. Он шел за ней всю обратную дорогу, а она ничего не заметила. Когда дома в дверь постучали, Герда открыла, не заподозрив ничего дурного. Как только она увидела, кто стоит на пороге, она, разумеется, попыталась тут же закрыть дверь, но отец, сунув ногу между дверью и косяком, протиснулся внутрь. Конечно же, он был пьян, тут же затеял ссору и набросился на детей.

Герде все-таки удалось запереться вместе с детьми в комнате Оке. Все трое сидели, сжавшись, за запертой дверью и слушали, как отец в ярости крушит их дом. Лишь переколотив почти всю домашнюю утварь, он ушел восвояси.

Герда безутешна. Она поднимает разбитые вещи и разглядывает их.

– Нельзя ли это починить, как ты думаешь? Надо купить клей. Эту чашу вполне можно склеить. Если бы только раздобыть клей…

Она никак не перестает плакать о своей маленькой квартирке, замечает каждую мелочь и носится вокруг в поисках клея.

– Герда, пойдем! – говорит Каролина. – Нам нужно уходить отсюда. Здесь уже все пропало. Мы поможем тебе вновь устроиться. Но вначале нужно уйти в безопасное место.

Слезы катятся у Герды по щекам.

А Оке, напротив, странно спокоен.

Его маленькой головкой владеет одна-единственная мысль.

Сюрприз для детей на кладбище!

Он положил его в один из кухонных шкафчиков. Это большой пакет, завернутый в газету. Когда Оке обнаруживает, что пакет лежит нетронутый на своем месте, он радуется и ни о чем больше не переживает. По крайней мере, он выглядит именно так.

Своих истинных чувств по поводу произошедшего он не выказывает.

Каролина хочет увести их как можно скорее, но Герда никак не желает уходить. Ей трудно оставить все на произвол судьбы. Но в конце концов она понимает, что так будет лучше, собирает самое необходимое для себя и детей и отправляется к Каролине.

Они идут маленькой скорбной процессией: Герда с малышкой в корзине, Оке со своим свертком и Каролина с узелком в руках.

Ингеборг все еще ничего не знает. Ни о том, что Каролина уже вернулась, ни о том, что случилось у Герды. Ингеборг должна была, как обещала, зайти за Оке где-то после обеда. Она собиралась пойти вместе с ним на кладбище, поскольку Каролина в отъезде.

Едва Герда с детьми приходит домой к Каролине и немного успокаивается, Каролина оставляет их одних и бежит к Ингеборг, но сталкивается с ней уже на улице. В руках у Ингеборг большое красивое пасхальное яйцо для Оке и корзина со сладостями. Увидев Каролину, она радуется, но не слишком удивляется.

– Как быстро ты вернулась! – весело восклицает она. – Теперь мы вместе отпразднуем Пасху.

Каролина рассказывает о том, что случилось у Герды, и Ингеборг тут же предлагает:

– На этот раз пусть они поживут у меня, так будет лучше. Мы немедленно перевезем их ко мне. Не стоит ждать.

Так они и поступают. Ингеборг отправляется к Каролине и уговаривает Герду переехать к ней. Ее квартира больше, чем у Каролины. Ингеборг может выделить им целую комнату, так что Герде не придется спать на кухне. К тому же Ингеборг более терпима. Ее не будут раздражать некоторые странности Герды. Она сможет мыть и прибирать сколько ей захочется. Ингеборг утешит ее в трудную минуту. И они смогут вместе ходить в церковь. Это очень удобно.

Но конечно, нужно позаботиться о том, чтобы как можно скорее найти для Герды новую квартиру – лучше всего тоже с эркером. Это будет нелегко. Но еще труднее будет сделать так, чтобы об этой квартире не узнал папаша.

– Нам придется переехать в другой город, – вздыхает Герда.

Она часто говорит об этом, ей хотелось бы жить в маленьком городке, а лучше всего даже в деревне. Но как это устроить? Ведь Герда должна работать, чтобы прокормить себя и детей.

– Нет уж, пускай этот бандит переезжает!

Оке стучит кулаком по столу. Это его слова.

– А теперь нам пора на кладбище, – добавляет он – Жалко бедных детишек. Им пришлось так долго ждать.

– Да, ты прав, – соглашается Каролина. – Нам нужно идти!

Оке придумал новых ангелов. Пасхальных ангелов. Они сделаны из деревяшек с белыми пасхальными метелками на крыльях. Оке нарисовал им лица и смастерил волосы из пакли. Сзади к каждому ангелу гвоздиком прибит колышек, при помощи которого их можно глубоко вогнать в землю. Так они будут держаться прочно.

– У них, конечно, могут немного намокнуть крылья, если пойдет дождь. Но потом они высохнут, – поясняет Оке, довольный своей работой.

Пасха, как известно, церковный праздник.

Как Каролина и предполагала, свободного времени у нее совсем не оказывается. Герда и Ингеборг ходят на все церковные службы. А Каролина все это время сидит с детьми.

В пасхальное воскресенье Ингеборг приходит домой и рассказывает, что встретила Соглядатая из церкви. Как обычно, это случилось в церкви Святой Марии. Он выглядел смущенным и, завидев Ингеборг, тотчас отвел взгляд. Когда же они вышли из церкви, Соглядатая и след простыл. Он явно старался не попадаться ей на пути.

Каролина молчит. Она так ничего и не рассказала Ингеборг о том, что произошло в поезде. Впрочем, нет, она рассказала о Давиде и букете роз – о том же, о чем рассказала Берте, – но ни о чем более.

А Ингеборг и не спрашивала. Она даже не поинтересовалась, почему Каролина вернулась домой следующим же поездом.

Тогда у них было на уме другое. Как скорее устроить все наилучшим образом для Герды и ее детей?

Герда и сама очень беспокоится о том, где ей поселиться. Больше всего ей хотелось бы вернуться на прежнюю квартиру. Наверняка там можно многое починить и наладить. У Герды золотые руки, она справится. Но Ингеборг и Каролина считают, что это слишком рискованно. Все может повториться, Герда должна это понимать.

Девушки советуют ей не возвращаться туда, и она впадает в отчаяние. Ей не хочется верить в то, что отец может нагрянуть туда снова. Он наверняка сам ужаснулся тому, что сделал. Герда в это верит.

И в то же время она понимает, что, когда отец напьется, он сам не ведает, что творит. Даже если он захочет исправиться, сделать это ему не под силу. Герда говорила, что такое уже бывало. Он клялся и божился, что больше ни капли в рот не возьмет, и тут же нарушал обещание. Видно, сейчас Герда об этом забыла.

Но Ингеборг ей напоминает. Герда не должна себя обманывать. Она должна набраться мужества и наконец взять ответственность за себя и своих детей. Когда-то нужно заставить себя порвать с отцом, без этого никакие переезды не помогут. Иначе им никогда не видать покоя.

Но Герда не хочет их слушать. В глубине души папа все-таки добрый, вдруг говорит она. Водится за ним грех, любит он выпить, но он не желает им зла. Его надо просто пожалеть.

Если бы не дети, Герда обязательно взялась бы за него. Он выпивает только чтобы утешиться, ведь он так одинок.

– А разве до этого он не пил? Разве это впервые?

Конечно, не впервые. С тех пор, как умерла мама, отец и вовсе пристрастился к бутылке. При маме все было не так уж плохо.

– Для тебя – возможно, – безжалостно говорит Ингеборг. – Но наверняка не для твоей мамы.

– Да, конечно, – вздыхает Герда. Очевидно, что она пытается защитить своего отца.

Разумеется, это делает ей честь и вполне естественно, но в то же время и печально. Она не желает видеть вещи такими, какие они есть.

– Может, он исправится, – постоянно твердит она.

После всего, что произошло! Вряд ли Герда сама в это верит!

– Все же мы должны уважать ее чувства, – говорит Каролина. – Так или иначе, он ее отец. Мы не можем настаивать.

– Да, конечно, я понимаю. – Ингеборг с огорчением качает головой. – Но помочь ей мы должны. Нам легче это сделать, чем ей.

– Ты имеешь в виду справиться с этим хулиганом?

– Да. Герда не сможет сама. Это очевидно.

Но что же можно сделать с человеком, который пьет и дебоширит?

Если он будет так продолжать, это станет опасным.

А если пойти в полицию? Что тогда?

Хотя нет, Герда никогда не простит им этого.

К тому же отец скорее всего подумает, что это Герда сообщила полицейским, и придет в ярость.

Вероятнее всего, это ни чуточки не поможет. У полиции и так достаточно пьяниц, с которыми приходится разбираться, вряд ли она уделит именно этому особое внимание.

Тогда остается только одно.

Герда будет жить у Ингеборг, и пока все должно идти хорошо. Но все же они не смогут чувствовать себя в полной безопасности. Такого, как ее отец, непросто отпугнуть. Особенно когда он не в духе.

Значит, Герде больше нельзя жить одной.

Нужен мужчина, который постоянно жил бы с ней и детьми, сильный мужчина, который действительно смог бы защитить их. Герде необходимо снова выйти замуж. Это было бы наилучшее решение, но как ей об этом скажешь? В такое дело Ингеборг и Каролина вмешаться не могут. Да и вообще Герда никогда не говорила ни о ком, кроме своего покойного мужа.

Нет. Пусть все идет своим чередом. Как говорится, время покажет.

Дни идут.

Каролина вновь принимается за работу. Она очень благодарна Ингеборг за то, что та взяла на себя заботу о Герде и детях.

Но все равно начать трудно.

Каролина по-прежнему работает над «Орлеанской девой», но никак не может найти ключ к образу Иоанны. Или вернее, найти саму себя в отношении Иоанны.

Она отчаянно старается, но все бесполезно. Кажется, между ней и Иоанной по меньшей мере сотня духовных миль.

А что если они так никогда и не найдут друг друга?!

Она никогда так не разрывалась на части. И не только из-за Герды. Во многом из-за поездки и встречи с Бертой. Она не сожалеет о поездке, но, конечно, предполагала, что все будет иначе. И к тому же этот Соглядатай из церкви – или Неизвестный, как Каролина теперь предпочитала его называть. Она с радостью забыла бы об этом человеке, но он беспрестанно напоминает о себе. Даже в этом дурацком сценарии к фильму.

Хотя было бы много лучше, если бы он шпионил там, а не в действительности.

И в довершение всего эта книга – «Портрет Дориана Грея». Каролина читает ее с отвращением. И с таким же отвращением отбрасывает, но затем снова берет и, словно зачарованная, читает.

Она не может оторваться. Это страшная, мерзкая, полная искушения книга. Если, читая ее, не сохранять хладнокровия (а кто смог бы его сохранить?), то едва не сходишь с ума. История, безусловно, необыкновенная, но все же вся соль книги не столько в сюжете, сколько в словах, подчас находчивых, а подчас и очень смелых мыслях и формулировках. Это самая странная книга из всех, которые читала Каролина. И в то же время опасная, порочная книга, особенно для того, кому предстоит сыграть воплощение добродетели – Иоанну Лотарингскую.

Едва ли можно представить себе более несовместимых персонажей, чем Иоанна и Дориан Грей. Настолько разных по своей сути.

И все же Каролина не может оторваться от чтения.

Вот, например, как описано пробуждение героя на рассвете (так это могло бы выглядеть в Замке Роз!):

Постепенно белые пальцы рассвета пробираются сквозь занавески, и кажется, будто занавески дрожат. Черные причудливые тени бесшумно уползли в углы комнаты и притаились там. А за окном среди листвы уже шумят птицы, на улице слышны шаги идущих на работу людей, порою вздохи и завывания ветра, который налетает с холмов и долго бродит вокруг безмолвного дома, словно боясь разбудить спящих, но все же вынужден прогнать сон из его пурпурного убежища. Одна за другой поднимаются легкие, как вуаль, завесы мрака, все вокруг медленно обретает прежние формы и краски, и на ваших глазах рассвет возвращает окружающему миру его обычный вид… Ничто как будто не изменилось. Из призрачных теней ночи снова встает знакомая действительность. Надо продолжать жизнь с того, на чем она вчера остановилась…

С одной стороны, это красиво, это будит воображение, но с другой – в книге таится нечто отталкивающее и в то же время выраженное точно подобранными словами. Истинный яд для души.

Пока Каролина не избавится от него, ей трудно будет понять Иоанну. Она с каждым днем чувствует себя все хуже, перестает спать по ночам.

Как-то вечером она отправляется в мамину квартиру на улицу Сведенборга, чтобы взглянуть на фотографию Клары де Лето. Она не была здесь с Рождества. И никто другой не приходил сюда.

Войдя, Каролина сразу же едва не окоченела. В квартире лютый холод. Одиноко и неприютно. Точно так же, как в закрытых покоях Лидии Стеншерна в Замке Роз.

Бедная мама, она всегда оставляет после себя такие пустые и холодные комнаты.

Каролина приходит в сумерках. Шаги по лестнице отзываются гулким эхом.

Вечера стоят уже светлые. Каролина проскальзывает внутрь и не зажигает лампы. Чтобы не испугаться звука своих шагов, она снимает ботинки в кухне и тихо проходит в комнаты. Несколько раз она останавливается и прислушивается. У Каролины нет никаких причин предполагать, что здесь кто-то может быть, и все же сердце ее бешено колотится в груди.

В прихожей, где стоит сундук, Каролина зажигает маленькую лампу возле зеркала. Затем подходит к сундуку, открывает замок и вынимает фотографии. Выбирает самый большой портрет Клары де Лето – и назад, к свету. Каролина дрожит от холода. Ей хочется бежать отсюда прочь, но это выше ее сил.

Она держит перед зеркалом портрет Клары де Лето и сравнивает со своим лицом. На фотографии Клара уже немолода, лет сорока. Но лицо ее все так же поражает красотой и непорочностью.

Каролина вглядывается то в одно, то в другое лицо в зеркале. Надеясь, что тогда ей лишь показалось. Но напрасно…

У нее и Клары одно и то же лицо…

Вот небольшая горькая складочка возле рта, которую Каролина вначале не заметила у Клары, но которая видна теперь так четко. Однако, слава богу, у Каролины этой складочки нет.

Она еще раз смотрит на свое лицо в зеркале. Нет, у нее нет этой горькой складочки. Но каким белым и чужим выглядит ее лицо в свете этой лампы. Каролина вдруг пугается. Пугается самой себя.

Куда подевался блеск в ее глазах? Лицо похоже на белую бумагу, на которой кто-то пытался рисовать углем. Как отвратительно! Возможно, это от освещения?..

Чтобы свет упал по-другому, Каролина слегка подвигает лампу: но глаза становятся едва различимыми в тени, и странное, пугающее чувство при виде собственного лица лишь усиливается.

Она отставляет лампу и, отложив фотографию, протирает глаза. Зажмуривает их и вновь открывает.

Это же просто смешно.

Разве не она сама пугает себя, стоя у зеркала?

Может, она сходит с ума?

Пусть это полнейшее идиотство, но она должна еще раз взглянуть на себя! Каролина вновь берет в одну руку лампу, а в другую – фотографию. И к своему ужасу замечает у своего рта ту самую желчную складочку, которую только что видела на лице Клары.

А на портрете Клары этой складочки, напротив, и след простыл.

Иными словами, она перешла с лица Клары на лицо Каролины.

Какая же сильная между ними должна быть связь!

Каролина наклоняется к зеркалу и еще раз рассматривает вначале лицо Клары де Лето, затем свое. И вдруг ей кажется, что ее собственное лицо становится старым и измученным, а лицо Клары – более молодым и цветущим.

Какая ужасная мысль!

Неужели она, Каролина, отныне вынуждена одна нести двойное бремя прегрешений – своих и Клары де Лето?

В истории о Дориане Грее речь шла об изуродованном портрете. Но Каролина – живой человек, юная девушка, которой довелось быть похожей на свою странную бабушку.

Каролина застывает перед зеркалом.

Вдруг она вздрагивает! Кто там?

Ей чудится, будто кто-то вошел в дверь за ее спиной. Вокруг тихо, но Каролине кажется, что она чувствует чье-то присутствие. Ощущает чье-то навязчивое вмешательство. Она уже не одна в квартире. Она уже не свободна в своих действиях.

Тут Каролиной овладевает дикий страх. Ей кажется, что она навсегда потеряла внутри себя что-то важное. В ужасе она застывает перед своим отражением в зеркале. Неужели она никогда больше не станет такой, какой была прежде?

Со слезами на глазах, полная отвращения и отчаяния, Каролина отбрасывает фотографию и поднимает лампу, чтобы еще раз изменить освещение. Тень снова падает на глаза так, что взгляд Каролины полностью исчезает, и лицо ее медленно тает в недрах зеркала.

В эту минуту язычок пламени начинает трепыхаться и гаснет – словно кто-то проходит мимо и задувает его. Не смея оглянуться, Каролина бросается в кухню, быстро надевает ботинки и мчится прочь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Так случается каждой весной. Время то неудержимо мчится вперед, то невыносимо тянется, словно густой кисель. То она срывается с места и мечется, как сумасшедшая, чтобы догнать время, но все напрасно. А то ход времени вдруг замедляется. Время замирает. Ничего не происходит. И она сгорает от нетерпения, от жажды сделать все, что угодно, лишь бы ускорить ход времени. Но и это не удается – время тащится, как ленивая черепаха.

А иногда бывает так, будто время перестает существовать. Она задумывается над чем-то и не ощущает, как течет время, и не может сказать, сколько прошло секунд или часов, потому что времени просто нет. Это случается в редкие минуты счастья… Время прекращается само собой тогда, когда жизнь дарует нечто большее, когда на душе становится приятно и легко.

Все это бывает не только весной, просто тогда это сильнее всего ощущаешь. Поэтому, когда Каролина запутывается в делах и неудачах, она винит весну, хотя всегда была в неладах со временем, даже когда была маленькой девочкой. Даже когда еще не родилась.

Она появилась на свет на три недели раньше – как говорила мама Ида, из-за своей нетерпеливости. Она лежала в мамином животе, прислушиваясь к удивительным звукам, доносившимся извне, и в конце концов, потеряв терпение, решила, что пора явиться на свет. Мама рассказывала, что все произошло именно так.

Она росла и всегда хотела во всем быть первой. Наблюдала и перенимала. Подражала всему – но только не тому, чтобы учиться ходить. С этим она не спешила. Она изобрела способ ползти вперед на попке, и это выходило по меньшей мере вдвое быстрее. Передвигаться на ногах получалось слишком медленно.

И лишь когда она поняла, что люди могут танцевать, она задумалась о том, чтобы попытаться шагнуть. Но тогда она быстро научилась ходить. Спрашивается, не умела ли она танцевать уже до того, как научилась ходить?! Во всяком случае, так думала Хедда.

Каролина жила тогда у нее вместе с мамой.

Поначалу Каролина считала, что Хедда – ее бабушка, мама ее мамы. В этом не было ничего странного, у всех детей есть бабушки, и никто не подходил на эту роль лучше, чем Хедда. Но это держалось в тайне, об этом никому нельзя было рассказывать. Иде не нравилось, когда Каролина называла Хедду бабушкой. Она тут же поправляла:

– Твоя бабушка умерла, детка. Тебе следует говорить тетя Хедда.

И Каролина, которая не могла себе представить другой бабушки, думала, что мама ее обманывает; но мама говорила правду – та бабушка Каролины, мама ее мамы, Клара де Лето, к тому времени действительно уже умерла. Каролина никогда не видела ее, но когда узнала, какой была Клара де Лето, поняла, что это только к лучшему.

Однако в детстве ей хотелось иметь бабушку любой ценой.

Так же, как и папу…

Ей казалось, что она точно знает, как он должен был выглядеть, и все время искала его. В глубине души она догадывалась, кто на самом деле ее отец, но это тоже была тайна, о которой следовало молчать – чтобы мама не сказала о папе то же, что она говорила о бабушке:

– Твой папа умер, детка!

Но время от времени на Каролину вдруг надевали самое красивое платье. Мама тоже одевала все самое лучшее. А потом они становились у зеркала и с восхищением разглядывали друг друга.

И тогда мама всегда говорила, что им следует вести себя очень тихо и не разговаривать громко; мама вполголоса учила Каролину, чтобы та говорила тихо-тихо, потому что сейчас к ним придет некто, кто не любит «когда повышают голос».

Этот «кто-то», приезжая их навестить, всегда жил у Хедды. Иногда они время от времени встречались с ним где-нибудь в другом месте. Тогда Каролина с мамой обычно садились в пролетку и приезжали в парк с высокими деревьями, где стояла старая каменная скамейка. Там он их ждал. У него был с собой фотоаппарат, и он делал снимки. Дарил Каролине подарки и играл с ней на солнышке. Тем временем мама Ида пряталась где-то между деревьями или сидела на каменной скамейке. Каролина не помнила, чтобы мама играла вместе с ними. Возможно, что играла, но Каролина запомнила только его.

Он казался ей добрее всех прочих, и она его очень любила. Каждый раз, когда они расставались, ей становилось грустно на душе.

Но самое странное, что позже она никогда не могла вспомнить его лица. Несмотря на то что она точно знала, как он должен выглядеть, она почти сразу забывала, как он выглядит на самом деле.

Он приходил так редко, вероятно, поэтому его лицо стиралось из ее памяти. Наверно, было лучше не думать о нем так много, а вместо этого попытаться найти такого папу, который навещал бы ее почаще.

И со временем она его нашла, ей пришлось его найти. Нельзя жить без бабушки и без папы.

К тому же этот другой папа был веселым человеком. С ним можно было смеяться и кричать сколько хочешь. Это нисколько ему не мешало, он совсем не боялся, когда повышали голос.

И все же Каролина все время чувствовала, что он лишь заменяет папу, точь-в-точь как мама Ида заменяла кого-нибудь в больнице, где работала.

Каролине было совершенно ясно, что ее настоящим отцом был человек, не выносивший, когда повышают голос. Постепенно она также поняла, что он приходится Хедде сыном. Он называл ее «мама». А это означало, что Хедда, должно быть, ее бабушка по линии отца, а не по линии матери, как она раньше думала. Это несколько сбивало с толку. Ведь она так привыкла считать, что Хедда – мама ее мамы. Ей нелегко было привыкнуть думать по-другому.

В конце концов Каролина не могла больше хранить в себе свое открытие и поделилась с Идой, но та ей тут же строго-настрого запретила «фантазировать» на эту тему. Из этого ничего хорошего не выйдет. Ей нужно поверить маме и понять, что у нее нет ни одной бабушки. А также нет и папы.

Каролина молчала. И со временем утешилась, познакомившись с другим веселым будто-бы-папой.

Однако она решительно отказывалась называть Хедду «тетей». Она всегда называла ее «Хедда» и никак иначе. В конце концов Иде пришлось с этим смириться, да и сама Хедда ничего не имела против.

Так шло время, и в один прекрасный день мама исчезла. Каролина решила, что она умерла. Все остальные тоже так решили, в этом-то и состояла задумка. Как все было на самом деле, Каролина никогда и не пыталась выяснить, это казалось бессмысленным, поскольку все упоминали маму только иносказательно, и девочка решила забыть ее как можно скорее. У нее остался ее веселый будто-бы-папа, этого было вполне достаточно. Кроме того, рядом всегда была Хедда.

И вдруг все внезапно кончилось, потому что будто-бы-папа задумал жениться. Он говорил, что делает это в основном из-за нее, Каролины, ведь ей нужна мама.

Но иметь еще вдобавок и будто-бы-маму – это уж чересчур. Особенно когда она оказалась вовсе не доброй, а злобной и коварной. Она все время обманывала и пыталась все испортить. Хуже всего то, что он, будто-бы-папа, больше верил ей, а не Каролине. По к счастью, Каролина стала тогда уже достаточно взрослой, чтобы жить сама но себе.

Поэтому она ушла из дома и вновь принялась фантазировать и размышлять о том мужчине, который приходится ей настоящим отцом.

И поехала к Хедде.

Приехав, она узнала, что жена сына Хедды – то есть жена ее настоящего папы – попросила Хедду помочь им найти новую горничную. Тут-то Каролине и пришла в голову идея! Она уговорила Хедду представить ее новой горничной.

Так они и сделали. Каролина отправилась в дом своего отца, получила место и познакомилась с Бертой, Роландом и Надей.

Если у нее оставалась еще хоть тень сомнения в том, что хозяин дома и есть ее родной отец, то она исчезла, едва Каролина переступила через порог.

Первое, что она услышала там, было то, что хозяин не любит «когда повышают голос». За многие годы она успела это позабыть.

Но тут перед ее глазами встали воспоминания о том, как они вместе с мамой, нарядившись в лучшие платья, стояли у зеркала в белой спальне, в доме Хедды, и учились говорить тихо и спокойно. То есть училась Каролина. Маме этого не требовалось, она и так говорила тихо.

– У Иды такой приятный голос, – всегда повторяла Хедда.

Каролине тоже хотелось, чтобы у нее был приятный голос.

Ведь для актрисы голос очень важен. Тогда она еще не знала, что посвятит себя театру, но после была рада, что с раннего детства научилась владеть своим голосом. Это оказалось очень полезно. Особенно когда она приехала в Замок Роз под видом Карла Якобссона.

Каролине не хотелось думать, что отец разочаровал ее. Во всяком случае, не он был в этом виноват. Никто не смог бы соответствовать тем ожиданиям, которые были у нее, когда она приехала. Она думала, что отец сразу же узнает ее. Или что его сердце подскажет ему то, что ей вес время подсказывало ее сердце.

И тогда они упали бы друг другу в объятья – и больше никогда бы не разлучались.

Такова была мечта Каролины…

В действительности же не произошло почти ничего.

Он смотрел на нее доброжелательно, но равнодушно. Как мог бы смотреть на кого угодно другого. Она тысячу раз старалась попасться ему на глаза всевозможными глупейшими способами, о которых теперь не хочется вспоминать. Даже сейчас в памяти могут всплыть сцены, от которых Каролина краснеет от стыда и отчаяния.

Иногда ей удавалось заинтересовать его. Теперь ей кажется, что лучше бы она этого не делала. Должно быть, он думал, что у нее с головой не в порядке.

Но он неизменно оставался таким же доброжелательным, таким же снисходительным, и Каролина понимала, что ему жаль ее. Это было так унизительно, что она круто изменила поведение и начала разыгрывать независимую особу со свойственной ей беспомощной манерой.

Это не имело никакого действия. Он этого не замечал. Во всяком случае, он обращал на нее внимание не больше, чем обычно.

Ему ни разу не пришло в голову, что эта странная девчонка может быть его дочерью! В конце концов Каролина и сама стала в этом сомневаться.

Хотя все же в глубине души…

Почему все это проявляется именно сейчас?

Потому что она почти всегда более или менее осознанно думает об этом. Она часто чувствует необъяснимое одиночество, просыпается среди ночи и страдает неизвестно от чего. Где-то внутри нее постоянно живет тоска. Каролина научилась не думать о ней, но избавиться от этого чувства она не в силах. Разве лишь на короткое время. Как, например, на днях, когда она совершенно неожиданно получает теплое письмо от Хедды. Словно бальзам для сердца, вконец расстроенного после недавнего посещения маминой квартиры.

Виной всему, конечно, та старая фотография. Портрет Клары де Лето, ее покойной бабушки, которую Каролина сильно подозревает в попытке освободить свою мятущуюся душу от грехов прожитой жизни, переложив их бремя на внучку. То есть на нее, Каролину.

Теперь, при свете дня, все это кажется ей смехотворным. Должно быть, она слишком переволновалась, когда шла на квартиру. Возможно, иначе она и вовсе туда не пришла бы, потому что никаких дел или поручений у нее не было. Идти туда не было ни малейшего смысла. Действительно, Каролине стоит пенять только на себя.

Конечно, у нее разыгралась фантазия, невесть что привиделось, но от этого так просто не избавишься. Вся эта история оставила в душе тяжелый след. Как будто Каролина все же была в чем-то виновата.

Хотя, может, это и неудивительно.

Ведь Клара де Лето приходится ей бабушкой, и Каролина, без сомнения, на нее похожа. Ничего не попишешь.

Однако, слава богу, Каролина похожа не только на Клару.

Но и на Хедду.

Ей нужно постоянно защищать в себе Хедду от Клары. Одну бабушку от другой. Сагу от Каролины. Или Каролину от Саги. Она не понимает, на чьей стороне стоит в этой битве, но то, что именно сейчас внутри нее происходит борьба между этими двумя половинами, она ощущает ясно.

Поэтому, когда приходит письмо от Хедды, Каролине становится хорошо на душе. Хедда никогда не предаст. Письма ее ничем не примечательны, в них просто рассказывается о ее жизни, но они всегда приходят как раз тогда, когда особенно нужно. Хедду никогда не нужно просить об утешении.

Несмотря на то что Хедда помогает очень многим людям, Каролине никогда не приходит в голову ее ревновать – как удивительно! Каролина знает, что Хедда в близких отношениях с Бертой и со многими другими, с кем Каролина даже не знакома, но ее это не задевает. Нисколечко. Когда думаешь об этом, на душе становится спокойно. Словно ты обладаешь несметным богатством.

Как странно…

Почему люди, которые живут далеко от тебя, вдруг становятся так важны?

Это касается не только Хедды. В ее случае расстояние только укрепляет их дружбу.

А бывает, расстояние, разделяющее людей, только мешает.

Ах, ну вот она снова о том же, однако нужно же довести рассуждения с самой собой до конца. Итак:

Клара де Лето давным-давно умерла и вроде бы должна была навсегда покинуть этот мир. Но все обстоит иначе. Она втайне продолжает жить как в Лидии, своей дочери, так и во внуках, и, возможно, особенно сильно проявляет себя в ней, Каролине.

Арильду сходство с бабушкой не причиняет особого беспокойства. Да и Розильде тоже, ведь она многое унаследовала от своего отца, Максимилиама Стеншерна. И от Вещей Сигрид, его матери.

Каролина встречалась с ней, Сигрид – удивительная женщина, чем-то похожая на Хедду. Обе они полны некой чудесной жизненной силы. В какой-то степени ее излучает и сын Сигрид, Максимилиам.

Каролина встречалась и с ним.

Это случилось, когда Каролина поехала вместе с Арильдом и Розильдой в Париж – еще тогда, когда притворялась Карлом Якобссоном. Она помнит, что ей время от времени казалось, что Максимилиам видит ее насквозь. Но в таком случае ему ни разу не пришло в голову выдать ее, и Каролина чувствовала себя в безопасности. Напротив, ей казалось, что, глядя на нее, он беззастенчиво забавляется и вот-вот расхохочется.

У Максимилиама было чувство юмора. Если бы он и разоблачил Каролину, то никогда не заподозрил бы ее в мошенничестве. Скорее счел бы все это хорошей шуткой. Вот таким он был. Очень веселым и жизнерадостным человеком.

Безумно жаль, что он погиб.

Подумать только, он был женат на маме! На Иде! Сложно себе представить. Однако это было задолго до нее – до Каролины. Мама тогда была только Лидией и не имела ни малейшего понятия о том, что в один прекрасный день она воскреснет под именем Иды Якобссон и станет матерью девочки под именем Сага Каролина.

Почти как в театре. Актриса, которая в один сезон выходит на сцену как Иоанна Лотарингская, конечно, не догадывается о том, что в следующем году предстанет Офелией, а затем Дамой с камелиями и так далее.

А мама в то время осознавала себя лишь как Лидия Фальк аф Стеншерна.

И мать Лидии, Клара де Лето, еще была жива…

Вероятно, именно она, Клара, погубила их брак. Не будь Клары, семья никогда бы не распалась. Максимилиаму не пришлось бы бежать из дома, и он был бы сейчас жив.

Но тогда не родилась бы Каролина.

С трудом представляется…

А она все же рада, что родилась на свет. Жить ей очень правится. Она никогда не променяла бы свою жизнь ни на какую другую. Достаточно вспомнить лишь всех тех людей, которых она встречала, общение с которыми обогатило ее мир. Их не так уж мало. И наверняка будет больше…

Все эти сторонницы и соперники.

Все роли и характеры.

Ей приходится так хорошо их изучать, что они становятся для нее словно живыми людьми.

Но – заметьте, она написала сторонницы!

И соперники!

Как будто мужчины не могут быть сторонниками.

Так ли это на самом деле? Неужели она всерьез так думает?

Разве женщины не могут быть соперницами? Наверно, могут. Но Каролина никогда не представляет себе их в такой роли. Почему-то в своих фантазиях она всегда воображает женщин, действующих заодно с ней, на ее стороне. А мужчин – на другой стороне.

Почему?

Она никогда над этим не задумывалась. И никогда не замечала за собой таких предрассудков. Может, она боится мужчин?

Не боится, но, возможно, остерегается…

В таком случае это только к лучшему.

Ингеборг тоже опасается мужчин. Они никогда не говорили об этом, но это очень заметно.

Как же хочется поговорить с Ингеборг!

Теперь, когда она взяла на себя заботу о Герде и детях, они так редко могут встретиться один на один. Герда нашла другую работу и опять отсутствует по вечерам. А с детьми сидит Ингеборг. Она говорит, что ей это нравится, и не жалуется, но что будет дальше? Как ей выкраивать время для работы?

Каролине следовало бы больше помогать ей, и она пытается, но ведь у нее сейчас много работы. Ингеборг говорит, что ей легче справляться самой, и это понятно. На днях Каролина своими нервными охами-вздохами совсем напугала детей, а ведь ей это совершенно не свойственно. Ингеборг не понимает, что на нее нашло. Да и сама Каролина тоже.

Сейчас она просто ужасно взбудоражена. В какой-то мере в этом виновата весна…

Может, зря Каролина, почти доехав до Замка Роз, все-таки повернула назад?

Теперь, когда прошло время, Каролина понимает, что едва не поддалась чарам «волшебного круга». Пока Берта была рядом, она этого не ощущала. Тогда казалось больнее расстаться с ней, а не отказаться от Замка Роз. Каролина повернула назад с облегчением. И лишь позднее подействовала мистическая сила притяжения.

Каролина чувствует ее теперь сильнее, чем тогда, в двух шагах от замка.

И все же она рада, что вовремя повернула.

То ли из-за бессонницы, то ли по какой другой причине утром на ночном столике оказалось странное письмо от Саги, написанное ночью.

«Дорогая Каролина!

Ты ищешь истину.

Я тоже.

А поскольку эта истина касается нас обеих, то она касается всей нашей жизни.

Но жизнь состоит из мгновений.

Одно следует за другим, словно капли воды.

И ты можешь жить лишь в одной такой капле, в той, которая падает именно сейчас.

Настоящее – это единственное, что у тебя есть, и единственное, на что ты можешь положиться.

Поиски истины до сих пор не принесли никаких плодов.

Вначале надо узнать, существует ли истина на самом деле.

Когда ты это узнала, то поняла, что истина велика для тебя. Слишком велика, чтобы ты могла осознать ее во всей полноте.

И что же тебе тогда делать?

Тебе нужно искать ее дальше. Не так ли?

Но ты не можешь, во всяком случае, не можешь постигнуть всю истину сразу, потому что она слишком велика.

Тогда, чтобы справиться с ней, ты решаешь разбить ее на кусочки.

Но после забываешь, как эти кусочки располагались.

Может, это неважно, думаешь ты.

В каждом кусочке своя доля истины. И каждый из них приближает тебя к истине.

Справедливости ради ты собираешь все кусочки, перемешиваешь их, точно карты в карточной игре, и трясешь, точно кости.

А затем выкладываешь их в том порядке, который в данный момент тебя устраивает.

Так ты, по крайней мере, можешь убедить саму себя, что созерцаешь истину в ее полноте. И ничего, кроме истины.

Как эта картина выглядела вначале – будучи цельной – теперь понять уже нельзя.

Но поскольку каждый кусочек узнаваем, не должны ли они все вместе раскрыть истину целиком? Как ты думаешь? Ведь ты думаешь именно так?

Нет?.. А почему нет?

Потому что истину разделить невозможно, говоришь ты. Она едина и неделима.

Но понять это простым смертным слишком сложно. Особенно то, что жизнь состоит из капель-мгновений. А вовсе не из единой неделимой вечности.

Возможно, именно поэтому нам суждено умереть.

Но пока мы еще живы, настоящее – это единственное, в чем можно быть уверенной. Нам принадлежит только одно мгновение.

Помни об этом!

Твоя Сага».

Эти строки заставили Каролину всерьез призадуматься.

Что ей на это ответить? Она не знает, но чувствует, что должна ответить сейчас же, и садится писать:

«Дорогая Сага,

Хотя я не вполне уверена, что понимаю, что ты хотела мне сказать, я все же рада получить твое письмо. Иногда и мне самой сложно понять, что я имею в виду.

Но мне кажется, то, что ты пишешь, как-то связано с «Орлеанской девой».

Ведь Иоанна знала великую и тяжелую истину, доверенную ей Господом. И совсем не обязательно, что она ее понимала или что эта истина соответствовала ее собственной. Я часто думаю об этом.

Может, ты это имела в виду?

Но я в чем-то согласна с Ингеборг, которая говорит, что человек не должен слишком много размышлять. Нужно уметь понимать интуитивно. Раньше я всегда так делала. Не знаю, почему я стала так много размышлять последнее время.

Может, под твоим влиянием?

К тому же мне не стоило читать эту книгу – «Портрет Дориана Грея». Она действительно меня озадачила.

Мне следовало бы бросить ее, повинуясь чувству самосохранения.

Как это похоже на Давида – подсунуть мне такую книжку! Он совершеннейшее дитя, его воображение так легко поразить, и ему хочется выглядеть порочным. Возможно, он так и не понял, о чем эта книга. Да и я, наверное, тоже.

В то же время я, конечно, вкладываю в книгу больший смысл, чем есть на самом деле, – так со мной часто бывает.

Я всегда считала себя человеком с необычайно сильным характером. А сейчас я если не слабый человек, то, во всяком случае, сильно сбитый с толку. По нескольким причинам. Я чувствую, что меня предали, и мне кажется, что предаю сама – тебя, себя, всех… Над этим, в сущности, нечего думать; Так порой многим кажется.

Все дело в том, что у меня есть цель, я должна правдиво сыграть Иоанну.

Героиню! Только подумай! Одну из немногих героинь в истории.

Возможно, единственную. Или, может, ты знаешь кого-то еще? Мужчин-героев полно, а женщин – нет!

Вот почему это неслыханно важная роль.

Если мне не удастся перевоплотиться в Иоанну, если ее образ окажется хоть на йоту смешным, я предам моих сестер. Понимаешь?

Так постарайся же мне помочь! Не исчезай, Сага, проявись, стань зримой, чтобы я увидела и почувствовала тебя. Не прячься за всеми этими туманными загадками!

Уф! Я все сказала!

Твоя К.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Пришло на удивление короткое письмо от Берты. Вернее сказать, не письмо, а сочинение, в котором она с трепетом и легким смущением, но совершенно серьезно рассказывает о своем понимании «любви».

У Каролины ком стоит в горле, когда она читает письмо. Фразы, продуманные и хорошо построенные, располагаются в нем подобно цветам на клумбе: красивые и аккуратные строчки одна за другой, выписанные прекрасным почерком Берты. Порой они кажутся несколько высокопарными, но Каролина, хорошо знающая Берту, понимает, как емко каждое слово, как много может узнать тот, кто хочет и умеет читать между строк. Ей кажется, что Берта начиталась Эллен Кей. Во всяком случае, она воспринимает любовь как Евангелие, ни больше ни меньше. Как своего рода религию.

Но прежде всего это грустное письмо. В нем, безусловно, идет речь о Берте и Арильде, хотя его имя не упоминается ни разу.

Хедда как-то сказала, что, насколько она понимает, Берта сильно привязана к Арильду. Каролина объяснила себе это так, что Берта просто влюблена в него, но не хочет этого показывать. Совсем не обязательно речь идет о любви, добавила тогда Хедда. Может, тут дело в глубокой преданности, но Каролина продолжала сомневаться. Она сама много раз приходила к мысли, что Берта питает к Арильду нечто большее, чем дружеские чувства. В общем-то, одно не исключает другого. Все может начаться с преданности, которая лишь постепенно перерастает в любовь. Или с любви, которую долго скрывают, но которая наконец становится очевидной.

Берта часто говорила о «гармонии душ», и во время их последней встречи она стыдливо призналась, что Арильд – ее лучший друг. Она не сказала ничего больше, но и из этого было ясно, что речь идет о чем-то большем, чем дружба – о весьма глубоком и серьезном родстве душ.

И вот Каролина получает это письмо.

Она крутит его в руках.

Хотя в нем повествуется о столь глубоких и серьезных чувствах, само письмо кажется странно безличным. Словно небольшое школьное сочинение на тему «Любовь и дружба», написанное под присмотром преподавателя. Стоившее автору определенных терзаний, боязни не найти правильных слов и провалиться на экзамене – возможно, с мотивировкой: «Тема понята неверно».

В нем сквозит нечто вымученное.

И это Берта, которая всегда так легко облекала мысли в слова! Здесь же заметно, что она по-настоящему борется с ними. И даже если она сама верила в то, что писала, создается впечатление, что слова эти принадлежат не ей. Поэтому письмо выглядит каким-то натянутым. Тот, кто влюблен, обычно не мучается в поисках слов.

А может, чувства вынуждают ее быть сдержанной? Может, Берта думает, что не имеет на них права? Особенно если предмет любви действительно Арильд, а, скорее всего, это именно он – у Берты не так много знакомых молодых людей. А Арильда она поместила для себя на маленький пьедестал раз и навсегда.

Сам же он, конечно, ни о чем не подозревает.

Пока они с Бертой жили в Замке Роз, Арильд проявлял больший интерес к ней, Каролине, что едва не закончилось трагично, потому что она в то время изображала брата Берты.

Бедная Берта, как она, наверно, страдала!

Она была вынуждена наблюдать восхищенные взгляды Арильда в сторону так называемого брата, который в действительности был девушкой, настаивавшей вдобавок на том, что она на самом деле приходится Берте сестрой… Как она такое перенесла?

Спрашивать ее об этом не имело смысла, она бы только покачала головой и ушла от ответа. Но Каролина все же знает. Вне всякой связи с Эллен Кей Берта обладает особым даром дружбы и любви, который тогда, безусловно, придал ей сил. Она могла любить Каролину и Арильда одинаково сильно, не говоря уж о Розильде. Она способна любить их всех. Одновременно.

Поэтому это маленькое натужное послание оставляет странное впечатление. Как будто когда Берта говорит о любви, слова застревают у нее во рту. Удивительное дело! Берте, которая, безусловно, лучше других своих ровесников чувствует и знает, о чем речь, в письме с трудом удается правильно выразить свои чувства. Во всяком случае, так кажется Каролине. Ей было неловко за Берту.

Зачем она все это написала?

И почему послала именно Каролине?

Если ею двигало желание излить на бумаге свои переживания, то почему бы не спрятать это письмо в ящике письменного стола?

А что если Берта попала под влияние чар Замка Роз, как и сама Каролина когда-то? Конечно, у нее нет там семейных связей. Лишь опосредованно, через Каролину, которой Берта приходится сводной сестрой точно так же, как Каролина приходится сводной сестрой Арильду. И разумеется, Розильде. Конечно, это странно для Берты, но, видимо, притяжение замка повлияло и на нее.

В свое время замок произвел на обоих девушек-фантазерок поистине ошеломляющее впечатление. Приехав туда, они решили, что оказались прямо в сказке. Наверно, особенно Берта, которая живет в благополучной семье.

Для Каролины все было гораздо проще. Поскольку у нее никогда не было такой сильной привязанности к дому, она не так теряется, когда жизнь начинает преподносить сюрпризы. Она знает, что все может измениться в одно мгновение.

Но, конечно, и она оказалась околдована Замком Роз! Разница между ней и Бертой была в том, что она не стала долго раздумывать и сразу поддалась течению. Всецело и безрассудно. А Берта все время силилась сохранить здравомыслие и рассудительность и не потерять головы. В то же время пытаясь угодить всем в замке. Между прочим, она так воспитана.

Берта всегда стремится угодить. Каролине ее очень жаль, и она приложила все силы, чтобы выбить из нее эту дурь. Она считает, что Берта слишком уступчива, но сама Берта утверждает, что это не так, хотя на первый взгляд именно так и кажется. По ее мнению, быть уступчивой – это лишь способ сделать так, чтобы людям было легко жить рядом друг с другом.

Возможно, Берта полностью права. При тех отношениях, которые сложились в Замке Роз в то время, такая, как она, была, безусловно, необходима. Умный человек, который считает совершенно естественным уступать другим, забывая о собственных интересах.

Все доверяли Берте свои секреты. Разумеется, втайне от других и с просьбой никому не рассказывать. Все это она была вынуждена нести в себе в одиночку.

К тому же у Берты была Каролина, у которой то и дело возникали различные сложности, как с самой собой, так и с другими. И которая ни разу не поинтересовалась, что думает и чувствует Берта. Кстати, никто другой тоже этим не интересовался. Ведь Берта никогда не жаловалась. Все свои мысли и суждения она держала при себе. Впрочем, это тоже черта ее воспитания.

А Каролина в то время была занята лишь собственной персоной. Как будто во всем мире только у нее одной были чувства, о которых стоило говорить. А все прочие люди интересовали ее лишь постольку, поскольку в них, как в зеркалах, отражалось то впечатление, которое она на них производила. Чтобы она могла лишний раз убедиться в собственном превосходстве.

Исключением была только Берта, которая значила для Каролины больше, чем все остальные. Но даже в этом случае в ней брал верх эгоизм. Для собственного спокойствия Каролине хотелось убедиться, что Берта любит ее как настоящую сестру. Это стало постоянной темой разговоров с бедняжкой Бертой. Утром, днем и вечером Берте приходилось уверять Каролину в подлинности своих чувств.

Наверняка это было тяжким испытанием.

А вместо того, будь Каролина внимательней к Берте, она, возможно, завоевала бы доверие сестры в том, что касалось Арильда.

Но на это у нее тогда не хватило ума. Каролина так боялась потерять Берту и в то же время не произвести на других впечатления независимой особы, что все время бросала вызов окружающим и постоянно впадала в крайности.

Наверно, она была просто невыносима!

Странно, что никто ее не раскусил!

Ей, конечно, удалось поводить всех за нос. Не Берту, разумеется, но, с другой стороны, Берта всегда всем все прощала. Ей не следовало так поступать. Такова ее сущность – и это, наверно, тоже характерно для ее воспитания…

Бедная Берта…

Лишь бы только она не воспринимала все так серьезно, раз уж ей суждено влюбиться. Ей следует больше думать о себе, проявить хотя бы немного эгоизма. В противном случае ее станут использовать, и тогда останется лишь пожалеть ее.

Но, может, все-таки не стоит ее жалеть. Но возможно, что в конечном счете более жалок будет тот, кто страдает гордыней. Как, например, Каролина.

Она живет так: все либо ничего.

Никаких полутонов не существует.

В противоположность Берте – и даже Ингеборг – Каролина не склонна проявлять тонкость, она не замечает оттенков, рубит сплеча. Она хорошо знает это, но ей кажется, что изменить это не в ее власти. Во всяком случае, изменить надолго.

За что бы она ни бралась, она должна быть впереди всех и лучше всех!

Так было даже когда она нанялась горничной в дом Берты. У них была опытная экономка, которую Каролина доводила до бешенства тем, что стремилась перещеголять ее во всех вопросах ведения хозяйства.

Ведь Каролина на дух не переносит ничего рутинного и заурядного.

Пусть другие люди будут бездарными. Но только не Каролина.

То же касается и театра. Если уж становиться актрисой, то самой лучшей, самой великой, самой успешной – или не становиться вовсе.

Никаких полутонов.

Все или ничего!

Точно так же и в отношении любви.

Поэтому-то ей сейчас не до любви. На это ушло бы слишком много сил. Она не может, подобно многим своим сверстникам, предаться долгим и прекрасным мечтаниям и розовым грезам. Она хочет сама быть себе хозяйкой, а не оказаться во власти чувств и страстей, как в бурном море.

Для Каролины любовь – это не мир грез. Любовь существует в повседневной действительности. Но только пока ее следует избегать. Каролина должна прежде успеть многое другое.

Но как только она решит, что время для любви настало, то снова последует своему правилу:

Все или ничего!

Вот поэтому Каролине стало немного тоскливо на душе, когда она прочла деликатное и безропотное послание Берты.

«Дорогая сестра!

Хотя у меня совершенно нет времени, за последние дни мне пришлось много писать. В основном я записываю свои размышления в маленькую красивую записную книжку, ту самую, в кожаном переплете, которую, как ты знаешь, мне каждый раз на Рождество дарит папа и которая частенько оказывается исписанной уже в конце лета.

В этом году переплет коричневый с фиолетовым.

Конечно, эта книжка слишком хороша для моих скромных мыслей, – ты, разумеется, об этом знаешь, – однако, с другой стороны, в ней хранится все, что я в исключительных случаях поверяю бумаге и что предназначено лишь для меня. Никто другой никогда этого не прочтет.

Никто на свете.

Поэтому я даже записываю туда то, что не осмелилась бы записать нигде в другом месте.

Раньше я использовала папины записные книжки только для того, чтобы процитировать мысли других. А теперь я пытаюсь заполнить их своими. Не без некоторого трепета, конечно, поскольку не чувствую себя действительно достойной этого. Я имею в виду – достойной высказывать такие возвышенные суждения. Это кажется мне несколько самонадеянным. Особенно когда я касаюсь слишком больших тем.

Сейчас я пишу по большей части о любви. Пытаюсь ее осмыслить.

Полагаю, почти все когда-то в своей жизни размышляли об этом.

Мне же любовь видится неким даром, о котором далеко не все вправе мечтать. Возможно, это звучит несправедливо. Но любовь – это такая вещь, которую нужно заслужить.

Как же стать достойным любви?

Многие до меня задавались этим вопросом. Думаю, готовить себя к этому великому дару нужно как можно раньше. Но сама я пришла к пониманию этого лишь совсем недавно. И возможно, уже опоздала. Я оказалась не готова.

Дар любви – это двойной дар.

Состоит он из двух частей. Одна часть – это твои собственные чувства. Другая – чувства твоего избранника. Бывает, приходится довольствоваться чем-то одним. Другими словами, можно самой испытывать любовь, но никогда не зажечь ответного чувства. Или наоборот. Но первое происходит чаще. Во всяком случае, с нами, женщинами.

Тогда говорят, что человек страдает от несчастной любви.

Но я верю, что истинная любовь не может быть несчастной. Не имеет значения, будет ли взаимно твое чувство, поскольку уже сама способность любить заключает в себе счастье. А вовсе не страдание.

Но не все обладают этой способностью.

Это касается и дружбы. Многие не умеют дружить, но все же здесь есть разница, потому что дружба – более взаимное для обоих чувство, чем любовь. В дружбе тоже приходится бороться за то, чтобы стать ее достойным, но зато получаешь право требовать что-то в ответ. Я полагаю, требовать следует, и не только ради самого себя, но даже больше ради другого. Иначе отношения станут односторонними и будут хромать, как калека. Нельзя только давать, нужно и получать.

Однако в любви такого взаимного обмена нет.

Любовь всегда есть дар, от которого ничего нельзя ждать взамен. Это было бы более чем дерзостью. Если я когда-нибудь кого-нибудь полюблю, это само по себе станет для меня таким великим подарком, что мне будет нечего больше желать от жизни. Я не осмелилась бы даже желать, чтобы меня полюбили в ответ. А если все же это случится, это будет таким великим счастьем, что мне будет страшно принять эту ответную любовь.

Ведь как мне распорядиться этим даром?

И если вдруг любовь исчезнет – где найти силы, чтобы это пережить?

Потому я никогда не стану требовать ничего большего от любви, только бы иметь возможность испытывать это чувство в своем сердце. Тосковать, мечтать, слагать стихи о возлюбленном – это для меня самое большое счастье.

Вот, дорогая сестра, такой видится мне любовь…

И пусть наша дружба будет вечной! Мне этого так хочется.

Преданная тебе Берта».

На такое письмо нелегко ответить. Хотя, возможно, на него и не нужно отвечать. Скорее всего Берта не ждет никакого ответа.

Ей просто хотелось высказать то, о чем она думала. Конечно, она знает, что у Каролины иное мнение, и едва ли надеется на продолжение дискуссии о любви. Эта тема очень болезненна для нее.

Когда Каролина читает письмо, ее охватывает нежность к сестре, и ей хочется сразу же ответить парой строк, но она просто-напросто не знает, что писать. Она бы просто обидела Берту.

Для Каролины довольствоваться неразделенной любовью немыслимо.

Все то, о чем пишет Берта – «тосковать, мечтать и слагать стихи» о предмете своей нежной привязанности – кажется ей просто слабоумием. Бессильным и безропотным.

Каролина перевернула бы небо и землю и сделала бы все, чтобы завоевать возлюбленного – если бы он, конечно, был этого достоин. То есть оказался бы достаточно сильным и упорным мужчиной – не только в своей любви, но и по характеру в целом.

Удивительно, что Каролина, которую считают такой властолюбивой – и которая, безусловно, такова на самом деле, – могла бы полюбить лишь действительно сильного мужчину, того, который никогда никому не подчинился бы. Даже ей. Он должен быть независимым, как она сама. Таким, который никогда не окажется у нее под каблуком. Который, как и она сама, никогда не станет никому на свете повиноваться.

Время повиноваться навеки прошло. Каролина знает, что это такое, ведь она пережила годы настоящей зависимости – в первую очередь от людей, которые существовали лишь в ее фантазиях: от настоящей матери, от сильного отца, от сестры.

Хотя братья-сестры у нее все же существуют на самом деле, и за это она благодарна.

Но родителей все время недостает.

Однако Каролина достаточно намечталась о них. Больше никаких воздушных замков. Быть свободной, сильной личностью, которая живет настоящей жизнью! Но не значит ли это, что Каролина должна отказаться от фантазий и сочинительства?

Вовсе нет. Совсем наоборот.

Только пусть вначале фантазии и вымыслы воплотятся в действительность и обретут какой-нибудь смысл.

Каролина никогда не бросится в пучину грез о возлюбленном, который не питает к ней ответных чувств. Если именно это и есть романтика, то тогда Каролину едва ли можно назвать романтичной особой.

И в ней мало общего с Сибилой Вэйн, молодой актрисой из «Портрета Дориана Грея».

Сибила описана в книге как исключительно талантливая молодая актриса. Она играла Джульетту, Розалинду, Беатриче, одну классическую женскую роль за другой, и во всех была гениальна, совершенна и неотразима. Она названа «той, что вобрала в себя всех великих героинь мира».

И вот она безумно влюбляется в Дориана Грея. И вдруг начинает играть совершенно бездарно. Как будто ее подменили, она становится скованной и манерной. Голос ее делается глухим, интонации – неестественными и фальшивыми. У нее исчезает художественный вкус, и она в мгновение ока превращается в совершенно безжизненную деревянную куклу.

Публика громко негодует, открыто показывает свое разочарование, хихикает, топает, свистит, некоторые даже покидают зрительный зал. Одним словом, она терпит на сцене полное фиаско, которое актеру и в кошмарном сне не приснится. Но Сибила остается на удивление спокойной. Полностью осознавая произошедшую катастрофу, она ведет себя так, словно это ее не касается.

После представления Дориан Грей в отчаянии врывается за кулисы, он уверен, что Сибила заболела. Но она встречает его взглядом триумфатора, глаза ее блестят странным блеском, на губах играет таинственная улыбка.

Охваченная невероятным счастьем, Сибила признается Дориану, почему так ужасно играла на сцене, она восклицает:

Дориан, Дориан!.. Пока я вас не знала, я жила только на сцепе. Мне казалось, что это – моя настоящая жизнь. Один вечер я была Розалиндой, другой – Порцией… размалеванные кулисы составляли мой мир. Я жила среди призраков и считала их живыми людьми. Но ты пришел, любимый, и освободил мою душу из плена. Ты показал мне настоящую жизнь. И сегодня у меня словно открылись глаза… Сегодня вечером я впервые увидела… что лунный свет в саду не настоящий… И слова, которые я произносила, были не настоящие, не мои слова, не то, что мне хотелось бы говорить. Благодаря тебе я узнала то, что выше искусства. Я узнала любовь настоящую… Мне надоело жить среди теней. Ты мне дороже, чем все искусство мира… Я теперь ненавижу театр. Я могла изображать на сцене любовь, которой не знала, но не могу делать это теперь, когда любовь сжигает меня, как огонь.

Тогда Дориан Грей отворачивается от Сибилы Вэйн. Ее признание вызывает в нем отвращение. Он не понимает ее.

«Ты убила мою любовь!» – кричит он.

С этих пор Сибила перестает для него что-либо значить. Он любил ее за ее искусство, за то, что она «сумела воплотить великие грезы поэтов и вдохнуть жизнь в тени изящных образов». Все это Сибила отринула и стала казаться ему глупой и легковесной.

Этот эпизод глубоко волнует Каролину. В Дориане Грее проснулось отвращение. Невероятная жестокость и ненависть. Каролина не хочет оправдывать его. Но ход его рассуждений ей до некоторой степени понятен.

Она не понимает доводы Сибилы Вэйн. Хотя глубоко ей сочувствует. Но не может согласиться с тем, что действительно сильное чувство может правдиво сыграть лишь тот, кто никогда его не испытывал.

Сибила считала, что если человек целиком и полностью охвачен чувством, то он перестает творчески вживаться в роль, его игра из подлинной и независимой превращается в судорожную попытку всеми силами передать свое чувство или его подобие. А это, конечно, невозможно. Актер рискует сфальшивить или передать всего лишь слабый отблеск действительного чувства.

Не поэтому ли Каролина интуитивно сопротивляется любви?

Но в таком случае залогом хорошей игры для актера должно стать стремление постоянно остерегаться собственных чувств. Стало быть, все великие актеры никогда не должны любить и страдать? Иными словами, они должны быть пустой оболочкой. Безжизненными марионетками.

Отвратительная мысль! Но, слава богу, она далека от действительности. Все хорошие актеры, которых знает Каролина, но крайней мере большинство из них, напротив, в жизни производят впечатление невероятно отзывчивых людей. А плохие и посредственные актеры – пустых и бездушных.

Так что Сибила Вэйн ошиблась.

Хотя когда тебя охватывает такая большая и сильная любовь, то в самом начале такого чувства, пока оно тебе еще в новинку, ты воспринимаешь все именно так. Это естественно. Возможно, Сибила переменила бы свое мнение, будь у нее для этого время и возможность.

Актерское мастерство Каролины скорее достигло бы невероятных высот, если бы она всерьез в кого-нибудь влюбилась. Опасность заключалась бы лишь в том, что она могла бы потерять связь с действительностью и позабыть, кто она и где находится.

Правда, бедняжка Сибила Вэйн поначалу тоже так думала…

Да, не так-то легко знать заранее, как человек себя поведет, и история Сибилы Вэйн, безусловно, заставляет всерьез задуматься.

Каролина уже вернула Давиду книгу. Предварительно переписав из нее отдельные фрагменты, над которыми ей хотелось еще поразмыслить. Когда Давид спросил, каково ее впечатление, она не смогла ответить. Ей не хотелось говорить об этой книге. Особенно с Давидом. Кажется, его слишком взволновали ее порочные образы.

Историю Сибилы Вэйн Каролина рассказала Ингеборг, которая не читала книги. Каролина и не хочет, чтобы Ингеборг ее прочла, потому что многие эпизоды книги отвратительны, а Ингеборг отличается особой чувствительностью.

Она очень серьезно отнеслась к тому, что произошло с Сибилой. Ее пугает то, что она сама могла повести себя подобным образом, поскольку на сцене тоже становится заложницей своих чувств. Пока она испытывает их, так сказать, косвенно, через роли, которые играет, у нее все получается. Потому что это зависит всего лишь от того, насколько ты вжился в роль.

А если бы ее поглотило такое же сильное чувство, как то, которое она должна изобразить на сцене, то неизвестно, как бы все повернулось. Возможно, это оказалось бы сильнее ее таланта к перевоплощению. И она начала бы сравнивать действительное чувство с тем, которое играет. Возможно, тогда она поняла бы, что фальшивит, и не нашла бы в себе сил продолжать играть.

– Такое никогда не приходило мне в голову, – в ужасе признается она Каролине. – Но такое вполне может случиться. Я просто потрясена… Надо постараться не влюбляться снова по-настоящему.

Снова?

Каролина и не знала, что Ингеборг уже была по-настоящему влюблена. Она с удивлением смотрит на подругу, а та, кажется, раздосадована.

– Что тут такого? – спрашивает Ингеборг. – Разве ты никогда не влюблялась?

– Влюблялась, и не однажды. Но всерьез ни разу.

– Твое счастье.

Каролина в ответ смеется. Ингеборг слегка обижается, но не меняет тему разговора и задумчиво продолжает:

– Впрочем, ты – другое дело. Ты гораздо более рассудительна, чем я. И как актриса тоже. Ты можешь рассчитать впечатление, которое производишь, и всегда точно знаешь, что делаешь. Ты умеешь отделить чувства, которые испытываешь, от тех, которые должна сыграть. Чувство не может поразить тебя как гром среди ясного неба. А для меня же все, что связано с чувствами, подобно тайфуну… Я ничего не могу с ним поделать. Ты бы меня видела.

– Не преувеличивай. После Берты ты самый уравновешенный человек, которого я когда-либо видела. Скорее уж я могу увлечься и потерять над собой власть.

Но Ингеборг качает головой.

– Нет, не тебе так говорить. Ты меня плохо знаешь. Случалось, я становилась сама на себя не похожа. Но тебе невдомек… ведь ты меня такой не видела.

Ингеборг улыбается, но голос ее очень серьезен. Она испытующе смотрит на Каролину:

– Хотя… Что я, в сущности, о тебе знаю? В том, что касается любви… разве бывают уравновешенные люди?

Каролина бросает на нее короткий взгляд и начинает говорить о другом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В дверь осторожно постучали.

Вздохнув, Каролина откладывает перо.

Как жаль! Ей так было нужно закончить это письмо. Оно адресовано Саге. А она едва успела его начать… Хотя и не приходится рассчитывать на ответ, эти письма помогают привести в порядок свою жизнь и мысли. Какие-то просто-напросто приходят ей в голову – это новые мысли. А какие-то необходимо выбросить из головы – как своего рода старый мысленный хлам. Его собралась уже целая куча, от которой надо избавиться.

Но это уже в другой раз. Она пообещала присмотреть сегодня за Оке и Тирой, пока Герда будет на работе, но они могли бы найти как провести время и прийти попозже. Непохоже на Герду, чтобы она пришла на целых полчаса раньше.

Однако ничего не поделаешь. Каролина поспешно прячет письмо и кричит:

– Входите!

С той стороны кто-то осторожно берется за дверную ручку. Тут Каролина вспоминает, что заперла дверь, и встает, чтобы открыть ее.

На пороге стоят мама и Розильда!

– Дорогая детка…

– Каролина!

Они застыли, раскинув руки в ожидании, что Каролина бросится к ним в объятия. Но ее словно к полу пригвоздили. Она чувствует, как бледнеет, как кровь сходит с лица, как напрягаются мускулы и высыхают губы. В глазах появляется какое-то жжение, и неожиданно набегают слезы.

Но это не слезы радости. Кажется, будто внутри что-то лопнуло, как будто прорвало плотину. Каролина сама не знает, что с ней происходит, и меньше всего ожидает, что начнет плакать. Она прикладывает все силы, чтобы справиться с рыданиями, но тщетно.

Вместо того чтобы упасть в объятия матери и сестры, Каролина отступает назад. Лишь для того, чтобы позволить им войти, но мама понимает этот жест неверно. Она решает, что Каролина не хочет их видеть. Это, конечно, не так, просто Каролину застали врасплох. Мама оказалась тем человеком, которого Каролина сейчас меньше всего ожидала увидеть. Не ее вина в том, что этот визит оказался последней каплей, у Каролины перехватывает в горле, она не может вымолвить ни слова, а только стоит и плачет.

Мама и Розильда растерянно застывают в дверях. Наконец Каролина делает шаг к ним навстречу, берет за руки и проводит в дом.

Тогда мама вынимает носовой платок и шепчет Розильде, что, дескать, Каролина расплакалась от радости. Пусть лучше думают так. Она протягивает Каролине платок, но та не берет его.

Нет, она плачет вовсе не от радости или печали. Не радость и не горе охватили Каролину. Это похоже скорее на какой-то слезный спазм. Будь у Каролины несколько минут наедине с самой собой, этот спазм тотчас прошел бы. А теперь ей приходится вдобавок все время ловить на себе мамин взгляд. Что приводит ее почти в отчаяние. Ей совсем не хочется показываться кому-либо в таком состоянии. И уж тем более маме.

Она также чувствует взгляды Розильды, не такие встревоженные и настороженные. И в то же время Каролина ощущает, как мамин взгляд скользит где-то по ее лицу: то по кромке волос, то по уголкам губ, то по подбородку – прямо в глаза Каролине мама не посмотрела ни разу. Конечно, маме тоже неловко, ведь она привыкла сдерживать свои чувства. И вот теперь ее взгляд блуждает без всякой цели. Наконец она останавливает его на белой пеларгонии на окне.

– Какой красивый цветок! – произносит она и подходит к окну. – Не нужно ли его полить?

Мама выглядит отчужденной. Каролина не узнает ее. Не Ида, не Лидия, а совершенно незнакомая женщина разглядывает горшок с пеларгонией.

Каролина борется с собой, но слезы так и текут из глаз. Мама наконец поняла, что вряд ли это слезы радости. Она стоит в совершенной растерянности, сжимая в руке кружевной платок, от которого Каролина отказалась кивком головы. Неприятная сцена. Никто не знает, что делать дальше.

Тут на лестнице слышатся голоса, и появляются Герда с Тирой в корзине, а позади стучит каблуками Оке.

Как они вовремя!

Каролина тут же вытирает слезы. Ей вовсе не хочется, чтобы Оке застал ее в таком виде. Ему за его жизнь и так хватило слез. Усилием воли Каролина заставляет себя прекратить рыдания. Все произошло так быстро, что она сама удивилась. Герда не успевает и заметить, что Каролина плакала. Иначе она непременно спросила бы, что случилось.

Герда очень смущена присутствием незнакомых людей. Она этого не ожидала и, застеснявшись, хочет тут же уйти. Она рассыпает извинения и выглядит настолько сконфуженной, что Каролина едва не рассердилась на нее.

– Да входи же, Герда! И закрой дверь. Никуда вы не уйдете. Ведь я пригласила вас. И ждала, что вы придете.

Под этими словами Каролина, конечно, не подразумевала, что маму и Розильду она не ждала вовсе. Но слово не воробей, и она сердится на себя еще больше и начинает истерически хихикать.

Да, нервы у нее действительно сдали. Справиться с этим будет не легче, чем до того с плачем. Все это отвратительно. И ни капли не похоже на Каролину.

И тут слышится решительный голосок:

– Ты еще не поздоровалась со мной!

Это Оке; он стоит, протянув свою ручку, и укоризненно глядит на Каролину.

– Почему ты смеешься? – добавляет он. Наконец хохот перестает душить Каролину.

– Ты совершенно прав, Оке. Есть чему удивиться. С чего это я покатилась со смеху? Кажется, я очень насмешила сама себя.

Каролина делает серьезное лицо и здоровается с мальчиком – Оке обводит глазами комнату.

Кажется, будто он только сейчас замечает, что в ней есть чужие люди.

Указав пальцем на Розильду, он спрашивает:

– Кто она?

А потом видит маму:

– И она?

– Это моя…

Каролина хочет ответить «мама», но, запнувшись, решает представить гостей так:

– Это Ида и Розильда.

– Они что, здесь живут? – не успокаивается Оке.

– Нет.

– А когда они уйдут?

– Так нельзя говорить, Оке!

Герда вне себя. Мама и Розильда улыбаются, но Герда все равно чувствует себя страшно неловко и украдкой поглядывает на Розильду, одетую в светло-голубое пальто, отороченное белым мехом, – настоящая красавица! Мама – тоже верх элегантности. Вся в черном. Когда она Лидия, то часто одевается в черное. Ида предпочитает другие цвета, она любит разные оттенки зеленого.

– Я прошу прощения за Оке, – извиняется Герда. Ей пора на работу, надо спешить, поясняет она, засуетившись. Это не совсем так, нельзя не заметить, что Герда хочет поскорее уйти отсюда. Обычно перед уходом она успевает выпить с Каролиной чашечку кофе. В суматохе она едва об этом не забывает, но Оке, который знает, как все обычно происходит, берет дело в свои руки и громко спрашивает:

– А разве мы не выпьем по чашечке кофе?

– Конечно, выпьем!

У Каролины теплеет на душе всякий раз, когда она замечает, как Оке становится все более уверенным в себе.

– Я могу накрыть на стол, – предлагает он, – если мама сварит кофе.

И Герда, собиравшаяся было улизнуть, недоуменно застывает, не решаясь уйти.

– Ну же, мама, скорей!

Герда уходит на кухню, а Каролина помогает Оке вынуть из буфета кофейный сервиз.

– А они тоже будут пить с нами кофе? – спрашивает мальчик, показав рукой на маму и Розильду Каролина с улыбкой глядит на них. Теперь она, слава богу, полностью владеет собой.

– Да, не хотите ли кофе? Выпейте с нами по чашечке. Все готово. Кофейник уже горячий.

– Спасибо, но, пожалуй, не стоит, – мямлит мама. – Лучше мы пойдем, а ты зайдешь к нам как-нибудь потом.

Но Розильда уже снимает пальто. Ей хочется остаться.

Тогда и мама решается раздеться. Движения ее скованны. Как она говорит, ей всегда не по себе в обществе «незнакомых людей». Это видно. Но Каролина знает, что мама жалеет женщин, оказавшихся в таком положении, как Герда. Прошло немного времени, и мама начинает осваиваться. Каролина наблюдает, что Лидия в ней постепенно исчезает, а вместо нее то и дело проглядывает и даже иногда полностью верховодит Ида, Каролинина мама.

Герда, которая смутилась и нервничала, когда пришла, после неоднократных приглашений все-таки осмеливается сесть за стол. Посиделки удаются на славу, хотя вначале за столом была напряженная атмосфера. Наконец Каролина даже без труда признается:

– Это моя мама. А это сестра.

Вначале она не могла заставить себя произнести эти слова.

Но Герде действительно пора уходить, чтобы не опоздать на работу. Уже действительно много времени.

Предполагалось, что Оке и Тира переночуют у Каролины, а Герда после работы тоже придет сюда ночевать.

Мама вопросительно смотрит на Каролину:

– Значит, мы больше не увидимся?

– Это зависит от того, на сколько вы приехали, – отвечает Каролина.

Но мама не знает, долго ли они пробудут в Стокгольме. Возможно, им придется уехать уже утром. Это говорит Ида. Затем мама вдруг становится какой-то отстраненной, и Каролина понимает, что Лидия уже близко и вот-вот снова возьмет верх над бедной Идой.

– Нам надо домой. Мы ждем важных известий, – уклончиво произносит она и смотрит на Розильду, ища ее одобрения.

– Да, но ведь совсем не обязательно, что мы получим их сегодня, мама, – замечает Розильда.

Тогда мама вновь переводит взгляд па Каролину. В ее глазах читается мольба.

– Мы так надеялись, что ты пойдешь ко мне и проведешь с нами то время, которое мы будем здесь. Разве ты не хочешь?

Ее голос звучит умоляюще, однако Каролине надо подумать о детях.

– Я не могу оставить детей одних, – отвечает она.

И тут в дверях показалась Герда. Она не успела выйти из дома, как передумала и бросилась назад, решив попросить на работе выходной день.

– Нет, Герда, так нельзя! Ты должна дорожить своей работой! – увещевает ее Каролина. – А я только и ждала сегодняшнего дня, чтобы побыть с Оке и Тирой. Быстро отправляйся на работу!

Но Герда стоит как вкопанная; вместо нее в дело вмешивается Розильда.

– А может, вам пойти к нам? Тебе и детям?

Она имеет в виду Каролину и детей. Герда работает допоздна, так что она может переночевать у Каролины. Герда и Розильда переглядываются. Почему бы нет?

Это хорошее предложение, оно нравится даже Оке, который не любит новизны. Он считает, что уговор дороже денег. Но предложение кажется заманчивым. К тому же и Каролина рада, а значит, все идет хорошо. Все довольны.

Даже Герда, которой предстоит остаться одной дома у Каролины и наконец-то поспать сколько душе угодно.

Так тому и быть.

К огромной радости Оке Каролина бежит на улицу и останавливает пролетку – и они тут же отправляются в гости.

«Дорогая Сага!

Ты учишь меня думать. Хотя мне совершенно невозможно до тебя достучаться, увидеть или услышать, ты все равно учишь меня…

Да… Как ты знаешь, потом пришли они. Мама и Розильда.

Прошло уже несколько дней, и я никак не могу вспомнить, что было тогда у меня на сердце, что-то очень важное. Хотя, наверное, не очень, иначе бы я не забыла.

Но не стоит об этом думать. Лучше я расскажу, что произошло потом. Ты, конечно, все это знаешь, но, может, тебе все-таки интересно послушать мою версию.

Итак, мы отправились к маме, все, кроме Герды.

На душе было совершенно спокойно. Малыши – Оке и Тира – обладают удивительной способностью дарить мне спокойствие. Они дети и вправе быть впереди. Всегда и во всем. Никто, даже Лидия, не смогла бы требовать к себе большего внимания.

Думаю, именно поэтому мне так хорошо с детьми.

Дети – всегда самое важное в жизни. Даже такая эгоистичная натура, как я, должна понять и признать это.

Пока Оке и Тира были рядом со мной, все шло так, как надо. Мама вскоре опять стала Идой, и мы втроем – мама, я и Розильда – играли и шутили с детьми. В тот вечер Оке никак не хотел идти спать.

Но когда же он наконец уснул, между нами вдруг воцарилась странная тишина. Каждый спрятался под своим стеклянным колпаком, выбраться из-под которого становилось все труднее. Мы ходили рядом друг с другом словно чужие, убирали со стола, собирали сладости и все еще пытались говорить и шутить. Но сквозь смех и остроты прорастала гулкая тишина. Конечно, мы страдали от этого. Меня охватила паника. А Розильда была само спокойствие.

Мама, которая все время, пока мы играли с детьми, была Идой, разумеется, потихоньку превратилась в Лидию. Медленно и неизбежно.

А Розильда становилась все более грустной и молчаливой.

Я стала рассказывать о театре, о толкованиях разных ролей, немного хвастаясь своими успехами, – словом, пела соловьем, пока вдруг не заметила, как гулко отдаются в тишине мои слова. Тогда я тоже смолкла. Я поняла, что болтаю о самом дорогом, о моей профессии, и все лишь затем, чтобы заполнить эту тишину.

Лидия все это время слушала меня рассеянно, с отчужденным взглядом. Ни разу его на меня не подняв.

Наконец она пожелала спокойной ночи и удалилась.

Мы с Розильдой остались одни. Вначале мне стало легче. Наконец-то мы сможем поговорить! Но потом…

Ничего не получилось. Мы сидели, переговаривались отрывочными фразами, со смущенным и тревожным видом улыбаясь друг другу.

Но в каком бы отчаянном положении я ни очутилась, не могу удержаться от того, чтобы не изучать людей, это происходит более или менее бессознательно. Я вдруг поймала себя на том, что наблюдаю и запоминаю.

Розильда стала делать какие-то странные знаки руками. Поначалу я не поняла, что это означает, но потом вдруг вспомнила, что точно так же она делала и раньше. В Замке Роз. Розильда просто-напросто ищет свой переговорный блокнот. Раньше я не видела, чтобы она так делала. Это должно означать, что она чувствует себя со мной настолько неуверенно, что вернулась к старому и позабыла, что она уже не немая – или еще хуже, на самом деле снова почувствовала себя немой.

Наконец Розильда встала и на минуту вышла из комнаты.

Вернувшись, она принесла записную книжку. Она вынула карандаш и написала на первой странице:

Месье, до сих пор я ни разу не жалела о том, что я немая. Но сейчас я жалею даже о том, что не могу петь.

И протянула мне блокнот с озорной улыбкой.

Я прочла эти строчки со смешанным чувством.

Я узнала их – это было первое, что Розильда написала мне в замке, когда мы только что познакомились друг с другом и остались на мгновение наедине. Тогда я была Карлом Якобссоном и помню, что в ответ я взяла руку Розильды и галантно поцеловала ее. Сейчас я не могла этого сделать.

Розильда заметила мое замешательство и рассмеялась.

– Разве ты не помнишь, как ты ответила?

– Я поцеловала тебе руку. Разве не так?

– Так, но ты еще кое-что добавила.

– Нет, я этого не помню.

– Ты сказала, что, возможно, это даже хорошо, что я не могу говорить, потому что, если бы мой голос был бы таким же чарующим, как я сама и моя улыбка, то ты бы этого не вынесла. Вспоминаешь?

– Ох, нет… Неужели я так сказала?

– Да-да… Тебе хорошо удавалось плести комплименты. Меня это тут же сразило, и я стала называть тебя Карлос.

Розильда восхищенно расхохоталась, раскланялась и изобразила, как я выглядела, когда была неотразимым доном Карлосом.

– Хватит, Розильда! Мне очень стыдно.

– Почему? Ведь нам было так весело…

– Неужели у тебя не возникло никакого подозрения насчет меня?

– Ни разу. Ты была очень убедительна. Одно время я была даже влюблена в тебя…

– Но ведь это скоро прошло… или нет?

– Прошло, хотя для этого, так или иначе, потребовалось несколько недель. Я ведь, как ты знаешь, очень непостоянна. Но я, безусловно, восхищалась тобой. И до сих пор восхищаюсь.

– Почему?

– Ты прекрасно знаешь почему. Не притворяйся. Эта покорность тебе не к лицу. Она наигранна. Что мне в тебе нравилось, так это то, что ты никогда не строила из себя скромницу. Ты знаешь себе цену. Это меня восхищает. Как и твое умение действовать.

– Действовать?.. О чем ты?

– Ты всегда знаешь, чего хочешь. При любых обстоятельствах. И затем воплощаешь то, что задумала. Никто в целом мире не может помешать тебе. Я совершенно уверена: ты станешь прекрасной актрисой, одной из самых лучших.

Розильда серьезно посмотрела на меня. Она не льстила, а говорила, что думает.

Я и сама почему-то убеждена, что далеко пойду в этой жизни. А почему бы нет? Иначе я бы выбрала другую профессию. Я так и сказала Розильде и затем добавила:

– Но мне надо быть полностью уверенной в своих силах. А не чувствовать себя перед кем-то в долгу.

– Для тебя это настолько важно?

– Да. Необычайно важно.

Розильда с удивлением взглянула на меня.

– У тебя такой строгий голос…

– Разве? Я не заметила.

С минуту мы посидели молча, Розильда рисовала в блокноте узоры и фигурки. Я лишь наблюдала за ней – она была такой красивой, когда задумалась. Потом она снова подняла на меня глаза и улыбнулась:

– А как же все-таки быть с покорностью?

– Ну и вопросик!

– И что она имела в виду, когда сказала, что у меня строгий голос?

Я раз и навсегда запретила себе зависеть от кого-либо, даже от своих учителей – какими бы хорошими они ни были. Главному я все равно должна научиться сама. Просто потому, что никто не думает так, как я, ведь у меня совсем иная отправная точка. Возможно, это касается вообще всех людей. Ведь все мы разные.

Многие считают, что мне не хватает покорности, и это отчасти правда. Ведь во мне нет естественных задатков к ней. Да и кому, кстати, было научить меня покорности?

Это качество редко возникает само по себе. Для него должна быть по меньшей степени какая-то питательная почва.

Розильда буравила меня взглядом, удивленно улыбаясь, – я попыталась ей объяснить:

– Да, в том, что ты говоришь, есть правда. Я не хочу сидеть тише воды, ниже травы и, как я уже говорила, не хочу зависеть от кого бы то ни было на этом свете.

И все же меня нельзя назвать бесчувственной. Даже если я не покоряюсь кому-то непосредственно, я иногда способна испытывать глубокую благодарность. Бывает, я даже ощущаю очень сильную потребность сказать кому-то спасибо.

– Да что ты говоришь?!

Розильде тут же захотелось узнать, кому же мне иногда хочется сказать спасибо, но я не сумела ответить.

– Но ведь это, должно быть, кто-то особенный? – задумчиво произнесла она.

– Конечно…

С этим я не могла не согласиться. Но больше мне нечего было добавить.

Я пожала плечами, и Розильда уставилась на меня во все глаза.

– Наверно, это Бог, да? – вырвалось у нее, и она сама удивилась сказанному.

Я и сама чуть было не пришла к этой мысли. А впрочем…

– Нет, вряд ли. Нет.

Я покачала головой. Розильда на мгновение задумалась, наморщив лоб, как будто решала какую-то серьезную проблему:

– Но ведь должен быть кто-то, кого ты хотела бы отблагодарить…

– Да, безусловно, кто-то должен быть…

С минуту мы сидели молча, а потом Розильда продолжила развивать свою мысль:

– Если это не какой-то особенный человек, которому ты благодарна, то это скорее всего, не кто иной, как Господь Бог.

Сделав небольшую паузу, она добавила:

– Может, ты даже веришь в Бога, Каролина?

Она произнесла это с таким удивлением и одновременно сомнением в голосе, что я не смогла удержаться от смеха.

– Не могу себе даже представить такое! Значит, это должен быть именно Бог, к которому даже такие творения, как я, испытывают благодарность.

А разве можно разделять Бога и его творение?

На этот вопрос я не могла ответить.

Дорогая Сага, больше я не могу писать. Нужно завершить работу над Иоанной. Мне пришла в голову одна идея, которую мне хочется попробовать. Так обычно бывает всегда, когда я пишу тебе.

Итак, я пока заканчиваю писать, но я еще вернусь.

Твоя спешащая К.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

«Сага, я должна рассказать тебе до конца про мой разговор с Розильдой. Прошло несколько дней, но он словно отпечатался в моей памяти. Это особый дар – запоминать сказанное слово в слово. В этом мы с Розильдой похожи. Она считает, что обладает этим даром потому, что долгое время не могла говорить. Но я думаю, это скорее от того, что мы с ней так похожи. Кроме того, возможно, это передалось нам по наследству. Мы говорили об этом.

– В таком случае, это от папы, – сказала Розильда.

Но это, конечно, шутка. Ведь у нас разные отцы. Да и вообще я не припомню, чтобы Максимилиам Стеншерна отличался особой памятью на реплики. Я, конечно, знала его не так близко, но он не производил такого впечатления. От кого мы унаследовали этот дар, сказать трудно. Ни одна из нас этого не знает, да это и не имеет большого значения.

Как бы то ни было, мне удалось подметить несколько интересных и выразительных жестов Розильды для своей Иоанны. Когда мы говорили о религии, мне показались очень характерными выражение лица и движения рук Розильды, отражавшие смесь сомнения, удивления и изумления.

Но вернемся к нашему прерванному разговору.

Розильда вдруг взялась утверждать, будто я религиозна и верю в Бога, а я сказала, что верю скорее в некое творение. Тогда она спросила, как можно отделить Бога от творения, если это не одно и то же.

Но что я могла на это ответить?

– А ты религиозна? – спросила я вместо этого. Розильда задумалась, а потом сказала:

– Как ты знаешь, нас воспитывала Амалия: маму, меня и Арильда. И нам пришлось научиться набожности. Поэтому для нас вера в Бога – это нечто естественное. Когда мы были маленькими, мама была очень религиозной… Впрочем, она и остается такой в глубине души… или ты думаешь иначе?

Я была другого мнения о маминой религиозности, но пока промолчала, и Розильда продолжила:

– Наверняка ты хорошо знаешь маму. Ведь вы долго жили вместе, ты и она.

Мы взглянули друг другу в глаза, но затем быстро отвели взгляд. Меня бросило в жар. У нас с Розильдой одна мама. Но она говорила о ней так, словно не была моей сестрой, так, будто все время считала маму только своей. Вернее, их мамой, ее и Арильда. А мне всего лишь по случайности довелось жить с ней вместе какое-то время. Я чувствовала, как Розильда словно отвергает меня.

Поначалу меня охватило бешенство, но потом, поразмыслив, я решила, что мне это в общем-то безразлично. Какая разница? Я попыталась понять чувства Розильды и потому смогла обуздать саму себя и вновь поднять на нее глаза.

Но когда я заговорила, в голосе все еще слышалась отчужденность:

– Ты говоришь, я хорошо знаю маму… Странно… ведь в каком-то смысле у нас с тобой никогда не было одной мамы, Розильда. Я согласна, так случилось, что это физически одна женщина, но на этом сходство кончается. Моя мама вовсе не была религиозной. По крайней мере, насколько я помню. Даже наоборот. Например, она никогда не читала со мной вечернюю молитву, как делала твоя мама. Разве это не примечательно, если задуматься? Мама Ида не была верующей, а мама Лидия была крайне набожна.

У Розильды как-то осунулось лицо, и она прошептала:

– Мама – женщина несчастная, и всегда была такой. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

И она махнула рукой в направлении стены. Я поняла, что она хочет сказать.

Мама там, за стеной. Спит ли она или бодрствует, но она там. И она может нас услышать.

Я промолчала. Но была слегка разочарована. Розильда была единственным человеком, с которым я могла поговорить о маме, и мне было это так необходимо. С другой стороны, едва ли мы говорили об одной и той же женщине, мы обе понимали это, и поэтому нам не становилось легче.

Розильда слабо улыбнулась мне.

– Так на чем мы остановились? Ах да, я говорила о твоей силе. О твоей невиданной воле. Я тоже чувствую в себе каплю такой воли. Я тоже не хочу сдаваться. И если все пойдет хорошо, я бы хотела посвятить себя живописи, как ты знаешь.

Она глубоко вздохнула и продолжила:

– Я знаю, я обязательно добьюсь успеха. Только бы меня оставили в покое.

– А разве тебя кто-то держит?

– Нет, но ты знаешь, мама ведь…

Розильда закусила губу и рассмеялась.

– Но мы ведь условились не говорить о маме… Вот и не будем. Но ты, конечно, знаешь, что мама тоже писала маслом в молодости, и она интересуется тем, что я делаю. Может, слишком сильно интересуется… Но у меня не хватит духу сказать ей об этом.

– Может, ей стоило бы вместо этого самой начать писать?

– Я просила ее об этом, но она не хочет. Говорит, что не может. Что у нее не получится так сразу снова взяться за кисть.

Говоря эти слова, Розильда не переставала разрисовывать страничку в блокноте и даже не подняла глаз, когда я спросила:

– А как же Арильд? Разве она им не интересуется?

– Конечно, интересуется. Но Арильд… я не знаю, он словно не от мира сего.

На мгновение наступила пауза. Был слышен только звук карандаша, вычерчивавшего узор в блокноте. Я произнесла:

– Меня мучает совесть из-за Арильда. Никогда бы не подумала, что он воспримет все эти мои проделки так серьезно.

– Да и кто бы мог так подумать?

– Стало быть, он все еще переживает?

– Он утверждает, что нет. Говорит, что забыл обо всем. Но честно говоря… не знаю. Арильд ведь не такой, как все.

– Чем он сейчас занимается?

– Ничем особенным. Он ни над чем не работает, если ты это имеешь в виду.

– Но как же он тогда проводит время?

– Читает и размышляет – все как обычно…

– Конечно же, читает философов?

– Полагаю, да. Мы хотели, чтобы он поехал сюда с нами, но нет. Он не хочет уезжать из замка.

– Может, это потому, что он не хочет встречаться со мной?

– Может… не знаю. Хотя нет, хочет, наверное, но только не вместе с нами. Чтобы не чувствовать, как за ним наблюдают.

– Берта очень дружна с ним?

– Да. Они переписываются. Ему повезло, что есть Берта.

Розильда взглянула на меня:

– А кстати, почему ты не приехала на Пасху?

– Это непросто объяснить… Понимаешь, я уже давно не бывала в замке. Я была очень занята своей работой. А может, чувствовала, что наши пути разошлись. Тогда лучше не встречаться некоторое время.

– Ты хочешь сказать, мы стали удаляться друг от друга?

– Не знаю. Сейчас, когда ты рядом, я этого совсем не ощущаю, но… я не знаю.

Розильда сидела на диване, а я рядом в кресле. Вдруг она вскочила и подошла ко мне. В глазах у нее блестели слезы.

– Каролина, ты думаешь, мы отняли у тебя маму, да?

Розильда провела рукой по моим волосам. Мне нечего было сказать. Я лишь покачала головой, и она продолжила тихим голосом:

– Мы разговаривали об этом, я и Арильд. И ты должна знать, мы не хотели этого. Ты наша сестра, и мы хотим, чтобы ты была с нами.

– Чтобы я жила в Замке Роз? Не это ли ты имеешь в виду?

Розильда озадаченно посмотрела на меня.

– Нет, в точности я не знаю… У тебя есть твой театр, и я понимаю, что ты не захочешь жить в Замке Роз. Я и не думала так. Скорее уж мне хотелось бы возвратиться в художественную школу в Париже, но сейчас это вряд ли возможно…

– В Стокгольме тоже есть художественные школы. Да и квартира эта понапрасну пустует.

– Ты думаешь, что мы, ты и я, могли бы жить здесь вместе?

В словах Розильды на мгновение послышалась надежда.

Но я говорила о другом. Она почувствовала это и спросила, почему я не допускаю и мысли о том, чтобы жить в квартире мамы.

– Но ведь у меня есть свой дом, – уклончиво ответила я. – Но мы все равно могли бы встречаться. Представь себе, как было бы хорошо, если бы ты переехала в Стокгольм, Розильда!

Но она молча покачала головой.

– Почему нет? Это могло бы стать хорошим решением, ты только подумай!

Розильда не ответила; она встала и молча вернулась на свое место на диване.

– Это из-за Арильда? – спросила я.

– Отчасти.

– Но ведь вы могли бы переехать сюда втроем? Розильда лишь опять покачала головой и помрачнела.

– Но в чем же тогда дело, Розильда? Что с тобой?

– Каролина, я боюсь, до смерти боюсь.

– Что-нибудь стряслось?

– Да.

Розильда несколько раз вздохнула и закрыла лицо руками. Я подошла и села возле нее, но не знала, заметила ли она это – она сидела неподвижно, прижав руки к глазам. Прошло несколько минут.

Слышалось только прерывистое дыхание Розильды.

И тут я внезапно почувствовала, что мы не одни. В проеме двери стояла Лидия.

Она уже приготовилась лечь в постель и стояла совершенно молча в белой ночной рубашке между двумя красными занавесками. Меня поразило, как молодо она выглядела: распущенные волосы и по-детски широко раскрытые глаза. Она неотрывно смотрела на нас, не произнося ни слова. Розильда все еще сидела неподвижно и не заметила присутствия мамы. Она отняла руки от лица, но не подняла глаз.

– Да, – прошептала она. – Кое-что стряслось. – Лидия не отрывала от нее взгляда. – Мама еще не знает… Она думает… – Я коснулась руки Розильды, а Лидия затаила дыхание и боялась пошевелиться.

– Розильда… – осторожно прошептала я.

Она взглянула на меня, и я незаметным жестом указала ей на дверь.

– Мама?

Розильда было поднялась, но потом снова села. Голос у нее был сдавленный.

– Мамочка…

Лидия подошла к нам. Она была бледна, взгляд ее был встревоженным.

– Чего я не знаю, Розильда?

– Мы обманули тебя, мама. Мы не хотели, но…

– Кто мы?

– Мы с Арильдом. Мы не могли сказать…

– Что же вы не могли сказать?

Розильда задрожала. Она протянула руки к Лидии.

– Мама… прости…

Лидия взяла ее руки и прижала их к груди.

– Но ведь я еще не знаю, что я должна простить…

Розильда тихо рыдала; я почувствовала себя лишней и встала, чтобы уйти. Но сестра попросила меня остаться, она хотела, чтобы я присутствовала при разговоре.

– Это некоторым образом касается и тебя, – пояснила она.

Я снова села, и Розильда собралась с духом.

– Мама, то письмо, которое мы получили, помнишь… письмо…

– То самое о Максимилиаме?

– Да.

Лидия повернулась ко мне и рассказала, что они получили письмо о том, что наконец-то обнаружено тело Максимилиама. Оно находилось в Лондоне и его собирались перевезти в Швецию при первой возможности.

– Но сейчас, в разгар войны, это сделать непросто, – добавила она.

Когда Лидия говорила, Розильда едва сдерживалась, мяла в руках носовой платок и все время пыталась перебить маму.

– Нет, это была неправда! Все вовсе не так.

– Что было неправдой?

Лидия недоуменно взглянула на дочь, и Розильда продолжила:

– То письмо, мама, то письмо, которое получил Арильд. Когда он рассказал тебе о том, что нашли папу, ты решила, что речь идет о гробе с телом отца. И Арильд позволил тебе так думать. И я тоже… потому что мы не могли объяснить… Ведь мы еще не были уверены… Мы не смели поверить в это.

– Во что? Во что вы не смели поверить?

– Что папа жив. Он на самом деле жив, мама! По крайней мере, должен быть жив.

Лидия пошатнулась, и мы с Розильдой подумали, что она сейчас упадет в обморок, и бросились к ней. Лицо у нее стало белее мела, она дрожала как осиновый лист. Однако сознания не потеряла.

Разговаривать дальше было нельзя. Мы должны были помочь Лидии.

Мы понимали, что она пережила настоящее потрясение.

А я не могла разобраться в своих чувствах. Поначалу я обрадовалась, что Максимилиам жив. Но оставалось слишком много вопросов. Как сказала Розильда, было еще рано радоваться.

Сага, ты, наверно, удивляешься, зачем я описываю тебе все это в письме. Только ради тебя.

Дело в том, что когда я пишу, то напрягаю все силы, чтобы изобразить события так, как они происходили в действительности. Каждую реплику я передаю дословно.

Но как ты понимаешь, дело не только в том, что я помню все произнесенные слова. Я просто-напросто не могу отделаться от них. Хочу я того или нет, они врезаются в мою память, словно по воле неведомого гравера, – видимо, навсегда. Особенно слова, сказанные в драматические минуты.

Впрочем, это касается и выражения лиц, и жестов. Они накрепко отпечатываются в памяти. Спустя много лет я могу свободно представить перед внутренним взором сцену, подобную этой, и пережить ее заново. Иногда даже более явственно и детально, потому что воспоминание не оттеняется более чувствами. Или по крайней мере не так сильно оттеняется. Возможно, это покажется бессердечным, но вначале у меня даже появилась мысль записать произошедший разговор в форме диалогов, как в театральной пьесе.

Ведь это исключительный материал для пьесы.

Но позднее я решила, что не стоит.

Потому что в таком случае мне пришлось бы докапываться до той истины, суть которой заключена не столько в самом событии, сколько в тайных течениях побудительных мотивов и намерений, которые всегда таятся за внешним проявлением, за всеми видимыми жестами и сказанными словами, в свою очередь помогающими придать огранку театральным репликам. Ты понимаешь, о чем я? Или все это слишком запутанно? Я говорю о том, что на самом деле происходит внутри того, что кажется нам происходящим.

Все это означает, что я была бы вынуждена немного поступиться теми событиями, которые произошли в действительности. Многие сочли бы это фальсификацией. Но как это ни странно, ошиблись бы. Потому что это своего рода углубление в действительность. Если это правильно сделать, это не будет ни жестоко, ни бессердечно.

Но, поскольку я еще не очень освоила этот метод, мне пришлось довольствоваться очевидным. Все остальное – тема для дальнейших раздумий.

Таким образом, в письме я строго придерживалась того, что видела собственными глазами и слышала собственными ушами. То есть внешних проявлений. Голых слов. И это оказалось достаточно впечатляющим.

Все это время я была убеждена, что Максимилиам действительно погиб. Хотя знала: Розильда до последнего надеялась, что это ошибка. Она не могла смириться с тем, что ее отец мертв.

Самое отвратительное в том, что получить точные сведения было невозможно. Сообщалось, что после штурма Адрианополя, в котором Максимилиам показал себя героем, он числился пропавшим без вести – что означало, что он не был обнаружен среди павших на поле битвы.

С другой стороны, ничто не указывало на то, что он выжил. На войне существует много возможностей бесследно исчезнуть. Именно это и случилось с Максимилиамом.

В семействе Фальк аф Стеншерна уже был случай, когда один из ее членов пропал, не оставив никаких следов.

Это была Лидия.

В противоположность мужу она в свое время исчезла совершенно добровольно. Разыграв самоубийство.

Поэтому нетрудно понять, что должна была чувствовать Лидия, узнав, что ее муж, возможно, жив. Она могла расценить это не иначе как божественную кару. И это, видимо, стало для нее неслыханным потрясением.

Узнав это, она словно окаменела.

Прошло несколько часов, прежде чем она вообще смогла вымолвить хоть слово.

Затем она позвонила Амалии, своей старой няне, которая в детстве заменила ей мать, Клару де Лето – мою бабушку, эту самовлюбленную даму.

После разговора с Амалией Лидия выглядела спокойнее.

Она сообщила, что решила на этот раз не скрываться, а, собравшись с духом, встретиться с Максимилиамом с глазу на глаз – если он захочет ее видеть.

Это было, конечно, нелегкое решение, учитывая то, что однажды она уже так или иначе выжила своего мужа из дома. Она хорошо понимала, что превратила его жизнь в Замке Роз в безрадостную и невыносимую, и в конце концов ему просто не осталось ничего другого, кроме как бежать на войну.

И конечно, именно поэтому Арильд и Розильда так страшились сообщить Лидии о том, что Максимилиам, возможно, жив. Они понимали, как она это воспримет.

Теперь, спустя много времени, ее, конечно, можно простить, потому что тогда она едва ли отвечала за свои поступки, поскольку была под влиянием своей матери. Думаю, Арильд и Розильда вряд ли представляли себе, насколько губительным было это влияние на Лидию. Только я хорошо представляю себе это. Хотя нет, это, разумеется, понимает и Амалия. Она видела это и знала не понаслышке, как невидимый яд понемногу убивал отношения между Лидией и ее детьми, так что они в конце концов уже не желали видеть свою мать. Особенно это касалось Розильды. Она возненавидела Лидию.

А своего отца, напротив, всегда любила. И теперь, конечно, в глубине души счастлива, что он, возможно, остался в живых. И в то же время она не осмеливается поверить в это. Из чувства самосохранения. Она не хочет обмануться еще раз и снова оплакивать отца.

И это действительно можно понять.

Твоя К.»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Лидию и Розильду сейчас нельзя оставить одних. Они нуждаются в Каролине, и потому она остается с ними в доме на улице Сведенборга.

Волнение и напряжение так и висят в воздухе. Лидия всю ночь ходит по квартире и о чем-то думает. После всех прошедших лет она, конечно, крайне встревожена возможной встречей со своим мужем, хорошо понимая, что не только она была уверена в смерти супруга – Максимилиам думал о ней то же самое. Увидя ее живой и невредимой, он может пережить не меньшее потрясение.

Лидия-то скрывалась совершенно добровольно. В течение нескольких лет. Она позволила, чтобы двое ее маленьких детей оплакивали ее как умершую. Она покинула их как раз тогда, когда они больше всего нуждались в матери. Это непростительно.

Максимилиам никогда не поступил бы так. В отличие от нее, он не виноват в собственном исчезновении. Сможет ли он ее простить? Не станет ли презирать и ненавидеть?

Если уж Лидии так нелегко встретиться с ним, то ему должно быть куда тяжелее. Он вскоре вернется домой, быть может, вконец обессиленный, и обнаружит свою жену-беглянку, которую считал мертвой уж почти двадцать лет. Это может потрясти кого угодно, особенно того, кто пережил лишения.

Раз уж Лидия скрывалась так долго, лучше бы не появлялась вовсе. Так он наверняка подумает, и Лидия его понимает.

– Может, в таком случае мне лучше не показываться ему? Ради его же блага, – говорит она и умоляюще смотрит на Розильду.

Но Розильда и слышать этого не желает.

– Ни за что, мама! Это лишь отговорки. Ты прекрасно помнишь, что обещала! Наберись мужества.

Лидия надеется, что мужества у нее достаточно. Для нее будет большим облегчением наконец-то поговорить с Максимилиамом. Но только не сразу. Ему нужно успокоиться и отдохнуть. Такие неожиданные сюрпризы не к месту. Это просто жестоко по отношению к нему. Ведь неизвестно, насколько он крепок духом и телом.

– Несколько дней надо все же подождать, – говорит Лидия. – А там посмотрим, что будет. Может, все разрешится само собой.

Это не что иное, как жалкая попытка сложить с себя ответственность, еще один довод, чтобы увильнуть, считает Розильда.

– Сначала подождать денек… а потом еще несколько дней… потянуть кота за хвост… Все равно что ничего не говорить. И вместо этого папа узнает обо всем от других. От чужих людей. Ты так хочешь, мама?

Нет. Лидия нерешительно качает головой. Конечно, так она не хочет.

– Но не лучше ли, чтобы кто-нибудь другой поговорил с Максимилиамом прежде меня, – говорит она, – или, по крайней мере, подготовил его к тому, что я не умерла, чтобы он успел привыкнуть к этой мысли до того, как мы с ним встретимся?

Каролина готова была признать, что это не лишено смысла, но Розильда по-прежнему не хочет ничего слышать и лишь повторяет:

– Нет! Никаких отговорок! Папа должен узнать правду сразу, как только вернется домой. И только от самой мамы. Он имеет на это право! Его и так слишком долго водили за нос.

Тон ее неумолим, и она не может удержаться, чтобы не бросить в сторону матери укоризненный взгляд. У Лидии несчастный вид, но она не оправдывается.

– Розильда, я понимаю, что мама имеет в виду, – начала было Каролина, но Розильда перебивает ее:

– Тогда мы берем дело в свои руки, я и Арильд! Он такого же мнения. Если мамы не будет дома и она не выйдет навстречу папе, когда он вернется, мы скажем все, как есть! Что мама жива, но боится показаться ему на глаза!

– Деточка, но ведь я именно так и предлагала. Тогда у папы будет время все обдумать и известие не застанет его врасплох.

Розильда отворачивается и с минуту молчит. Затем подходит к Лидии и обнимает ее.

– Наконец-то я понимаю, что ты имеешь в виду. Это правильно. Папа должен иметь возможность принять решение. Прости меня. К сожалению, мы пока не до конца уверены в том, что папа действительно жив.

Розильда печально качает головой и продолжает:

– Я никогда не могла поверить, что папа умер… а теперь, когда мне говорят, что он жив, я вдруг начинаю сомневаться. Ведь от него самого никаких вестей. Каждый раз они приходят от других, от чужих людей… Я не знаю, чему верить. Все это кажется невероятным.

Розильда много раз говорила так. Она все еще колеблется между надеждой и отчаянием – и так все время с тех пор, как пропал Максимилиам. И теперь она не смеет радоваться прежде, чем собственными глазами не увидит отца живым – после неизвестности, после долгого ожидания…

На днях как раз исполняется два года с тех пор, как Максимилиам Фальк аф Стеншерна оказался в числе пропавших без вести. Шведские газеты с самого начала сообщили о том, что он погиб, и даже напечатали его некролог. Во всех телеграммах и уведомлениях из армии Максимилиам считался погибшим. Речь шла только о том, чтобы найти его останки и затем переправить их домой, в Швецию. Ожидание тянулось от уведомления к уведомлению, которые, наконец, и вовсе перестали приходить. Никто уже не надеялся, что Максимилиам найдется живой или мертвый.

Никто, кроме Розильды – она не теряла надежды.

И вот Арильд получает это письмо.

Его написал не сам отец, оно было составлено от его имени неким человеком, назвавшимся другом Максимилиама. Письмо не было отправлено обычной почтой, его привез в Швецию служащий Кабинета дипломатической переписки в Стокгольме. Когда письмо составлялось, Максимилиам еще не приехал в Лондон, но должен был прибыть вот-вот, очевидно, через Францию, куда попал окольными путями.

Письмо было очень кратким. Однако оно не оставляло сомнений в том, что написавший его уверен: Максимилиам жив. Хотя и серьезно ранен, но никаких подробностей не было.

Чтобы разузнать что-либо еще, Каролина и Розильда отправляются на площадь Густава Адольфа, где во Дворце Наследного принца находится Кабинет дипломатической переписки. Им даже удается поговорить с чиновником, тайно привезшим письмо, но, как оказалось, он ни о чем не имеет понятия. Даже о его содержании, хотя, когда Арильд получил его, конверт был вскрыт. Как это случилось, кто распечатал письмо, чиновник тоже не знает. Он получил задание провезти с собой в Швецию пачку писем и проследить, чтобы они были доставлены по указанным адресам. На этом его обязанности заканчиваются. Больше ему сказать нечего.

Остается лишь набраться терпения и ждать.

Вероятнее всего, Максимилиам поедет из Лондона пароходом до Гётеборга. До сего времени пароходам удавалось переплывать Северное море. Во избежание нападений на корпусе судна с обоих боков изображался большой шведский флаг. Но море заминировано, и пассажиры все равно рискуют.

Действительно странно, что Максимилиам за все это время ни разу не дал о себе знать. Неужели он настолько серьезно ранен? Или его письма просто не доходят? Сейчас, когда разразилась война, затерявшееся письмо – не редкость. Но до этого?.. Возможно, Максимилиаму в течение всего этого времени было сложно отправить письмо. Ведь никто не знает, где он находился. Мог ли он вообще дать понять, что жив?

Как говорится – время покажет. Каким бы невыносимым ни было ожидание.

Лидия и Розильда остаются в Стокгольме еще на несколько дней, надеясь получить какие-либо еще новости из Лондона, однако время идет, но ничего не происходит, и они начинают подумывать о том, чтобы возвратиться в Замок Роз.

Розильда не имеет ничего против того, чтобы еще пожить в Стокгольме. Но Лидия теряет терпение. Она хочет немедленно ехать домой.

На этот раз она не просит Каролину поехать с ними. Только Лидия и Розильда. Невооруженным глазом видно, что Розильда чувствует себя неловко и пытается сгладить острые углы, но Каролина отмахивается фразой:

– Я это уже пережила.

И это не пустые слова. Почему-то теперь уже не так больно. По крайней мере, сейчас не больно. Она уже справилась со всем. Нужно только разумно и трезво смотреть на вещи.

Как только Каролина узнала, что Максимилиам возвращается домой, она поняла, что произойдет. Она окончательно потеряет свою мать. Чтобы вновь воссоединить семью из Замка Роз, Лидия должна избавиться от Иды.

Ида должна исчезнуть раз и навсегда. Она больше никогда не вернется к Каролине. Отныне и навсегда Каролина не должна больше рассчитывать на свою маму. Вот и все.

Как ни странно, но где-то это даже к лучшему. Окончательно и бесповоротно. И ничего нельзя поделать. Каролина так долго носила в себе тоску по маме. Терзалась мыслями, что виновата во всем она, Каролина. Потому что мама явно предпочитает Арильда и Розильду и хочет быть их матерью, Лидией Стеншерна из Замка Роз, а не Идой, мамой Каролины, живущей на улице Сведенборга. Раньше Каролине казалось, что стоит ей измениться, как мама непременно вернется к ней. Но все не так-то просто. Теперь Каролина понимает, что мама уже сделала свой выбор.

Она желает быть Лидией. А не Идой.

Но почему бы тогда не оставить ее в покое? И надеяться, что рано или поздно она найдет свое настоящее «я»? В Замке Роз для этого, безусловно, больше возможностей. Там ее корни. Там живет Амалия, ее няня. Там ее настоящий дом.

А вместе с Каролиной в этой квартире она ощущает себя всего-навсего беглянкой.

Каролина говорит об этом Розильде, и та соглашается.

– Да, ты права. Сейчас маме нужно быть Лидией, – задумчиво произносит она. – Но я не думаю, что ради этого она забудет об Иде. Она всегда будет тосковать по ней. Так же, как и по тебе. Не суди ее слишком строго, Каролина.

– А я и не сужу вовсе…

Каролина вздыхает и улыбается вымученной улыбкой, а потом добавляет:

– Она ведь недаром… дочь Клары де Лето.

Голос у нее жесткий и бесстрастный. Но Розильда нежно обнимает Каролину за шею.

– А я внучка Клары де Лето… – шепчет она.

– Я тоже… Пойдем, я покажу тебе кое-что! Каролина бросает на сестру короткий взгляд и увлекает ее за собой в прихожую; открывает сундук и вынимает оттуда фотографию – портрет Клары де Лето. Затем подводит Розильду к зеркалу и поднимает фотографию к их лицам. Они рассматривают себя, друг друга и портрет, их взгляды скользят по трем лицам, отразившимся в зеркале. Затем они пристально смотрят друг на друга, и Каролина спрашивает:

– Ты не боишься тоже стать на нее похожей?

Розильда качает головой:

– Нет. Но я знаю, что мама боится.

– Ты хочешь сказать, что Лидия…

– Да, Амалия рассказывала мне. Маме с самого раннего детства все время внушали, что у нее и у бабушки родственные души. Бабушка постоянно твердила ей об этом для того, чтобы привязать к себе, конечно. И когда бабушка умерла, мама каждую ночь видела ее во сне. Как будто бабушка не хотела отпустить маму и преследовала ее даже в снах. В конце концов мама не выдержала. Именно тогда она и попыталась свести счеты с жизнью. Ей казалось, что только так она сможет избавиться от своей матери.

– Во всяком случае, так думает Амалия.

– Но ведь сейчас она должна была уже избавиться от влияния своей матери. Я имею в виду от влияния Клары?

– Не знаю… А как ты думаешь? Можно ли раз и навсегда избавиться от своей матери?

Каролина и Розильда снова изучают портрет. Каролина приближает его к своему лицу. «Интересно, видит ли Розильда, как я похожа на бабушку», – думает Каролина, но ничего не спрашивает. А Розильда тоже молчит. Она берет портрет из рук Каролины и кладет его назад в сундук.

– Я попрошу маму забрать эти старые фотографии, когда мы уедем отсюда, – только и произносит она.

И на минуту уходит из прихожей. Повинуясь внезапному порыву, Каролина открывает замок сундука, выхватывает портрет Клары и быстро прячет его под блузку. В эту секунду в дверях появляется Розильда, держа маленькую шкатулку, подарок Амалии. Обычно Розильда всегда держит ее на своем ночном столике. Каролина сразу узнает ее. Это та самая старая деревянная шкатулка, обтянутая черной кожей с нарисованными позолоченными завитушками и красивыми цветами. Шкатулка пахнет ладаном.

Розильда открывает ее, и она оказывается доверху заполненной маленькими кусочками черной бумаги, на которых золотыми чернилами выведены различные цитаты из Библии. Каролина давно знает, что Розильда, просыпаясь каждое утро, перво-наперво тянет из шкатулки такую бумажку. Прочтя цитату, она тут же снова кладет ее в шкатулку. Розильда не придает этому никакого значения. Она говорит, что сразу забывает то, что прочла, а вовсе не ходит весь день в размышлениях. Но каким-то образом это все-таки на нее действует.

Пока Розильда оставалась немой, этот маленький ритуал часто помогал ей. Каким образом, она и сама не может объяснить. Но она ни за что не отказалась бы от него, словно чувствуя за этими изречениями какую-то таинственную силу – какими бы ничего не значащими они на первый взгляд ни казались.

– Знай, они пропитаны добрыми мыслями Амалии, – говорит Розильда и предлагает Каролине вытянуть бумажку.

Но Каролина отмахивается.

Нет. Она вовсе не хочет тянуть бумажку!

– Разве ты не можешь сделать это ради меня? – спрашивает Розильда.

– А зачем тебе это? Не понимаю.

Каролина удивленно глядит на сестру: Розильда улыбается неуверенной улыбкой, а затем недоуменно качает головой.

– Да я и сама не знаю, зачем. Просто мне было бы так спокойнее, ведь мы скоро расстанемся и неизвестно когда увидимся вновь.

Но Каролина настаивает на своем. Что-то внутри нее в высшей степени сопротивляется безо всякой причины.

– Прости, Розильда, но я не могу. Даже ради тебя. Даже если бы я хотела из всех сил…

Розильда тут же убирает шкатулку.

– Я понимаю. Это просто так взбрело мне в голову.

Это было накануне отъезда. Ближе к вечеру.

В тот же вечер происходит нечто ужасное.

В дверь звонит зареванная Герда. Папаше снова удалось ее выследить. Он обнаружил, что она скрывается у Ингеборг. Конечно, он не осмелился ворваться и перевернуть весь дом вверх тормашками, как в прошлый раз, но он угрожал им и пришел в ярость, до смерти напугав детей.

Куда же им теперь податься?

Каролина охотно предлагает ей свою квартиру. Она может остаться на улице Сведенборга. Теперь, когда она вот-вот потеряет маму, жить в маминой квартире для нее уже не так неприятно, как раньше.

Но дело в том, поможет ли это Герде? Ведь папаша, похоже, так просто не сдастся. Когда он снова найдет их – это лишь вопрос времени. И никто не знает, чем все может закончиться. Если Герда и дети будут жить одни.

А им придется жить одним, потому что Каролине необходимо одиночество. Последнее время она так забросила работу над ролью, что едва не позабыла о ней вовсе.

Все это действительно сложно.

– Я уеду из города, – причитает Герда. – Другого выхода нет.

Но куда ей ехать? У нее нигде нет ни родственников, ни знакомых. Только Ингеборг и Каролина. Больше никого. Она целиком зависит от них.

Так что Каролине придется вновь предоставить ей свою квартиру. Ничего не поделаешь, хотя бы временно! Пока другого выхода нет.

Как раз когда Герда собирается уходить, мама возвращается домой с прогулки. Они с Гердой бегло здороваются в прихожей. У Герды красные глаза, она смущенно проскальзывает к выходу.

– Что с ней случилось? – спрашивает мама. – Она плакала?

Каролина рассказывает все маме, и в той тут же просыпается сострадание. Глаза ее чернеют, в них загорается огонек гнева:

– Как отец может так поступать со своими родными детьми?

Тут она вспоминает, как поступала сама, и осеклась. Но все же сильная сторона ее личности берет верх. В последний раз она снова становится Идой.

– Так ты говоришь, Герда хочет уехать из города?

– Да, она родилась в деревне и всегда тосковала по ней. Только ей некуда ехать.

– Тогда пусть она поедет с нами! Я все устрою! Беги, постарайся догнать ее, чтобы мы могли договориться.

Каролина бросается вслед за Гердой и нагоняет ее возле Шлюза. Герда идет, едва передвигая ноги. Но едва она услышала, что предлагает мама, как сразу же воспряла духом.

Мама откладывает отъезд на несколько дней и делает это с радостью. Наконец-то у нее появляется какое-то дело, кроме как заниматься собой и сидеть, погрузившись в раздумья. У нее есть важное поручение, которое она должна исполнить наилучшим образом. Она приложит все свои силы.

В ее угодьях пустует много домов, только выбирай! И работа для Герды найдется. Например, Вере Торсон нужен кто-то на смену. И детям будет там хорошо. В Замке Роз многие любят детей, возможно, им еще придется посоревноваться за право присматривать за Оке и Тирой. Опасаться можно лишь того, что их слишком избалуют. И товарищи по играм найдутся – дети ни в чем не будут нуждаться. В округе поселилось немало семей с детьми. Раньше с молодыми было неважно, но теперь это в прошлом. Мама рассуждает и строит планы. Да-да, все непременно устроится. Герда вне себя от радости. Она срочно собирает вещи и с головой окунается в хлопоты по предстоящему переезду.

Свой собственный дом, подумать только!

Оке тоже в восторге. Он принимает как должное, что все поедут вместе с ними, и под словом «все» подразумевает Каролину и Ингеборг. И лишь когда они, упаковав вещи, приходят прощаться, он вдруг понимает, что все не совсем так, как он думал, что Каролина и Ингеборг остаются в городе. Тогда он огорчается, но находит утешение в том, что Каролина обещает приехать его навестить.

– Пусть Ингеборг тоже приезжает! – серьезно говорит Оке.

– Конечно, она приедет. Обещаю взять ее с собой, – заверяет мальчика Каролина.

В этот момент к дому подъезжает автомобиль. Он останавливается на улице у парадного входа, и Оке бросается к окну. Он никогда еще не ездил на автомобиле, сейчас поедет в первый раз. Мама и Розильда тоже поедут впервые. Обычно они берут извозчичью пролетку на станции возле площади Адольфа Фредерика. Это ближе всего от дома, и, как правило, найти там пролетку не составляет труда, но на этот раз свободного экипажа там не оказалось. И тогда мама решила, что поездка на автомобиле может стать еще одним маленьким сюрпризом, и ей как раз удалось нанять один из них, который был свободен. Ведь в городе не так много автомобилей.

Оке страшно возбужден, он тянет Каролину за рукав, ему не терпится поскорее оказаться на улице, так что только поспевай за ним. Все начинают спешить, кроме Розильды, которой еще нужно упаковать кое-какие вещи.

Когда они выходят па улицу, Оке уже дрожит от нетерпения, а Герда глядит вокруг с гордым видом.

– Ой, ехать на автомобиле – такое дорогое удовольствие!

Мама раскрывает объятия для Каролины. У нее глаза и улыбка Иды.

– Как замечательно! – говорит она. – Увидимся в замке. Ведь ты понимаешь, что раз обещала Оке, то должна непременно приехать.

И они долго смотрят друг на друга, Ида и Каролина, в кои-то веки не отводя глаз.

Какая мама красивая, когда радуется! Именно такой Каролина хочет ее запомнить. Запомнить ее ясный и открытый взгляд. Маме нравятся Герда и ее дети. Она говорит об этом, и это само собой очевидно. Вместе им будет хорошо, а это означает, что, быть может, маленькая частичка Иды останется в маминой душе.

Каролина наскоро прощается с мамой и быстро поднимается наверх к Розильде. В горле стоит ком, Каролине хочется сглотнуть. И еще раз сглотнуть.

Что это еще за глупости? Вроде бы все так хорошо устраивается. Волноваться не о чем. Но Каролина будет скучать по Оке. Дай бог ему самого хорошего! В памяти снова всплывает образ малыша Эдвина, и ком в горле начинает душить ее сильнее. Правильно ли она поступает? Не поехать ли вместе с ними? Ведь Оке провожал ее таким долгим взглядом…

Но это же означает бросить театр! И возможно, навсегда!

Минуту спустя, когда Каролина собирается прощаться с Розильдой, ей вдруг приходит идея.

Розильда только что уложила в сумку свою маленькую шкатулку. Каролина просит вынуть ее.

– Я решила попробовать вытянуть бумажку…

Лицо Розильды озаряется радостью:

– И правильно!

– Не то чтобы я в них верю, но это неважно, я все равно попробую!

Но Розильда буравит Каролину настойчивым взглядом:

– Нет, это важно, и еще как! Это имеет очень большое значение!

– Для кого? Во всяком случае, не для меня.

Никогда ничего нельзя знать наперед.

Розильда вынимает из сумки шкатулку, открывает замочек, и Каролина, перемешав указательным пальцем бумажки – а их там, должно быть, несколько сотен, – быстро выхватывает одну и читает про себя:

И Я даю им жизнь вечную, И не погибнут вовек, И никто не похитит их из руки моей.

(Иоанн. 10:28)

Розильда нетерпеливо ждет. Каролина минуту колеблется. Она стоит с бумажкой в руке, призадумавшись.

– Можно посмотреть? – спрашивает Розильда. Каролина протягивает ей бумажку, и сестра восхищенно восклицает:

– Вот видишь! Неплохо, правда?

Конечно. Хотя Каролине не очень хочется признаться самой себе, но она испытывает некоторое облегчение. Эти слова – словно ответ на ее недавние опасения. Может, не стоит так уж волноваться за Герду и детей. У Оке такая заботливая мама. Не то, что у Эдвина.

Розильда снова укладывает шкатулку в сумку.

– Я должна торопиться. Они ждут меня. Каролина провожает ее вниз по лестнице.

– А ты не поедешь на вокзал, не помашешь нам на прощание?

Розильде трудно расстаться с Каролиной, это заметно. Но нет. Каролина ехать не хочет. Прощание у отходящего поезда – одна из самых трудных вещей на свете.

– Передай привет Арильду и скажи, что я думаю о нем.

– Конечно, передам. Обещаю.

Розильда садится в автомобиль, Каролина остается на улице одна и смотрит, как он заворачивает за угол. Затем бодрым шагом поднимается по лестнице в мамину квартиру – чтобы запереть ее до лучших времен.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Какое странное чувство охватило ее, когда она повернула ключ в замке квартиры на улице Сведенборга! Поначалу на душе пусто и горько, она чувствует себя покинутой.

Но уже в следующий миг, когда она бежит вниз по каменным ступенькам и слышит, как отдаются эхом ее шаги, она ощущает себя свободной, как ветер.

Наконец-то! Она снова наедине с самой собой! И никто больше не помешает ей!

Теперь только домой. Домой, к зеркалам, тетрадкам с ролями и книгам. Ей многое нужно наверстать. Так много прочесть. Это чувство не покидало ее всю жизнь. Она никогда не посещала какую-нибудь приличную школу, как, например, Берта, а была вынуждена учиться самостоятельно, и ей всегда казалось, что времени у нее слишком мало. Она не успевала осуществить все, чего желала. Потому что постоянно думала о тех пробелах, которые были в ее образовании.

Оказавшись дома, она перво-наперво проходится перед всеми зеркалами. И понимает, что владеть своим выражением лица и жестами – не только часть работы над ролью, но и необходимость. В личной жизни.

Сегодня она обнаруживает в своем лице нечто новое. Так она и подозревала – все это время ей удавалось делать явно более умную и радостную мину, чем та, которая отражала бы ее истинные чувства. Теперь она может это утверждать. И это, бесспорно, вносит некоторое чувство уверенности. Кажется, сейчас она научилась управлять выражением лица.

У зеркала из Замка Роз самая красивая рама. Белая, позолоченная, крепкая. Каролина останавливается перед этим зеркалом и собирается с духом. Это полезное зеркало, потому что оно заставляет сосредоточиться, благодаря чему ее взгляд не убегает куда-то в сторону, не цепляется за ненужные детали. Зеркало отсекает все лишнее и подчеркивает главное, это придает силы и твердости не только ее отражению, но и ее душе. Это очень важно, ведь она собирается вновь взяться за работу. Она должна посмотреть себе прямо в глаза, а порой ей это бывало сложно. Так не может больше продолжаться. Она должна быть настолько правдоподобной, насколько это возможно.

Ведь речь идет об «Орлеанской деве». Теперь Иоанна должна быть прежде всего. Каролина еще далеко не проработала роль. Она прочла все, что смогла найти об Иоанне Лотарингской. Но это не очень помогло ей, до самого важного она так и не добралась. Самое главное следует искать в одиночестве. Внутри себя.

Взять, например, веру Иоанны в Бога.

Пробовала ли Каролина хоть раз разобраться в том, что имело для Иоанны такое огромное значение? Вера в Бога – можно ли вообще понять, что это такое, если сама не веришь?

Она много раз думала, не обсудить ли этот вопрос с Ингеборг, но Ингеборг – не духовный наставник. Разве можно вдруг взять и стать верующей только потому, что хочешь лучше понять роль? Так просто это не делается. К сожалению. Когда Ингеборг играла Иоанну, ее вера в Бога была для нее большим подспорьем. В этом причина того, что Ингеборг вложила в роль больше, чем Каролина.

Если бы у них сейчас мысли не были заняты другим, то ей стоило бы поговорить об этом с Розильдой. У Розильды не такое безоговорочное отношение к религии, как у Ингеборг. Именно поэтому она наверняка больше задумывалась об этом. Так бывает всегда, когда человек сомневается. Это Каролине известно по собственному опыту. Безоговорочная вера не побуждает мыслить. А вот вещи, которых человек не понимает, напротив… Над ними можно размышлять без конца.

Это пока все, к чему ей удалось прийти в своих размышлениях об Иоанне. На короткие мгновения Каролине казалось, что она сильно приближается к ее образу. Но потом Иоанна снова отдалялась от нее.

Сейчас, когда она снова начинает работать над этой ролью, в голове всплывает библейская цитата из шкатулки Розильды. Слова блеснули в памяти и исчезли. Каролине вдруг начинает казаться, будто эти слова каким-то таинственным образом приоткрывают для нее сущность Иоанны. Этим все можно объяснить! Ее искренность. Религиозную убежденность. Экстаз. Триумф. Когда она раскрывает тетрадь с ролью, реплики вдруг наполняются жизнью, а ведь раньше они, словно сухие листья, бездушно шелестели где-то внутри. Каролина и сама не понимает, что произошло, и не может не удивляться.

Вера может свернуть горы, так сказала бы Ингеборг. Наверно, это так, но такой веры у Каролины нет. Она ведь даже не знает, хочет ли она верить в Бога. Вдруг это всего лишь новая зависимость?

Нет – ни о какой настоящей набожности и речи быть не может. Это что-то другое, только она не знает, что именно. Возможно, внезапно снизошедшее вдохновение. Однако Каролина встречала некоторых горячо верующих людей, которые производили на нее сильное впечатление, в первую очередь Амалию, и, может быть, потребовалась всего лишь эта маленькая бумажка – с пылающими золотом буквами!

Возможно, она тоже пришлась кстати! Неизвестно, смогла бы эта цитата воздействовать на Каролину так в другом случае. Так или иначе, почва была подготовлена.

И все же в этом есть нечто таинственное!

Каждый раз, когда Каролина работает над ролью, в памяти вспыхивают те слова из Библии. Они словно выжженное клеймо. Хотя она видела их лишь однажды, одно короткое мгновение, прежде чем они снова исчезли в шкатулке Розильды. Но они не отпускают ее, они тиранят ее. Они звучат у нее в ушах, пылают у нее перед глазами, постоянно возникают в мозгу, словно реплики из пьесы. Они присутствуют повсюду, от них невозможно избавиться. Они все время где-то рядом. Во всем, что она говорит, во всем, что она делает. Как это странно, как удивительно и как непонятно.

И как хрупко. Все это должно остаться в тайне. Иначе оно может вновь исчезнуть, как сон или наваждение. А этого нельзя допустить. Ведь именно сейчас в ней ожила Иоанна, и наконец-то обрели силу слова, сошедшие с ее уст:

Святой отец, меня зовут Иоанна;

Я дочь простого пастуха; родилась

В местечке Дом-Реми, в приходе Тула;

Там стадо моего отца пасла

Я с детских лет…

И раз – всю ночь с усердною молитвой,

Забыв о сне, сидела я под древом –

Пречистая предстала мне; в руках

Ее был меч и знамя, но одета

Она была, как я, пастушкой и сказала:

«Узнай меня, восстань; иди от стада;

Господь тебя к иному призывает.

Возьми мое святое знамя, меч

Мой опояшь и им неустрашимо

Рази врагов народа моего…»

Но я сказала: «Мне ль, смиренной деве,

Неопытной в ужасном деле брани,

На подвиг гибельный такой дерзать?»

«Дерзай, – она рекла мне, – чистой деве

Доступно все великое земли,

Когда земной любви она не знает»[15].

Раньше она бесконечно повторяла этот отрывок и никак не могла придать голосу должной выразительности, наполнить слова нужным содержанием. Они казались ей совершенно безжизненными. Она винила во всем перевод. Роль Иоанны, дескать, невероятно трудна, ее вера – нечто довольно заурядное, и умнице Каролине не стоит даже в этом разбираться.

Все эти доводы рухнули в одночасье. Даже если она была права, и в тексте есть какие-то недостатки, особенно в том, что касается перевода, – а надо признать, что это само по себе возможно, – то в данном случае это не имеет более никакого значения, потому что каждое слово теперь наполнено содержанием и все, что слетает с ее уст, дышит странной, таинственной жизнью.

«Когда земной любви она не знает».

Эта строка точь-в-точь соответствует тому, о чем она думала! И как она раньше этого не заметила?! Ведь над этим действительно стоит подумать.

Каролина и не замечает, как бежит время. Пока она наконец не чувствует, что тело затекло и ей необходимо глотнуть свежего воздуха. Она сидела в одном и том же положении несколько часов и размышляла.

Вот и прошел долгий и удивительный день. Вечереет, Каролина отправляется на прогулку по городу.

Мягкий воздух напоен ароматами. На улице весна.

Каролина все идет и идет. Вверх-вниз по улицам.

Вдруг она оказывается в районе Эстермальм. Здесь она бывает не часто, решает осмотреться и с любопытством принимается читать названия улиц.

На улице Сибилы Каролина едва успела в последний момент остановиться, чтобы не попасть под трамвай. Вокруг так много интересного. Она, как водится, шла и не смотрела себе под ноги, из-за чего едва не случилась беда.

Но тем не менее все обошлось, трамвай вовремя затормозил, и в одном из его окон Каролина замечает человека, испуганно наблюдающего за ней. Его лицо кажется ей знакомым, но она не может вспомнить, где видела его раньше.

– Простите, – ошарашено произносит она, хотя человек в продолжившем свой путь трамвае вряд ли может ее слышать.

И тут ее осеняет, кто это… Это же Соглядатай из церкви! Давненько они не встречались. В последний раз еще зимой. Весенний воздух кружит ей голову, и она бросается вдогонку за трамваем, чтобы улыбнуться незнакомцу.

Но он не улыбается ей в ответ.

Каролина идет дальше и садится на скамейку в парке Хюмлегорден. Солнце клонится к закату, на холме Флоры расцвела голубая сцилла. Это удивительно красивое зрелище, но одиноким девушкам здесь нет отбоя от галантных кавалеров. Каролина бежит из парка прочь. И постепенно возвращается в родной квартал.

В кинотеатре на улице Святого Павла вот-вот начнется вечерний показ, Каролина покупает билет и проскальзывает в зал в последнюю минуту. Уже потушили свет. В спешке Каролина забыла посмотреть, какой фильм будут сегодня показывать. Пусть это станет сюрпризом.

Однако, хотя она почти во всем умеет найти что-нибудь интересное, на этот раз остается полностью равнодушной к фильму. Это так называемая «кинодрама» в восьми актах, или, как они называются, «в восьми сериях».

Это убожество носит название «Изнуряющий огонь» и повествует о любви, если так можно выразиться, в крайне запутанных обстоятельствах. На сей раз даже хорошо, что не слышно, что они там говорят. Обычно Каролина любит сама выдумывать реплики для разных персонажей, но для этой белиберды и трудиться не стоит.

Прежде с ней такого не случалось, и виновата ли в том Иоанна Лотарингская, которая до сих пор переполняет ее душу, или нет, но Каролина вдруг понимает, что просто-напросто не в состоянии досмотреть этот вздор до конца. И уходит из кинотеатра. Постаравшись пробраться между рядами как можно более незаметно.

Зал не полон, но, поскольку у кресел откидные сиденья, все в ее ряду вынуждены подняться, чтобы пропустить ее. Поворачиваться спиной к людям невежливо, поэтому Каролина, беспрестанно извиняясь, встречает то один, то другой недовольный взгляд. Сиденья с грохотом хлопают по спинке кресел. Ужасно неприятно.

И тут она снова сталкивается лицом к лицу с Соглядатаем. Второй раз за вечер! После того, как не видела его несколько недель! Должно быть, он вошел в зал еще позже, чем Каролина, ведь когда она проходила по ряду на свое место, она его не видела. А уж его бы она заметила.

– Прошу прощения, – шепчет она ему.

Он с серьезным видом кивает головой и на мгновение устремляет на нее взгляд. Каролина вновь пытается улыбнуться, но безответно. Соглядатай смотрит на нее так, как будто они не знакомы. Впрочем, они ведь и вправду не знакомы.

На улице пустынно. Воздух прохладный и мягкий. Она решает немного подняться по улице и посмотреть на открывающийся оттуда вид. Светит луна, стоит чарующая тишина. Все вокруг – само совершенство.

Но Иоанна ждет, Каролина должна скоро вернуться к ней. Но вначале она хочет чуть-чуть прогуляться по кладбищу. Она не была там уже так давно. Кажется, целую вечность.

На этот раз она пойдет на могилу Никандера.

По какой-то причине он похоронен вместе со Стагнелиусом, но никогда раньше Каролина не ходила туда из уважения к Никандеру, только из уважения к Стагнелиусу. Никандера Каролина не жалует. Она даже была несколько зла на него. Ведь это он перевел с немецкого «Орлеанскую деву». И Каролине совершенно не нравилось, как он с этим справился. Шиллер никогда не одобрил бы такой банальщины.

Но, быть может, она несправедлива? Теперь, когда своей игрой Каролина может вдохнуть жизнь в слова Иоанны, ей перестало казаться, будто перевод так уж плох. И это надо каким-то образом показать Никандеру. Ведь ему, бедняжке, довелось прожить тяжелую жизнь.

Впрочем, и у Стагнслиуса она была не легче.

Но Стагнелиус был великим поэтом, и это должно было как-то помогать ему в жизни. Несмотря ни на что. Если только, конечно, он сам понимал, каким хорошим поэтом он был – возможно, что и не понимал, но все же собственное величие должно было хоть немножко скрашивать его существование. Ведь он должен был ощущать хотя бы радость творчества, не говоря уже о всем прочем.

А ощущал ли когда-нибудь Никандер радость творчества? Принадлежал ли он к тем людям, которые довольны собой, восхищаясь и гордясь тем, что из них получилось хотя бы что-то? Некоторые люди вполне этим удовлетворяются. Но вряд ли Никандера постигло такое несчастье. Все же он был достаточно одаренным человеком, чтобы знать, где у него промахи.

И в таком случае он должен был от этого страдать. Особенно когда его то и дело сравнивали со Стагнелиусом. И все же,

Любовь – единственное спасение, Когда мы видим достоинства, превосходящие наши, У ближнего нашего.

Каролина немного постояла возле надгробия, освещаемого лунным светом.

На кладбище, кроме нее, ни одной живой души.

Вокруг светло и немного тревожно. Необычайно романтично и совсем не страшно. А только восхитительно красиво.

Ей так хочется простоять здесь до тех пор, пока не взойдет солнце и не займет место луны на небосводе. Но долг зовет.

«Узнай меня, восстань; иди от стада; Господь тебя к иному призывает…»

Иоанна ждет.

Прежде чем покинуть кладбище, Каролина в последний раз обходит его. Небо светлое, и тени от деревьев в тихом танце сплетаются на посыпанной гравием дорожке.

Как только Каролина подходит к калитке, из темноты прямо перед ней вырастает темная фигура. Луна освещает лицо. На мгновение их взгляды встречаются, затем Каролина и Соглядатай, пытаясь разойтись, делают шаг в одну и ту же сторону, преграждая друг другу путь. Это повторяется несколько раз.

– Извините, – шепчет Каролина.

В третий раз слегка улыбается, и в третий раз безответно. Он отступает назад и снова теряется в темноте, окружающей кладбище. А она спешит к себе домой.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

«Дорогая К., поскольку ты, как я поняла, не запоминаешь своих снов, я подумала, что тебе будет интересно узнать, что тебе приснилось этой ночью.

Как ты помнишь, вчера был уже поздний вечер, а ты все никак не хотела прервать работу и, когда наконец легла в постель, то никак не могла уснуть.

Тогда ты встала и примерила одно из своих летних платьев. Ты довольно долго просидела у зеркала. О чем ты думала, я забыла, да и ты сама, наверно, вряд ли вспомнишь.

Я полагаю, ты примерила то платье не просто так, правда?

Потому что, как ты, возможно, помнишь, именно в этом платье ты обошла всех тогда в Замке Роз и призналась, что ты вовсе не Карл Якобссон, а Каролина. В таком случае то, что ты посреди ночи вынула именно это платье и примерила его, что-то означает.

Или же это всего лишь твоя вечная тоска по лету?

Как бы то ни было, через некоторое время ты снова разделась и легла в постель. И тогда ты наконец-то уснула и тебе начал сниться сон.

Тебе снилось, будто ты опять сидишь на стуле перед зеркалом, одетая в то самое белое платье. В руке у тебя фотография Клары де Лето, ее портрет крупным планом, тот самый, который ты украла из квартиры на улице Сведенборга. Но ты не смотришь на него. Ты сидишь с фотографией на коленях, но взгляд твой устремлен на другое.

Ты смотришь в зеркало. Но не на свое лицо, а на некую точку на темной стене за твоей спиной.

Ты сидишь совершенно неподвижно, и через какое-то время тебя охватывает ощущение, будто ты и твое отражение, проникая сквозь зеркальную грань, меняетесь местами, и вот уже ты сидишь на стуле там, внутри зеркала, и смотришь сквозь него на свое отражение, которое тоже есть ты.

И тогда время исчезает, и начинается вечность.

В этом безвременье ты с трудом осознаешь саму себя, но, очнувшись от оцепенения, ты видишь открытую дверь в стене за твоей спиной, как раз на том самом месте, куда ты неотрывно смотрела все это время. Ты не заметила, как и когда открылась эта дверь. В действительности никакой двери нет. Твоя квартира ограничивается этой стеной. А за ней – задний двор.

Сквозь проем двери льется белый свет. Куда более яркий, чем тот, который исходит от керосиновой лампы на столике рядом с тобой. Ты не можешь отвести глаз от этой двери. От двери, которая находится в зеркале. Свет становится ярче и едва не слепит глаза, но ты все равно не можешь отвести взгляда. Ты ждешь – что-то должно произойти.

И вдруг в проеме двери появляется темная женская фигура. Но в комнату она не проходит. Она остается за порогом, в ослепительном свете. На должном расстоянии. Возможно, она тебя не замечает. Но ты видишь ее четко, ты узнаешь ее. Она же не может ничего знать о тебе. Ведь она умерла прежде, чем ты родилась.

Тебе не страшно, но все-таки ты не можешь удержаться, чтобы не оглянуться. И дверь тут же исчезает. Ты видишь только стену.

Ты вновь поворачиваешься к зеркалу. Дверь снова оказывается на месте. Белый свет становится еще ярче, и женщина делает шаг в комнату.

Ты опять мгновенно поворачиваешься на стуле назад, но все повторяется.

Дверь существует только в зеркале. Как и женщина.

Когда ты это понимаешь, ты просыпаешься. Ты хочешь снова заснуть, но я бужу тебя, чтобы ты записала все это. Ты об этом не знаешь. Ты думаешь, что спишь, ты и понятия не имеешь о том, что сидишь за столом и записываешь сон. И это тоже своего рода сон.

Закончив писать, ты опять ложишься в постель и видишь другой сон.

На этот раз тебе снится, что ты выходишь из дома, на улице весна и яркий свет, ты идешь, чтобы восполнить нечто, что ты упустила. Или от чего была вынуждена отказаться. Я имею в виду духовный рост, посещение выставок и прочего в том же роде.

Но прежде ты должна посетить некую могилу. Это необходимо, ты так чувствуешь, но не очень знаешь, о чьей могиле идет речь. А также где она находится. Так что ты идешь, можно сказать, вслепую. И вдруг посреди улицы перед тобой разверзается огромная яма. Это могила, она открыта и глубока, как бездна. Ты едва не падаешь в нее, но в последний момент спохватываешься и с долю секунды балансируешь на ее краю.

Могила эта, как я уже упоминала, находится прямо посреди улицы, но видишь ее только ты; мимо тебя туда-сюда снуют люди, и никто не замечает ничего странного. Кажется, они не замечают и тебя тоже, они идут себе прямо над могилой, словно по мостовой, и никто туда не падает. Это не могила, а настоящая пропасть, огромная, прямоугольная, выложенная внутри камнями. Вниз ведет отвесная лестница без перил. По склеп этот пуст. На дне нет гроба. На дне просто ничего нет.

И вот ты спускаешься по лестнице вниз, чтобы узнать, кто же здесь похоронен.

К тому же тебе непременно нужно посетить эту могилу.

Чтобы ты могла сказать, что была там, если кто-нибудь спросит.

И вдруг сердце у тебя словно уходит в пятки.

На каменном полу склепа лежит мертвая птица.

Тебе делается не по себе, как это всегда с тобой бывает, когда ты видишь мертвых птиц. Это щегол, который, вероятно, залетел сюда вниз случайно и не смог выбраться наверх. Тельце его уже окаменело, и помочь ему уже невозможно. Но ты тем не менее поднимаешь мертвую птицу, чтобы похоронить ее в мягкой земле.

Но щегол оказывается невероятно тяжелым.

Потому что он вообще никогда не летал.

Это не мертвая птица. Это фигурка, выточенная из камня, красивая и искусная вещица, сделанная неким мастером, наверно, очень давно. Цвета, в которые она выкрашена, очень живые и естественные. Вместо глаз вставлены маленькие блестящие черные агаты, которые смотрят на тебя так мудро, словно повидали все на свете. И все же это всего лишь кусочек камня, которому никогда не суждено было летать.

Как же здесь оказалась эта птица? И зачем?

Может, это дар умершему? Принесенный тысячу лет назад тому, чьи останки давно истлели?

Но что бы ни случилось с этой птицей, была ли она когда-либо живой или нет, здесь ей не место! Ты поспешно засовываешь ее в карман и вихрем несешься по лестнице назад, к весеннему солнцу.

В следующее мгновение ты оказываешься на какой-то выставке.

Она находится в длинном, похожем на коридор, помещении со стеклянной крышей, сквозь которую проникает свет. В начале и в конце коридора по входу. Картины висят в один ряд по обеим стенам на одной и той же высоте, параллельно друг другу. На всех картинах изображены только цветы. Очень красивые и старательно выписанные. Они чем-то напоминают цветы на черной кожаной шкатулке, той самой, с цитатами из Библии, которую Розильда получила от Амалии. Переступая через порог, ты чувствуешь легкий аромат ладана.

Ты останавливаешься и стоишь несколько секунд, чтобы окинуть взглядом зал. Солнечный свет струится сквозь крышу, но вместе с ним в воздухе висит нечто, похожее на моросящий дождик. Это для цветов, понимаешь ты, какая-то система орошения.

Зрелище это настолько ошеломляющее, что от красоты у тебя захватывает дух, и ты делаешь глубокий вдох, прежде чем двинуться вперед рассматривать картины.

Ты не торопишься. Идешь зигзагом от картины к картине, чтобы вблизи рассмотреть все детали. И чем ближе ты подходишь к картинам, тем прекраснее они тебе кажутся. На каждой изображено несметное количество различных цветов, и каждый цветок настолько живой, что ты не можешь удержаться, чтобы не вдохнуть его запах, но каждый раз ощущаешь лишь аромат ладана. Тебя это огорчает.

Но ты все равно заворожена этим зрелищем. Оно так сильно потрясает тебя, что ты и не замечаешь, что бродишь по этой выставке уже не в одиночестве, как думала раньше.

Прямо за твоей спиной ходит молодой человек, он пришел сюда вскоре после тебя. Можно подумать, что вы с ним знакомы, потому что он следует за тобой по пятам, внимательнее рассматривая те цветы, которые тебе понравились больше других. Когда ты отходишь от одной картины, чтобы перейти к другой, происходит нечто примечательное.

Молодой человек подходит к картине и слегка дотрагивается до тех цветов, которые ты рассматривала. В ту же минуту цветы словно прорастают сквозь холст, и юноша срывает их. И хотя с каждой картины исчезает по нескольку цветков, это совершенно не заметно. Картины настолько густо усыпаны цветами, что, сколько ни собирай, их меньше не станет.

А тебе все это невдомек, ты ничего не слышишь и не видишь, ты просто наслаждаешься всей этой красотой и вдыхаешь ее. Ты идешь, ничего не подозревая. И посмотрев последнюю картину, исчезаешь за дверью на противоположной стороне коридора.

Оказавшись на улице, ты видишь, что молодой человек уже ждет тебя неподалеку с букетом живых, источающих аромат цветов. Вначале ты, заметив его, хочешь пройти мимо, но он окликает тебя.

– Прошу вас, – произносит он, протягивая тебе цветы.

Они такие свежие и кажутся даже еще красивее, чем те, которые ты видела на выставке.

Ты берешь букет, слегка киваешь головой в знак благодарности и идешь дальше гордо, как королева.

Пройдя несколько шагов, ты вспоминаешь про птицу. Все это время ты ощущала, как она оттягивает тебе карман. Но теперь карман вдруг словно опустел: ты вздрагиваешь в испуге, что потеряла птицу, и поспешно засовываешь руку в карман юбки.

Слава богу! Она там.

Но какой легкой она стала! Когда ты берешь ее в руки, она уже больше не каменная. Это уже не искусная поделка.

Это маленькая мертвая птичка, которая когда-то была живой. От горя холодеет твое сердце. И руки. Холод источает птица, и ты решаешь, что должна немедленно похоронить ее, пока цветы, которые тебе подарили, не успели завять. Но не в этой огромной каменной могиле посреди улицы, нет, пусть эта птичка найдет последнее пристанище на кладбище, рядом со Стагнелиусом и Никандером.

И вот ты бежишь на кладбище, держа в руках мертвого щегла.

Придя на могилу поэтов, ты откладываешь его в сторону и падаешь на колени, чтобы выкопать ямку. У тебя нет лопаты, и тебе приходится копать руками. Пальцы твои коченеют, но тебе удается вырыть маленькую могилку рядом с высоким надгробным камнем.

Когда же ты вновь берешь птичку, чтобы опустить ее в землю, она уже оказывается вовсе не холодной, она источает тепло, и руки твои в один миг согреваются. Птица снова преобразилась и ожила.

Она сидит в ямке между твоих рук и смотрит на тебя мудрыми глазками. Она дарит тебе свое тепло, а ты даришь ей свое.

Но через мгновение птичка вздрагивает и раскрывает крылышки.

Восторженно чирикнув, она взмывает прямо в воздух, летит прочь и вскоре навсегда исчезает в весеннем небе.

Пораженная, ты смотришь ей вслед, пока она маленькой точкой не исчезает в синеве.

Тогда ты поднимаешься с земли. Не можешь же ты все время здесь сидеть. Надо торопиться домой. Ведь у тебя так много дел.

На прощание ты берешь букет и зарываешься лицом в цветы.

Как же чудесно они пахнут!

Они должны остаться здесь. Здесь им место.

У Карла Августа Никандера и Эрика Юхана Стагнелиуса.

В этот миг, как раз, когда ты отнимаешь цветы от лица, ты видишь перед собой пару глаз, и тот, кто стоит перед тобой, тихо говорит:

– Фрекен Каролина! Вы не помните меня. Но я из вашего прошлого, от меня вам не уйти.

Это Соглядатай.

Ты должна была догадаться об этом еще тогда, когда брала у него букет, но тебе это и в голову не пришло. А сейчас у тебя нет на него времени.

– Прошу прощения, – произносишь ты и оставляешь цветы на могиле. А затем поспешно убегаешь прочь.

Да, вот такими были твои сны этой ночью, Каролина.

Я постаралась передать их так точно, как смогла. Если я что-то позабыла, ты наверняка вспомнишь сама.

Больше мне нечего добавить, кроме того, что ты должна вскоре вспомнить, кто же он, твой Соглядатай.

С приветом,

Сага».

«Дорогая Сага!

Я только что проснулась и прочла твое письмо. Ты действительно молодец, что записала сон. Ведь я сама помню его смутно.

И вот он лежит передо мной, записанный твоим весьма аккуратным почерком, который куда более ровный и красивый, чем мой.

Забавно, что мы пишем такими разными почерками, ты и я.

Ты словно наслаждаешься, выводя каждую буковку. Это чем-то сродни вышивке.

Я же, напротив, всегда спешу и вовсе не думаю о том, как это будет выглядеть на бумаге.

К тому же ты, похоже, любишь оставаться неузнанной и потому, когда пишешь письма, стараешься держаться в тени. А я не стараюсь скрываться. Я не боюсь дневного света, и ты, видно, тоже. Хотя сейчас ты и интересуешься больше нашим ночным «я».

Может, ты посчитала своим долгом разобраться в моих снах? Но разве они в таком случае не твои тоже? Не наши общие? Или же ты каким-то образом не признаешь их своими?

Когда-нибудь я все же разгадаю тебя, Сага. А ты, надеюсь, разгадаешь меня. Во всяком случае, мне кажется, что мы больше не движемся в разные стороны. И однажды мы встретимся и станем друзьями.

Как тебе известно, последние несколько дней я провела в полном одиночестве. Ходила в четырех стенах одна-одинешенька. С тех пор как мама и Розильда приехали в Стокгольм, так много всего случилось и с ними, и с Гердой, и с детьми.

Все это было важно. И как водится, я позволила себе настолько погрузиться в их жизнь и заботы, что позабыла о своих собственных. Со мной так часто бывает, общаясь с другими людьми, я отдаляюсь от самой себя.

Хотя что в этом необычного? Стоит ли раздувать из мухи слона? Всякий может иногда забыть о самом себе.

Это чистая правда. Со мной это иной раз происходило. Потому что я знаю, в чем разница между тем и другим. Между тем, чтобы забыть, и тем, чтобы отказаться.

Взгляни, например, на Берту! Она действительно мастерски умеет держаться незаметно и забывать о себе ради других – но она делает это правильно.

Потому что в ее случае речь идет совсем о других вещах, чем в моем.

Когда она забывает о себе, это не означает, что она на мгновение отказывается от своей личности. Скорее наоборот.

Она поступает так совершенно осознанно, и для нее это естественно. Хотя со стороны и кажется, что она полностью забывает о себе, на самом деле это лишь поверхностное впечатление, потому что для Берты ее «я» постоянно вместе с ней: во всем, за что бы она ни бралась и что бы ни делала, всегда есть частичка ее самой.

Я же, напротив, – чтобы суметь перевоплотиться в другого человека – должна для самой себя почти что перестать существовать. Это ужасно, это сродни какому-то изъяну характера. Не знаю, быть может, это как-то связано с моей профессией? Наверно, именно поэтому я решила стать актрисой. Чтобы преодолеть в себе это злосчастное качество. Не знаю. В любом случае это малоприятная черта. Полная противоречий и непостижимая разумом.

Истина, к сожалению, состоит в том, что я никогда не могу забыть о себе.

Даже в минуты, когда я до такой степени погружаюсь в образы других людей, что сама перестаю существовать, я все равно мучительно осознаю все, что со мной происходит. Мне кажется, что я должна и в самом деле отказаться от самой себя, когда нахожусь с другими людьми. Это причиняет мне страдание.

Звучит слишком претенциозно, знаю, но я не могу подобрать других слов.

Если я к тому же скажу, что не могу бороться с самой собой, что у меня не хватает сил, то ведь никто этому не поверит, потому что всегда сражаюсь за свою свободу когтями и зубами. Но все же именно так оно и есть. Никто не знает, что происходит внутри меня потом – после того, как я посражалась вволю. Когда сила оставляет меня и я чувствую, что должна ответить за свои метания, расплатиться за них дважды двойной ценой.

Вместо того, чтобы просто-напросто сделать так, как Берта, которая тоже постоянно предъявляет к себе высокие требования – как и я к ней.

Берта гораздо умнее меня. Она соответствует всем требованиям и ожиданиям и таким образом может избавиться от них. Хоп! И она уже не должна расплачиваться по бесконечным счетам. А я должна.

Поэтому проходит так много времени прежде, чем я смогу опять вернуться к самой себе.

Именно поэтому теперь я сперва хорошенько подумаю, прежде чем броситься в пучину сложных людских взаимоотношений. И неважно, каковы эти отношения, я сторонюсь даже простого общения с другими людьми. Потому что даже если не все люди важны для меня так, как мои родственники, общение с любым другим человеком действует на меня угнетающе.

Единственным лекарством тогда становится полнейшее одиночество. Во всяком случае тогда, когда я работаю над какой-нибудь важной ролью, и сейчас меня по-настоящему интересует только работа.

Одним словом – чтобы не отказаться от самой себя, я должна отказаться от других людей.

В настоящее время из этого правила существует только одно исключение – Ингеборг.

По ней я иногда даже скучаю, однако наши отношения – это прежде всего совместная работа.

Хотя нет, не совсем так… Ингеборг значит для меня больше.

А вот товарищи по театральной школе напротив, они – часть моей работы и потому не могут помешать мне. Даже Давид со своей влюбленностью. Она тоже принадлежит театру, и к тому же сейчас его любовь уже не такая навязчивая, как прежде.

Но наша дружба, моя и Ингеборг, продолжает крепнуть. Мы необходимы друг другу, и самое прекрасное в нашем единении то, что оно затрагивает и работу.

Мы уже давно не работали вместе, и вот сегодня мы снова встретимся!

Только мы вдвоем, и никого больше. Наконец-то!

Я пишу эти строки в ожидании Ингеборг, она может в любую минуту прийти.

Мы пойдем гулять, дышать весенним воздухом и разговаривать. Или же молчать, если нам так захочется. Когда люди не виделись так долго, им иногда бывает нужно вначале немного помолчать.

Так обычно бывало у нас с Бертой. Когда мы расставались на долгое время, должны были помолчать по крайней мере несколько часов, прежде чем могли снова свободно заговорить. Иначе нам было легко повздорить. Раньше я ужасно расстраивалась из-за этого и считала, что мы стали безнадежно далеки друг от друга. Но дело было не в этом. Теперь я это знаю и не переживаю больше.

Когда придет Ингеборг, нужно вести себя сдержанно. Я настолько теряю голову от радости, что мне хочется броситься к ней в объятия и закружиться с ней в диком танце. Таково было мое поведение раньше, тогда мне все время казалось, что другие должны чувствовать то же, что и я. Но так редко бывает, и я уже не повторю этой ошибки.

Тише!

Я слышу чьи-то шаги на лестнице.

Да! Это она!

В дверь стучат. «Тук». И еще раз «тук-тук».

– Минутку! – кричу я, стараясь сделать вид, что занята. И немного рассеянна.

Я не бросаю перо и не кидаюсь к двери, как мне больше всего хотелось бы.

Но я спокойно заканчиваю писать эти строки…

Я поистине владею собой!

А сейчас я положу перо в чернильницу, тихо и аккуратно, и пойду открывать дверь…

Вот так!

(В тот же день. Много часов спустя.)

Как говорится, человек на земле предполагает, а бог в небесах располагает!

Как ты думаешь, Сага, что произошло?

Да-да, я сделала все точно так, как намеревалась. Спокойно подошла к двери, повернула в замке ключ и открыла.

На пороге стояла Ингеборг!

Мы молча смотрели друг на друга. Я сделала шаг назад. Вежливо пригласила ее войти.

И тут Ингеборг сделала как раз то, что мне самой хотелось, но я не осмеливалась, потому что думала, что знаю, как будет лучше. Ингеборг раскрыла руки, чтобы обнять меня.

– Дорогая, как я скучала по тебе!

И мы бросились друг другу в объятия и закружились, как юла.

Позже, немного успокоившись, мы сели поболтать.

Все было совершенно как обычно.

Ингеборг многому научилась как актриса. И я, как оказалось, тоже, хотя не имела об этом никакого представления. Я думала, что все это время занималась другими, безусловно важными, но не имеющими отношения к театру делами. Но видно, актер почти из всего способен извлечь пользу для своего ремесла.

Слова из наших уст лились рекой. Казалось, будто мы просто возобновили разговор, прерванный минуту – или, может, две минуты назад.

На прогулку мы так и не вышли. Вместо этого мы до полуночи просидели за разговором.

А сегодня мы через некоторое время снова встретимся.

Я забегу к Ингеборг за одной пьесой, которую она мне обещала.

Пока-пока!

Твоя К.

Р.S. И что это ты там наплела насчет Соглядатая? Что это я должна «попытаться вспомнить»? Верно, ты шутишь надо мной? Ведь я никогда раньше его и в глаза не видела!»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

С Давидом, видно, что-то случилось. В последние дни он явно изменился. Каролина заметила в нем перемену, но ей было недосуг даже подумать об этом. Возможно, она даже полагала, что это к лучшему, потому что он наконец-то оставил ее в покое.

Но сейчас это становится все более и более очевидным. Все замечают, что Давид стал на себя не похож, все говорят об этом и пытаются найти какие-то объяснения. Он потерял аппетит, похудел – наверняка он чем-то болен. Или же просто бедствует? Но ведь не он один в театральной школе считает копейки. Все так или иначе небогаты. А Давид скорее относится к тем, у кого с деньгами всегда было неплохо. Все подозревали, что у него есть некий благодетель, который материально поддерживает его, но, видимо, сейчас благодетель потерял веру в талант Давида и решил оставить его.

Однако все это лишь догадки, столь же правдоподобные, как и предположение, что перемены в нем как-то связаны с Каролиной – как полагали некоторые – и с его так называемой несчастной любовью к ней, которая на самом деле просто смеху подобна. В таком случае он давно дал бы об этом знать и, возможно, давно бы «свихнулся» от любви. Давид не из тех, кто любит тихо страдать.

А он между тем молчит. Пытается делать вид, будто все в порядке, но ему никого не удается обмануть. Особенно когда Давид на сцене. Именно там все проявляется очевиднее всего. Давид больше всего изменился как актер.

К сожалению, он и играет уже не так, как раньше. Иногда даже так плохо, что жалко смотреть. И никто не понимает, что с ним случилось. И это Давид, такой одаренный юноша! Может, самый талантливый из них всех. Вдруг в один миг он становится полной бездарностью. Двигается по сцене, как заведенная кукла, нелепо и вымученно. Реплики его безжизненны, словно камни. Что бы он ни сказал, все звучит фальшиво. Кое-кто даже стал в открытую посмеиваться над ним, но большинство все же переживают.

Но насколько он сам осознает, что с ним творится? Каролина не раз задавалась этим вопросом. Большинство его товарищей полагают, что Давид ничего не замечает, живет себе как ни в чем не бывало, наивный и довольный собой. Между тем иногда он ведет себя так, как будто хорошо знает, каким негодным актером он стал. Но даже тогда он выглядит совершенно спокойным и довольным своими сомнительными успехами, хотя от наивности уже нет и следа. Похоже на то, что такая беспомощная игра доставляет ему нечто вроде мучительного удовольствия.

Между тем дальше так продолжаться не может. Надо что-то предпринять! Дело зашло уже так далеко, что Каролина едва не пожелала, чтобы он снова принялся обожать ее. Случается, что Давид время от времени опять начинает играть прежнюю роль отвергнутого влюбленного, но если Каролина отвечает и подыгрывает ему, он тут же снова, как черепаха, прячется в свой панцирь. Или же просто сбегает. Такое тоже уже случалось. В довершение всего он смотрит на нее таким укоризненным взглядом, будто она совращает его на смертный грех. А ведь раньше он расплывался в блаженной улыбке.

Так что с ним явно что-то происходит. В сущности, это его личное дело, и Каролине не надо было бы вмешиваться, если бы все это не затрагивало интересов других. Но у Давида есть роль в «Орлеанской деве», и его плохая игра может все испортить. Это провалит всю пьесу. А такого допустить нельзя!

Наконец Каролина просит его поговорить с ней.

Давид приподнимает брови, изображая большое удивление, и прилагает все силы, чтобы увильнуть от разговора, но Каролина не сдается. Просто-напросто называет время и место.

– И о чем же нам надо поговорить? – вызывающе спрашивает Давид.

– Потом узнаешь!

– Не станешь же ты просить, чтобы такой великий актер, как я, тратил свое драгоценное время впустую, неизвестно на что.

– А вот и стану! Увидимся в кондитерской Ланделиуса. В половине пятого. Ладно?

– Нет.

– Почему нет? Ты можешь предложить что-то получше?

– Да. Чтобы мы вообще не встречались.

– Ты невыносим. Когда еще в жизни я просила тебя о встрече?

– Это-то меня и пугает, на тебя это не похоже.

– Стало быть, ты струсил.

– Считай, как хочешь. Мне нечего тебе сказать.

Каролина растерялась. Давид не разыгрывал перед ней театр. Он действительно именно это имел в виду.

– Давид, милый, чего же ты так боишься?

– Я и сам не знаю.

– Отлично! Тогда я помогу тебе узнать. Кончай изворачиваться. Увидимся на улице Стурчюрка-бринкен.

– А почему именно там?

– Потому что там находится кондитерская.

– Какая кондитерская?

– Ланделиуса!

– А кто сказал, что мы встретимся именно там?

– Ну все, Давид, хватит! Если тебе не подходит это место, предложи какое-нибудь другое, а не упрямься.

Каролина с трудом сдерживалась. Она выбрала кондитерскую Ланделиуса, потому что после того собиралась зайти к Ингеборг, а улица Стурчюрка-бринкен как раз поблизости. Но, в общем-то, ей было все равно, где встречаться. Только бы договориться хоть о каком-нибудь месте.

Давид вздохнул и вяло произнес:

– Ну ладно, пусть у Ланделиуса. Но не раньше пяти.

– Отлично. Увидимся.

Каролина приходит в кондитерскую заранее, без нескольких минут пять, а Давид появляется не раньше четверти седьмого. Раньше она не стала бы его дожидаться и давно отправилась бы восвояси. Но что-то подсказывает Каролине, что Давид действительно придет. К тому же она знала, что Давид никогда не был пунктуален. Конечно, это досадно, но не стоит на него сейчас злиться. Есть вещи поважнее. Ей необходимо поговорить с ним, и нельзя из-за пустяков упускать такую возможность. Она может и подождать.

В стороне у окна стоит журнальная стойка. Пока Давид запаздывает, Каролина подходит к ней и берет газету. Она на стойке всего одна.

Но все статьи в ней только о войне. Сплошные черные заголовки. Короткие заметки. Небольшие нечеткие фотографии, которые мало о чем говорят, но за которыми, безусловно, скрывается горе многих людей. Каролина мрачно листает страницы и думает лишь об одном: неужели здесь нет ничего более интересного? Затем ей становится стыдно. Ужасные мысли. Разве у нее нет сердца? Разве она ничего не понимает?

Разве не такие, как она, сами того не желая, способствуют тому, что в мире разразилась война? А что если именно на них, на тех, кто равнодушен и безответственен, на тех, кто ничего не желает видеть и слышать, лежит самая главная вина – потому что они всегда оказываются в большинстве?

В таком случае она, Каролина, просто опасна для общества! Она ведет себя так, как будто война ее не касается. Как будто никакой войны нет. И потому невольно оказывается среди тех, кто попустительствует злым силам. Вместо того чтобы быть с теми, кто с ними борется.

Сколько раз Каролина уже думала об этом – и все без толку. Все обычно заканчивается только бессмысленными упреками в свой адрес, ее грызет совесть и фантазия рисует страшные картины. И ничего больше. Она вскоре снова об этом забывает. И утешает себя тем, что театр может стать оружием мира не хуже любого другого. Но так ли это? Может, это лишь отговорка?

Вот! В газете как раз есть небольшая статья о театральной жизни. Каролина внимательно вчитывается в каждую строчку. Здесь даже имеется маленькая заметка о новых фильмах. Каролина жадно проглатывает и ее.

Затем складывает газету и, подойдя к журнальной стойке, возвращает ее на место.

И тут она замечает в окне фигуру Давида. Он идет быстрым шагом.

Однако с ним кто-то еще! Почему он пришел не один? Что это за штучки? Ведь Давид знает, что им предстоит серьезный разговор!

К тому же он не торопится войти. Каролина снова выглядывает в окно, но не видит Давида. Может, это был не он?

Нет, он! Вот он появляется в дверях и входит в кондитерскую. Один. Слава богу! Он подходит к столику Каролины и садится рядом. Но вид у него беспокойный. Движения резкие. Вначале он ничего не хочет заказывать. Утверждает, что торопится. Затем они все же заказывают по чашке горячего шоколада. И ничего больше.

Давид тревожно поглядывает в окно. На небе пасмурно. В воздухе висит изморось, в зале кондитерской темно, особенно в том углу, где сидят Давид с Каролиной. По календарю сейчас весна, но кажется, будто зима вот-вот вернется.

– Ну и чего же ты хочешь? – спрашивает Давид.

Он выглядит напряженным и нервным. Он так непохож на того бравого, немного бесшабашного красавца, каким был обычно.

– Что с тобой случилось, Давид? Ты так изменился, – говорит Каролина.

Он тут же начинает оправдываться:

– Да ничего не случилось. Не понимаю, о чем ты.

– Неужели?

– Извини, но если у тебя нет ничего важного, то я очень спешу.

– Давид…

– Что?

Он вынимает часы, чтобы посмотреть, который час. И делает это так, чтобы она обратила на них внимание.

Каролина замечает, что часы у Давида прикреплены к жилету изящной серебряной цепочкой с маленьким золотым брелоком. Цепочка, вероятно, куплена недавно. Как и брелок. Давид прячет брелок в руке так, чтобы Каролина не могла разглядеть, что на нем изображено. Как бы то ни было, раньше у Давида не было ни цепочки, ни брелока. Он носил часы в жилетном кармане, прикрепив к ним небольшое резиновое кольцо, чтобы они случайно не выскользнули.

Показал ли он часы Каролине для того, чтобы она заметила эти приобретения, или же просто хотел напомнить, что спешит? Или пытается таким образом показать свое безразличие? Возможно, всего понемножку. В таком случае это мерзко с его стороны. Разве он не понимает, что Каролина хочет ему добра?

– Давид, ты ведешь себя некрасиво! Разве ты не понимаешь?

Давид медленно вытаскивает часы, слушает их, но не отвечает.

– Напрасно стараешься, – продолжает Каролина. – Со мной это не пройдет. Ты это знаешь. Раз я решила поговорить с тобой всерьез, я это непременно сделаю. А твое дело – слушать, черт возьми!

– Вот как?

– Да, вот так!

Давид убирает часы и тщательно застегивает сюртук. Облокачивается на стол, но смотрит на скатерть. Не на Каролину.

– Что ты такой мрачный? Куда подевалось твое чувство юмора, Давид?

– У меня его никогда и не было.

– Как же, как же… Еще как было, мне ли об этом не знать. Но мне кажется, будто последнее время… даже не знаю, как сказать…

– Тогда не говори вовсе. Это самое лучшее, что ты можешь сделать. И для тебя самой, и для меня.

Давид тяжело вздыхает и обводит взглядом кондитерскую. За одним из столиков сидят две пожилые дамы, больше никого нет. Скоро кондитерская закроется. Давид постоянно поглядывает на входную дверь, словно собираясь сбежать.

– Давид, ты можешь меня выслушать? В семь они закрываются, а сейчас уже чуть больше половины седьмого. У нас не так много времени.

– Вовсе нет. Времени вполне достаточно. Но до семи я тут сидеть не собираюсь, даже и не думай!

– Я все равно не сдамся, Давид! Ты знаешь, я могу быть упрямой.

– Да уж, но я не представляю, куда ты клонишь.

– Не представляешь?

Давид бросает на Каролину быстрый взгляд и, запрокинув голову назад, разражается нервным смехом:

– Ты что, ревнуешь?

– Ревную? Да ты с ума сошел?

– Нет, но ведь ты должна была заметить, что с некоторых пор я перестал тебя обожать.

– Конечно, я заметила. Ну и что?

– Наверно, тебе скучно?

– Вовсе нет. Я чувствую облегчение, ведь пьеса давно доиграна до конца. И для тебя, и для меня. Удручает лишь, что ты не завел ничего нового в своем репертуаре.

– Что ты имеешь в виду?

В голосе Давида звучит обида.

На мгновение Каролина задумывается и отвечает не сразу, но Давид выжидающе смотрит на нее, повторяет вопрос, и тогда она выплескивает на него все, что думает, прямо и без обиняков. Что актером он стал никудышным не только в сравнении с собой, каким он был прежде, но и в сравнении с другими. Вместо самого лучшего студента он стал самым худшим. Почему? Должна же быть какая-то причина?

Давид, не отрываясь, смотрит на Каролину, не отвечает, на лице его застыла странная, ничего не выражающая маска.

– Тебе, похоже, больше не интересно то, чем ты занимаешься. Ты словно полностью утратил вдохновение. С тобой наверняка что-то случилось. Если бы только ты захотел рассказать мне обо всем, я постаралась бы тебе помочь. Ведь я же знаю, на что ты способен! В твоем таланте никто не сомневается. Ты из тех, кто на самом деле рожден быть актером. Но сейчас ты изо всех сил пытаешься доказать обратное. Ты мучаешь сам себя… по какой-то непонятной причине. Может, объяснишь, зачем?

Давид театральным жестом ударяет себя по лбу.

– Что я слышу?! Добрая самаритянка…

– Давид… я говорю серьезно.

– Я тоже. И эта роль не к лицу тебе, Каролина. К сожалению. Ты играешь ее отчаянно плохо. К тому же ты знаешь не хуже меня, что никто не может помочь мне, кроме меня самого. А я не хочу помогать себе. В этом-то все и дело. А теперь мне пора. Извини меня.

Давид встает. Но тут же садится снова. Каролина молча глядит на него. Ей нечего больше сказать. Самое худшее в том, что она вдруг поняла его. В чем-то они с Давидом похожи. Как бы Давид ни вел себя по отношению к ней, она не сердится на него, а лишь глубоко ему сочувствует.

Она улыбается ему, а он ей.

– Так или иначе, спасибо тебе, Каролина.

Она молча кивает.

В этот момент дверь открывается, и входит молодая женщина. Она останавливается и оглядывается, словно ища кого-то, бросает беглый взгляд в их сторону, а затем садится за столик рядом со входом. Раскрывает газету, которую просматривала Каролина, и прячет за ней свое лицо.

Это удивительно красивая женщина. Давид быстро взглянул на нее, когда она вошла, но больше не смотрит в ее сторону, а Каролина не может оторвать от женщины глаз. И причиной тому не только красота.

Отнюдь. Здесь что-то большее.

Едва она появилась, в воздухе повисла напряженность. Точь-в-точь как в театре, когда зрители заняли свои места и ждут, когда поднимется занавес и начнется спектакль. Или в кинотеатре перед тем, как погаснет свет. Каролина чувствует, что сердце в груди начинает бешено колотиться. Перед ней разыгрывается неизвестная пьеса!

– Что с тобой, Каролина?

Давид смотрит на нее. Он заметил в ее взгляде внимание и беспокойство.

– У тебя странный вид.

Каролина качает головой.

– Можешь сказать, что случилось? – снова спрашивает Давид.

– Нет, не могу. Здесь что-то вот-вот произойдет, я это чувствую, но… Нет, я не знаю.

Она встает.

– Ты говорил, что торопишься. Так что лучше мне уйти. До свидания!

Каролина поспешно направляется к двери, Давид идет следом. Молодая женщина сидит, погрузившись в чтение газеты, и не смотрит в их сторону.

Но на улице Давид останавливается. Каролина быстрым шагом идет дальше, а он некоторое время стоит, глядя ей вслед, – Каролина чувствует это спиной. Собираясь перейти улицу, она оборачивается, чтобы помахать ему. И тут замечает, что он прошмыгнул назад, в кондитерскую.

Что бы это означало? Ведь он так спешил!

В голове промелькнула идея остановиться и подождать, пока он снова выйдет. Но – не будет же она шпионить за Давидом! Не стоит так опускаться. Лучше пойти поскорее к Ингеборг, как она обещала. Каролина прибавляет шагу и больше не оглядывается.

Ингеборг знает, что Каролина хотела поговорить сегодня с Давидом. Она тоже считала, что это сделать необходимо, но, когда она спрашивает, как прошел разговор, Каролина качает головой.

– Разговор вышел пустым.

– Но ведь ты не из тех, кто сразу сдается?

– Да, но Давид не хотел говорить, а я не смогла его заставить.

– Плохо. – Ингеборг задумалась. – С ним наверняка стряслось что-то крайне серьезное, да?

– Похоже, что да. Но, к сожалению, мы с тобой, Ингеборг, мало что можем сделать.

– Да, раз он не хочет говорить, то… Ты беспокоишься за него?

– Не знаю… И да и нет… Он сказал, что единственный, кто может ему помочь, это он сам.

– Остается только надеяться, что он сделает это. Как можно скорее!

– Но он сказал, что не хочет себе помогать.

– Что? Не хочет себе помогать?

– Да. Он так говорит.

Каролина вздыхает, а Ингеборг озабоченно смотрит на нее.

– И все же жаль Давида.

– Боюсь, и мне тоже.

Через несколько дней Каролина получает длинное письмо. Она сразу узнает почерк на конверте. Письмо от Давида, вот что он пишет:

«Бесценная моя благодетельница!

С болью в сердце я вынужден был вчера так внезапно расстаться с тобой. Я понимаю, что ты разочарована во мне. И у тебя есть причины.

Постараюсь быть с тобой откровенным, и без «театральных штучек», как ты любишь выражаться. Но это, как ты понимаешь, мне не так легко. Моя суть есть притворство. Как, полагаю, и твоя.

Хотя ты более меня преуспела в этом. Ты можешь даже предстать доброй самаритянкой, так что я едва не поверил тебе. Вот поэтому я решил написать. Я прошу тебя простить меня за мою критику и утверждение, что ты плохо играешь эту роль. Напротив, ты была великолепна. Я солгал, потому что заметил, что ты говоришь серьезно, а я не мог выносить твоего сочувствия. Я начинал жалеть себя, а это, как ты знаешь, ни к чему не приводит. А только еще больше ослабляет человека. Я готов был расплакаться.

По нескольким причинам я не мог «раскрыть тебе мое сердце», как ты того желала. И как, возможно, хотел бы даже я сам. Но только при других обстоятельствах. Первая причина моего вчерашнего молчания заключается в том, что я с самого начала знал, что у нас слишком мало времени для доверительного разговора с глазу на глаз.

Ты, конечно, помнишь ту молодую женщину, которая вошла в кондитерскую и села возле двери. Я заметил, как ты ее изучала. И твоя прекрасная интуиция сразу подсказала тебе, как ты выразилась: «что-то вот-вот произойдет». Ты была совершенно права.

Что-то наверняка должно произойти!

Женщину, которую ты видела, зовут Эдит, и она – моя возлюбленная.

Впрочем, некоторое время назад не только моя…

С Эдит все обстоит вот как: она обладает нежным сердцем, однако ненавидит театр, ненавидит кинофильмы, танцы и прочие увеселения, которые называет греховными и ветреными. Но меня Эдит любит, и это приносит ей страдания, поскольку я актер, и ей следовало бы ненавидеть меня – но она не может.

Сама же Эдит модистка. Она искусна в своей работе, хотя и ею недовольна так же, поскольку красивые шляпы – тоже грех. И хотя она делает шляпки не для себя, но считает, что и это приумножает ее прегрешения, особенно если среди ее клиенток попадается кто-нибудь из актрис, которых она считает весьма легкомысленными.

Она работает в ателье на Вэстерлонггатан, неподалеку от кондитерской Ланделиуса, и, конечно, знала, что я собирался там встретиться с тобой. Мы пообещали ничего не утаивать друг от друга, и поэтому я сам рассказал ей об этом. Мои слова так взволновали ее, что она проводила меня прямо до дверей и после зашла за мной в кондитерскую, но, как ты заметила, все время скромно держалась в тени.

Мы с Эдит поженимся. Однако вначале каждому из нас следует изменить свою жизнь – так она считает.

Она должна покончить со шляпным ремеслом, а я – подыскать себе «приличную профессию».

Эдит подумывает делать вместо шляп различного рода меховые шапки, и, вероятно, мы могли бы вместе открыть небольшой салон, который бы я содержал, поскольку она как женщина мало разбирается в торговле – а мне как мужчине следует это уметь.

Как ты понимаешь, Эдит не из тех, кто борется за избирательное право для женщин. Превосходство мужчин для нее неоспоримо. Даже если мужчину угораздило податься в актеры. Ведь все можно изменить.

Откровенно говоря, я никогда не думал о женитьбе, но я люблю Эдит и готов пожертвовать ради нее всем. Если окажется необходимо, то даже театром. Поначалу я вообще не осмеливался додумать эту мысль до конца, но поскольку за последнее время я понял, что мне никогда не стать большим актером, эта жертва перестала выглядеть такой страшной, как прежде.

Возможно, это будет скорее благодеянием, если я прекращу играть в театре и займусь чем-то другим. Посредственность – самое ужасное на свете. Я знаю, что и ты так думаешь. Тогда уж лучше быть отвратительным ничтожеством, какой я и есть сейчас. Вопрос только в том, какую стезю мне выбрать вместо театра.

Становиться владельцем салона меховых шапок мне не очень хочется.

Слава богу, у меня есть некоторые денежные сбережения. Никакого покровителя у меня нет, хотя я и старался, чтобы все думали именно так. Я делал это лишь потому, что в театральных кругах престижно иметь покровителя, но все это неправда. Все это время мне помогала моя мать. А вернее сказать, сам того не ведая, мне помогал мой покойный отец. Это был домашний тиран каких мало, он ни за что не позволил бы мне пойти в театральную школу.

Его мнение об актерах было столь же высоко, как и его мнение о женщинах. И тех и других он называл одним словом – паразиты!

Мой отец был торговцем-оптовиком. Преуспевающим в своем деле. Он торговал кожей, шкурами и мехами.

Этому он посвящал все свое время. И постепенно сам «озверел» (прости мне мою неудачную шутку). Свою жену он называл «женщина в моем доме».

А меня – «младший». Это означало, что мне предстоит наследовать его предприятие. Так он решил еще до моего рождения.

Мы с матерью были его собственностью, а сам он не принадлежал никому, кроме, разумеется, самого себя. Это он давал понять со всей ясностью. Моей матери не разрешалось называть его «мой муж» или «мой супруг». Она должна была говорить «мужчина, которому я жена».

Когда я появился на свет, меня встретили с восторгом. В течение всей беременности мама до смерти боялась, что родится ребенок нежелательного пола. Но я оказался тем, кем надо, и дом наполнился безмерной радостью. Хуже пришлось моей бедной сестре, которая родилась через год. Оптовик заказал по меньшей мере двоих мальчиков, и лишь потом собирался обзавестись девочкой. Он пришел в неслыханную ярость, когда понял, что в этом его ослушались. Еще один паразит!

А тут еще сын захотел стать паразитом!

Однако этого он, как я уже говорил, так и не узнал. Ни с того ни с сего он умер однажды утром, в бешенстве отчитав кого-то по телефону. Это был допустивший промашку служащий, который, узнав о том, что случилось, чуть не ополоумел от горя. Он счел, что невольно убил своего хозяина.

Вероятно, потому, что втайне давно желал старику смерти. Как наверняка и большинство его подчиненных. А у отца были одни подчиненные, то есть одни враги. Ни о каких друзьях я никогда даже не слышал.

Но мне было жаль того беднягу, который случайно довел все до смертельного исхода. В сущности, на его месте мог оказаться кто угодно. Отец вел дела в своих магазинах по телефону. И всегда любил звонить по утрам, когда бывал особенно не в духе. В этом крылся особый расчет. Ближе к полудню отец становился более уступчивым. А это не приносило пользы.

Вспышки гнева случались с отцом постоянно, его рев слышался по всему дому, а мы, бедные дети, боялись даже пройти мимо его кабинета, где он орал и бранился по телефону. В конце концов все зашло слишком далеко. Мы опасались, что телефонный аппарат не выдержит и сломается, но первым не выдержало его собственное сердце. Никто этого не ожидал.

Горевали по отцу не так уж сильно, но в доме воцарилась непривычная тишина.

Тишина и пустота. В доме мы не привыкли говорить в полный голос. Мы всегда ходили на цыпочках и перешептывались. У отца был хороший слух, но он не выносил ничьего голоса, кроме собственного. Дети всегда были ему помехой, женский голос его раздражал, и мы привыкли молчать или говорить лишь в самом крайнем случае, да и то так тихо, как только могли. Но теперь, когда торговец умолк навеки, тишина стала казаться нам нестерпимой. Мы плакали, но не скорбели – нам было просто пусто.

И тогда я стал населять дом различными голосами. Я стал разыгрывать роли. Я делал это, чтобы прогнать тишину, и начал с роли оптовика. Сначала робко, потому что никогда нельзя знать наперед, не обидит ли это кого-нибудь, однако все прошло вполне успешно. Тогда я осмелел и стал изображать отца и так и сяк. Я и понятия не имел, какими богатыми голосовыми данными располагаю. Домочадцы слушали меня с восхищением, к которому примешивался страх.

Моя забава развеяла подавленное настроение в семье. К нам стали заходить знакомые только затем, чтобы послушать меня. Никто не хотел пропустить такое. Все с воодушевлением просили меня показать то одного, то другого… Вначале это было весело. Еще никогда мои старания не получали такой поддержки. Какой актерский талант! Я слышал об этом повсюду. Каждый день. И наконец сам начал в это верить. Поверила и мама.

Да, мало у кого актерская карьера начиналась так удачно, как у меня! Казалось, все кругом верят в меня. И в первую очередь я сам!

Но гордыня – предтеча падения. Так говорит Эдит.

Она выросла в очень религиозной семье. Ее родители еще не знают обо мне. Пока я еще не расквитался со своим актерским ремеслом, так лучше. Но как только я найду себе приличное занятие, она сразу представит меня родственникам.

Не могу сказать, что я этого очень жду. Если быть до конца честным, меня это даже пугает.

Но Эдит старше меня на четыре года, она зрелая женщина, и ей, безусловно, виднее, что для меня лучше. Она считает, что театральная жизнь развратит меня. И хочет спасти меня от этого.

Поначалу я вовсе не хотел, чтобы меня спасали. Ты не поверишь, как я упирался. Но сейчас я стал понимать, что Эдит права. Если подумать, какое будущее может ожидать актера?

Ты задумывалась об этом? Актеру приходится менять личины чаще, чем рубашки.

Актер должен входить в роль и выходить из нее. Мне кажется, что Эдит права, когда говорит, что в конце концов человек теряет свою душу. Если она у него действительно есть.

Долгое время мне казалось, что у меня нет души. Но Эдит пробудила мою душу к жизни.

Эдит, возлюбленная моя…

Итак, наконец: Каролина, безмерно благодарен тебе за то, что ты хочешь стать моей спасительницей. И ты тоже – хотя и по-своему.

Но два ангела-хранителя, которые тянут заблудшего беднягу в разные стороны, – это уж слишком. Это ты, конечно, понимаешь.

В глубине души я ясно вижу, что единственный, кто действительно может меня спасти, – это я сам. Как я и сказал тебе в кондитерской.

Вопрос только в том, хочу ли я себя спасать?!

Ведь так приятно позволить Эдит, красавице с нежными руками, бездонными глазами и сладкими губами, решить все за меня!

Как мне жить без нее?

Твой несчастный счастливец, Давид Л.

Р.S. Между нами говоря, мне было гораздо веселее тогда, когда я пылал безответной страстью к тебе, нежели теперь, когда моя любовь к Эдит взаимна. Хотя ты постоянно давала новые поводы к добровольному страданию. Но не все ли в жизни есть добровольное страдание? Или же добровольное в той или иной мере? Хотя я счастлив с Эдит, страдание не покидает меня. Я страдаю так же. Но только по другому поводу. Ты понимаешь меня?

Может, любовь вообще не способна приносить одну радость? Это ведь серьезное чувство. А серьезные вещи редко бывают веселыми. Не так ли?

Р.S. Постскриптум номер два. Я видел, как ты смотрела на цепочку от моих часов и брелок. Это, конечно, подарок Эдит. Брелок – это золотое сердце, пронзенное золоченой стрелой. Так что я удовлетворил твое любопытство и в этом. Ты довольна?»

Каролина читает письмо взахлеб, она тронута и огорчена.

Затем она перечитывает его еще один раз и глубоко задумывается. Что же ей ответить?

Как нечто подобное могло случиться с Давидом? Непостижимо. Он с такой надменностью говорил о судьбе Сибилы Вэйн из «Портрета Дориана Грея»! О молодой актрисе, которая не смогла играть в театре после того, как всерьез влюбилась. Конечно, с ней все случилось немного иначе, но параллель очевидна, Давид не мог ее не заметить. Вот уж действительно, ирония судьбы.

Каролина берет перо и начинает быстро писать:

«Давид!

Вот как мне все это представляется.

Любовь – это серьезно. И не всегда она приносит одну радость. Хотя все-таки она должна приносить больше радости, чем горя.

Но одно не должно исключать другого, иначе это не любовь. Серьезность это не то же самое, что грусть, серьезность почти всегда предполагает веселье. И потому то, что весело, зачастую очень серьезно. Одно тесно переплетается с другим. Но эти истины известны тебе не хуже меня. Не стоит о них и говорить.

Конечно, ты не можешь бросить театр. Ты прекрасный актер!

Еще одно тому доказательство ты предоставил нам сейчас, когда тебе удалась одна из самых трудных задач, а именно сыграть действительно плохого актера так, что все почти тебе поверили!

(Это тебе, кстати, за добрую самаритянку!)

Но шутки в сторону.

Эдит действительно восхитительная особа, и я понимаю тебя. Но если она настолько зрелая женщина, как ты говоришь, то должна понять, что ты уже выбрал свою профессию и менять тебе уже нечего. На это у нее, в сущности, нет никаких прав. К тому же почему она так уверена, будто знает, что для тебя лучше?

Ведь она даже не знает, что лучше для нее самой!

В ее хорошенькой головке полным-полно мелких заблуждений, от которых ей стоило бы избавиться как можно скорее. Иначе она рискует принести большое несчастье как себе, так и другим.

Дело просто-напросто в том, что она не видит разницы между жизненными благами и тем, что она называет грехом и развратом. Она отзывается о жизни с высшей степенью неприязни, и ты мог бы сказать ей, что на таких Господь наш, создатель этой жизни, взирает не слишком благожелательно. Бог не против невинных забав. Не настолько уж он бесчеловечен!

Вообще-то и Эдит следовало бы продолжать заниматься тем, к чему у нее есть дарование, и не бросать ремесло модистки. Похоже, она и сама не очень верит в мечту открыть салон меховых шапок?

Ведь это же ерунда, Давид! Что может быть греховного в красивых шляпках?

То же самое и с театром. Не похоже ли это на навязчивую идею? Разве ты не заметил? В таком случае это не имеет ничего общего с любовью. Если ты любишь Эдит, ты должен сейчас помочь ей перестать забивать себе голову подобными глупостями. Это, конечно, нелегко, но это твой долг. По отношению к ней. И по отношению к себе самому. К тому же у тебя есть некоторые обязательства перед театром. И перед нами, твоими товарищами! В конце письма могу тебя заверить, дорогой друг, что не допускаю и мысли о том, что такой талант, как твой, может сгинуть где-то на задворках салона меховых шапок или чего-то подобного! Знай, так просто тебе от меня не уйти!

Твоя Каролина».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

К несчастью, за последнее время это стало случаться постоянно – Соглядатай встречается ей то тут, то там. Он может вдруг появиться на улице рано утром, когда она спешит в театр. Не похоже, чтобы он следил за ней – кажется, он и сам озадачен встречами не меньше, так что это, должно быть, по чистой случайности.

Чаще всего это происходит совершенно неожиданно: они сталкиваются лицом к лицу друг с другом на углу. То есть, поскольку он много выше ее, ей приходится поднимать глаза вверх, а ему – опускать вниз, чтобы встретиться взглядом. Однако оба они стараются этого избегать. Он быстро кланяется и проходит мимо. И никогда не оглядывается. Каролина тоже не оглядывается, но чувствует это спиной.

Если же он увидит ее издалека, то всегда переходит на другую сторону улицы и делает вид, что не замечает ее. Честно говоря, это немного неприятно. Чем она его обидела? Всего лишь попросила оставить ее в покое, потому что одно время он прямо-таки шагу не давал ступить! Вероятно, она задела его самолюбие, когда сделала ему замечание, и теперь он хочет ей это подчеркнуть. Мог бы хоть здороваться повежливее. Когда он сталкивается с ней на улице, видно, что ему не по себе.

Но, впрочем, ей все равно. Она обращает на него внимание лишь потому, что он приснился ей в том удивительном сне, о котором написала Сага. Иногда Каролина достает это письмо и читает его. Как и тот сценарий к фильму, который она написала в дороге, когда ехала в Замок Роз: тогда в окне вагона она увидела Давида с букетом, и Соглядатай оказался в том же вагоне.

Во сне Соглядатай утверждал, что пришел из ее прошлого. Но это, конечно, чушь. Как он может быть из прошлого? В сценарии Каролина заставила его признаться, что это он является ей в ее снах. А сценарий основан на действительных событиях. Многое из того, что там описано, произошло на самом деле. Ведь у нее такая исключительная память на реплики, почему ей было не передать их так же точно, как и все остальное?

Хотя сейчас Каролина уже не так уверена, не могла ли она все-таки что-нибудь присочинить. Нет, все же вряд ли. Во всяком случае, когда она ехала в поезде и писала сценарий, она была совершенно убеждена, что все реплики звучали именно так. Соглядатай точно сказал о снах, а не о прошлом. Хотя прошлое так или иначе чем-то сродни сну…

А может, ей послышалось? Не очень вероятно, хотя и выглядело все это по меньшей мере странно, и Каролина была очень взволнована. Но все же… Нет, она даже сейчас может вспомнить его голос, его интонацию…

С другой стороны, довольно странно, что Соглядатай сказал такой вздор, ведь сумасшедшим он не выглядит. И почему она сама не повела себя иначе? Если кто-то утверждает, что явился из прошлого некоего человека, а этот человек его не помнит, разве он не начнет возмущаться? В таких случаях Каролина никогда не сидела, будто воды в рот набрав.

Но если все действительно обстоит так, и он на самом деле присутствовал в ее забытых снах – а так утверждает и Сага, – остается еще один вопрос: откуда в таком случае он об этом знает? Если только она не рассказала об этих снах кому-то, кто в свою очередь разболтал о них всем вокруг так, что это в конце концов дошло и до него. Но Каролина точно помнила, что никому ничего подобного не рассказывала.

Человек не всегда властен над своими снами, это Каролина знает, но, насколько она может припомнить, Соглядатай снился ей лишь однажды, и этот сон тут же записала Сага. С ее помощью Каролине и теперь хорошо удается отличать то, что происходит в действительности, от того, что относится к миру снов. А это особенно важно для того, кто по долгу службы имеет дело с вымыслом и притворством.

Нет, притворство – не то слово. Актер не притворяется. Так поступают только лживые особы, которые стремятся подделать действительность. Они притворяются и выпендриваются. А актер, в отличие от них, пытается вжиться и объяснить жизнь и действительность как себе, так и другим.

Об этом Каролина немало думала. Это постоянная тема их бесед с Ингеборг, а они знают, о чем говорят, потому что обе на собственном опыте поняли, что такое притворство на сцене. Так происходит всякий раз, когда они только делают вид, будто понимают, вместо того чтобы по-настоящему понимать. Когда они стараются сыграть характер, который не могут соотнести со своим. И что еще может быть хуже? Поскольку здесь замешаны сильные чувства, а у тебя за душой нет ничего своего, остается только проехаться за чужой счет. И ты заимствуешь чуть-чуть от одного актера, чуть-чуть от другого и пытаешься склеить из них некий характер. Идея, обреченная на провал.

Сейчас Каролина ни за что не возьмется за персонаж, чей характер ей непонятен. Или за того, чей характер она не приемлет.

Это не означает, что она и ее персонаж должны непременно нравиться друг другу. Вовсе не обязательно, но они должны быть в состоянии работать вместе. Нельзя упрямо отказываться от того, чтобы узнать друг друга. В таком случае лучше вообще воздержаться от какого-либо знакомства. Точно так же, как в настоящей жизни. Не бывает, чтобы все подходили друг другу. С этим ничего не поделаешь. Хотя пока ты это поймешь, может пройти время.

Так было и с Каролиной, и с Ингеборг.

Вообще-то они только что пережили кризис в своей дружбе.

Это случилось несколько недель тому назад, но Каролина не могла заставить себя написать об этом. Ей хотелось подождать, пока она не увидит все произошедшее яснее, пока боль слегка не утихнет. В сущности, речь не идет о какой-то катастрофе. Скорее о разочаровании, которое все же не должно подорвать их взаимное доверие, чего поначалу опасалась Каролина. Вероятно, в конце концов, случится даже наоборот, они больше сблизятся друг с другом. Каролина надеется и верит, что так оно и будет.

Все началось с того, что Каролина собиралась взять у Ингеборг одну книгу. По сути, Ингеборг настаивала, чтобы Каролина ее прочла. Она снимала ее с полки несколько раз, когда Каролина приходила к ней в гости, но та всякий раз ее забывала. Каролине теперь кажется, что даже в этом было нечто странное. Как будто она чувствовала, что с этой книгой связано что-то неприятное, и потому интуитивно не хотела ее брать.

Но однажды вечером Ингеборг пришла с книгой сама. Они не договаривались о встрече. Ингеборг просто зашла и все. Она как раз проходила мимо и решила зайти, чтобы отдать обещанную книгу. Она сказала, что хочет сразу уйти, но получилось, конечно же, так, что осталась, как обычно, до позднего вечера.

Они говорили о Марии Стюарт. Почему именно о ней? Ах, да! Речь зашла о сцене казни. И Иоанна Лотарингская, и Мария Стюарт в действительности были приговорены к смерти и казнены. Шиллер посвятил пьесы им обеим, но сцены казни обошел молчанием. Иоанну он заставил пасть в бою, вместо того чтобы взойти на костер. Возможно, он боялся слишком потрясти публику. Ведь сцена казни – это невыносимо. И все-таки Шиллер проявил слабость. Смертный приговор и казнь – это часть судьбы Иоанны и Марии. Все знают, каков был их конец. От сильных эмоций никуда не денешься.

Мы встречаем Иоанну в самом начале ее пути, когда она услышала о своем предназначении. А Марию Стюарт – в последние дни жизни, когда участь ее уже предрешена.

Иоанна становится мученицей, она жертвует собой во имя великого дела.

Мария Стюарт, конечно, тоже мученица, но ее борьба касается исключительно ее самой, ее власти и короны. На кону ее голова и голова королевы Елизаветы. Мария Стюарт – далеко не святая. На нее даже падает тень обвинения в убийстве собственного мужа.

Вот об этом-то говорили они с Ингеборг и наконец подошли к тому, как выглядела Мария Стюарт. О том, какой была Иоанна, не известно ничего. Все ее портреты были созданы много позднее. Правда, есть какие-то ранние скульптуры, которые дают некоторое представление о ней, но все-таки они мало что говорят о ее внешнем облике.

В то же время существует много прижизненных портретов Марии Стюарт.

Каролине вспомнилось, что в свое время Берта очень восхищалась Марией Стюарт. Как-то раз она вытащила книги и показала Каролине ее портреты. И заметила, что портреты бледны и невыразительны, хотя сама Мария Стюарт была удивительно яркой личностью.

Берту все волновал вопрос: почему Марию Стюарт так плохо изображали на портретах? Может, в ней было что-то от актрисы, чье лицо оживало, лишь когда она играла какую-то роль? Берта сравнивала ее лицо с лицом Каролины. Это было еще задолго до того, как сама Каролина решила посвятить себя театральной сцене. Конечно, Каролина тогда часто шутила, что родилась актрисой, но никогда не принимала этих слов всерьез.

Берта напрямую не указывала на сходство между Марией Стюарт и Каролиной. Такого сходства не было. Но она просто сказала, что, хотя существует много так называемых аутентичных портретов Марии Стюарт, они совершенно не передают, как она выглядела на самом деле. Потому что в спокойном состоянии ее лицо почти ничего не выражало.

Берта полагала, что точно так же происходит и с Каролиной. Когда рассматриваешь ее фотографии, лицо кажется совершенно невыразительным. Словно застывшая маска. А в жизни оно выглядит совсем по-другому, оно очень подвижно. Каролина становится другой, когда лицо ее постоянно в движении, когда черты постоянно меняют выражение. Поэтому узнать Каролину по фотографии очень трудно, говорила Берта. Интересно, Каролина нарочно прячет свое настоящее лицо, когда оказывается перед объективом? Или это происходит неосознанно?

Тогда Каролина ничего не ответила. Она не знала, что ответить, но сейчас знает, что делает это совершенно автоматически. Вообще-то она не очень любит фотографироваться. А вот других снимать любит. Она не имела бы ничего против того, чтобы сняться в каком-нибудь фильме, где могла бы двигаться и действовать так, как хочет. Но к застывшему своему изображению она всегда испытывала некоторое отвращение.

Берта, поразмыслив над этим явлением, пришла к выводу, что у Каролины и Марии Стюарт явно есть нечто общее.

У них обеих лица актрис!

Берта пояснила, что она под этим понимает.

Чтобы актер смог изобразить на сцене такое множество характеров и состояний души, вне сцены он должен оставаться довольно-таки уравновешенным. И безучастным. Конечно, это отражается на лице. Так полагает Берта. Сама Каролина об этом больше не думала, однако эта мысль заинтересовала ее, особенно потому, что тогда ни одна из них не догадывалась, что Каролина станет актрисой.

Когда же Каролина завела об этом разговор, она заметила, что Ингеборг помрачнела.

Во всяком случае, не Берте судить об этом, произнесла она, и в ее взгляде промелькнуло что-то недоброе.

– А почему бы и нет? Ведь ты не знаешь Берту. Это на редкость умная и думающая девушка.

– Но ведь о театре она мало что знает?

– Что-то я совсем не понимаю, о чем ты. Вовсе не нужно быть знатоком театра, чтобы рассуждать о нем здраво!

– Да, разумеется, но все же… А впрочем, оставим это. Прости меня.

Они заговорили о другом, и вскоре Ингеборг ушла.

Но между ними все еще оставалось некоторое напряжение.

Никто ничего не показывал, они пожелали друг другу спокойной ночи, но Каролина почувствовала какую-то недосказанность. И потому, когда Ингеборг через несколько минут вернулась, Каролина подумала, что и она ощутила нечто подобное и хочет это прояснить. Но Ингеборг всего лишь попросила назад ту книгу, которую принесла Каролине. Никак это не объяснив.

Каролина страшно расстроилась. Она приняла это за знак обиды. Обиды непосредственно на нее. Однако она, разумеется, принесла книгу. Ингеборг выхватила ее и убежала прочь. Не произнеся ни слова.

Каролина была просто ошарашена, ее охватило отчаяние и бешенство.

Это так не похоже на Ингеборг! Она никогда такой не была. Что может за этим скрываться? Ни одно слово, произнесенное за вечер, не могло так обидеть Ингеборг. Все шло, как обычно, пока речь не зашла о Берте.

Обдумывая все произошедшее, Каролина пришла к выводу, что Ингеборг всегда вела себя как-то странно, когда слышала имя Берты. По каким-то причинам ей не нравилось, когда Каролина говорила о ней. Хотя она знает, что они с Бертой сводные сестры. Каролина упоминала об этом.

Неужели Ингеборг действительно ревнует?

Каролина много раз задавалась этим вопросом, но ей всегда казалось, что это маловероятно. Ингеборг не завистлива. Ни капельки.

Почему же она себя так ведет?

Ее поведение очень больно задело Каролину. Даже оскорбило. Ингеборг вела себя так, как будто в чем-то подозревает Каролину. Уж не думает ли она, что Каролина заберет книгу себе и не вернет?

Но ведь они постоянно обмениваются книгами. Нет. Должно быть, она сделала так только для того, чтобы обидеть Каролину. Ужасно чувствовать себя настолько униженной своей лучшей подругой! Однако нет худа без добра, потому что Каролину вдруг осенило, что именно так, наверное, много раз чувствовала себя Берта, когда Каролина вымещала на ней свои капризы. Как часто она вела себя с ней, бедняжкой, как своенравная и привередливая эгоистка. А вот теперь получила то же самое! И поделом!

Каролине и присниться не могло, что Ингеборг такое выкинет! В точности как она сама в дурном настроении!

Это случилось в субботу вечером. На следующий день – воскресенье, день, свободный от репетиций. Наутро после бессонной ночи Каролина первым делом отправляется к Ингеборг.

Та открывает ей в ночной сорочке.

– А, это ты?!

– А кто, по-твоему, это мог быть? Ведь в таком виде ты не откроешь дверь кому попало, не так ли?

– Конечно, нет. Я поняла, что это ты. Я глаз не сомкнула этой ночью.

– А я по твоему лицу решила, что разбудила тебя. Ну? Ты впустишь меня или нет?

Ингеборг молча отходит в сторону, и Каролина, решительно перешагнув через порог, направляется прямиком к книжной полке, сразу же находит ту самую книгу, выдергивает ее и бросается назад, к двери.

Ингеборг все еще стоит у входа, как громом пораженная.

Каролина тычет книгой в лицо Ингеборг. От волнения у нее трясутся руки.

– Я решила почитать сегодня вот это!

Ингеборг, рассвирепев, пытается отнять книгу.

Завязывается короткая схватка, из которой победителем выходит Каролина. С торжествующим видом она несется вниз по лестнице, крепко прижимая к себе злосчастный трофей.

Разумеется, она проделала все это не ради книги. Она ее мало интересует. Нужно было преподать урок Ингеборг! Пусть ей будет впредь неповадно себя так вести!

Что касается самой книги, то Каролина вовсе не думает, что она ее заинтересует.

Это «Линии жизни» Эллен Кей, первая часть, которая называется «Любовь и брак» и вряд ли представляет собой увлекательное чтение. Каролина не собирается выходить замуж, и любовь ее не волнует. По крайней мере, не сейчас. Поэтому, откровенно говоря, непонятно, почему Ингеборг настаивала, чтобы Каролина прочла эту книгу.

О ней много говорили чуть ли не все вокруг. Даже дома у Берты. Ее мама всегда «с трудом понимала Эллен Кей», как она выражалась о ком-либо, кто ей не очень нравился. Она считала, что Эллен Кей не вполне осознает ответственность перед подрастающей молодежью. Но бабушка Хедда обычно всегда заступалась за писательницу.

Каково было папино мнение, Каролина не помнит. Разве что однажды он тихо заметил, что на сей раз точка зрения его жены совпала с точкой зрения Августа Стриндберга. Ей это не понравилось. Стриндберга она не просто «с трудом понимала». Она его открыто ненавидела и никогда этого не скрывала.

Берта едва успела раскрыть книгу Эллен Кей, как мама отобрала ее. Берту сочли «недостаточно зрелой» для этого чтива, что глубоко ее задело. Ей не хотелось, чтобы с ней обращались, как с младенцем. Это Каролина хорошо помнит.

Придя домой от Ингеборг, Каролина откладывает книгу и забывает о ней. Проходит несколько дней. Они с Ингеборг, как обычно, встречаются на репетициях в школе, но после не проводят время вместе, как раньше. Каролине кажется, что Ингеборг смотрит на нее как-то странно, иногда словно умоляющим взглядом. Но если она думает, что Каролина собирается простить случившееся, то она ошибается. Если Ингеборг хочет, чтобы ее простили, пусть сама делает первый шаг. А Каролина и не подумает. Она будет вести себя так, будто Ингеборг не существует. Хотя это и причиняет ей боль.

Но однажды вечером, собираясь что-нибудь почитать, Каролина берет ту самую книгу и начинает ее листать…

На пол падает распечатанный конверт.

Когда Каролина поднимает его, у нее едва не перехватывает дыхание. На конверте стоит имя Ингеборг и адрес. Видимо, это тот самый адрес, по которому она жила раньше, до того, как переехала в Стокгольм.

Но ведь это город, где живет Берта!

И мало того – почерк на конверте не оставляет никаких сомнений. Каролина слишком хорошо его знает. Эти маленькие круглые буквы написаны рукой Берты. Для большей убедительности ее имя стоит на обороте конверта в строчке «отправитель».

Конверт распечатан. Внутри виднеется фотография. Трясущимися руками Каролина вынимает ее. И не верит своим глазам!

На фотографии – Берта в своем черном платье, сшитом для конфирмации[16]. Каролина тоже получила от Берты такую фотографию. В смятении она поначалу решает, что Ингеборг украла у нее фотографию.

Однако на обратной стороне что-то написано – дата и несколько слов:

Ингеборг!

Мне хотелось, чтобы ты знала, что я сдержала свое обещание…

Твоя подруга Берта.

Обещание?

Подруга Берта?

Стало быть, Ингеборг и Берта знакомы! И даже дружат друг с другом. А Каролина и понятия об этом не имеет! Никто из них ей словом не обмолвился!

Но почему?

Почему от нее это скрывали? Все оборачивается гораздо хуже, чем она думала. Не только Ингеборг, но и Берта, любимая сестра, ведет игру за спиной у Каролины!

Конечно, последний год они с Бертой встречались редко. И когда встречались, у них всегда находилось много о чем поговорить. Но все-таки!

Берта, стало быть, забыла рассказать об Ингеборг? Можно ли в это поверить?

Этой фотографии уже почти три года. Каролина хорошо ее помнит. Она сама присутствовала на конфирмации Берты. Она видела, как Берта стояла перед фотоаппаратом и как была сделана эта фотография. Тогда сделали много снимков. Кстати, снималось и все семейство. На одной из фотографий есть и Каролина. Снимал папа. Она помнит так четко, будто это случилось вчера.

Значит, несколько недель спустя, Берта послала эту фотографию Ингеборг. Значит, уже тогда Берта и Ингеборг были подругами.

А Каролина ничего не знала!

И почему, кстати, Берта послала письмо по почте, когда Ингеборг жила в том же городе?

Одни вопросы.

Но какова Ингеборг?! Ведь она видела фотографию Берты дома у Каролины! Стояла возле комода и смотрела на эту фотографию! Смотрела много раз! Слушала, как Каролина рассказывает о Берте! Знала, что они с Бертой сестры! И не могла оставаться безразличной! Но молчала, как рыба! Как такое возможно?

Что за тайный заговор? Да это почти преступление!

Каролина совершенно убита. Никогда еще ее так не обманывали!

Сможет ли она когда-нибудь это простить?

И что же – Ингеборг забыла, что оставила это письмо с фотографией в книге, которую собиралась отдать Каролине?

Или она вспомнила об этом потом, пока они сидели и разговаривали? И поэтому вдруг передумала и захотела забрать книгу?

Но почему бы ей вместо этого не вытащить письмо незаметно?

Это было бы совсем нетрудно.

И почему Ингеборг положила письмо Берты именно в эту книгу?

По чистой случайности?

Или же Берта рассказала ей, что роман вызвал бурное обсуждение у нее дома и что самой Берте так и не разрешили его прочесть? А может, Ингеборг получила его от Берты в подарок? Это более похоже на правду. Выбирая подарки, Берта почти всегда останавливалась на книгах.

Однако раздумывать над этим нет смысла. Это малозначительные детали, которые Каролина перебирает в уме только для того, чтобы заглушить отчаяние. Мысли крутятся одни и те же.

Она больше не желает видеть Ингеборг!

Не может идти в театральную школу.

Два дня подряд Каролина сидит дома. Даже на улицу не выходит. Сидит и пишет сценарий фильма, делает наброски к пьесам, но все получается плохо. Какая-то сплошная дребедень, которую она сразу же рвет на кусочки и выбрасывает в корзину.

На третий день раздается стук в дверь.

Каролина, словно заводная кукла, идет открывать. На пороге стоит Ингеборг с букетиком белых подснежников. Лицо бледное, глаза черные.

– Можно войти?

Подснежники уже начали вянуть. Каролина без слов берет букет и ставит его в вазочку. Ингеборг идет вслед за ней в кухню и становится рядом.

– Они отойдут, – говорит она.

Каролина ставит подснежники на стол. Затем идет за книгой.

– Я понимаю, ты пришла вот за этим. Спасибо за книгу!

– Ты прочла?

– Нет.

– В таком случае, можно не спешить…

– Нет уж. Забери ее. Я не буду ее читать.

– Разве ты даже не заглянула в нее?

Каролина не отвечает, она просто вкладывает книгу в руки Ингеборг. Но та не хочет брать.

– Но ты ведь могла бы хоть пролистать!

– А зачем мне листать?

Каролина смотрит на Ингеборг ледяным взглядом, и та опускает глаза и шепчет:

– Может, ты найдешь там что-нибудь.

– А что там можно найти?

Тогда Ингеборг берет книгу, решительно раскрывает ее и достает конверт с фотографией.

– Вот это!

Каролина отворачивается. Но Ингеборг встает перед ней, вынимает фотографию Берты и показывает ее Каролине.

– Так ты еще не видела этой фотографии?

– Видела.

Каролина идет к окну и останавливается, нарочито повернувшись к Ингеборг спиной:

– Ты хотела, чтобы я ее увидела? – спрашивает она.

– Да, хотела. Но потом испугалась и передумала.

– Почему же?

– Это случилось, когда ты снова заговорила о Берте. И о Марии Стюарт. Не знаю, что на меня нашло. Меня просто-напросто охватила паника. С самого начала мне было трудно. Потому что я не рассказала сразу, что мы с Бертой были подругами.

– Были подругами? Значит, теперь вы не подруги?

– Не знаю… Это долгая история…

Ингеборг умолкает. Голос ее звучит виновато. Но Каролина все еще стоит у окна.

– Хочешь, я расскажу тебе? – шепчет Ингеборг.

– Да, хочу. По-моему, самое время, не так ли?

«Каролина!

Ты ведешь себя, как большой ребенок! Разве ты сама не видишь?

Вчера, когда Ингеборг рассказывала тебе свою историю, ты все время сидела и жалела себя.

Ты ее не слушала. А если бы послушала, то, может, стала бы меньше себя жалеть.

Разве ты не понимаешь, какое доверие тебе оказала Ингеборг?

На самом деле, она рассказала тебе то, что не могла бы доверить никому другому. То, что, как ей казалось, она никогда не сможет даже произнести вслух.

А что же ты? Да-да. Ты упивалась собственной обидой. Ты лелеяла свое разочарование. Молча, конечно. И все-таки – как, по-твоему, должна была чувствовать себя Ингеборг, когда ты просто сидела и молчала? А когда она договорила, ты просто поднялась и ушла.

Не промолвив ни слова ей в утешение.

И тебе не стыдно?!

Помнишь ли ты, кстати, хоть что-нибудь из того, что она сказала?

Думаю, лучше мне тебе напомнить.

Во-первых, между Ингеборг и Бертой нет никакого сговора. И никогда не было. А то, что они решили не посвящать остальных в свою дружбу, меньше всего связано с тобой. Они встречались совсем недолго. Затем Ингеборг исчезла из жизни Берты. Это случилось совершенно неожиданно, без предупреждения, и зависело от весьма трагических обстоятельств, к которым я перейду чуть позже. Конечно, Ингеборг сильно обидела Берту. Но тогда она не могла поступить иначе.

Возможно, Берта не рассказывала об Ингеборг, потому что в глубине души ощущала, что их дружба очень хрупка, что ей в любой момент может прийти конец. Хотя вначале все казалось иначе. Конечно, сама Ингеборг не знала, что с ней случится. И ничего не задумывала заранее. Как и Берта, она верила, что их дружба на века.

Но Берта – тонко чувствующая девушка. Она вероятно, заметила, что что-то идет не так. Как бы то ни было, ей не хотелось говорить об этом с тобой. А когда все кончилось, когда Ингеборг уехала, зачем было рассказывать? К тому же ей было, наверно, и без того грустно и тоскливо.

Нет, молчание Берты вполне понятно.

Она ведь и Ингеборг не рассказала о твоем существовании, не назвала твоего имени, и, по всей видимости, у нее были к тому серьезные основания. А может, она молчала о тебе потому, что ваши с ней отношения тоже причиняли ей боль. Как, говоря о тебе, тебя назвать? Сестрой? Подругой?

Что же до самой Ингеборг, то она вчера поведала тебе, как страдала все это время. Первое, что она увидела, придя к тебе домой, – это фотография Берты на комоде. Представь себе, каково ей было?!

Она смутилась и растерялась.

Но, вместо того чтобы тут же выложить, что она знакома с Бертой, она решила, что должна молчать. Затем это переросло в целый узел сомнений. Каждый раз, когда ты упоминала имя Берты, Ингеборг охватывала едва ли не паника. Она хотела открыться тебе, но не осмеливалась. Все зашло уже так далеко, что она не знала, с чего начать.

И когда она затем, в довершение всего, узнала, что Берта – твоя сестра… У нее едва не помутился рассудок. Она поняла, что совершенно запуталась во лжи и притворстве, и не может найти выхода. Но все равно не могла признаться тебе во всем.

Взять хотя бы то, что она пошла в актрисы. Это выглядело бы как предательство. Особенно в отношении Берты – потому что Берта как-то раз сказала, что с Ингеборг так хорошо, что она никогда не смогла бы стать актрисой. Она сказала это так откровенно. Так бесхитростно.

Может, она думала тогда о тебе, Каролина, и делала для себя какие-то сравнения. Мысль интересная, но несколько сбивающая с толку.

Подумай сама!

Ингеборг вначале хотела быть актрисой еще меньше, чем ты. А что если всего лишь слова Берты пробудили в ней дремлющий талант! Как знать? Это не так уж невероятно, как кажется.

Человек есть и остается тайной.

Но почему же тогда Ингеборг покинула Берту?

Вот мы и подошли к самому главному.

Во-первых, она покинула вовсе не Берту. А кое-кого другого. Человека, которого Берта совершенно не знала.

А бедная Берта, как бы много она ни значила для Ингеборг, волей судьбы оказалась всего лишь второстепенным персонажем.

А главным персонажем был мужчина, который положил глаз на Ингеборг.

Он был немолод и некрасив. И тому же женат! Именно у него и его жены Ингеборг снимала комнату с полным пансионом.

Ингеборг всегда тянуло к мужчинам в возрасте, возможно оттого, что ее родители были в летах. Как бы то ни было, она увлеклась этим мужчиной, а он в свою очередь безумно в нее влюбился.

Ингеборг и сама не поняла, как получилось, что она позволила завлечь себя так далеко, потому что, в сущности, никогда не любила его. Ни капельки. Это было какое-то таинственное влечение, которое она не могла объяснить, но которое стало в конце концов роковым. Она не смогла ему противостоять. Это было совершенно невероятно, все случилось будто во сне или в тумане.

Когда Ингеборг пришла в себя, было уже слишком поздно: она решила бежать куда глаза глядят. Ничего не рассказав Берте. У нее не было на это сил. Да ей это и просто не пришло в голову. Берта никогда бы не смогла ее понять. Берта много раз встречалась с хозяевами Ингеборг, приходя к ней в гости, и считала их слишком старыми – она не говорила так, но Ингеборг это понимала.

К тому же, для того чтобы все объяснить Берте, требовалось время. А его не было. Ингеборг не могла терять ни минуты. Этот человек вдруг решил, что должен развестись со своей женой и жениться на Ингеборг. Он рассказал жене о случившемся, и та написала родителям Ингеборг. Остальное ты можешь себе представить.

Девушка, готовящаяся к конфирмации, и немолодой женатый мужчина!

Ингеборг уверена, что именно эта новость подкосила ее стареньких родителей. Они ничего не сказали, ни в чем ее не упрекали, но были сильно потрясены. Именно на них пало основное бремя позора, и они решили, что Ингеборг не стоит сейчас конфирмоваться, что лучше подождать по крайней мере год, пока скандал не уляжется. Так они и поступили. Ингеборг так и не прошла конфирмацию.

Спустя некоторое время родители ее умерли почти одновременно.

И Ингеборг осталась одна.

Родные и близкие сторонились ее. Они сочли, что она виновна в смерти родителей. Смотрели на нее, как на падшую. Но сама Ингеборг себя такой не считала. Она оступилась, но не пала.

Она взяла свою судьбу в свои руки, переехала в Стокгольм, разобралась в себе и попыталась понять, чего же в глубине души хочет. Заинтересовалась театром, начала посещать частные занятия и со временем поступила в театральную школу.

Все у нее наладилось. Во многом благодаря тебе, Каролина. Разве ты не слышала, что Ингеборг так сказала? Она не один раз подчеркнула, как дорога для нее дружба с тобой.

Но ты не ответила. Никак не откликнулась.

Как же ты могла? Неужели ты настолько жестока?

Разве ты не понимаешь, что Ингеборг убита горем?

Она несет на своих плечах груз, от которого никто не может ее избавить. Кроме лишь ее самой. Но ты могла бы поддержать ее. Разве ты не понимаешь?

Твоя Сага».

Конечно, она понимает. Встав утром с постели после бессонной ночи и обнаружив это письмо, Каролина почувствовала, как с глаз ее спала пелена. Ей стало безмерно стыдно. Она оделась и бросилась к Ингеборг.

Ей не потребовались слова.

Ингеборг сразу увидела – Каролина все поняла…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Каролина никогда не выписывала ежедневную газету. Она считала, что у нее нет на это денег, однако, скорее, газеты не слишком ее интересовали. То есть ее не очень интересовали политические новости. Другое дело – те, которые согревали сердце, в первую очередь культурные, особенно театральные. Но для них существуют специальные журналы, которые она, кстати, иногда покупала.

Каролина была равнодушна к ежедневным газетам. Если где-нибудь ей попадалась газета, она, конечно, ее просматривала, чтобы хоть что-то знать о текущих событиях. Но не более того.

В военных новостях она читает только заголовки. Как Каролина ни пытается, она никак не может разобраться в хитросплетениях политики и взаимных обязательств между государствами. Все это кажется таким бессмысленным, запутанным и сложным. Ей становится тоскливо. Как будто простое понятие чести перестало существовать. Каролина не в состоянии загружать свой мозг всеми этими противоречивыми подробностями.

Но зато она с большим интересом следит за женским пацифистским движением. И Каролина, и Ингеборг уже давно интересуются проблемой предоставления женщинам избирательного права. Но сейчас самое важное – это мир, и всем нужно бороться именно за него. Необходимо объединить все силы. Все думают лишь об одном. Поэтому вопиющая несправедливость, что женщины вынуждены отстаивать свое естественное право голосовать и сражаться за него, сейчас более чем когда-либо кажется очевиднейшей нелепостью.

А как же рассуждают противники женского движения? Может, женщины хотят кому-то зла?

Нет! Конечно, нет! Никто этого не утверждает!

Но какой серьезный вклад в дело мира может внести половина человечества, по той или иной причине находящаяся под опекой мужчин и не заслуживающая права политического голоса?!

Похоже, противники женского движения просто хотят любой ценой сдержать женщин? Любую деятельность женщины за пределами кухни и детской они рассматривают как попытку младенца-несмышленыша всюду сунуть свой нос, от чего его, по возможности, надо оградить.

Все это крайне унизительно.

С женщиной никогда не считаются. Ее постоянно от всего ограждают. Ее снисходительно треплют по плечу за те небольшие усилия, которые она приложила в мужском мире, где женщина, разумеется, не очень желанная гостья. Поскольку она просто не принадлежит к сильному полу.

Таким, без преувеличения, было общественное мнение. Каролина и Ингеборг тоже ощутили это на себе. Конечно, в театре все обстояло не так плохо, но злоупотребления мужской властью случались и здесь. Видимо, это неизбежно.

Как раз сейчас, в эти дни, несмотря на то, что кругом идет война, в Гааге проходит Международный конгресс женщин. Собрались женщины со всех стран, как из тех, которые участвуют в войне, так и из стран нейтральных, чтобы сражаться за избирательное право и чтобы выразить протест против войны – этой и всех возможных войн.

Ингеборг, которая выписывает несколько разных журналов, обычно следит за тем, чтобы Каролина знакомилась с некоторыми важными статьями. Благодаря Ингеборг Каролина не пропустила статьи Эллен Кей, напечатанную в начале года в журнале «Идун», где она в преддверии конгресса в Гааге призвала ко «всеобщему восстанию против женского бесправия».

Она назвала свою статью «Священный бунт», и Ингеборг с пылающим румянцем на щеках прочла ее Каролине.

Каролине и Ингеборг безумно хотелось побывать в Гааге, но об этом, разумеется, нечего и думать. Но они с трепетом в сердцах читают все заметки о конгрессе.

Какие решения будут приняты? Чего смогут добиться все эти женщины, оставившие семьи в разгар войны во имя общего дела? В мире, которым управляют мужчины? Просто голова идет кругом. Страшно и невероятно. Появилась надежда на то, что женщины будут и впредь сражаться бок о бок и пытаться создать лучший мир. Вечная мечта всех женщин – чтобы их услышали, чтобы с ними стали считаться, чтобы наконец-то их мнение восприняли всерьез, – мечта о том, чтобы мужчины признали, наконец, что женское бесправие существует.

Думая об этом, Каролина негодует. Как много поставлено на карту! Ты связана по рукам и ногам только потому, что от рождения принадлежишь не к тому полу! Вот уж действительно повод не сдаваться!

Ничего удивительного, что женщины иногда падают духом.

Что можно ответить, когда приятный и обходительный человек беспечно высказывается наподобие того мужчины – отца семейства, который недавно так парировал Ингеборг, когда она попыталась поговорить с ним о борьбе за мир:

– Видите ли, милая фрекен, вначале нужно положить конец этой войне, прежде чем вообще можно будет вести разговор о какой-либо борьбе за мир.

– Вот как? – удивилась Ингеборг. – И как же можно положить конец этой войне?

– Разумеется, кто-то должен ее выиграть!

Иного решения он не видел.

Борьба за мир зависит от отношения к ней не только мужчин, но и женщин. И пока не для всех очевидно, что женщины обладают не просто правом, а даже обязанностью участвовать в принятии решений, которые касаются их самих и их детей. Войны не хочет никто, но многие не поддерживают участие женщин в пацифистском движении. Кто-то явно против, а кто-то просто равнодушен.

Вопросы войны и мира – это мужская забота. Женщинам не стоит совать туда свой нос. Это им не к лицу, они теряют свою женственность и попросту выставляют себя на посмешище.

Когда знаешь, каких результатов можно было бы достичь, если бы против войны поднялись все, то становится жутко слышать высказывания отдельных женщин, которые еще не осознали своего бесправия и ставят палки в колеса своим сестрам в их борьбе против мужского господства.

Это стыд и позор.

– Но у нас есть наша работа, – утешает себя Ингеборг. – Она безусловно важна. И если мы не будем делать себе поблажек, если будем стараться изо всех сил, то рано или поздно наше влияние окажется куда более действенным, чем мы думаем.

– Ты имеешь в виду, что театр раскроет людям глаза?

– Да, конечно.

Но это всего лишь жалкая надежда.

Их игра в театре – это не просто долг, это также большое счастье, и вопрос заключается лишь в том, имеют ли они право быть счастливыми, когда мир вокруг охвачен огнем и все происходит так, как оно происходит? Не лучше ли вместо этого отправиться странствовать по свету? Бросить вызов действительности? В глубине души Каролина много раз об этом думала. Сейчас она сказала это Ингеборг, и та тут же ответила:

– Человек должен чувствовать в себе призвание и точно знать, что необходимо людям. Я этого не знаю. А ты?

Нет, Каролина не стала бы прямо утверждать, что знает…

– Вот видишь! Ничего хорошего не выйдет, если мы бросим нашу работу! – вырвалось у Ингеборг.

Возразить тут нечего, и Каролина не возражает, но тем не менее все равно есть над чем подумать… Ингеборг ловит ее взгляд.

– Не вешай носа! Это вовсе не значит, что мы увиливаем от ответственности. Ведь мы стараемся делать все, что в наших силах…

– Говори за себя! Ты целыми днями вяжешь крючком и на спицах, всегда участвуешь в благотворительных сборах и во всем таком прочем, ты, конечно, можешь так говорить о себе. Но я… Я из тех, кто увиливает и прячется, потому что меня раздражает эта война.

Ингеборг задумчиво отвечает:

– Увиливать от ответственности можно по-разному. Я вот вяжу… И кто знает, не вяжу ли я это просто для того, чтобы заглушить голос совести. Я нисколько не лучше тебя. Не заблуждайся.

– Ну да… ты во всем лучше меня.

– Нет. Я всего лишь лучше тебя умею играть в прятки сама с собой.

Тут Каролина вынуждена улыбнуться.

– Разве ты не знаешь, что я лучший в мире игрок в прятки?

– Нет, я этого не знала.

Они сидят дома у Каролины, и Ингеборг уже собирается уходить, но тут вспоминает кое-что и достает из сумки газету.

– Вот! Прочти статью на шестнадцатой странице, и у тебя появится другая тема для размышлений. Статью написала Элин Вэгнер.

Ингеборг уходит, Каролина берет газету, и едва успев развернуть ее, впивается взглядом в первую страницу.

На ней фотография и заголовок.

ГЕРОЙ ВОЙНЫ ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ!

Статья посвящена Максимилиаму Фальк аф Стеншерна.

На фотографии он в обществе нескольких других офицеров. Каролина не верит собственным глазам – это действительно он. Снимок, должно быть, сделали в Париже, перед тем как Максимилиам уехал в Адрианополь.

Одного из офицеров Каролина тоже узнает: это молодой француз, близкий друг Максимилиама. Однажды он даже был приглашен на ужин в парижский дом Стеншерна. Тогда он без конца строил глазки Розильде, и Арильд решил, что француз дружит с его отцом именно из-за дочери.

Значит, Максимилиам в Швеции!

Наверно, он дома уже несколько недель. И никто не написал ей?!

И где же сейчас мама?

Ведь она собиралась уехать из дома, когда он вернется!

В газете сухо сообщалось следующее.

Максимилиам сыграл решающую роль во взятии Адрианополя. Его батальону удалось пробить брешь в защитной линии турок и начать штурм. Во время уличных боев Максимилиам вместе с тремя французскими офицерами оказался в турецком тылу.

Он был ранен, французы бросились к нему, чтобы переправить в безопасное место, но были окружены превосходящими силами противника. Все четверо попали в плен и вместе с отступающими турками оказались вдалеке от своей армии.

Поскольку и Максимилиам, и французские офицеры участвовали в осаде как добровольцы, к ним отнеслись более-менее хорошо, как к наемникам, а когда они отказались войти в состав турецкой армии, их отправили в тюрьму, где с ними обращались, как с обычными преступниками.

У Максимилиама была задета вся правая сторона, он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. Его состояние еще больше ухудшилось, поскольку во время долгого заключения он вообще не получал никакого ухода.

Возможно, ему суждено было бы умереть в тюрьме, если бы французским офицерам не удалось путем различных посулов и ухищрений связаться с французским посольством в Константинополе, и в результате дипломатических шагов пленники были освобождены и отправлены во Францию. Это случилось как раз накануне того, как Турция вступила в мировую войну на стороне великих держав.

В Париже Максимилиам наконец-то, благодаря своим французским друзьям, получил необходимое лечение. И только теперь, спустя почти полгода, у него появилось достаточно сил, чтобы вернуться домой. Он возвратился в Швецию через Лондон.

В газете приводилось короткое интервью с самим Максимилиамом, в котором он признавался, что труднее всего в тюрьме было переносить тоску по семье. Тайком послать хотя бы какую-то записку родным было вначале совершенно невозможно. Да и позже, когда удалось связаться с французским послом, решение их дела растянулось на долгое время, и попытки связаться с внешним миром были связаны с прямой опасностью для жизни. Нельзя было рисковать возможным спасением.

Ко всему прочему Максимилиам все время рассматривался как французский гражданин. Это не было его выдумкой, произошла ошибка, поскольку он действовал вместе с французами и был взят с ними в плен, да и к тому же – согласно документам, которые были у Максимилиама при себе, – он проживал в Париже. Эта случайность оказалась решающей. Для турок в связи с грядущей войной было опасно вступать в конфликт с Францией. Если бы обнаружилось, что Максимилиам на самом деле гражданин Швеции, кто знает, как бы все повернулось.

Поэтому все письма и сообщения доставлялись на адрес дома Максимилиама в Париже. А там не было никого, кто мог бы переслать их. Дом пустовал. Писать в Швецию напрямую было слишком рискованно. Это могло сразу привлечь внимание.

По этой причине от Максимилиама не было никаких вестей. Когда же он наконец оказался в Париже и снова смог писать сам, уже разразилась мировая война. И его письма не доходили.

Так сообщалось в газете.

Но Каролина хотела знать больше.

В первую очередь, не получил ли Максимилиам серьезных увечий вследствие ранения. Это было непонятно из интервью. Он жив, и это главное!

Во-вторых, Каролине, конечно же, хотелось быть рядом с братом и сестрой и разделить радость возвращения их отца. Розильда так тосковала по нему и все это время верила, что он жив и однажды вернется к ним. Подумать только, как она сейчас счастлива! И как счастлив Арильд, который всегда гордился отцом!

В порыве ликования Каролина едва сдерживается. Ей не терпится бросить все и немедленно сесть в поезд, поехать прямо в Замок Роз и лучше всего в сопровождении целого оркестра! Если бы у нее были деньги, она бы так и сделала. Наняла бы духовой оркестр. Превратила бы все в настоящий праздник. Но сейчас у нее, к сожалению, просто нет денег. Хорошенько подумав, она отказывается от этой затеи…

Кстати, дело не только в деньгах. Но и в маме тоже… Каролина так долго не получала от нее никаких известий, что не решилась бы предпринимать что-либо сама.

И все же надо послать несколько строк. Чтобы показать всем в замке, что она тоже радуется. Каролине и в самом деле кажется, что теперь все наладится.

Она пишет два письма: одно – Максимилиаму, в котором приветствует его возвращение. И другое – Арильду и Розильде. Маме Каролина так и не написала. Она берет перо, хочет написать, но не может. Она совершенно не знает, что сейчас происходит с мамой. Помирилась ли она с Максимилиамом?

Несколько дней спустя, прогуливаясь вечером с Ингеборг при свете луны, Каролина проходит мимо дома на улице Сведенборга и, как обычно, поднимает взгляд на окна маминой квартиры. И вдруг видит в них свет. Сердце у Каролины уходит в пятки. Она замирает и теряет нить разговора.

– Что случилось? – спрашивает Ингеборг.

Но Каролина молчит. Позднее, когда они с Ингеборг расстаются, Каролина берет ключи от маминой квартиры и возвращается на улицу Сведенборга – однако в окнах снова темно. Может, ей показалось? Вдруг это светилось окно рядом?

Каролина стоит у двери парадного, глядя на мамины ключи, которые позвякивают в руке: может, подняться в квартиру и посмотреть? Для полной уверенности. Что это за свет в окне? Остается только открыть дверь, войти и проверить.

Но все, конечно, не так-то просто…

Собственно, зачем проверять?

Если мама в Стокгольме, она даст о себе знать.

А если она не дает знать, значит, у нее есть на то свои причины.

Нет, проверять глупо…

Но в конце концов, Каролина все же решает подняться, осторожно отпирает дверь парадного и на цыпочках крадется по лестнице вверх. Сердце бешено колотится, и она чувствует себя воришкой. Возле маминой двери она останавливается, прикладывает ухо и прислушивается. Ни звука. Каролина ждет. Во всем доме полная тишина. Даже немного жутковато. А ведь не так уж и поздно…

Каролина перебирает в руке ключи, но отпереть квартиру не решается.

Через минуту она уже снова спускается вниз по лестнице. Луна светит в окно парадного, расчертив каменный пол лестничной площадки на квадраты. Когда Каролина была маленькой, она жила с мамой в доме, где на полу в прихожей луна тоже часто рисовала классики. Каролина любила по ним прыгать. И сейчас она делает то же самое: снимает туфли и прыгает в лунные классики. В полной тишине.

На одной клеточке светится белым ортоцератит. Точно так же, как когда она была маленькой! Каролина старается не наступить на него, потому что это может принести несчастье.

Ей удается и сейчас не задеть ортоцератит, хотя ступни ее выросли, и ей сложнее уворачиваться.

Допрыгав до конца, Каролина надевает туфли, сбегает по лестнице и оказывается на улице.

В мамином окне по-прежнему темно.

Каролине не хочется отправляться домой, и она идет немного вперед по улице и назад, через площадь Адольфа Фредерика: каждый раз, проходя мимо угла улицы Сведенборга, она смотрит наверх, на окно – не загорится ли там свет. Но он не загорается, и Каролина возвращается домой и ложится спать. Спится ей беспокойно, но ничего не снится.

На следующий день она, как обычно, идет в театральную школу, сталкивается на углу улицы с Соглядатаем и пытается выкинуть все случившееся из головы.

Возможно, никакого света в окне и не было.

Скорее всего, это луна отсвечивала в оконном стекле.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

После премьеры – 29 мая 1915 – ночь.

«Каролина!

Это было боевое крещение, и ты прошла его!

Твоя Иоанна великолепна. Прекрасна. Благородна. И в то же время проста и естественна, как ты и хотела ее изобразить. Один раз в самом начале создалось впечатление, будто ты немного зажата и не осмеливаешься выпустить свою Иоанну. Но это было всего лишь мгновение. Вскоре ты дала ей полную власть.

Ты наделила свою Иоанну крыльями и позволила ей взлетать все выше и выше, пока она, наконец, не достигла тех возвышенных сфер, в которых ей суждено было прожить жизнь. Свою величественную одинокую жизнь.

Спектакль стал настоящим событием. Не только для публики, но и в не меньшей степени для тебя самой.

Полагаю, твоя скромность мешает тебе утверждать это, и потому я хочу выразить тебе мое мнение до того, как на тебя нахлынет волна других впечатлений и мнений людей извне, как близких, так и совсем чужих. Возможно, со временем появятся рецензии, которые озадачат тебя и собьют с толку. Не обращай на них особого внимания, просто прислушивайся сама к себе.

Во всяком случае, люди, сидевшие в зале, были глубоко тронуты твоей игрой, этого ты не могла не заметить.

Если бы ты не торопилась домой, то, безусловно, получила бы тому подтверждение. Многие зрители ждали, что ты выйдешь после спектакля – особенно некто, очень для тебя важный, – но ты просто убежала и все…

Больше я не стану сейчас писать, но если ты когда-нибудь начнешь сомневаться в собственном успехе, это письмо, в котором я изложила свои самые первые впечатления, должно придать тебе уверенности. Для этого я его и написала.

Твоя Сага».

Утро после премьеры 29/5 1915

«Дорогая Сага!

Нет, я совершенно не скромничаю.

Почему ты так решила?

Не из-за того ли, что меня словно ветром сдуло, когда кончился спектакль?

Если так, то в этом нет ничего примечательного. Просто мне было нужно побыть одной. Я еще настолько сильно ощущала в себе Иоанну, что мне совсем не хотелось видеть кого бы то ни было. Даже Ингеборг, от которой я действительно постаралась скрыться, но я уверена, она поймет почему.

Она и сама поступила бы так же.

К тому же она знает, как трудно мне пришлось в последнее время, когда моя вера в собственные силы, прямо сказать, не возносилась до небес, а надежда то и дело сменялась отчаянием. То меня охватывало непоколебимое убеждение, что я нашла верный путь, то все в один миг рушилось. И все время в душе меня подтачивала тревога, что в характере моей Иоанны чего-то недостает, чего-то очень существенного, совершенно необходимого, что может разрушить ее образ. Но я никак не могла понять, чего же именно. Порой я едва не впадала от этого в панику.

И лишь в самую последнюю минуту, уже стоя на сцене, я вмиг все поняла! Это было словно озарение. И вот что, Сага, теперь я наверняка знаю, что из меня выйдет неплохая актриса.

Это произошло в самом начале. Я стояла на сцене в полной растерянности, но затем внутри меня произошло что-то таинственное, во мне будто зажглась некая надежда, которая постепенно переросла в уверенность в победе. Примерно такое особенное чувство бывает, когда знаешь, что сражаешься за правое дело.

Тихое ликование, трепетное торжество.

На мгновение мне далее показалось, что я – как говорила Ингеборг – своей игрой внесла свой вклад в борьбу за мир. Это звучит несколько самонадеянно, однако так оно и есть: душа моя была настолько преисполнена смирением и такой безграничной благодарностью – Господу Богу и всему миру – за то, что мне довелось пережить такое.

В этот миг я вдруг поняла, что испытываю это благоговение тоже благодаря Иоанне. Удивительно, что раньше я об этом не подумала. Но на сцене мне сразу стало ясно, что, конечно же, Иоанна должна была испытывать такую благодарность! Ею движет не только призвание, которое я раньше понимала как тяжелый долг и жертву. Хотя, конечно, это и долг, и жертва. Особенно если вспомнить о Лионеле, враге Иоанны, в которого она влюбилась с первого взгляда. Но главным в ее образе было, безусловно, безграничное чувство благодарности. Именно оно, это чувство, в конце концов помогло ей освободиться и возвыситься над самой собой. Иоанна никогда не смогла бы исполнить свое предназначение без этого благоговения, которое в свою очередь довелось пережить и мне, и которое от начала до конца пронизывает всю пьесу.

Это помогло мне превзойти саму себя. Я ощущала себя просто-напросто величайшей. Я знала, что играю прекрасно.

Но тогда я не хотела этого слышать от кого бы то ни было. Все казалось таким хрупким. Одно – два слова – и все разлетелось бы вдребезги.

Так я чувствовала себя тогда. Теперь я стала сильнее.

Если бы я сыграла чуть хуже, то, конечно, наслаждалась бы тем, как меня расхваливают на все лады. И ни капельки не стала бы от этого сильнее.

А так я вовсе не нуждаюсь в похвале.

Ты можешь подумать, что я донельзя самоуверенна, но именно это я чувствовала тогда. Единственное, чего мне хотелось после спектакля, так это уединения вместе с Иоанной, которая долгое время так жестоко терзала мою душу.

Теперь, когда нам наконец удалось постичь глубинную суть друг друга и все же остаться полностью независимыми и свободными, мы должны вместе пережить минуты нашего триумфа.

Я, Каролина Якобссон, сумела создать образ Иоанны Лотарингской – такой, какой ее задумал Фридрих фон Шиллер, – может быть, конечно, он и не узнал бы ее, но я осмеливаюсь полагать, что она бы ему весьма понравилась. Во всяком случае, благодаря ему мы с Иоанной стали друзьями навек.

Ко всему прочему Иоанна помогла мне понять: если мы хотим успеха у зрителя, то не только она должна раскрыться мне. Но также и я должна раскрыться ей. И первый шаг должна сделать я, а не она.

Вначале я этого совсем не понимала. Я топталась на одном месте и считала, что Иоанна буквально обирает меня до нитки. Нет, больше того. Она высасывает всю мою душу, полностью лишая меня моей духовной сущности, но даже этого ей было мало, потому что это изумительное дитя в облике женщины ничто не может пресытить. Она хотела завладеть всем. Ничего не оставляя мне.

Да, какое-то время я плохо думала о ней. До той поры, как выяснилось, что на самом деле это я хочу взять от Иоанны все, чем она владеет и распоряжается, – и не желаю дать ей ничего взамен. Я исказила роль до безумия, но сама того не замечала.

И только когда я вконец извела себя, когда была готова сдаться, я вдруг ощутила облегчение. Я не могла больше сдерживать свои чувства – невидимые двери внутри меня распахнулись, и туда ворвалась торжествующая Иоанна во всем своем великолепии. И с тех пор она стала повелевать мной, однако прислушиваясь к моему мнению и принимая мои советы. По крайней мере, изредка. Поэтому, когда мы – я и Иоанна – вышли на сцену, мы были полностью уверены друг в друге. Хотя в последний миг за кулисами у меня просто ноги подкашивались от страха, что мне предстоит оказаться лицом к лицу с публикой. Это было ужасно. Я вдруг испугалась.

Как будто публика – это чужеродное многоглазое чудовище, подстерегающее меня темноте, готовое вот-вот кинуться и проглотить меня.

Чтобы защититься, я все теснее прильнула к Иоанне и постаралась спрятаться за ней. Я прикрывалась ролью, как щитом, вместо того чтобы войти в нее, и потому моя игра выглядела натянутой.

Но, к счастью, вмешалась Иоанна. Она невозмутимо вышла из меня и взяла бразды в свои руки. Я не успела испортить нашей дружбы. Иоанна дала мне понять, что я едва не предала… Не только ее! Но также и Шиллера. И театр. И публику. И прежде всего саму себя.

Она не могла этого допустить. И пожелала воплотиться во мне. Немедленно! И без всяких жеманностей.

Так я преодолела свою неуверенность. И явила Иоанну! Я чувствовала ее всем своим телом, каждой клеточкой мозга и всеми фибрами своей души. Исчезло все, кроме Иоанны.

Это было поразительное ощущение!

Само собой разумеется, после такой игры мне было необходимо уединиться!

Потому-то я и сбежала. Я не смогла бы тогда поддержать ни одного разговора.

Ни с кем.

Я вернулась домой и полночи ходила из угла в угол, упоенная успехом. Наталкиваясь на мебель, которая стояла на пути. Я даже не зажгла лампу, а просто шагала туда-сюда в темноте – не знаю, как долго. Наконец мы заснули, я и Иоанна, и постепенно расстались друг с другом во сне. Но я знаю, она вернется ко мне, когда нам снова нужно будет вместе выйти на сцену. Мы не покинем друг друга. Частичка Иоанны будет всегда жить во мне.

Утром, когда я проснулась, все показалось мне невероятным.

Что же со мной на самом деле случилось?

В том, что все прошло хорошо, у меня не было никаких сомнений. Всем, что происходило на сцене, управляла я сама.

Однако мне было неподвластно то, что происходило в зале.

Кто были те люди, которые сидели там, в темноте?

Я не попыталась это выяснить до начала спектакля. Не осмелилась. Моя задача быть там, наверху, на сцене, а не внизу, среди публики.

И вдруг я поняла, что мое сознание каким-то образом выделило из публики чье-то знакомое лицо! В самом начале, когда я неожиданно потеряла уверенность и едва не потеряла всякую связь с Иоанной.

Чье же это было лицо?

Я когда-то видела его – но никак не могу вспомнить, где.

Словно оно стерлось из памяти.

Конечно, я была настолько поглощена пьесой, что все, не имеющее к ней отношение, исчезло из моего сознания. Помню лишь то, что совсем не ожидала увидеть именно это лицо в театре. Не то, чтобы оно было мне неприятно, просто оно сильно взволновало меня. И вот еще: это лицо мелькнуло еще один раз и после спектакля, там, за кулисами, как раз перед тем, как я убежала домой.

Помню также, что ночью кто-то постучался ко мне, но я не открыла. И даже не задумалась, кто бы это мог быть. Но мне пришло в голову, что я забыла запереть входную дверь, и через какое-то время я спустилась вниз, к входной двери, и заперла ее на ключ. Там никого не было. Другого я и не ожидала. Иначе бы я не спустилась.

Стало быть, кто-то все же искал меня.

Вряд ли кто-то особенный.

Хотя, может, и особенный. Сага, ты что-нибудь об этом знаешь?

Твоя К.»

30 мая

«Каролина!

Ты неисправимый Тайник теней!

Я не знаю никого другого, кто умеет так выкручиваться, как ты. Это просто невероятно. Как только у тебя ум за разум не заходит?

Но не пытайся выкрутиться сейчас!

То, что случилось в театре, известно тебе не хуже меня! Кстати, в темноте зрительного зала перед тобой мелькнуло не одно лицо. А несколько.

Дело в том, что тебе во время и сразу после спектакля было не до других людей, и ты решила попросту стереть их из сознания и забыть. Но сейчас ведь тебе уже нет необходимости наводить тень на плетень таким вот нелепым способом.

Ты что, кокетничаешь или трусишь?

Встряхнись же и постарайся разобраться во всем этом!

Обещаю тебе помочь.

Твоя Сага!»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕМЬЕРА

Драма для кинематографа

Автор К. Я.

Действующие лица в порядке появления на экране:

ЛИДИЯ

АРИЛЬД

НЕИЗВЕСТНЫЙ

ИНГЕБОРГ

ОТЕЦ

БЕРТА

КАРОЛИНА

ДАВИД

Возле большого театра горят фонари. Ранний вечер. Только-только начинает смеркаться. Возле театра то и дело останавливаются пролетки и автомобили.

Люди в вечерних туалетах и мехах поднимаются по лестнице, образуя толпу у входа. Из пролетки выходит ЛИДИЯ, красивая дама среднего возраста, вся в черном. Лицо ее скрывает широкополая шляпа. С ней молодой человек. Это АРИЛЬД, ее сын. Лидия, обгоняя остальных, торопливо поднимается по лестнице. В это время сын расплачивается с извозчиком.

В толпе мы замечаем еще одного молодого человека серьезной наружности с робким, но внимательным взглядом. Это НЕИЗВЕСТНЫЙ. Он идет позади Лидии, но около входа учтиво обгоняет и открывает ей дверь. Лидия благодарит его легким кивком. Затем оглядывается в поисках сына, который поднимается по лестнице. Арильд ускоряет шаг и проходит мимо молодой светловолосой девушки, ИНГЕБОРГ, которая идет не спеша. Арильд останавливается, поджидает ее и открывает перед ней дверь.

Ингеборг улыбается ему. Он улыбается ей в ответ. С минуту они стоят в дверях и смотрят друг на друга, вокруг них толпятся люди. Арильд все еще держит дверь. Люди идут непрерывным потоком. Тут он замечает свою мать, которая ждет его в фойе. Он направляется к ней, и блондинка исчезает в толпе, двигающейся в противоположном направлении.

В ФОЙЕ.

Дама в черном идет по расчерченному на черные и белые квадраты полу. На мгновение она останавливается и торопливо озирается. В толпе позади нее мелькает фигура серьезного молодого человека, которого мы называем Неизвестный. В глубине зала собралась группа людей. Дама замечает их и быстрым шагом направляется в их сторону. Она ищет глазами сына, замечает его у входных дверей, где он только что купил программку, – Лидия машет ему рукой, чтобы он знал, где она. Арильд замечает ее жест и спешит к ней. Мать тревожно оглядывается. Пытается спрятаться в толпе. Вдруг появляется пожилой мужчина – ОТЕЦ. Он издали следит взглядом за Лидией. Рядом с ним молодая девушка, это БЕРТА. Она также замечает даму с сыном, улыбается им и хочет подойти к ним, но Отец удерживает ее, берет за руку и неодобрительно качает головой.

Берта кивает в ответ и подчиняется, однако Отец продолжает держать ее руку в своей и ласково гладит. Берта отвечает ему улыбкой. В следующий миг Берта замечает ровесницу – светловолосую Ингеборг, которая стоит в стороне и листает программку. Она вырывает руку из руки Отца и подбегает к девушке, которая не успела ее заметить.

БЕРТА. Ингеборг!

ИНГЕБОРГ. (изумленно вздрагивая). Берта!

С минуту они стоят, напряженно разглядывая друг друга. Затем Берта раскрывает руки, и девушки бросаются друг другу в объятия.

В ЗРИТЕЛЬНОМ ЗАЛЕ.

Представление только что началось. Свет погас. Занавес поднят. Короткий кадр – вид сцены с задних рядов зрительного зала.

Выход Каролины. Мы видим ее в главной роли Иоанны Лотарингской. Кадр немой. Текстом не сопровождается.

Наезд камеры крупным планом на лицо Каролины. Ее глаза пристально смотрят в зал. Взгляд испуганно скользит по зрителям. На ее лице – бессилие и отчаяние. Теперь камера направляется в зрительный зал. Мы видим то, что видит Каролина.

В темноте перед ней высвечиваются обращенные к ней лица – одно за другим.

Лицо Лидии. Отца. Берты. Арильда. Ингеборг. Неизвестного.

Сначала камера медленно движется между этими страшными лицами, показывая их одно за другим – то есть они кажутся страшными Каролине. Затем кадры мелькают, превращаясь в череду лиц, подобно той, которую видишь, кружась на карусели. Затем мы видим застывшее лицо Каролины. Наконец карусель останавливается.

Каролина собирается с духом и берет себя в руки. К ней возвращается уверенность. Она вновь оживает. Далее – короткий отрывок из спектакля. Сцена, в которой Иоанна представляется королю и архиепископу. На экране видны титры:

ИОАННА:

Святой отец, меня зовут Иоанна; Я дочь простого пастуха; родилась В местечке Дом-Реми, в приходе Тула; Там стадо моего отца пасла Я с детских лет…

Кадры зрительного зала. Все слушают, затаив дыхание.

Затем финальная сцена на иоле боя: Иоанна стоит со знаменем в руках, смертельно раненная после того, как спасла жизнь королю.

ИОАННА:

О, что со мною?.. Мой тяжелый панцирь Стал легкою крылатою одеждой… Я в облаках… я мчуся быстротечно… Туда… туда… Земля ушла из глаз; Минута – скорбь, блаженство бесконечно.

Знамя выпадает из рук ее, и она, мертвая, на него опускается; все стоят в горестном молчании. Король подает знак – и тихо склоняют на нее все знамена, так что она совершенно ими закрыта.

Спектакль окончен. Успех. Публика восхищена. Занавес опускается и снова поднимается. Зрители аплодируют. Среди них мы видим Лидию, Отца, Берту и прочих.

Актеры кланяются. Они выходят на поклон несколько раз.

Неизвестный поспешно покидает зал. Вслед за ним и Отец.

Но Берта остается и продолжает аплодировать. В то же время она оглядывается на зрительный зал. Замечает Арильда и Лидию. Выбирается из своего ряда и спешит в их сторону.

Занавес опускается в последний раз. Публика непрерывно аплодирует. Исполнители главных ролей выходят на авансцену.

С ними нет только Каролины. Зрители требуют ее. Напрасно.

Ингеборг, которая время от времени мелькала в зале, аплодируя изо всех сил, неожиданно покидает зал.

ЗА СЦЕНОЙ.

Каролина пробегает между кулис. Давид, исполнявший роль короля Франции Карла VII, окликает ее. Давид обнимает Каролину и целует в щеку.

ДАВИД. Ты была великолепна!

КАРОЛИНА. Спасибо! И ты тоже, Давид.

ДАВИД. Ты придешь на вечеринку?

КАРОЛИНА (качает головой). Нет, я занята.

ДАВИД. Отлично. Тогда я тоже не пойду.

КАРОЛИНА (убегая от него). Прости, я тороплюсь!

Но через несколько шагов она сталкивается с бегущей навстречу Ингеборг. Давид остается на месте.

ИНГЕБОРГ. Тебя вызывает публика. Выйди опять на сцену. И ты, Давид! Какой успех!

ДАВИД. Как я и говорил… Пойдем же, Каролина!

КАРОЛИНА (убегая). Нет, нет, мне хватит. Ингеборг, ты не хочешь пойти вместе с Давидом на вечеринку? Я не могу…

Каролина бежит по лестнице наверх, к гримерной. Вдруг перед ней вырастает Неизвестный. Он протягивает ей цветок, но она не берет его, а стремительно пробегает мимо вверх по лестнице. Неизвестный остается на месте. Поднявшись, Каролина останавливается и смотрит через перила вниз. Неизвестный все еще стоит там. Он делает шаг в ее сторону, протягивая букет. Она качает головой, отворачивается и бежит прочь. Возле гримерной ее ждет Отец. Она замечает его сразу, как только оказывается в проходе, и на минуту застывает в нерешительности, но затем снова идет вперед.

Отец подходит к ней с цветами. Каролина останавливается.

ОТЕЦ. Я только хотел…

КАРОЛИНА. Извините, господин, я тороплюсь. Она бросается к двери гримерной, открывает ее и запирается изнутри.

В дверь стучат. Каролина стоит прямая как свеча, напряженно глядя на дверь. Затем отходит и начинает смывать грим. Дверь она так и не открывает.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЦЕНЫ

Что будет в пьесе далее, Каролина не имеет никакого понятия. Да это и совершенно неважно. Может, из этого вообще ничего не выйдет. Как обычно. Тут нужен какой-то иной прием, до которого она еще не додумалась.

Может, стоит начать с чего-то вроде вводного рассказа?

Будто бы она, Каролина, пожилая актриса, которая на склоне лет оглядывается на свою прошлую жизнь. Она сидит перед темным окном со шторой, задрапированной под театральный занавес. За окном, позади ее седой головы, летят в ночь крупные снежинки. Впечатляюще, однако довольно банально.

В таком случае стоит сделать Неизвестного своим возлюбленным. Тогда бы все пошло как по маслу. У него красивое лицо с такими необыкновенными глазами. Но будет трудновато найти подходящего актера на эту роль.

Давид исключается. Не тот тип мужчины. Хотя ему удается любая роль.

А как замечательно он сыграл короля! Ту роль, которую вначале едва не загубил. А сейчас он просто бесподобен!

Интересно, а как там у него сейчас с крошкой Эдит? Во всяком случае, в зале ее не было и спектакля она не видела.

Каролина не хотела спрашивать Давида об этом. Возможно, худшее уже позади. Ингеборг так думает. Хотя, конечно, он не захотел пойти на вечеринку по случаю премьеры, вероятно потому, что собирался встретиться с Эдит.

Но тем не менее Ингеборг считает, что их отношения подходят к концу. Она уверена, что Давид уже сделал свой выбор. Он выбрал театр. А не Эдит. Хотя он вряд ли разлюбил ее. Он наверняка надеется, что она в конце концов передумает. Но в это с трудом верится. Эдит – упрямая девушка. Она может что угодно довести до крайности.

В сущности, они совсем не подходят друг другу, Давид и Эдит. Может, Давид сейчас начинает это понимать? Вообще-то все выглядело так, как будто ему хотелось пойти на вечеринку, но только если с ним пойдет Каролина. Вряд ли он отказался только ради Эдит.

Каролина только что получила от Давида небольшое письмецо. Он пишет:

«Мадмуазель,

Бог создал человека по своему образу и подобию.

Так нас учили, не правда ли?

Однако очевидно, что он то и дело терпит фиаско. Люди могут выглядеть как угодно. Это довольно страшная мысль, потому что до сих пор неизвестно, кого из этих людей Господь считает подобным себе.

А может, замысел его состоит в том, чтобы мы сами узнали это? Вполне возможно.

Иногда, когда я воображаю себя великим мыслителем, то размышляю над подобными вопросами.

Однако теперь мне больше не придется ломать над этим голову. Потому что я нашел ответ.

Этот человек – ты, Каролина! Ты и никто другой.

Потому что никто на свете не может быть такой божественно прекрасной, как твоя Иоанна.

И нам всем остается лишь благодарить тебя за то, что ты преподнесла нам такой изысканный дар.

Тот самый бесценный божественный образ!

Я безмерно счастлив, что мне довелось лицезреть это чудо.

Твой неизменный «обожатель»

Давид Л.»

Сумасшедший Давид. Она тронута до слез. Но он должен знать, как превосходно сыграл сам, как много он сделал для всей пьесы и в первую очередь для ее Иоанны. Об этом надо ему написать как можно скорее.

Однако Каролина получила несколько писем. Отклики на спектакль уже поступают. Вся квартира заставлена цветами.

Большой букет весенних цветов прислали Берта и папа.

В записке папа написал следующее:

«Моя дорогая девочка!

Спасибо за чудесное представление! Мы с Бертой в полном восторге. Это ты услышишь позднее и от нее самой.

Сейчас я пишу лишь от себя лично. Что мне больше всего понравилось в твоей Иоанне – это ее любопытные глаза. Глаза, которые хотят знать все!

Я желаю им удовлетворить свое любопытство.

Но я тебе в этом не могу помочь, как ты сама понимаешь. И как знать – может, это и к лучшему. Невозможно узнать все в жизни. Это я понял на собственном опыте за все те годы, что я занимался Эмануэлем Сведенборгом.

Ты до дна погрузилась в свою Иоанну.

А я погружен в свой труд о Сведенборге.

Как выясняется, мы с тобой можем хорошо друг друга понять.

Да, Каролина, возможно, наше любопытство – это самое большое богатство в жизни.

Что касается остального, то наш дом всегда открыт для тебя, ты это знаешь, не так ли?

Удачи тебе, моя девочка! Так держать!

С наилучшими пожеланиями, твой друг К. В.

Р.S. Пожалуйста, не зови меня больше «хозяин». Нельзя ли как-нибудь иначе? Искренне надеюсь, это было в последний раз».

К. В. – Карл Вильгельм. Может, он хочет, чтобы Каролина называла его так?

Это кажется ей странным. Про себя она всегда называла его «папа». И ей не удастся переучить себя. Поэтому ей легче сказать «хозяин», поскольку это действительно звучит нелепо. Просто как шутка.

В сердце «папа» – а на языке «хозяин»!

Так тому и быть. Как-нибудь она объяснит ему все это.

Письмо отца наполняет ее радостью. Прочитав его в первый раз, она тут же выучила его наизусть, но все равно перечитывает снова. И снова, и снова…

Мама прислала белые розы. Она пишет:

«Каролина, милая моя!

Какая ты умница! Какая талантливая! Я глубоко тронута.

Прежде всего, конечно, тобой, моя дорогая детка.

Я всегда восхищалась Жанной д'Арк. Еще с тех пор, как прочла о ней в школе. И поэтому видеть свою собственную дочь в этой трогательной и красивой роли – для меня настоящее счастье.

Радость и утешение.

Ведь я пережила тяжелое время, я уехала из дома и путешествовала. Мне очень тревожно, нигде я не могу найти покоя. Так бывало со мной всегда. С тех пор как умерла моя мама, и я совершила тот ужасный поступок. Конечно, сколько бы я ни прожила, мне никогда не искупить этого греха, я поняла это.

Мы условились с Максимилиамом, что он пришлет мне весточку, если захочет встретиться.

Он дома уже несколько недель, но пока не дал о себе знать. Я не знаю, что происходит сейчас в замке, Арильд заехал ко мне лишь за тем, чтобы пойти вместе со мной в театр, и восхищен тобой не меньше меня. Но сейчас он уже вернулся домой. Я считала, что вам нужно было встретиться, но Арильд решил с этим подождать. Я не стала спрашивать почему. Я теперь вообще ни о чем не спрашиваю.

Розильда осталась на этот раз дома с отцом, ей не хотелось покидать его, но она просила передать тебе, что приедет взглянуть на твою игру позднее.

А я сама скоро снова куда-нибудь отправлюсь. Из-за войны за границу не получится. Может, в Норвегию. Во всяком случае, я не могу больше слоняться здесь без дела, никому не нужная.

Другое дело – в Замке Роз. Там у меня есть Герда и ее дети. У них все идет хорошо, ты знаешь. Они всегда приносят мне большую радость. Мне даже кажется, что я немножечко по ним скучаю.

Если захочешь увидеть меня, я сейчас живу на улице Сведенборга, по крайней мере ближайшие несколько дней. Потом не знаю…

Сама я не буду искать встречи с тобой. Тебе, наверное, необходимо сейчас побыть одной после такой напряженной работы. Твой успех был поистине заслуженным.

Я так горжусь тобой и так рада за тебя, моя дорогая, дорогая девочка.

Нежно обнимаю, твоя мама».

Она подписалась «твоя мама», однако письмо писала Лидия Стеншерна. Это очевидно. И розы тоже от нее. Для вящей убедительности она написала письмо на почтовой бумаге с фамильным гербом. На нем и на конверте золотыми буквами сверкает ее имя: Лидия Фальк аф Стеншерна.

Характерно и то, что она назвала Иоанну по-французски – «Жанна д'Арк». Это само по себе правильно. Ее звали именно так. Но в Швеции ее называют Иоанна. Когда хотят подчеркнуть, как любят ее. Если же держатся отстранено, то называют Жанной д'Арк.

Вот в чем тут дело!

Но маме это простительно. Судя по письму, сейчас она, видимо, чувствует себя бездомной и в той или иной степени отвергнутой. Конечно, жаль ее, но Каролина ничем не может ей помочь.

И все-таки со стороны Лидии было очень любезно написать ей, и Каролина, разумеется, как можно скорее ответит ей благодарным письмом. Однако навестить ее на улицу Сведенборга она пойдет вряд ли.

А папа? Не надо ли его тоже поблагодарить?

Нет, пожалуй, не стоит. Каролина лучше поговорит с ним при встрече. Как-нибудь… когда-нибудь…

Каролина подходит к зеркалу и с улыбкой смотрит в свои глаза.

Любопытные глаза – неужели это правда?

Да, конечно! Теперь она это видит. Она унаследовала папины глаза.

И как она раньше этого не замечала! Папины глаза…

Просто замечательно! Какое облегчение…

У Клары де Лето не было любопытных глаз. Напротив. Ее глаза ничего не хотели видеть.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Нет. Все произошло слишком быстро.

Каролина ничего не понимает.

Работа, все эти недели и месяцы терзаний. Но также и удивительной радости. И вдруг все закончилось. После нескольких представлений. Это так мало. И так жестоко. Она никогда не думала, что все может так быстро кончиться. Иначе она подготовила бы себя к этому. Чтобы не чувствовать себя такой потерянной. Но Каролина живет мгновением. Так живут те, кто ощущает себя в центре событий. Забывая о времени и пространстве.

А потом вдруг ничего не остается.

Совсем ничего.

Это совершенно непостижимо. Сейчас, по прошествии долгого времени, чувствуешь его невероятным, как сон. И удивляешься от того, что вдруг потеряла почву под ногами. Исчезли все приятели, разбежались в разные стороны, и Каролина оказалась одна, всеми забытая, совершенно опустошенная, не знающая, куда идти дальше. Как будто бытие потеряло точку опоры, стало неясным и переменчивым.

А ведь она так боялась устать. Она думала, что через несколько представлений просто превратится в попугая. Что ее будет просто тошнить от всего. Сейчас она почти мечтает, чтобы ей все надоело. Может, тогда не было бы настолько больно.

Но все случилось совсем наоборот. Ни один спектакль не был похож на другой. Внутри нее все время рождалось что-то новое. Нет, она ни разу не повторилась. И никто из других актеров тоже. Они каждый раз были разными. Ничто не прошло даром.

Каролина могла бы играть и играть. Вечер за вечером, все лето.

Конечно, они знали с самого начала, что будет всего несколько представлений. Об ином не могло быть и речи, ведь это студенческая постановка, и они должны радоваться уже тому, что смогли дать столько спектаклей, сколько дали. Каролина понимает, но все равно чувствует себя обманутой. Она вдруг стала никем. Внутри нее ужасная пустота. Как будто она, найдя удивительное сокровище, обнаруживает, что у нее его украли. Или будто твой друг, с которым ты только недавно так крепко подружился, взял и исчез.

Каролина рассказала об этом Ингеборг. Безо всяких задних мыслей. Но Ингеборг решила, что это камень в ее огород.

– Так я поступила с Бертой. Я просто взяла и бросила ее. Я не понимала, как дурно поступаю.

Каролина, которая вовсе не имела в виду историю с Бертой, вначале удивилась, но затем поняла, о чем говорит Ингеборг.

– Но ведь вы с Бертой встретились в театре, не так ли? И что? Смогли ли вы увидеться после спектакля и поговорить обо всем?

– Да, смогли. И мне кажется, она понимает меня.

– Разве она ничего не сказала?

– Она сказала, что была страшно расстроена, когда я исчезла, и что я безусловно могла тогда ей довериться. Ведь мы были такими хорошими подругами. Но, с другой стороны, она допускает, что ей было бы сложно понять меня. Она могла бы осудить меня. А я бы этого не перенесла.

– Но она поняла тебя теперь?

– Кажется, да.

– А как она отнеслась к тому, что мы с тобой встретились и подружились?

– Она сказала, что рада за нас.

– Но разве она не удивилась, что я ни разу не упомянула ей твое имя?

– Нет. Я объяснила ей все, как есть, что это я просила тебя молчать. И она поняла почему. Ведь я была просто потрясена, когда узнала, что вы не только подруги, а даже сводные сестры.

Ингеборг посмотрела на Каролину.

– Берта все может понять, – с серьезным видом сказала она.

– Да, это правда. Она всегда старается понять…

Они задумчиво взглянули друг другу в глаза и сменили тему.

Ингеборг не так сильно страдает от того, что подошел к концу их театральный сезон. У нее была небольшая роль в пьесе, которая значила для нее не так уж много. Но, поскольку ей довелось самой играть Иоанну в более ранней постановке, она может понять чувства Каролины. Хотя она никогда не вживалась в роль так глубоко, как Каролина, – Ингеборг говорит, что не впускает персонажей в свою душу.

Но Каролине не верится: неужели это возможно? Просто дело в том, что Ингеборг никогда не приходилось так сильно бороться со своей Иоанной, как Каролине, потому что ее характер более близок Орлеанской деве.

А Каролине пришлось сражаться изо всех сил, чтобы воплотиться в свою героиню. И ей все еще кажется, что, будь у нее возможность сыграть еще раз, она могла бы многое улучшить. Давид сказал ей то же самое, у него возникло то же впечатление. Они прекрасно понимают друг друга, он чувствует себя сейчас столь же потерянным, как Каролина, и места себе не находит.

Они решили устроить своим героям прощальный праздник. Они пойдут в ресторан, правда, они еще не решили, в какой именно, на этот счет мнения расходятся. Поэтому они договорились встретиться у Оперы и немного прогуляться вокруг. Так предложила Каролина. Ей хотелось самой заплатить за свой ужин, но тогда это должно быть не очень дорого, ведь у нее не так много денег. А Давид любит покутить.

Сначала он хочет пойти в Оперный погребок. Каролине удается его отговорить, и тогда он предлагает кафе «Река». Оно тоже находится в здании Оперы и, по мнению Давида, сгодится на худой конец. И он напрочь отказывается бегать вокруг в поисках более дешевого местечка, как хочет Каролина. Это кажется ему в высшей степени недостойным, особенно для такого торжественного случая.

– Ведь речь идет не только о тебе, – наставительно добавляет он, когда Каролина пытается ему возразить. – Мы должны принять во внимание Иоанну и его величество, короля Франции Карла VII. Мы ведь не можем привести их в какой угодно кабак, это надо понимать.

Ничего не поделаешь. Давид не сдается.

У него денег куры не клюют, поясняет он. И вообще, он довольно часто может себе многое позволить. Во всяком случае, когда речь заходит о празднике. Если нельзя погулять по-настоящему, он лучше вообще не будет гулять. Ему откровенно претит трястись над каждой копейкой. В сущности, Каролина точно такая же, но просто она чувствует некоторую ответственность, потому что живет на деньги мамы. А не на свои собственные. Но для Давида это не беда. Он любит проявлять щедрость направо и налево.

Так же, как Каролина, Давид каждый месяц получает деньги от своей матери. Как он выкручивается, когда они кончаются, никто не знает. Он говорит, что это его дело. Если ему и приходится долго «сосать лапу», чтобы иногда кутнуть от души, то это касается только его. А сейчас он решил, что хочет пригласить Каролину в кафе «Река».

Каролина пытается протестовать:

– Тебе нет никакой необходимости платить за меня. В таком случае я могу точно так же пригласить тебя.

– Но ведь это не я приглашаю тебя, Каролина. Это Карл VII просит Иоанну, свою спасительницу, отужинать вместе с ним, – произносит Давид с такой серьезной миной, что Каролина не может не рассмеяться.

– Ах вот так? Тогда другое дело. Тогда ладно. Иоанну легко соблазнить на вкусненькое.

– Так договорились? Карл приглашает Иоанну, да?

Но взгляд у Давида хитрый. Каролина чувствует подвох и отвечает:

– Договорились, если ты позволишь мне самой за себя заплатить…

Тут Давид всерьез рассердился. И обиделся.

– Я думал, мы пойдем в ресторан, чтобы отметить праздник. А не затем, чтобы обсуждать, кто заплатит по счету.

– Но ведь мы и не будем этого обсуждать. Кстати, я и не собиралась платить по всему счету. Только за себя.

Давид вздыхает и мрачнеет.

– Ну почему современные девушки так скучны? Либо они строят из себя образец добродетели и их даже в кафе не заманишь, либо они участвуют в женском движении и стремятся показать, что способны сами заплатить за свой ужин. Почему бы им не стать чуть-чуть беспечнее? Ведь нельзя все время думать о деньгах. Тебе так не кажется?

– Нет, а о чем сейчас, по-твоему, надо думать?

У Давида сделалось такое грустное лицо, что Каролина едва не разозлилась.

– Я хочу показать тебе, как я восхищаюсь тобой. И ничего больше.

Каролине вдруг стало стыдно. Давид говорил совершенно честно.

– Разве я не могу тобой восхищаться? – спросил он и посмотрел на нее нежным взглядом.

– Конечно, можешь. Прости.

– Никаких извинений. Это лишнее. Ты всегда была мне удивительно хорошим другом. А у меня так мало возможностей отблагодарить тебя. И сейчас я хочу предложить тебе бокал шампанского. Старинного вина из французского местечка Дом-Реми в приходе Тула.

Невероятно!

Кто бы мог устоять перед этим?!

Они проводят на редкость удачный вечер. Веселый. И грустный одновременно. Они то смеются, то плачут. Они прощаются не только со своими ролями. Они прощаются и друг с другом.

Теперь их пути разойдутся.

Дело в том, что Давид должен расстаться с Эдит. Но пока он в Стокгольме, это трудно. Разумеется, между ними будет все кончено. Эдит сама так захотела. Но она не отпускает Давида, постоянно напоминая ему о своем существовании. У Давида больше нет сил это терпеть. Поскольку он все еще испытывает к ней чувство.

– Но как же театр? Если ты уедешь из Стокгольма?

– Не волнуйся. Я перееду в Гётеборг. Я уже получил предложение. Я проработаю там несколько лет. А затем, возможно, снова вернусь в Стокгольм. И надеюсь, что тогда мы снова будем играть в одной пьесе.

Давид говорит так, только чтобы утешить самого себя, думает Каролина. Ведь ему так же горько, как и ей.

– Почему всему приходит конец, Давид?

– Так и должно быть! Чтобы мы не прирастали к одному месту. Чтобы дать дорогу чему-то новому. Разве не так?

Давид провожает Каролину до дома.

На минуту они останавливаются под фонарем, под тем самым, где Давид в любую погоду простаивал дни напролет, чтобы доказать ей свою любовь.

Теперь эти воспоминания вызывают у него улыбку. У Каролины тоже.

– Видишь ли, нам, мужчинам, частенько бывает нелегко. Нам нужно постоянно что-то доказывать. И себе и другим. Самое страшное – что нас все равно не принимают всерьез. Во всяком случае, если мы посвящаем себя театру.

– А ты думаешь, женщинам проще?

– Конечно, ведь вам, по крайней мере, не приходится постоянно что-то доказывать.

– Не приходится?

– Думаю, нет, а что вам приходится доказывать?

– Например, нашу женственность. И это, скажу тебе по секрету, довольно утомительно.

– Вот как? Разве вы об этом думаете? И ты тоже?

– Не именно сейчас, конечно, но… я ощущаю в этом потребность.

– Только не доказывай свою женственность мне, Каролина! Я и так преклоняюсь перед тобой. Я всегда буду обожать тебя. Для меня ты можешь быть такой, какая ты есть. Спокойной ночи.

Давид легко целует Каролину в щеку и уходит. Она стоит в проеме двери и смотрит ему вслед.

Давид исчезает в темноте ночи.

Дойдя до угла, он оборачивается и склоняется в глубоком поклоне, изящно помахивая шляпой. Она отвечает ему реверансом.

Затем Каролина бегом поднимается по лестнице и, оказавшись одна, позволяет себе немножко всплакнуть. Все-таки как грустно.

Кажется, совсем ничего не осталось.

И Розильда, которая так никогда и не увидит ее Иоанны! Она опоздала на все спектакли.

Грустно. Грустно.

Что же теперь делать?

Окно на улице Сведенборга все еще горит по вечерам, и в конце концов Каролина решает пойти туда. Лидия заметно рада ей, она предлагает чай, затем садится за фортепиано и долго, в течение нескольких часов, играет для Каролины – собственно, говорить им не о чем. Между ними висит тяжкое молчание.

Но когда Каролина собирается домой, Лидия вдруг спрашивает, что она намерена делать летом, когда кончатся занятия в театральной школе.

И, прежде чем Каролина успевает ответить, Лидия предлагает:

– А не хочешь ли поехать со мной в Норвегию? Нам было бы так хорошо…

Каролина не знает, что ответить, она в замешательстве.

– Ведь мы обе так одиноки, не правда ли? – тихо добавляет Лидия.

С чего это она взяла?

Каролина совсем не одинока. У нее есть Ингеборг, и на летние каникулы они что-нибудь придумают, может, совершат поездку в провинцию в чьей-нибудь компании. Скажем, вместе с театром Вилландера. Это наверняка будет весело, особенно если они будут вместе и смогут защитить друг дружку.

– Ведь у нас всегда были хорошие отношения? Не так ли? – умоляет ее Лидия.

– Это было при Иде, мама, – вырвалось у Каролины. Она говорит это без умысла обидеть Лидию и тут же раскаивается.

Лидия не отвечает, она смотрит на Каролину слегка удивленным взглядом, словно не вполне понимая ее, и Каролина, не успев хорошенько подумать, спрашивает:

– На сколько же мы поедем?

– Решай сама. Несколько недель… может, месяц…

В тусклых глазах Лидии загорается огонек, и щеки ее розовеют.

Каролина чувствует, что ловушка захлопнулась и что она сама помогла поймать себя.

– Конечно, мы можем поехать в Норвегию, если ты хочешь, – произносит ее голос.

Когда она слышит эти слова, то сожалеет о них, но уже слишком поздно. Такое обещание обратно не заберешь. Каролина попалась.

Лидия глубоко вздыхает, не смея поверить, что не ослышалась.

– Ты действительно хочешь поехать? – шепчет она.

Сказанного не воротишь. Каролина послушно кивает.

– Конечно. Я очень хочу в Норвегию. А куда бы ты хотела поехать?

– Не знаю. Наверно, в Кристианию. Но если ты захочешь в какой-нибудь другой город, например, в Берген, я согласна. Решай сама.

– Кристиания – это замечательно…

– Значит, туда и поедем! Я сейчас же закажу для нас номер в гостинице. Когда ты хочешь ехать?

Лидия нетерпеливо смотрит на Каролину. Ей совершенно безразлично, когда отправляться, заверяет она. У нее нет никаких дел. А Каролине хочется как можно скорее обо всем договориться, и она отвечает:

– Я могу поехать завтра утром, если хочешь.

– Отлично. Отправимся в путь как можно скорее.

Но уехать быстро не получается. Лидия хочет купить кое-что себе и Каролине для путешествия. Они идут в центральный универмаг и проводят там почти целый день.

Лидии нужно также написать Амалии, чтобы в Замке Роз знали, что она уезжает. Это очень важно. Максимилиам не должен думать, что она снова сбежала. Или собирается опять исчезнуть. Ни у кого не должно возникнуть таких подозрений. Лидия хочет дождаться от Амалии ответного письма, чтобы знать, как в замке отнеслись к ее отъезду. Она просит Амалию тотчас послать ответ.

Амалия ответила: все вроде бы хорошо. Но Лидия все равно откладывает поездку. Вдруг Арильду и Розильде что-нибудь от нее понадобится? Ведь позже им будет трудно связаться с ней. Даже если она сообщит, в какой гостинице остановится.

Лидия ведет пустые разговоры, что-то объясняет и выжидает. Но Арильд и Розильда не пишут. Она ждет еще и еще. Дни идут. Писем ни от кого не приходит. Вскоре Каролина начинает подозревать, что на самом деле Лидия просто не хочет ехать. Но только боится в этом признаться. Чтобы не расстраивать ее, Каролину. Наконец Каролина спрашивает напрямую:

– Так как же, мама? Может, ты просто не хочешь в Норвегию?

– О нет! Нет-нет! Как ты могла такое подумать?

– Ты слишком долго тянешь с отъездом.

– Неужели? Во всяком случае, это не нарочно. Но, наверное, ты права. Я над этим подумаю.

Лидия стоит, копаясь в своей швейной шкатулке и перебирая катушки с нитками.

– Кстати, тебе не нужно брать с собой швейные принадлежности. Я возьму свои.

Каролина внимательно смотрит на нее.

– Надеюсь, что ты затеяла это путешествие не только ради меня, мама? Потому что, если так, то…

Но Лидия перебивает ее:

– Что ты болтаешь! Конечно, мы должны ехать. Я просто думала, вдруг Арильду и Розильде… Но они сейчас, конечно, заняты другим. Нет, мы едем завтра! Я сейчас же начну собирать вещи. Больше ждать нечего.

Однако как говорится – не загадывай наперед.

Билеты на поезд уже куплены. Поезд отходит ночью. Все готово и собрано. Пролетка заказана заранее – на всякий случай.

Каролина уходит, чтобы встретиться с Ингеборг. Но мысли ее остаются на улице Сведенборга. У Лидии.

Каролина словно видит, как Лидия ходит по квартире туда-сюда, собирая разные вещи. Она погружена в свои мысли. Ждет Каролину. Смотрит на собранный багаж, проверяет, исправен ли замок на сумке. Говорит себе, что Каролина может вернуться в любой момент, ведь она вышла только попрощаться с Ингеборг. Это понятно, они расстаются на несколько недель, может, больше, если все пойдет, как задумано. Разумеется, им необходимо попрощаться. В сущности, в этом нет ничего странного. Ингеборг такая замечательная девушка.

Но почему Каролина задерживается? Она сказала, что уйдет на полчаса, а прошло уже почти три. Не слишком ли это легкомысленно с ее стороны? Но им с Ингеборг всегда было о чем поговорить наедине. Конечно, она забыла о времени. Каролина всегда плохо следит за временем. Лидии нужно это учитывать.

Успеют ли они пообедать сегодня вместе?

На Хорнегатан есть небольшой ресторанчик, там очень мило. Лидия хотела сегодня пойти туда. И Каролина об этом знает.

Так почему же она не приходит?

Ведь не может же она передумать? Нет, только не сейчас. Только не в последнюю минуту. Конечно, Каролина бывает капризной и непостоянной, но она не жестока. Взять и сбежать было бы жестоко с ее стороны. Когда Лидия так радуется поездке!

А кстати, радуется ли она?

Ну, все-таки скорее радуется. Просто ей трудно быть долго в разлуке с другими детьми. С Арильдом и Розильдой. Жаль, что они не едут вместе с ними. Было бы много веселее.

Арильд и Розильда…

Что они думают о ней сейчас, когда их отец?..

Но почему же Каролина так задерживается? Ведь она умеет быть пунктуальной, когда действительно нужно. При всей своей небрежности. А вдруг что-нибудь случилось? Движение на улицах становится небезопасным. В город приезжает так много туристов. Недавно на Йотгатсбакен одна лошадь понесла, как бешеная. Ее напугал неожиданно выехавший на перекресток автомобиль. Многие люди пострадали и попали в больницу. Один из них, говорят, даже чуть не умер.

Случиться может все, что угодно.

А Каролина так неосторожна. Она никогда не смотрит по сторонам, когда переходит улицу. Лидия всегда немного боится за нее, когда они вместе идут по улице.

Да. Вполне возможно, что случилось несчастье.

Чем дольше тянется ожидание, тем больше Лидия накручивает себя.

Наконец раздается звонок в дверь – такой громкий, что замирает сердце.

Но у Каролины есть ключи. Почему же она не откроет дверь сама?

Значит, с ней точно что-то случилось.

И за дверью Лидию ожидает известие из больницы. Там стоит некто, кто должен подготовить ее ко всему, что стряслось. Возможно, полицейский.

Полная дурных предчувствий, Лидия идет к двери и открывает ее.

Так и есть.

На пороге мужчина. А Каролины не видно. У Лидии темнеет в глазах. Но ей все же удается сохранить присутствие духа. Она делает шаг назад и приглашает незнакомца войти.

Она садится и вежливо указывает на стул напротив.

– Пожалуйста, садитесь!

– Лидия, дорогая моя…

Она закрывает лицо руками.

– Я готова, – шепчет она. – Пожалуйста, расскажите мне все!

– Но Лидия… неужели тебе так больно видеть меня?

Этот голос?..

– Хочешь, я сейчас же уйду?

Этот голос… Она медленно поднимает голову, отнимая руки от лица.

– Макс? Неужели это ты?

Внизу на улице стоит Каролина.

Она знает, что Максимилиам сейчас у мамы. Она мысленно рисует себе все, что там происходит, вживается в каждую деталь. Проигрывает для себя сцену за сценой. Перед тем как он вошел, Лидия одиноко ходит из угла в угол. И вот наконец раздается звонок в дверь…

Каролина закрывает глаза: пусть этот фильм продолжается… Как будто в кинотеатре.

На самом деле она постоянно следила за временем. Они с Ингеборг проводят вместе не более получаса – может, ровно полчаса. Затем Каролина торопится домой, чтобы не заставлять маму ждать.

Но возле дома на улице Сведенборга она вдруг нос к носу сталкивается с Максимилиамом Стеншерна. Они подходят с разных сторон и встречаются буквально у дверей.

Он идет к маме. Но тотчас же узнает Каролину, хотя в последний раз, когда видел ее, она была переодета юношей. Это было в Париже несколько лет назад.

Конечно, она тоже узнает его. Хотя его густые каштановые волосы теперь стали почти седыми. Она встречает его как старого знакомого. Видимо, и его переполняет то же чувство. Потому что он решительно берет ее под руку и тащит к стоянке пролеток возле площади Адольфа Фредерика.

– Нам надо поговорить. Или ты торопишься? – спрашивает Максимилиам.

В общем-то, она торопится. Она объясняет, что сегодня вечером собирается уехать вместе с мамой в Кристианию, что мама ждет, когда она вернется. В то же время она понимает, что для Лидии нет ничего важнее того, что происходит в Замке Роз, – как у них там дела?

Итак, она отправляется за Максимилиамом. Он хочет зайти в какую-то особенную кондитерскую, которую помнил еще с прежних времен, и описывает извозчику дорогу. Это где-то на углу улицы Обсерватории и, возможно, Уппландской улицы. Он бывал там раньше. Там такие восхитительные швейцарские меренги!

– Ты знаешь эту кондитерскую? – спрашивает он у Каролины с таким видом, как будто говорит о деле особой важности. Она качает головой. Но извозчик понял, о чем речь:

– Должно быть, это кондитерская Тулина.

И вот они едут туда, и действительно заказывают швейцарские меренги. Максимилиам хотел взять к ним токайского, но нужного сорта не оказалось, и вместо этого им подают полусухой херес. Делая заказ, Максимилиам смотрит на Каролину с серьезной улыбкой.

– Видишь, Каролина, я все еще умею радоваться жизни.

Это действительно правда. Максимилиам наслаждается царящей атмосферой, вдыхает сладкие ароматы, вспоминает кондитерские своего детства, рассказывает о пирожных, которые ему довелось пробовать, так, как будто описывает произведения искусства. Слушать, его одно удовольствие. Но ни слова о главном. Как будто бы он позабыл о своем деле. Наконец Каролина вынуждена ему напомнить:

– Боюсь, Лидия ждет…

– Да, я знаю, – отвечает Максимилиам, но продолжает в том же духе.

Каролина делает еще одну попытку, и опять напрасно. Тогда она решает пустить все на самотек и просто слушает его рассказы. Максимилиам повествует ей о своей прошлой жизни, весьма драматичной. Но совсем не упоминает о войне.

Каролина успевает заметить, что он слегка прихрамывает и с трудом управляет правой рукой, но, когда она осторожно спрашивает его об этом, он только отмахивается и добавляет, что хочет болтать только о веселом и интересном. И ему есть что рассказать. Каролина готова слушать сколько угодно. Забыв о месте и времени.

Но вдруг Максимилиам сам себя прерывает.

– Теперь нам пора к Лидии. Я хотел посоветоваться с тобой, Каролина, но, посидев здесь и поразмыслив, решил, что должен справиться со этим сам. Нет смысла нам с тобой что-то обсуждать. Бедняжка Лидия, она боялась показаться назойливой и передала мне, что я могу послать за ней, если только я захочу ее видеть. Это благородно с ее стороны, и я понимаю, что она имела в виду. Но не в моих привычках посылать за людьми. Лучше уж я приеду сам. Что я и сделал. Так что увидим, что из этого получится. Не так ли, Каролина?

– Не знаю. Но думаю, я поступила бы так же.

– Прекрасно! Так пойдем же!

Они снова садятся в пролетку и договариваются, что Максимилиам поднимется к Лидии один. А Каролина подождет его на площади, пока он не вернется. Едва ли разговор будет долгим, добавляет он.

Но он выходит долгим. Очень долгим. Во всяком случае, так кажется Каролине. Не то чтобы ожидание тяготит ее. Погода стоит замечательная. Она бродит по окрестностям и вспоминает рассказ Максимилиама.

Сколько же выпало на его долю!

Конечно, он поступил правильно, что уехал из замка и отправился по свету. Конечно, в этом вина не только Лидии, как некоторые думают. Возможно, Максимилиам сам уехал бы рано или поздно. Но тогда он, конечно, мог бы вернуться домой. Если бы все шло, как должно было, и он знал бы, что в Замке Роз его ждут. Тогда это не выглядело бы бегством. В этом заключалась вся разница. Тогда многое пошло бы по-другому.

Максимилиам вдоволь повоевал и теперь ему хочется покоя в Замке Роз. Дел там хватает, сказал он.

Но почему же он не возвращается?!

В общем-то, ничего страшного, Каролина прекрасно проводит время. Если бы она только знала наперед, что все будет хорошо, то с удовольствием ждала бы сколько угодно.

Она садится на скамейку на самом солнцепеке. Это единственное свободное местечко. Здесь можно посидеть одной. Все остальные гуляющие сидят в тени. Женщины склонили головки в своих изящных широкополых шляпах, чтобы защититься от солнца. Некоторые даже с зонтиками. А Каролина сидит с непокрытой головой и поджаривается на солнышке.

Все боятся загара. Кожа у девушки должна быть белоснежной и прозрачной, как тончайший фарфор. Каролине это известно, но она не хочет морочить себе голову, ей хочется погреться, хочется наслаждаться солнечными лучами…

Она запрокидывает голову и закрывает глаза.

И вдруг чувствует, что на нее кто-то смотрит.

Она ощущает чей-то взгляд сквозь закрытые веки. А раскрыв глаза, видит Соглядатая. Их взгляды встречаются. Но только на мгновение. Тут возвращается Максимилиам, и все остальное отходит на второй план.

Каролина поднимается ему навстречу, пытаясь прочесть по его лицу, что произошло. Максимилиам ведет себя, как обычно, он дружелюбен и внимателен, может, только выглядит он слегка напряженным и несколько запыхавшимся.

– Каролина, прости, что заставил тебя ждать!

– Ничего страшного. Как все прошло?

Максимилиам не отвечает. Он берет Каролину за руку и бодрым шагом ведет ее на улицу Сведенборга. Подойдя к двери, он отпускает ее и говорит только одно:

– Лидия очень изменилась.

И быстро поднимается по лестнице. Каролина бежит вслед за ним. Он останавливается и ждет ее.

– Маме пришлось нелегко, – говорит Каролина. Максимилиам кивает.

– Я вижу, Лидия много страдала, – отвечает он и серьезно качает головой. Затем смотрит на Каролину и вздыхает:

– Она никогда не умела радоваться жизни так, как я.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Поездка в Кристианию так и не состоялась.

Лидия вернулась с Максимилиамом в Замок Роз. Конечно, поначалу уговорить ее было нелегко, ведь это она предложила совершить путешествие в Норвегию, но Каролина уверяла ее, что нисколько не расстроится.

– Совсем наоборот, мне кажется, так будет лучше. Ведь в глубине души ты больше всего тосковала именно по Замку Роз. А в Кристианию мы можем поехать в другой раз.

Но Лидия упорствует. Она уже подготовилась к отъезду и совсем не хочет менять планы. Все заказано: номер в гостинице, билеты – все необходимое. Как можно вот так просто взять и разбежаться в разные стороны?

Но мама, ведь отказаться от гостиницы и билетов не составляет никакого труда. Я могу взять это на себя, – заверила Каролина.

Они с Максимилиамом уже обговорили это и пришли к единодушному мнению, что в нынешних обстоятельствах поездка в Норвегию вряд ли окажется удачной. Лидия будет постоянно возвращаться мыслями в Замок Роз и мучиться угрызениями совести, что не поехала туда. И в то же время она, безусловно, будет переживать также и из-за Каролины, если вместо Норвегии поедет в замок.

Максимилиаму было жаль Лидию.

– Она всегда была такой, бедняжка, – грустно заметил он. – Нужно помочь ей выпутаться из всего этого так, чтобы она сама сделала тот выбор, который причинит ей меньше страданий. Мы не станем ее переубеждать.

Каролина прекрасно поняла, что он имел в виду.

– Но на самом деле ей больше всего на свете хочется оказаться в замке, я знаю. Ведь она откладывала отъезд только потому, что надеялась получить весточку от Арильда и Розильды. Поначалу я не понимала, что происходит, но потом мне стало ясно, что Лидия просто надеется, что за ней кто-то приедет.

Максимилиам соглашается с Каролиной и жалеет, что не смог приехать раньше.

– Мне хотелось подождать, пока я не почувствую, что в состоянии увидеться с ней. Вначале я и подумать об этом не мог. Я просто-напросто не хотел ее больше видеть, – признался Максимилиам Каролине.

Он был настолько потрясен, когда узнал, что Лидия на самом деле жива, что решил, что никогда не сможет простить ее. Но теперь, когда они снова встретились и начали говорить друг с другом, у него, несмотря ни на что, возникла надежда на примирение.

– В любом случае я попытаюсь понять ее и полагаю, что она после всего, что произошло, захочет узнать, каким я стал. Больше тянуть невозможно. Это не принесет ничего хорошего ни ей, ни мне.

Максимилиам объяснил это и Лидии, он говорил откровенно, не щадя ее нервы, но в то же время уверив ее, что приехал в Стокгольм только за тем, чтобы забрать ее домой, чтобы они наконец-то смогли получше узнать друг друга. Раз жизнь предоставила им такую возможность – а такое дается немногим – то они должны непременно ею воспользоваться.

Тогда Лидия наконец сдалась и обещала поехать вместе с ним. Она призналась, что, в сущности, именно этого и хотела. Чтобы показать свое расположение, она даже предложила ему пожить в своей квартире на улице Сведенборга. Однако Максимилиам отказался, сказав, что не хочет ее стеснять. Он остановится в старой гостинице на Королевской улице, где он бывал раньше, когда приезжал в Стокгольм.

Для Каролины такой поворот событий также был к лучшему. В общем-то, путешествие не казалось ей интересным. Она собиралась ехать без особого удовольствия только ради Лидии.

Другое дело, если бы это было путешествие вместе с Идой, как в прежние времена, когда она была маленькой девочкой. Но сейчас это была Лидия, которую Каролина, конечно, тоже могла и любить, и понимать, но все-таки всегда ощущала между ней и собой некоторую отчужденность – и отчужденность эта становилась все болезненнее, потому что рядом с Лидией она не могла забыть Иду. Или, вернее, ту мать, которую потеряла.

Каролине всегда было трудно назвать Лидию мамой, но все же она ее так называла – ради самой Лидии.

Все это по меньшей мере крайне запутанно, и вполне возможно, что эту путаницу создала для себя сама Каролина. Но в таком случае это не ее вина. И может быть, когда-нибудь все само собой распутается. А пока она вес же не может соединить Иду и Лидию в единую личность.

Конечно, и Лидия, и Максимилиам звали Каролину поехать в замок вместе с ними, но она отказалась. Во всяком случае, не сейчас. Может, позже, летом. Когда туда приедет Берта. А сейчас ей нужно в первую очередь подумать о себе и об Ингеборг. Обе они очень хотят снова начать работать и не прочь осуществить свои идеи насчет турне.

Пока Каролина занималась Лидией и поездкой в Норвегию, Ингеборг навела справки о различных театрах и связалась с некоторыми из них, в частности с театром Вилландера, который собирался на летние гастроли в Северный Норрланд. Каролина еще никогда не ездила так далеко от дома, поэтому для нее это было бы интересно.

А Ингеборг вся в сомнениях. Театр Вилландера должен выступать в тех местах, где она родилась и выросла. А там, вероятно, о ней до сих пор идет дурная слава: дескать, она своими похождениями свела родителей в могилу. Поэтому она должна быть готова к тому, что там к ее появлению отнесутся настороженно, и она не знает, сможет ли это перенести. Каролина не может ей ничего посоветовать. Ингеборг должна решить сама. Если она решит, что ей это будет слишком тяжело, они найдут другой театр.

Размышляя о театре Вилландера, Каролина вспоминает, что и ей может быть в нем не очень-то уютно, потому что прежде она выступала в нем как Карл Якобссон. А теперь появится там в женском платье. Есть риск, что и ее могут узнать. Ну и пусть. Говорят, что там теперь большинство актеров из новеньких. А сам директор театра – единственный из тех, кто остался с прежних времен, – человек добрый и сговорчивый, так что, возможно, все обойдется.

Но нужно спешить, нужно принимать решение как можно скорее, пока не распределили все роли. Для Каролины не так уж важно, в каком уголке страны она будет играть свой спектакль. Самое главное – получить приличную роль в какой-нибудь хорошей пьесе, а в этом сезоне, кажется, шансы невелики. Во всяком случае, попривередничать не получится. А вот о репертуаре театра Вилландера ходят самые хорошие отзывы. Хотя они еще не решили, что будут играть, хотят посмотреть, каких наберут актеров.

– Наверное, мне глупо бояться Норрланда, – задумчиво говорит Ингеборг. – Это значило бы признать их правоту. Почему бы мне не поехать туда, не взглянуть им прямо в глаза и не дать позлословить, пока у них языки не отсохнут? Рано или поздно они успокоятся. В конце концов эта история не так уж интересна.

Но вообще-то Ингеборг тоже считает, что самое главное – это выбор пьесы.

– Не знала, что на свете так много действительно глупых пьес. И глупых ролей, – говорит она, и Каролина покатывается со смеху.

– Но возможно, это по-своему веселые роли. А нам наверняка было бы неплохо чуть-чуть отвлечься от серьезных вещей. В общем-то, я не против того, чтобы играть дурочек. Просто нужно настроиться на это с самого начала. И не воображать, что играешь по-настоящему.

Немножко желания и чуточку фантазии – и почти из любого пустяка ты сможешь сделать нечто, если, конечно, это не безнадежно глупая пьеса. Ведь глупость тоже бывает разного рода.

Так Каролина и Ингеборг болтают о том о сем, взвешивая «за» и «против». Они не могут решить окончательно, но все же их симпатии начинают склоняться скорее к театру Вилландера и Норрланду.

И вновь Судьба распоряжается иначе.

Угораздило же Каролину втихаря ответить на объявление, которое она вырезала из газеты прошлой зимой! То самое:

ГОСПОДА ПИСАТЕЛИ!

Покупаем хорошие рукописи сценариев для кинематографа!

Как-то в начале весны, когда светлые дни стали вновь прибывать, на Каролину вдруг что-то нашло, и она послала несколько своих рукописей, те, которые не сочла слишком глупыми. Она сделала это скорее ради забавы и, разумеется, под мужским псевдонимом. Иными словами, Карл Якобссон снова пригодился.

Прошло довольно много времени, и она уже почти забыла об этом. Во всяком случае, она никак не думала, что из этого может что-нибудь получиться.

Неожиданно в почтовом ящике она обнаружила письмо, адресованное Карлу Якобссону. В нем сообщалось, что одну из рукописей хотят экранизировать и просят Карла Якобссона как можно скорее связаться с киностудией – что, бесспорно, будет представлять сложности, учитывая то, что этот автор на самом деле существует лишь в воображении.

Каролина рассказала обо всем Ингеборг, которая, конечно, не пришла в восторг от этой истории с «господами писателями», но посоветовала Каролине отправиться на киностудию, показаться им и перестать наводить тень на плетень.

Рукопись не станет хуже от того, что написана женщиной. Напротив. И если они решат переменить свое мнение или начнут чинить под этим предлогом препятствия, то пусть пеняют на себя, сказала Ингеборг. Она становилась все более активной участницей женского движения, поддерживая его не только взглядами, но и делами. Ингеборг, которая и мухи не обидит, оказывается, может быть гневной и даже воинственной.

– В таком случае им придется смириться. Я не стану молчать. Это станет пробным камнем для нашего движения, – говорит она.

В общем-то, Каролина с ней согласна. Разумеется, самое правильное решение – сделать так, как сказала Ингеборг. Но в то же время это немножко грустно. Куда интереснее было бы появиться в образе Карла Якобссона и осторожно прощупать почву, попытаться выяснить, что это вообще за киностудия и стоит ли ради всего этого тратить силы.

Конечно, Каролине претит переодевание. К тому же она дала себе обещание, что раз и навсегда прекратит такого рода игры вне сцены.

Но на сей раз…

Вот было бы весело поглядеть, что из этого получится. Возможно, единственный случай преподать им также полезный урок! Эти недотепы полагают, что сценарии могут писать только мужчины. Она заметила это Ингеборг, словно бы вскользь, мимоходом. Но не сказала ей о том, каково ее серьезное намерение, а употребляла такие выражения, как «на самом деле следовало бы» и тому подобное.

Но Ингеборг заметила, что это не лучшее решение. Это выглядит как детская забава и вообще слишком рискованно. Каролина может легко выставить себя на посмешище. Подобные шутки редко заканчиваются хорошо. Гораздо больше мужества требуется для того, чтобы выступить открыто и отстаивать свои права. Переодевание – это дешевый трюк, оно производит плохое впечатление и грозит испортить все дело.

– Наверное, ты права, – вяло соглашается Каролина.

И она действительно так думала! Ингеборг рассуждает здраво и трезво. Конечно, она права. Но тем не менее Каролина не может отделаться от своей затеи, и чем больше о ней думает, тем более заманчивой ей кажется.

Если она явится к ним в юбке, у них сразу появится преимущество. Она будет для них «забавной милашкой», которая дерзко посмеялась над серьезными господами. Возможно, ее рукопись и одобрят. Но сделают это из снисхождения. И вряд ли тогда стоит возлагать слишком большие надежды. Особенно в том, что касается гонорара. Такая милая девушка наверняка не сама зарабатывает себе на жизнь. Во всяком случае, она всегда может рассчитывать, что ее будет содержать муж. К тому же обсуждать денежные вопросы – это так неженственно…

Да, Каролина прекрасно представляет себе, как это все будет.

Все та же старая надоевшая песня. Смесь флирта и пренебрежения.

А если же она появится в образе молодого и многообещающего юноши, то случиться может все, что угодно, однако при всем при том автора будут воспринимать всерьез. Прежде всего она будет избавлена от шуточек.

Так стоит ли игра свеч?

Что она, в сущности, теряет? Не так уж много – потому что в любом случае особых надежд на успех этого дела она не возлагает.

Итак, Карл Якобссон снова возникнет из небытия, и старое платье снова будет в почете. Белый костюм все еще выглядит вполне элегантно. Почти как новый, и сидит превосходно. А вот с волосами нужно будет повозиться. Ведь придется снимать шляпу, иначе она рискует показаться неучтивой. Но обрезать волосы Каролине совсем не хочется. Пару прядей она, так и быть, пожертвует, но на большее ни за что не пойдет. Ведь и у мужчин тоже бывают густые и достаточно длинные волосы.

Прежде чем отправиться по указанному адресу, Каролина отрепетировала свое появление перед зеркалом. Критически оценила несколько вариантов движений и походки. Нужно отточить каждую мелочь. Чтобы быть полностью уверенной во всем, что делает.

Ее усилия не пропали даром. На киностудии ей поверили безоговорочно. Она вошла туда со шляпой в руке и вежливо представилась. Она задумала, что ее герой держится в меру скромно и несколько выжидающе. Не слишком самоуверенно. Скорее чуть застенчиво. Молодому и неизвестному писателю при первой встрече не стоит держаться слишком самоуверенно, как будто он уже снискал себе всю возможную славу. Но нельзя быть и чересчур робким. Нужно показать, что ты знаешь себе цену, но сомневаешься в том, знает ли собеседник. Неуверенность только в этом. А не в себе самом.

К тому же Карл Якобссон вполне может произвести впечатление чувствительного, даже слегка нервозного человека, который волнуется, как скаковая лошадь перед стартом – именно тот рысак, который в конце концов выигрывает скачки.

Поэтому Каролина наделила своего героя спокойным внимательным взглядом, которым он одаривает всех на своем пути. Иногда он может отвести глаза, но никогда их не потупит. Говорит он, только когда это необходимо. Это всегда полезно, когда толком не знаешь, с каким человеком ты имеешь дело.

Карла Якобссона встретили двое. Один пожилой, другой молодой. Молодой – скорее всего режиссер, а другой – директор фильма. В сцене присутствует также секретарша, но только в самом начале: вскоре она уходит. И слава богу. Женщины обычно гораздо прозорливее мужчин. А у этой к тому же глаза совсем не глупые. А еще женщины умеют слушать. Итак, секретарша исчезает за дверью, но, к сожалению, не насовсем. Она садится в комнате по соседству, оставляя за собой дверь приоткрытой, – иными словами, она может слышать все, что происходит.

Карл Якобссон старается больше молчать. Он отвечает на вопросы, но не произносит ни одного лишнего слова. Это внушает к нему уважение и помогает набраться уверенности в себе, а у других эта уверенность постепенно уменьшается. Во всяком случае, так происходит с режиссером. А директор, как человек более старшего поколения, проникается к юному писателю отцовскими чувствами. Это тоже неплохо.

И все-таки Карл Якобссон допускает одну оплошность.

Его спрашивают, чем он занимается помимо написания сценариев. Он отвечает, что играет в театре. Конечно, следует вопрос: где? Недолго думая он отвечает: в театре Вилландера – ведь он действительно играл в нем несколько лет назад. Но сейчас лучше было об этом не говорить, потому что Каролина собирается появиться в театре Вилландера как Каролина, а не как Карл Якобссон.

Остается только надеяться, что они не станут ничего проверять. Во всяком случае, больше речь об этом не идет. Вместо этого режиссер интересуется, не хочет ли Карл Якобссон сам сыграть какую-нибудь роль в фильме. На это Карл Якобссон с разрешения Каролины отвечает, что об этом еще не задумывался. Когда пишешь, обо всем забываешь. Думаешь о том, что выходит из-под пера, о смысле написанного, о цельности произведения.

– С другой стороны, автор в какой-то степени выступает во всех ролях, это неизбежно, – философски рассуждает Карл Якобссон. – Но это, конечно, не означает, что он должен сыграть одну из них.

– Истинная правда! Браво! – восторженно аплодирует директор и смотрит на писателя взглядом, полным уважения.

– Похоже, вы неплохо разбираетесь в театре, молодой человек, – произносит режиссер.

На это Карл отвечает едва заметной улыбкой, которую они могут расценить, как им вздумается. Больше мудрых речей он не произносит. И так достаточно.

Выходя из дверей киностудии, Карл Якобссон уносит с собой не один контракт. А целых два.

Один контракт касается сценария. Другой – главной мужской роли. К тому же режиссер и директор хотят познакомиться с Ингеборг, которую Карл рекомендовал на главную женскую роль.

Иными словами, результат превосходит все ожидания.

Несмотря на очевидный успех, Каролину охватывает некоторое волнение. Победа еще не полная. Самое трудное впереди.

Надо уговорить Ингеборг.

Ведь она терпеть не может фильмы, эти «дешевые фокусы». Как она это воспримет? И как Каролина ей все объяснит? И, кстати сказать, как же быть с театром Вилландера, с которым они уже почти договорились? В спешке она совсем об этом позабыла. Каролина повела себя своевольно, и у Ингеборг есть все основания возмутиться.

Да. Об этом стоит подумать.

Поэтому Каролина не торопится возвращаться домой, а прогуливается по улицам и размышляет. Конечно, она поступила несколько бесцеремонно, но ведь не так часто удача сама летит в руки. Ингеборг наверняка поймет, что для них обеих это уникальный шанс.

Почему бы не попробовать себя в чем-то новом? Это еще никому не вредило.

Если бы Каролина не пошла на решительные шаги прямо сейчас, им вряд ли так повезло бы. Сегодня полным-полно тех, кто хочет снимать кино. Пусть Ингеборг говорит что хочет. Но за кинематографом будущее.

К тому же Ингеборг получила роль. Хорошую роль. Собственно, ей предстоит играть Каролину, а сама Каролина будет играть Неизвестного, то есть того самого чудаковатого парня, которого она постоянно встречает повсюду и с которым ведет себя так глупо. Наверное, каждая такая встреча приводит его в замешательство. Как будто его тянет к ней – но в то же время он должен бежать от нее прочь. Этот сюжет Каролине настолько интересен, что она не могла не обыграть его в нескольких своих драматических этюдах.

Но как же ей сыграть его?

А Ингеборг ее?

О боже!

Что же она натворила?!

Однако – неужели она откажется от всего этого? Из-за простой нерешительности?!

Да и вообще, правильно ли она поступила?

Но идея заманчива. Еще как заманчива! Как будто все скроено специально для них! И как раз в это лето, когда они еще до конца не решили, что будут делать…

Не торопиться с решением (как, возможно, поступил бы разумный человек), пойти домой и взвесить «за» и «против», обсудить то да се – это равносильно тому, чтобы отказаться от всей затеи. Только начни рассуждать на такую волнующую тему, и все пропало – это Каролина знала с детства. Она же первая этого не вынесет… Лучше сдаться, чем выслушивать эти бессмысленные и бесконечные доводы.

Нет. Действовать надо на свой страх и риск! Просто-напросто огорошить Ингеборг самим фактом. И посмотреть, как она это воспримет.

Плохо, что она не читала сценарий.

Он может ей вовсе не понравиться.

А что, если она откажется играть Каролину?

Откажется, ну и ладно. Сейчас полно безработных актрис. Конечно, найдется кто-нибудь другой.

Но нет, это значило бы обмануть Ингеборг. Ведь они пообещали друг другу быть вместе этим летом.

Обещание нельзя нарушить. Ингеборг для нее не просто подруга.

Если хочешь добиться чего-нибудь в жизни, доверяй своей интуиции. Лови журавля в небе. Если бы только Ингеборг захотела это понять. Увидеть преимущества. А не только недостатки.

Нужно представить ей все это в привлекательном свете. Дать ей возможность сначала вспылить и высказать свою обиду. А затем она, в лучшем случае, простит Каролину и поймет, в чем суть.

Пока Каролина размышляла, ей постепенно стало легче на душе. Ингеборг не глупа. С ней можно разговаривать. Все непременно должно устроиться. Когда утихнет первая боль от обмана и разочарования, она, возможно, будет даже благодарить Каролину…

Самое сложное – это, конечно, сама роль. Ингеборг будет нелегко сыграть Каролину. И к тому же в паре с самой Каролиной! Ведь они такие разные, и внешне и внутренне. Но надо постараться. И не принимать все слишком всерьез. Это не более чем эксперимент.

Да и сама Каролина, если уж говорить начистоту, не испытывает большого счастья от того, что должна сыграть Неизвестного-Соглядатая. Да еще с Ингеборг в роли Каролины. Это безусловно, станет испытанием.

С другой стороны, Каролина не знает никого другого, кто мог бы сыграть эту роль, ведь Неизвестный – уникальная личность.

А что она, собственно, о нем знает? Как он выглядит? Как двигается? Нет, она ничего не знает… Даже как он одевается.

Странно. Ведь у нее всегда очень острый глаз, она замечает все и вся! Не так уж много она способна упустить, но в данном случае, кажется, почти все упустила. Как можно писать пьесу за пьесой с главным персонажем, о котором никакого понятия не имеешь? Даже о его внешности. Для Каролины Неизвестный – всего лишь пара глаз… Этого маловато.

Единственный выход – это махнуть рукой на оригинал. И создать новый, совершенно другой образ. Так будет разумнее всего. В особенности для бедняжки Ингеборг. В таком случае она также получит большую свободу действий. Но на то, чтобы создать новый персонаж, требуется время. Так почему бы не начать прямо сейчас?! Например, придумать, как он будет одет.

Как, собственно, одеваются такие, как он? Поскольку Каролина как раз проходила по площади Норрмальме, она свернула за угол и направилась к магазину мужской одежды. Там продается все на свете. Каролина обходит вокруг, разглядывая витрины. Галстуков он носить не будет, скорее галстук-бабочку. И, наверное, рубашку с отложным воротом. Шляпа должна быть более широкополой. Не то чтобы Каролина знает, какой ширины поля у той шляпы, которую на самом деле носит Неизвестный. Но ведь она примеряет роль на себя. А не на него.

Вот бы зайти в магазин и посмотреть поближе! Одну-то бабочку она уже сейчас может себе позволить! И к тому же изучить различные модели шляп. Да и изящная трость тоже не помешала бы!

И Каролина решительным шагом проходит в магазин.

К ней сразу же подбегает продавец.

– Чем могу служить господину?

– Спасибо, я хотел бы просто немного осмотреться.

Продавец несколько обиженно отходит от Каролины.

Кажется, будто его что-то смутило в покупателе. Не то чтобы Каролина подумала, что ее распознали, но все же чувствует себя несколько неуверенно, она видит, что за ней наблюдают, и, напрочь забывая, зачем сюда пришла, начинает блуждать от одного прилавка к другому.

Появляется другой продавец.

– Может быть, я могу чем-то помочь?

– Нет, спасибо. Я просто хочу осмотреться.

– Пожалуйста.

И продавец направляется к другому покупателю, который только что появился в дверях. Этот человек, видимо, хорошо знает, что ему нужно, и сразу же обращается к продавцу – а Каролина вздрагивает: этот голос кажется ей знакомым. И, как каменная, замирает на месте.

Неужели Арильд?

Ну да! Конечно, это он!

Арильд не успел заметить Каролину, и она старается как можно незаметнее скрыться. Сейчас нужно скорее выбраться из магазина. В таком наряде ей совсем не хочется встречаться с Арильдом.

Каролина прячется позади вешалок с сюртуками и костюмами. Она старается проделать это как можно незаметнее, но снова привлекает внимание продавца.

– Простите, господин ищет что-то особенное?

Нужно что-то ответить, и Каролина произносит все те же слова:

– Нет, спасибо. Я просто хочу осмотреться.

Но на этот раз номер не проходит, продавец подозрительно смотрит на нее, и деваться ей некуда. Ей нужно срочно что-то придумать, чтобы он не подумал, что у нее нехорошее на уме, и Каролина говорит как можно тише:

– Я ищу трость.

– В подарок?

– Да.

– Вам подойдет прогулочная трость?

– Да, но только без ручки.

Каролина не смеет поднять глаз. В магазине множество зеркал, и она мельком замечает в одном из них свою сжавшуюся фигурку, которая крадется по залу, словно воришка, – это, пожалуй, самое комичное зрелище за последнее время, не хватает только рукоплесканий. Она пытается стать как можно незаметнее, быстро изменяет осанку, скрючивая спину, чтобы ее было труднее узнать.

Но все это совершенно напрасно: вдруг она ощущает чью-то руку на своем плече.

– Неужели это Карл?

И перед ней вырастает Арильд. Всегда такой серьезный, на этот раз он удивленно смеется.

– Что это ты тут делаешь?

Каролина поспешно выпрямляется и пытается вести себя как ни в чем не бывало.

– Как видишь, ищу подходящую трость.

Тем временем продавец, неизменно любезный, целиком поглощен подбором трости. Он вообще не слышит и не видит ничего, что не касается его служебных обязанностей.

Набалдашник и наконечник из чистого серебра, говорит он, поднеся трость Каролине чуть ли не под нос, как будто она собирается ее понюхать. Это чтобы она могла убедиться в наличии ювелирной пробы. Но вместо Каролины трость берет Арильд. Сама она не может удержаться от смеха. Все выглядит донельзя смешно.

Но лицо продавца невозмутимо. Арильд берет у него трость, вертит ее в воздухе, стучит ею об пол, легко опирается на нее и произносит:

– Эта трость довольно упругая и производит впечатление хорошей и крепкой, не так ли, Карл?

Арильд протягивает ее Каролине, которая поступает с ней точно так же: крутит в руке и проверяет на прочность.

Прогулочная трость. Очень хорошего качества, говорит продавец, поворачиваясь к Арильду, который, в свою очередь, оборачивается к Каролине.

– Ну так что скажешь, Карл?

– Да, спасибо. Годится.

Каролина достает кошелек и расплачивается. Ей бы следовало обзавестись бумажником. Кошелек-то у нее дамский. Она старается его спрятать. Но продавец, который ничего не видит и не слышит, конечно же, замечает кошелек. Тем временем Арильд получает свой уже оплаченный сверток. Они вместе покидают магазин; Каролина на ходу изящно помахивает тростью.

Оказавшись на улице, они останавливаются и дают себе вволю посмеяться.

Затем они смотрят друг другу в глаза. Совершенно серьезно.

– Карл Якобссон? Это действительно ты?

– Да. К сожалению, это я.

– К сожалению?..

– Да. Мне действительно не повезло. Ты мне не поверишь. Но честное слово, я не ношу эту одежду все время. Сегодня я надела ее впервые. И почему-то из всех знакомых встретила именно тебя. Разве не обидно?

Каролина готова расплакаться.

– А зачем ты надела костюм?

– Понимаешь, это касается моей работы.

Каролина подняла на Арильда умоляющий взгляд. Он снова улыбается.

– Понимаю, это твое дело.

Он меняет тему разговора. Легко и непринужденно он рассказывает, что приехал в город, чтобы выполнить несколько поручений Максимилиама. Именно поэтому он зашел в магазин мужской одежды. Максимилиам заказал сорочки, которые было необходимо получить.

– И еще я хотел встретиться с тобой, – добавляет он и теплым взглядом смотрит на нее. – После спектакля ты исчезла из театра, словно призрак, а я так и не успел сказать тебе, как мне понравилась твоя игра.

– Спасибо, Арильд.

– Я был просто в восторге.

– Еще раз спасибо.

Он пытается выразить свои чувства, но не находит подходящих слов, запинается, краснеет и в отчаянии смотрит на Каролину.

– В общем-то, я совсем не знаток театра.

– Почему ты так говоришь?

– Ты и сама знаешь. Я не умею выразить свои чувства. Но все было так прекрасно, и сама пьеса, и особенно ты, что у меня просто нет слов.

– Они и не нужны, Арильд. Многое можно понять и без слов. А ты сказал как раз достаточно, чтобы сделать мне приятно. Спасибо тебе!

Потом Каролина спрашивает, как дела у Лидии.

– Думаю, хорошо. Они с папой совершают долгие прогулки, много беседуют. Мама по большей части молчит, она всегда боится кого-то обидеть.

Это, конечно, осложняет дело… Хорошо еще, что у папы есть чувство юмора. Оно помогает нам всем, и я думаю, что и маме тоже поможет. Папа не сдается. Он удивительный человек. Он был так серьезно ранен, но не придает этому никакого значения. И, несмотря на свою хромоту, ходит легче и быстрее любого из нас.

– Мне кажется, ты повеселел?

– Да, я тоже изменился. Мы с папой собираемся всерьез взяться за замок. Будем следить, чтобы с землей все было в порядке. У нас так много прекрасной земли. Грех оставлять ее в запустении.

Арильд стал уверенным и раскрепощенным. Это совсем не тот мечтательный юноша, которого Каролина когда-то знала. Она ожидала, что их встреча будет больше похожа на сведение счетов. Она ждала упреков и терзаний. Готовилась защищаться и просить прощения. А вместо этого встретила на редкость гармоничного человека. Она с трудом узнает его. Она думала увидеть его все таким же застенчивым и ранимым, как раньше. По уши погрязшим в философских фолиантах. Так отзывалась о нем Розильда, когда они недавно встречались. Видно, с Арильдом многое произошло. Максимилиам сотворил чудо.

Ни слова осуждения. Ни косого взгляда или смутного намека. Только преданность и любовь.

– Я рад за тебя, Каролина.

– А я за тебя, Арильд.

Они с улыбкой смотрят друг на друга.

– Ты больше не сердишься на Карла Якобссона?

Арильд, улыбаясь, качает головой.

– Разве на него можно сердиться?

Он немного отходит от Каролины, останавливается, чтобы окинуть ее взглядом, и снова отрицательно качает головой.

– Нет. Ты же видишь, что не сержусь… Честно говоря, твой Карл теперь предстал передо мной совсем в ином свете. Теперь уж я вряд ли дал бы себя одурачить. Не понимаю, как тогда я мог принять тебя за…

Каролина виновато опускает глаза, и Арильд это замечает.

– Но ты ведь не обиделась? – спрашивает он. – Дело не в тебе, Каролина. Ты выглядишь, как всегда, прекрасно. Это я увидел тебя другой. Словно пелена спала с глаз… Понимаешь, о чем я?

– Ты, наверно, больше не хочешь знаться с Карлом Якобссоном? Не так ли?

Арильд с улыбкой пожимает плечами.

– Не совсем так. Но я по нему совсем не скучаю. Я бы не был против, если бы он исчез навсегда. Главное, чтобы осталась ты.

Он смотрит на Каролину с таким дружелюбием, что на мгновение ей больше всего на свете захотелось тут же расстаться с этим Карлом Якобссоном, который когда-то принес Арильду так много огорчений. Расстаться ради Арильда. Но одновременно она понимает, что это было бы безумием. Во-первых, Арильду теперь уже нет дела до Карла Якобссона.

А во-вторых, теперь Карл Якобссон играет совсем другую роль. Он исключительно важен для ее работы. И никому не приносит вреда. Она должна объяснить это Арильду.

Поэтому, набравшись мужества, она рассказывает ему о киностудии, об Ингеборг, об их дружбе, о театре и обо всем, что случилось. Арильд слушает, не произнося ни слова. Тогда Каролина показывает ему свои контракты, но он все равно молчит.

– Почему ты ничего мне не скажешь?

Он задумчиво качает головой.

– А ты, Каролина, все та же. О чем ты, собственно, думаешь? Твоя бедная подруга… она оказалась в трудном положении. Ты действительно подписала оба контракта?

– Конечно, подписала.

– Но ведь тебе нужно было прежде поговорить с ней!

– Я знаю. Но я сделала так, как сделала.

Каролина раздраженно пожала плечами.

Но, увы, Арильд прав. И он продолжает укорять ее:

– Разве ты не понимаешь, что Ингеборг почувствует себя обманутой? Ведь у вас все было согласовано, вы собирались устроиться в театр Вилландера. И как же ты теперь можешь… Нет. Ты должна быть готова порвать один контракт ради нее. Если ваша дружба чего-нибудь стоит.

Тут Каролина выходит из себя.

– И чего ты так разошелся! Ты ведь совсем не знаешь Ингеборг! А может, она решит, что я была права? Она очень умная и понимающая девушка.

Арильд улыбается:

– Ах, так?! Тогда тебе не стоит волноваться.

– Да я и не волнуюсь вовсе, просто…

– Что просто?

– Не знаю… Разумеется, она может и рассердиться.

Арильд усмехнулся коротким смешком.

– И в любом случае будет права.

Они стоят возле дверей дома Каролины. Арильд пойдет дальше до улицы Сведенборга. А сама Каролина ждет, что к ней через некоторое время придет Ингеборг, и должна успеть переодеться. В таком виде лучше не открывать дверь подруге.

Арильд не торопится. Вдруг он делается очень серьезным и похожим на того, каким был раньше.

– Как ты верно заметила, я совсем не знаю твою подругу, но ты должна бережно относиться к людям, Каролина, ты понимаешь это?

Он говорит с ней, как с ребенком, но Каролина не сердится на него, ей становится как-то грустно. Откуда Арильду было знать, что она изменилась, раскаялась и почти ничего не имеет общего с той Каролиной, какой была раньше – и как раз для того, чтобы научиться бережно относиться к людям?

– Теперь я это понимаю, Арильд. Я не всегда была такой, знаю, но я научилась быть бережной к другим. Я больше никого не обижу. И обещаю, что поговорю с Ингеборг.

Арильд кланяется и уходит, но снова оборачивается.

– Можно мне заглянуть к тебе чуть позже вечером? Или, наверное, лучше будет, если ты сама придешь на улицу Сведенборга, когда твоя подруга уйдет.

– Да нет, ты вполне можешь зайти. Не страшно, если Ингеборг еще будет здесь. Так даже будет лучше, вдруг мы поссоримся…

Но они не поссорились. Ингеборг выслушала все очень спокойно. К неслыханному облегчению Каролины она молчит. Восхищенно смеется, когда Каролина расписывает свое появление в киностудии. Что, конечно, подзадорило Каролину, и она начала сильно приукрашивать. Все закончилось тем, что на ней снова появился белый костюм, и она разыграла для Ингеборг всю сцену по ролям, а та в конце концов спокойно заключила:

– Стало быть, в Норрланд этим летом я не поеду…

-Нет, если только ты не захочешь… Этот контракт для меня – не святыня, ты мне поверь. Я готова разорвать его на мелкие кусочки когда угодно. Все зависит только от тебя.

Ингеборг улыбается.

– Вот как?

В ее голосе звучит легкая ирония, и Каролина торопится подтвердить:

– Да! Именно так!

– Хватит притворяться, Каролина! Это лишнее, ведь то, что случилось, все равно к лучшему. Хотя решала все ты сама.

Ингеборг смеется, но через минуту снова становится серьезной.

– Итак, мы остаемся в Стокгольме, – задумчиво говорит она.

– Видимо, так…

Каролина выдерживает небольшую паузу, а затем спрашивает:

– Ты не сердишься на меня, что я так поступила?

На красивом лице Ингеборг появилась игривая улыбка.

– Нет! Ведь я тебя хорошо знаю. Для меня эта история вовсе не сюрприз. Я бы даже была несколько разочарована, если бы ты не сделала этого.

– Так значит, мы с тобой хотим одного и того же?

– Конечно да, но… Роль, которую я буду играть, какая она?

Каролина вынимает рукопись и дает Ингеборг. Она листает ее в полной тишине. Вдруг у нее между бровей появляется морщинка. Она откладывает рукопись.

– Но ведь это же ты?! Как я могу сыграть тебя? Неужели ты это имела в виду?

Ингеборг с удивлением и испугом смотрит на Каролину.

В этот момент раздается стук в дверь, и разговор прерывается. Приходит Арильд.

«Сага, я вдруг поняла, как чувствует себя человек, который был вынужден в течение тысячи лет делать вид, что ничего не понимает в том, что понимает безусловно. Наверно, именно так ты иногда себя чувствуешь по отношению ко мне. Видимо, именно поэтому ты всегда так упрямо молчишь.

Когда вчера вечером в комнату вошел Арильд, что-то произошло. Ты ведь тоже это заметила, не правда ли? Я привыкла к тому, что атмосфера вокруг меня может стремительно меняться, и не чувствую себя застигнутой врасплох, потому что тоже участвую в происходящем.

Все случилось некоторым образом без моего участия.

Началось с того, что я случайно увидела Арильда и Ингеборг в большом зеркале с белой позолоченной рамой, которое висит у меня на стене, – том самом зеркале из Замка Роз, перед которым я обычно репетирую роли и устраиваю сама для себя спектакли. Я не знала, что Арильд и Ингеборг уже видели друг друга раньше. На премьере в театре.

Арильд придержал для Ингеборг дверь, и, по-видимому, они произвели друг на друга неизгладимое впечатление. Но сейчас они и виду не показали. Во всяком случае, передо мной.

Поэтому я была буквально поражена тем, что увидела в зеркале.

Моего отражения там не было. Были только эти двое, Арильд и Ингеборг. Они не замечали меня. На этот раз я оказалась совершенно вне игры, как будто и не существовала вовсе. Такая роль, как известно, мне не подходит. Я стараюсь из нее как можно быстрее выйти. Но в тот момент мне это даже в голову не пришло.

Настолько сильное впечатление произвели на меня эти двое.

Возможно, если бы я не видела их в зеркале, а просто рядом присутствовала в комнате, то никогда бы не поняла того, что между ними произошло. Ведь они вели себя совершенно обычно.

Но зеркало способно сделать такие пугающие разоблачения. Там, внутри большой белой рамы, все выглядит совсем иначе. Там я отчетливо видела, как Арильд посмотрел на Ингеборг с точно таким же странным блеском в глазах, как когда-то смотрел на меня. А она встретила его глаза таким взглядом, которого я никогда раньше у нее не замечала, полагая, что она на такое не способна.

Но это длилось лишь мгновение, после чего они отвели взгляды друг от друга, перевели их на меня и начали беседу. Спокойными и твердыми голосами. Сначала они обсуждали скрипки. Они оба играют на этом инструменте. И забавно, что они оба называют скрипку «виола». Я отметила это, но поскольку ничего не знаю о «виолах», то я по большей части сидела молча.

Затем они заговорили о чем-то другом.

Но каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я замечала, как их взгляды снова и снова встречаются и как время на миг замирает.

Собственно, то, что я видела, и было чудом. Большим чудом.

Такое случается не каждый день. Я должна была быть счастлива за Арильда и Ингеборг.

Но как мне быть счастливой? Ведь я же думаю о Берте…

Конечно, я думаю и об Ингеборг. Ведь снова получается так, что Ингеборг причиняет Берте боль. Берта уже переживала тогда, когда Ингеборг уехала. И вот теперь опять… Конечно, Берта пока ничего не знает. Даже если бы она что-то почувствовала, что тут поделаешь?

Почему на земле не существует чистого и незапятнанного счастья?

Берта – моя сестра, Арильд – мой брат, Ингеборг – моя лучшая подруга… эти трое не должны ранить друг друга…

Сердце мое трепещет. И я ничего не могу сделать, чтобы помочь им.

Но клянусь тебе, что сама никогда не разрешу себе кого-нибудь полюбить. Влюбиться – возможно, но полюбить по-настоящему – ни за что! И ты, Сага, должна мне в этом помочь. Во-первых, у меня нет времени – ведь жизнь у меня всего одна, а во-вторых, мужчины, которого я могла бы полюбить, просто не существует. В этом мое счастье, и хотя радость по этому поводу может показаться лицемерной, от этого она не становится менее искренней.

То же самое, кстати, касается и тебя. Ты все больше и больше оказываешься втянутой в то, что я заварила. Ты замечаешь?

Твоя К.

Р.S. На следующий день. Вечером.

Позавчерашний разговор зашел, как водится, об избирательном праве.

«Как водится» – потому что разговор был всего лишь предлогом.

Напряжение между этой молодой парочкой постепенно все росло и должно было найти какой-то выход.

Вопрос об избирательном праве, разумеется, затронула Ингеборг. У Арильда вряд ли было какое-то целостное мнение об этом. В Замке Роз на такие темы не разговаривают. Да, кстати, и не только там. Для многих в высших кругах человек, который имеет отношение к борьбе за женское избирательное право, словно отмечен неким клеймом. Не всегда, но зачастую.

Участвовать в борьбе за мир, конечно, допустимо, но только не в женском движении. Поэтому Арильд удивил меня. Он не нашел в этом ничего предосудительного.

Во всяком случае, пока Ингеборг излагала свои взгляды.

Я не знаю, насколько искрение они в действительности говорили. Возможно, оба смотрели на эту дискуссию как на состязание в их захватывающей игре, в которой они все время пытались сблизиться друг с другом. И вопреки этому – а может, и благодаря – Ингеборг смогла сказать много по-настоящему важного.

Речь шла не только об избирательном праве. Если бы все было так просто! Это лишь пароль – тот самый ключик к тому, что называется «полноценной жизнью женщины». Но если заглянуть поглубже, этот вопрос касается и многого другого.

На самом деле речь идет о «праве на самих себя», как метко выразилась Ингеборг. О том, как важно для нас обладать этим правом, ведь оно является естественным для всех людей, но не все им наделены.

Говорят, что нужно «выпустить женщину из дома». Или, иными словами, «впустить» женщин в сферы деятельности мужчин. О «разрушении домашнего очага» как следствия того, что мужчины наконец-то согласятся предоставить женщинам избирательное право. И ужас в том, что многие женщины настолько порабощены, что не в состоянии даже услышать, что с ними разговаривают с позиции силы. Они так привыкли к этому, что согласны и дальше позволять обращаться с собой, как с пленницами, согласны, чтобы их и дальше впускали и выпускали – на условиях, выгодных мужчинам. И чтобы когда-нибудь в будущем им, как великую милость, может быть, предоставили бы право голосовать. Они готовы принять это как некий дар, вместо того чтобы завоевать его. Однако избирательное право, как уже было сказано, – это всего лишь символ. А если же мы наконец получим это право, вполне вероятно, что не почувствуем никакой разницы, как мы воображаем себе сейчас, когда его не имеем.

Мы должны научиться пользоваться своим правом. В противном случае оно может стать лишь новым орудием для мужчин. Кто знает?

Конечно, многие женщины будут вынуждены просить у своих мужей дозволения пойти к избирательным урнам. И, разумеется, не осмелятся решить самостоятельно, за кого отдать свой голос. Поскольку для этого требуются «знания и зрелость», которыми, как принято считать, обладают одни мужчины, поэтому пройдет долгое время, прежде чем женщины решатся иметь собственные политические взгляды. Увы! По всей видимости, мужчины всегда найдут новый способ, чтобы осадить женщин.

Я пишу «по всей видимости», потому что у меня пока что недостаточно собственного опыта. В основном все это я прочла или услышала от других.

Давид – мужчина, которого я знаю, наверное, лучше других, совсем не такой. Но он, конечно, совершенно особенный человек.

Как и Арильд.

Кстати, мы также говорили и о нашей матери. Лидия – это яркий пример женщины, все попытки которой жить достойной жизнью и выполнить все возложенные на нее обязанности потерпели неудачу.

В этом виноват, конечно, не Максимилиам и не мой отец, обвинять их в этом я нисколько не хочу, но я никогда не поверю, что маме – будь она Лидией или Идой – вдруг захотелось бы исчезнуть и допустить, чтобы ее сочли умершей, если бы она вовремя поняла, что обладает правом на саму себя. В мамином случае слишком многое сыграло против нее – среди всего прочего и Клара де Лето – но главным было, конечно, неверие в собственные силы. Даже сегодня она не знает, кому принадлежит. Ей и в голову не приходит, что у нее есть хоть какое бы то ни было право на саму себя.

На это Арильд ничего не ответил.

Но заметил, что если я буду продолжать свои игры с перевоплощением в мужчину для киностудии, то изменю собственным же идеалам. По его мнению, это только дает лишний повод недооценивать женщину – и в этом его поддержала Ингеборг.

Они правы. В следующий раз, когда я пойду на киностудию, я буду Каролиной Якобссон. И буду требовать к себе точно такого же отношения, как к Карлу Якобссону. Это не означает, что я откажусь от роли Неизвестного. Раз раньше мужчины могли играть женские роли, как было во времена Шекспира, то почему бы и женщинам не играть мужские? Думаю, это лишь придаст роли дополнительную глубину, и хочу доказать это зрителю.

Я не дам себя сломить.

Свободной, сильной и одинокой – вот какой я хочу прожить свою жизнь. И я знаю, что ты, моя тайная душа, моя Сага, тоже хочешь, чтобы мы были такими.

Кстати, на днях я услышала, что женская душа «похожа на цветок». От мужчины, конечно! Вначале это мне даже польстило. Но, поразмыслив, я поняла, что это просто банальность.

Но что-то, видимо, в этом есть. Цветы молчат. Они лишь склоняют свои красивые головки. Они ждут, что их сорвут. У них нет права на самих себя. И к тому же они не требуют себе избирательного права. Ах-ах… Не знаю, какова моя душа, но она совсем не похожа на цветок!

Как и у Ингеборг, у Розильды, у Берты.

А вот у Лидии…

Ах, мама…

Бедная, бедная мама…

И Берта тоже… у нее впереди еще одно горе, но она сильная, она переживет это – ведь она львица. Конечно же львица, не так ли?

Твоя К.»

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Снова осень. Лето кончилось, оно пришло и ушло, промелькнув так же быстро и незаметно, как облачко по небосводу.

Все вокруг немного тоскливо.

Каролина снялась в фильме, совершила тур с театром Вилландера, погостила в Замке Роз, правда только в выходные, но все же… Да, она многое сделала за это лето, но заметить его так и не успела. – Директор театра Вилландера не узнал ее или узнал, но не сразу. Однако она сама все ему рассказала как можно скорее, чтобы не дать ему узнать обо всем от других. Директор сразу стал утверждать, что он всегда замечал в Карле Якобссоне нечто странное, но Каролина подумала, что он сочиняет. Если бы все было так, то почему же он молчал? Этот милый и доброжелательный болтун никогда не смог бы держать язык за зубами. Ну и что из того? Он услужливый и щедрый. А также довольно веселый.

А вот директор фильма оказался совсем другим. Из-за него возникли серьезные трудности. Ему совсем не понравилось, что его обвели вокруг пальца. Он был «просто взбешен» и грозил приостановить съемки. Он, несомненно, так бы и поступил, и никто не знает, чем бы все это закончилось, если бы на него не разозлился режиссер. Ведь он вложил в этот фильм уйму денег и сил. И он не может позволить выбросить все это на ветер! Это нанесет ощутимый ущерб киностудии. И в таком случае отвечать должен будет не кто иной, как директор. Вся эта каша заварилась исключительно по вине директора, и тот после некоторого обдумывания сдался.

К тому же режиссер нашел актера, который, по его мнению, прекрасно подошел бы на роль Неизвестного. А Каролине вместо этого прочил роль главной героини. Все шло как по маслу. Режиссер уверял, что Каролина просто создана для этой роли.

Ну спасибо! Ничего удивительного в этом предложении нет, но она решительно отказалась.

Напротив, Каролина изо всех сил боролась за то, чтобы самой играть Неизвестного, потому что ей не нравился выбор режиссера и она считала, что будет в этой роли гораздо более убедительна. Хотя она и не мужчина. Но все было бесполезно. В конце концов она всех восстановила против себя. Потом она подумала, что, может, это было и к лучшему. Иначе все еще более осложнилось бы для бедной Ингеборг, которая все-таки получила главную женскую роль, когда стало совершенно ясно, что Каролина от нее отказывается.

Играть саму себя на сцене для Каролины так же немыслимо, как и в жизни.

Однако режиссеру, который не догадывался, что в сценарии Каролина описала саму себя, и так об этом и не узнал, никак не мог понять, почему она так противится этой роли. Он думал, что здесь дело в каком-то капризе или желании отомстить: он не позволил Каролине сыграть Неизвестного, и она теперь упрямится. В конце концов он все-таки был вынужден сдаться.

К тому времени директор тоже успокоился, и Каролина получила роль в другом фильме, который тогда снимался на киностудии. Роль оказалась так себе, но довольно веселая, и Каролина еще больше убедилась в том, что, хотя кинематограф и рассматривают как самостоятельный вид искусства, который совсем не так уж много заимствовал у театра, как принято думать, все же будущее, несомненно, принадлежит именно ему. В кинематографе действительно есть уникальные и неожиданные возможности для самовыражения.

Съемки прошли гораздо быстрее, чем все предполагали. За две недели все было отснято. Хотя роль Ингеборг была больше, они с Каролиной освободились примерно одновременно и успели в театр Вилландера как раз к тому времени, когда начиналось турне по Норрланду. Оставались незанятыми лишь две второстепенные роли, но это их не смутило. Ингеборг сказала, что тем лучше: чем меньше она будет появляться на сцене, тем меньше о ней будет судачить родия.

Между тем все прошло хорошо. Если кто-то из зрителей и испытывал неприязнь к Ингеборг, то это было совсем не заметно. Впрочем, Ингеборг теперь вообще стало трудно обидеть. Есть только один человек на свете, который мог бы по-настоящему причинить ей боль, – это Арильд. А он никогда этого не сделает. Он действительно любит Ингеборг. Они просто созданы друг для друга, в этом мет никакого сомнения.

Было время, когда Каролина сомневалась в этом, думая о Берте, но теперь все сомнения рассеялись. Арильд очень тепло относится к Берте, но он никогда не любил ее. И это понятно. Их союз вряд ли принес бы кому-то из них счастье, и Берта в глубине души понимает это.

Судя по тому благоговейному письму, которое Берта прислала этой весной и в котором рассматривала любовь как «дар», она была готова к тому, что ее чувства окажутся безответными. Больше всего она ценит саму способность любить, потому что не все люди ею обладают. Для себя самой она считала счастьем ощущать и переживать любовь в своем сердце.

Сейчас она знает все. Арильд и Ингеборг сами рассказали ей все в Замке Роз. Именно поэтому Каролина отправилась в замок – чтобы побыть рядом с Бертой, если понадобится. Но, казалось, Берта только обрадовалась. Никто не знает, что творилось внутри нее. Единственное, что она сказала Каролине тогда:

– Подумать только, Арильд влюбился в актрису! Это было для меня несколько неожиданно, но, подумав, я решила, что это не случайно. Вначале была ты. А теперь Ингеборг. Вот, оказывается, что ему нужно.

Она произнесла это с легкой усмешкой.

Каролине очень хотелось знать, что же, по мнению Берты, нужно Арильду, но спрашивать она не хотела, а Берта уже сменила тему и заговорила о чем-то другом. Больше она этого не касалась. Но она не стала задерживаться в Замке Роз долго, как раньше. Она сослалась на учебу и на то, что ей нужно подыскать себе подходящее жилье в Уппсале прежде, чем разберут подходящие комнаты. Там всегда сложно найти жилье, поэтому лучше приехать заранее. Ей хотелось снять комнату с полным пансионом. Хлопот предстояло много, а Берта, как всегда, хотела все подготовить заранее. Посмотреть, какая ей потребуется литература и тому подобное. Да, у нее нашлась тысяча разных причин, чтобы уехать из Замка Роз, но Каролина все же понимала, что настоящая причина – это Арильд и Ингеборг. Хотя отношения между ними тремя все время казались открытыми и нежными.

И вот Берта уехала в Уппсалу и принялась за учебу с таким усердием, с каким относилась ко всему, за что бралась.

Каролина и Ингеборг снова вернулись в театр.

Внешне все выглядело, как прежде. Хотя почти все изменилось. Конечно, все идет, как надо. Но время от времени Каролине отчего-то делается удивительно грустно.

Дело в том, что она чувствует себя одинокой.

Одинокой, свободной и сильной. Как раз такой, какой она хотела прожить свою жизнь. И вот ее желание исполнилось. Почему же она не рада?

Конечно, рада. Но можно же иногда погрустить? Почему не потосковать по кому-нибудь, это ведь вполне естественно. Даже когда ты как никогда свободна и сильна…

А ветры перемен в последнее время очень резкие.

Удивительно. Сейчас Каролине кажется, что она единственная, кто осталась такой же, какой была. Хотя обычно бывало совсем наоборот. Как раз именно она постоянно менялась и считала, что остальные топчутся на месте.

Это ее беспокоит.

Но возможно, все станет лучше, когда в театре снова начнутся репетиции? Каролине вскоре предстоит сыграть Розалинду из пьесы Шекспира «Как вам это понравится» – она, конечно, рада и счастлива получить такую роль, однако ей все еще не удалось ее понять. Будучи в восторге от этой роли, Каролина думала, что она как нельзя лучше ей подходит, однако, начав репетировать, стала сомневаться. А когда Каролина начинает сомневаться, ей нелегко оставаться самой собой. И тогда разверзается настоящая бездна.

Но разве не так же было с Иоанной, хотя Каролина уже почти забыла об этом? Конечно, так же. Потому что, если бы ей пришлось вспомнить все свои терзания и сомнения в самой себе, она никогда не осмелилась бы продолжать, никогда больше не сыграла бы ни одной роли.

Возможно, так происходит со всеми, от этого никуда не деться?

Но никто вида не показывает. Как и Каролина, которая хочет выглядеть «независимой». Что, конечно, не облегчает дела.

И вот теперь, прочтя несколько раз пьесу, Каролина понимает, что играть в ней – настоящая удача; но все-таки что-то идет не совсем так, что-то никак ей не поддастся. Не удастся собраться. Мысли разбредаются. Что же происходит?

Впрочем, и другие актеры тоже несколько рассеянны, не только она одна. Поэтому тут, наверно, пугаться нечего.

А вот война, которая идет уже почти год и которая, как все думали, должна была закончиться давным-давно, стала непрерывной угрозой. Сама по себе война – это не самое страшное, пугает то, что люди начинают воспринимать ее как будничную жизнь. Они постепенно привыкают к войне, и она притупляет их чувства. Начинает казаться чем-то ненастоящим. Чем-то все более отвлеченным. Война еще не дошла до нас, все это нас еще не касается, и поэтому пока волноваться вроде бы нечего.

Когда наступила годовщина войны, люди опять было взволновались, но вскоре вновь успокоились и погрузились в пучину житейских будней. Да, все медленно, но верно возвращается к «обычной жизни» и к тому, «как и должно быть».

А вот по Давиду Каролина сильно скучает. Ей недостает его безумств, его восхищения ею. Нет! Ничто не может быть по-прежнему без Давида.

Как-то утром она обнаруживает на ночном столике письмо от Саги.

«Каролина!

Мне кажется, ты снова не придаешь значения своим снам, и поэтому я вынуждена написать тебе. Мне не нравится напоминать тебе о таких очевидных вещах, особенно потому, что ты, по-видимому, не понимаешь, о чем я говорю. Что же мне нужно сделать, чтобы ты поняла, что тот, кого ты называешь Соглядатаем, ждет уже слишком долго?!

Ты все-таки должна разобраться с ним. Избегать его так, как ты делаешь, никуда не годится.

Что с тобой в самом деле происходит?

Разве возможно, чтобы ты совсем не помнила его?

В это мне верится с трудом. Но если это так, я помогу тебе. То, что я не помогала тебе раньше, было исключительно потому, что мне хотелось, чтобы ты разобралась во всем сама, без моей помощи. А теперь я вижу, что ты не собираешься этого делать. Ты все время прячешься за череду других дел.

А раз тебе предстоит вскоре раствориться в Розалинде, то совсем ни к чему хранить в душе такие истории. В это время мы должны быть свободны, ты и я, – лишь тогда мы справимся с этой ролью.

Поэтому нам надо заняться всем этим чем скорее, тем лучше. Я очень этого хочу, потому что я не могу избавиться от чувства вины за то, что случилось.

Это очень сильно волнует меня.

Ты помнишь ту ночь в Париже? Ты лежала у открытого окна. С улицы доносилась музыка. В доме напротив кто-то играл на клавесине. А ты спала.

Ты помнишь, что тебе приснилось в ту ночь?

Я помню.

Вернее сказать, внешнюю канву сна я не запомнила. Ты можешь попытаться вспомнить ее сама, если она для тебя важна. Но я помню того, кто тебе приснился.

Молодой человек с удивительно проницательным взглядом.

У него были совершенно необыкновенные глаза, и его взгляд пронзил тебя, словно молния. Он проник тебе прямо в сердце и добрался даже до меня, так что я не смогла его забыть.

А ты смогла. На следующее утро его образ выветрился у тебя из памяти. Ты все забыла.

Тогда это был лишь один из твоих снов, он приснился тебе посреди ночи, когда ты уже очень крепко спала и оказалась на самом дне твоего сознания, и его заслонил новый сон, так что наутро, когда ты проснулась, прежний сон стерся из памяти. Но он никуда не пропал. Это знаю я, твоя Сага, хранительница твоих самых глубоких снов.

Когда в то утро ты открыла глаза, то подумала, что провела совершенно бессонную ночь, и ничего не помнила. Тот сон оставил после себя только легкую головную боль. Нет, «боль» – это сильно сказано. Ты просто чувствовала, что голова у тебя немного тяжелая, и решила пойти прогуляться по прохладному утреннему воздуху.

Ты хотела взять с собой Розильду, но она еще спала, и ты отправилась одна. Как ты помнишь, в то время ты была в облике Карла Якобссона. Иначе тебе не удалось бы разгуливать по Парижу одной. Но в мужском платье ты могла себе это позволить и несколько часов бродила по просыпающемуся городу. Ты гуляла и ни о чем не думала, ты шла по набережной Сены, как всегда, рассматривая дома – дома с темными окнами в утреннем свете и белыми или крашеными фасадами. Особенно тебе нравилось смотреть на дома, отражающиеся в черном зеркале воды. Тебе и самой нравилось отражаться. Ты совсем не думала, куда идешь, у тебя не было с собой даже карты. И вдруг ты заметила, что заблудилась. Ты не могла найти улицы, где вы жили, бесцельно покружила по бульварам, надеясь обнаружить хоть какое-то место или название, которое показалось бы знакомым, но ничего не находила.

И тогда ты пришла на площадь, где располагалось уличное кафе.

Ты села за маленький круглый столик, тебе хотелось пить, и ты заказала лимонад, решив немного посидеть, успокоиться и собраться с мыслями, чтобы придумать, как найти свою улицу. Или, в конце концов, взять пролетку. У тебя с собой были деньги, на противоположной стороне площади находилась стоянка пролеток, так что волноваться было не о чем. Но тебе больше хотелось пройтись пешком.

Было раннее утро, и в кафе посетителей было еще немного. Но за одним из столиков по соседству сидел молодой человек и играл чем-то, напоминавшим маленький замочек. Это был не обычный висячий замок с ключом. Этот замочек был сделан из небольших валиков с разными буквами – молодой человек крутил валики туда-сюда. Казалось, юноша целиком погружен в свое занятие и ни разу не посмотрел вокруг. Так что тебя он не заметил.

Ты заинтересовалась. Не молодым человеком, а его замочком. Ты слышала о том, что есть такие замочки без ключей, но никогда ни одного не видела. Вероятно, это был как раз такой замочек, и ты придвинула свой стул на несколько десятков сантиметров ближе к юноше, чтобы разглядеть получше. Он не обратил внимания. Ты придвинулась еще на несколько сантиметров. Он снова ничего не заметил, и ты придвинулась еще, оказавшись совсем рядом с ним. Ты вытянула шею, чтобы разглядеть… И вдруг юноша поднял глаза.

И ты увидела его удивительные глаза. От неожиданности ты отпрянула. Тебе был знаком этот взгляд, и ты поняла, что видела его раньше, но не могла вспомнить, где или при каких обстоятельствах. Безусловно одно: видела ты его совсем недавно. И в самых смелых фантазиях ты не могла себе представить, что это было прошлой ночью во сне. Ведь ты позабыла свой сон.

Чтобы что-нибудь сказать, ты спросила по-французски, как пройти на твою улицу. И к твоему несказанному удивлению молодой человек ответил по-шведски. Совершенно без акцента. Должно быть, он швед, а улица, которую ты искала, находилась совсем неподалеку. Ведь ты ходила через эту площадь чуть ли не ежедневно. Действительно, непостижимо, как ты могла заблудиться.

Да, все это просто удивительно. Хотя у тебя было ощущение, что ты бродишь по улицам, совершенно ни о чем не думая, по-видимому, на самом деле ты была так глубоко погружена в свои мысли, что не заметила, где находишься. Как будто сон, приснившийся тебе прошлой ночью, продолжался – но только в действительности. Так иногда случается. Порой что-то начинается в жизни, а продолжается затем во сне. Или наоборот – как в этот раз. Главное, что сам человек редко до конца осознает это, как в первом, так и во втором случае.

Между тем ты поблагодарила молодого человека за разъяснение и быстро поднялась из-за столика, собираясь уйти. Но тут юноша поймал твой взгляд и удержал его своим. Ты оказалась прямо перед ним. Он тоже поднялся. Как будто вы приковали друг друга взглядами.

Он взял твои руки в свои, и вы стояли, глядя друг другу в глаза, не замечая времени.

Вдруг ты очнулась, поспешно выдернула свои руки и хотела уйти.

Но молодой человек остановил тебя.

– Вы не мужчина, – сказал он. – Вы – переодетая женщина.

Удивительно, но ты совсем не обиделась и снова сделала попытку уйти.

Тогда юноша показал тебе замочек. Ты хотела сделать вид, что тебе это неинтересно, но не могла оторвать взгляда от его пальцев, крутящих валики, из которых буква за буквой составлялось имя – Адам.

Ты поняла, что это имя молодого человека, и когда он спросил, как зовут тебя, ты ответила:

– Каролина.

– «Адам» означает «человек», – тихо добавил он, глядя на тебя своими удивительными глазами.

И ты пошла прочь с трепетом в сердце. Когда ты обернулась, он все еще стоял возле своего столика с замочком в руке. Все время, пока ты шла через площадь, ты спиной чувствовала его горящий взгляд. Ты дрожала.

Но придя домой, ты выкинула его из памяти, не желая больше о нем думать. Случилось много других событий.

Максимилиам уехал в Адрианополь, а вы вернулись назад в Замок Роз.

Начались серые будни.

Поездка в Париж начала казаться тебе чем-то далеким.

И когда ты много позже снова увидела этого юношу, ты его даже не узнала. И встречи с ним даже стали раздражать тебя.

Теперь, во всяком случае, ты знаешь, кто он такой.

Твоя Сага».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Однажды Ингеборг приходит в театр и говорит, что умерла Вещая Сигрид.

Стоит и произносит эти слова.

Вначале Каролина ничего не понимает. Она даже раздражается. Откуда Ингеборг это взяла? Что у нее может быть общего с Сигрид? Разве она знакома с ней? Почему Ингеборг знает о Сигрид что-то, чего не знает Каролина? Да и к тому же такой вздор… И так просто – сказала и молчит…

Разве она не понимает, что произнесла?

Ингеборг вдруг показалась Каролине чужачкой, дерзкой захватчицей. Арильд ведь прежде всего брат ей, Каролине. А между тем приходит Ингеборг и… и…

Нет, она ничего не понимает. Ингеборг протягивает к ней руку, но Каролина отталкивает ее, начинает рыдать и бросается домой.

Перед глазами все кружится.

Вещая Сигрид умерла. Это невероятно. Такие, как она, не умирают.

Но ведь Ингеборг должна была откуда-то это взять!

Может, кто-то это выдумал? В таком случае кто?

И зачем?

Чтобы напомнить ей, Каролине, что все мы смертны?

Но тогда Каролина должна была узнать эту скорбную новость первой. Прежде Ингеборг.

И если это не выдумка – что же могло случиться? И почему?

Может, в этом есть какая-то вина Каролины?

Вряд ли. Но почему же она не зашла к Сигрид, когда гостила в Замке Роз в июле? Она хотела зайти, но… но…

Это сложно описать…

Вещая Сигрид жила уединенно, в собственных комнатах. Но все равно словно присутствовала в замке повсюду. Тот, кто хоть раз видел ее, мог почувствовать ее в каждом уголке – Каролине кажется, что именно так человек, если он верит в Бога, ощущает его в каждом уголке церкви. В то время как Бог – если он вообще существует – на самом деле где-то высоко на небесах. Далеко-далеко от всех.

Все знают, где находится храм. Он всегда в одном и том же месте. Туда можно прийти, когда захочешь. Поэтому ты частенько это откладываешь. На следующий раз. На лучшее время, когда в твоей душе будет больше гармонии.

Бог ждет.

И Каролине казалось, что Сигрид тоже будет ждать всегда.

Каролина провела в Замке Роз всего несколько дней. Многих нужно было навестить. Со многими увидеться. Она металась от одного к другому. То и дело вспоминая о Вещей Сигрид. Она хотела оставить их встречу, как самое приятное, на потом. Когда со всем прочим она уже разделается. И тогда она зайдет к Сигрид. В совершенно особенном расположении духа.

В тот раз не получилось. Но в следующий раз…

И вот получается, что следующего раза уже не будет.

Но как же Сигрид могла умереть? Ничего не сообщив Каролине…

Это словно последний большой обман. Каролина в отчаянии и бешенстве. Она и не знала, что Сигрид так много значила для нее. Никогда бы не подумала, что станет так горевать. Так безумно. Так безутешно.

Прошла пара дней, и Каролина получает письма. Одно за другим.

Маленькие плотно расположенные строчки в маленьких шуршащих конвертах. Ей даже не хотелось брать их в руки. Ведь никто не знает, что за новости они таят.

Лидия пишет… Берта пишет… Амалия пишет… И Хедда. Они говорят о случившемся в уместных случаю выражениях, со смирением: «Ведь она была такой старенькой…»

Ничего подобного!

Они совсем ничего не понимают.

Она была древней и вечно молодой. В одно и то же время. Должно быть, просто-напросто произошел несчастный случай. Такие, как Вещая Сигрид, так просто не умирают. Во всяком случае, не предупредив заранее.

В письмах её называют «уснувшая вечным сном».

Как это – уснувшая? Ведь она умерла? Это не одно и то же. К чему это лицемерие?

Расскажите лучше, как она умерла. И почему? Об этом никто не пишет ни слова, только о том, что Сигрид была такая старенькая, черт возьми!

Собственно, Каролине следовало бы самой поехать туда и узнать, что случилось.

Но она будто парализована.

Проходит неделя, и приезжает Розильда.

Приятный солнечный день, стоит бабье лето. Но Розильда, словно ангел смерти, вся в черном. Вот она стоит у Каролины в дверях, отбрасывая впереди себя темную тень, которая ложится на залитые золотом солнца половицы.

Каролина указывает на нее пальцем и громким голосом произносит:

– Человек, не загораживай мне солнце! Отойди!

Розильда в испуге отшатывается назад. Тогда Каролина подбегает к ней и берет ее за руку.

– Нет-нет. Я хочу сказать, входи. Но ты должна немедленно снять с себя этот ужасный наряд.

Каролина бросается к гардеробу и находит свое лучшее платье. То самое, которое она надевала в Замке Роз, когда хотела показать, что она Каролина, а не Карл.

– Вот! Возьми мое платье!

Розильда смотрит на нее с удивлением и легким испугом, но делает, что ей говорят. С собой у нее большой сверток. Она кладет его на стол и начинает послушно снимать свою одежду и надевать платье.

Она переодевается не спеша, Каролина помогает ей. Траурное платье Розильды тяжелое и роскошное. Нижняя юбка из плотного блестящего шелка, а само платье отделано более тонким матовым, лиф крепится к юбке маленькими обтянутыми шелковой нитью крючками и петлями, которые скрывает широкий пояс. Это старомодное платье, застегивающееся на тысячу черных пуговок. Каролина вне себя.

– Как ты могла напялить на себя такое?

– У нас ведь траур. Я не задумывалась над этим.

– Траур? По Вещей Сигрид?

– Да.

– Но ведь она совсем не хотела, чтобы по ней скорбели. Разве ты не знаешь? Она хотела, чтобы день ее смерти отметили, как праздник.

Розильда кивает.

– Я тоже так думала, и папа со мной согласился. Мы ведь отметим, ты и я, правда? Собственно, за этим я и приехала. И еще, чтобы подарить тебе подарок.

– Подарок? Но у меня не день рождения.

– Подожди и увидишь!

Розильда берет сверток и осторожно вкладывает его Каролине в руки.

– Какой тяжелый!

– Да. Это тебе.

– От тебя?

– Нет, – говорит Розильда, покачав головой.

– От мамы?

Но Розильда снова отрицательно качает головой.

– Ты поймешь, от кого этот подарок, как только развернешь его.

Дрожащими руками Каролина снимает бумагу. Розильда помогает ей. Подарок слой за слоем завернут в оберточную бумагу и старые газеты. Под ними оказывается что-то большое и твердое, завернутое в льняное полотно. Пальцы у Каролины так трясутся, что она едва может развязать узел. Она начинает подозревать, что…

– Давай подождем с подарком, Розильда. Думаю, мне надо развернуть его, когда я буду одна.

– Ты поняла, что там?

– Думаю, да.

– Хочешь, я подожду на кухне?

Но Каролина качает головой.

– Нет, нечего тут ждать. Мне надо побыть одной довольно долго.

Розильда вздыхает и огорченно улыбается.

– А я думала, это будет сюрприз!

– Это и есть сюрприз.

– Но ведь ты уже догадалась, что это.

– Да. Но все равно это очень неожиданно.

– А почему мне нельзя быть с тобой, когда ты его откроешь? Может, ты не хочешь, чтобы я его видела?

– Дело не в этом. Но ты как никто другой должна понимать, что мне необходимо остаться с этим подарком один на один. Ведь я так долго не видела его.

Конечно, Розильда все понимает, она молча кивает.

Они стоят друг против друга, а между ними льняной сверток. Каролина бережно прикрывает его рукой. Тогда Розильда говорит:

– Так или иначе, ты должна знать, что это мне доверили передать его тебе. Она просила позвать именно меня.

Собравшись с духом, Каролина тихо спрашивает:

– А как она умерла, Розильда? Это был несчастный случай?

– Да нет. Насколько мы знаем, она почувствовала небольшую усталость. Доктор был у нее за день до этого и не заметил ничего угрожающего. Просто некоторое перенапряжение. Ты ведь знаешь, с тех пор, как приехал папа, в замке все закрутилось-завертелось. И Сигрид это одобряла. Ей нравилась эта атмосфера, она с радостью во всем принимала участие. Хотя она редко покидала свою башню, Сигрид всегда держала под своим неусыпным взором все, что происходило в замке. Незадолго до кончины у нее побывал папа. И Аксель Торсон, конечно. И Арильд. Они обсуждали будущее замка. А Сигрид всегда приходили в голову такие хорошие идеи. Прежде всего она знала, как замком управляли раньше, и папа хотел от нее это услышать. Чтобы оставить все лучшее и изменить остальное. Сигрид была ему очень нужна. Она также помогала ему ладить с мамой. Никто из них не говорил об этом, но я все равно понимала. Мама вместе с папой бывали у нее много раз.

– А ты? Ты часто заходила к ней?

– Я как раз хотела рассказать об этом. Когда она узнала от папы, что я собираюсь всерьез заняться живописью, она позвала меня к себе – думаю, хотела испытать. Она не сказала мне этого, но ей хотелось проверить, гожусь ли я в художницы. И видимо, она одобрила меня, потому что тут же стала давать мне уроки ваяния. Мы напряженно занимались все лето. Это было просто замечательно. И теперь я знаю, что в первую очередь выберу именно класс ваяния. Мне не придется бросать из-за этого живопись. Знаешь, Сигрид мне очень помогла. В последние недели она написала множество рекомендательных писем к разным знакомым ей скульпторам, чтобы я могла к кому-то из них обратиться, когда стану учиться дальше. Наверно, она предчувствовала, что с ней случится… Но мне это и в голову не приходило. Да и вообще никто об этом не думал. Мы все верили, что Вещая Сигрид не может умереть.

– Она не умерла. Для меня она жива. Я не могу представить себе ее мертвой.

Голос у Каролины глухой и взволнованный. В горле у нее ком, и она вынуждена все время сдерживать рыдания.

– Не рассказывай больше! – просит она. – Лучше мы отметим день ее ухода.

Но Розильда выкладывает все до конца:

– Наступило последнее утро. Как обычно, она провела со мной урок. Она всегда любила начинать пораньше, и я приходила к ней каждое утро в половине шестого. К этому моменту она уже успевала встать и поработать пару часов. Летом между половиной шестого и половиной девятого освещение в ее мастерской бывало самым лучшим. Для нее самой это было неважно, ведь она была слепа, но для меня это имело значение. В то утро мы работали как обычно. Все шло прекрасно. Сигрид была бодрой и веселой. Она только немного жаловалась на жару – я подумала, потрогав ее лоб, что обычно он у нее бывал прохладнее, но только потом поняла, что у нее был жар. Никакой усталости не было заметно. Я ей так и сказала.

– А разве у меня есть время уставать? – отозвалась она.

Вскоре после этого урок Розильды закончился, и она ушла. Но всего лишь через несколько часов Сигрид снова попросила ее подняться к ней. Когда Розильда пришла, в башне были открыты все окна и двери. Дул свежий ветер, белые летние занавески и драпировки надулись, как паруса. Розильде показалось, что она ступила на борт мчащегося по волнам парусника. А Сигрид сидела на своем стуле посреди мастерской на самом сквозняке, как будто на семи ветрах. На коленях у нее лежал большой сверток.

– Как сильно здесь дует! – сказала ей Розильда. – Это совсем ни к чему. Может, закрыть окна?

Но Сигрид не позволила.

– Сегодня мой день рождения, – торжественно произнесла она. – Поэтому я решила сегодня отдохнуть и заняться тем, чем мне хочется.

Она шутит?

Все это выглядело несколько странно. У Сигрид всегда была ясная голова. Ее день рождения отмечали недавно большим пышным застольем. Об этом ей было, конечно, хорошо известно. Это читалось по ее лицу. Она выглядела, как шаловливый ребенок, который задумал что-то особенное и прекрасно знает, что его не все понимают.

Розильда ничего не сказала. Но оставила окна открытыми. Она решила, что Сигрид самой виднее, как лучше. Если она хочет сидеть, овеваемая во всех сторон ветром, с этим ничего не поделаешь. Розильда просто хотела узнать, зачем за ней посылали. Видимо, у Сигрид настолько срочное дело, что она не может ждать до утра, когда Розильда снова придет к ней на урок.

– Да, – подтвердила Вещая Сигрид. – Это касается вот этого свертка. Он предназначается Каролине, и я хочу, чтобы ты передала его ей как можно скорее. На следующей неделе вам придется подумать о другом, как я полагаю, но через неделю ты должна будешь отправиться в Стокгольм и передать ей это от меня. Собственно, ей нужно было получить его много раньше. Я думала, что у меня в запасе больше времени, но главное, чтобы она получила его сейчас, потому что он нужен ей в ее работе. В дополнение к зеркалам. Тебе не придется объяснять больше того, что я сказала. Каролина сразу поймет, что я имею в виду.

– Так она и сказала? – переспросила Каролина.

– Да. Слово в слово.

– А больше она ничего не говорила?

– Говорила. Вот что: «Эта голова будет всегда напоминать о том, что настоящее творчество рождается изнутри. Поэтому нужно всегда опасаться своего внутреннего ока». Мне тоже следует помнить об этом во время работы, сказала она. Это касается всех.

Затем Розильда ушла от нее. А через несколько часов Сигрид умерла. Она так и не встала со своего стула, сидела перед распахнутыми окнами, овеваемая ветрами и развевающимися занавесками.

Розильда умолкла. Она подошла и положила свою руку на Каролинину, все еще бережно прикрывавшую подарок. Но вот наконец Каролина убирает руку, и они вместе с Розильдой снимают со скульптурной головы последнее покрывало.

Розильда поднимает ее вверх для Каролины, которая не видела своего скульптурного портрета с тех пор, как его ваяли. Поэтому она с большим трепетом поднимает на него глаза и начинает рассматривать. Но тут же снова опускает взгляд. Она чувствует жжение в глазах. С трудом сдерживая себя, Каролина говорит как можно спокойнее:

– Помню, она его так и не закончила.

А Розильда ответила:

– Нет, Сигрид говорила так, но я думаю, он выглядит вполне завершенным.

Каролина кивнула:

– Мне тоже так кажется. К тому же я еще и сама не вполне сложилась. Я это поняла еще в тот раз, когда его увидела. И сейчас тоже понимаю.

Ей вспомнилось, какая буря эмоций разразилась в ней, когда она впервые оказалась перед этим портретом. Какой жалкой она себя ощущала. Она не могла понять, как другой мог найти в ней столько достойного и благородного, боялась, что никогда в жизни не сможет стать похожей на этот портрет. И безудержно разрыдалась.

А портрет вовсе не был идеализированным. Она сама как модель содействовала его созданию, и хотя очень хотела показать себя с лучшей стороны, ей все же не свойственно приукрашивать себя.

Нет, портрет являл ее такой, какой Каролина могла бы быть, если бы раскрывала те возможности, которые в ней скрыты и которые она постоянно растрачивала. Или как сказала Берта, когда в тот раз пыталась найти объяснение безутешным рыданиям Каролины: «Она плачет оттого, что увидела свою душу такой, какой ее задумал Творец, и почувствовала, что обманула его ожидания».

Неудивительно, что сейчас она дрожит от страха. Она поднимает глаза и смотрит на свое лицо, каким его увидела Вещая Сигрид и каким выплеснула его из своего внутреннего «я», но ей хватает смелости лишь искоса взглянуть на него.

– Не очень похоже на меня, правда? – наконец-то спрашивает она Розильду, как когда-то Берту.

– Да нет, конечно похоже. Даже более того. Я узнаю родственные черты.

Каролина испуганно смотрит на нее:

– Что ты имеешь в виду? Я похожа на Клару де Лето?

– На мамину маму? Нет, не думаю. Хотя… может немного, после того, как ты сказала… Да, теперь я вижу… Конечно, заметно, что вы из одного рода.

– Разве это очень заметно? Посмотри еще!

Каролина поворачивает к Розильде свое напряженное лицо, чтобы она могла рассмотреть сто, и Розильда с улыбкой отвечает:

– Нет, вы с ней похожи не больше всех нас. У всех нас есть какие-то ее черты, как ты наверняка заметила. У бабушки была очень своеобразная внешность, которая, видимо, как-то проявляется в каждом из нас. Хотя сама она была очень слабым человеком. Это странно.

– А я думаю, все же только я одна настолько унаследовала ее черты, – озабоченно говорит Каролина.

Розильда отрицательно качает головой.

– Но это не так. Ты ошибаешься, – произносит она таким тоном, как будто это была самая очевидная вещь на свете. – Впрочем, это совсем не важно. В тебе от нее совсем ничего нет. И ни в ком из нас.

Каролина с удивлением поднимает на нее глаза. Как она может быть так уверена в этом? Но она, безусловно, уверена, и Каролина облегченно вздыхает.

– А что ты имела в виду, когда сказала, что портрет более чем похож на меня? – спрашивает Каролина.

Розильда придвигается ближе и снова разглядывает лицо Каролины. Взгляд у нее слегка смущенный.

– Не знаю. Честно говоря, когда я впервые увидела его, то даже не поняла, что это ты. Но со временем он становился все более и более на тебя похож.

Розильда удивленно смеется.

– Это чистая правда. Как будто ты превращалась в свой портрет. Пойдем, ты сама увидишь!

Она тянет Каролину к зеркалу и поднимает скульптурную голову рядом с оригиналом.

– Смотри!

Каролина пытается смотреть, но ничего не видит, глаза застилают слезы. Это тоже хорошо, она посмотрит на все позднее, в одиночестве. Но если все произошло так, как говорит Розильда, если она действительно становится похожей на портрет Сигрид, то можно быть спокойной. Это как раз то, к чему она втайне стремилась всей душой.

– Когда я сейчас смотрю на это лицо, я понимаю, какой, наверное, удивительно сильной Жанной д'Арк ты была, – серьезно произносит Розильда.

– Ты хочешь сказать, Иоанной…

– Да. Конечно, Иоанной. Подумать только, я так и не видела тебя в этой роли. Это, должно быть, было просто потрясающе.

Каролина всхлипывает и жалобно говорит:

– Ты хочешь сказать, по мне этого не заметно? По моему собственному лицу?

– Да нет, заметно. Но не так сильно, как на портрете. Там ты настоящая Иоанна.

Каролина на мгновение задумывается. Затем решает не сдерживаться. И разражается слезами. В то же время она улыбается. Она смеется и плачет – от благодарности и отчаяния. Потом она берет одно из льняных полотен, которыми была обмотана скульптурная голова, и тщательно вытирает лицо.

– Чувствую, этот портрет действительно мне нужен.

– Сигрид была совершенно права. А сейчас мы отпразднуем ее уход! – восклицает Каролина. – Да, мы закатим настоящий праздник!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЭПИЛОГ

Набросок сценария для кинематографа

Записан по памяти после увиденного сна Сагой КаролинойЯкобссон

Действующие лица:

ВЕЩАЯ СИГРИД

АДАМ И КАРОЛИНА

ФОНАРЩИК

СТАТИСТЫ

Спальня, совмещенная с кабинетом.

Налево дверь с портьерой. Дверь открыта, видна часть соседней комнаты, по стене которой то и дело скользит тень молодой женщины, которая время от времени деловито ходит туда-сюда. (Здесь следует дать понять, чем женщина занята: она упаковывает чемодан. В комнате должно ощущаться некоторое напряжение.) Комната пуста, но кажется, как будто ее только что покинули.

На заднем плане виднеется кровать со сложенным в кучу снятым постельным бельем. На каждой стене комнаты висит зеркало. Одно из них больше, чем остальные, рама белая с позолотой. На комоде лежит крупная белая роза. Рядом с розой шкатулка, которую, как змейка, обвивает наполовину вынутое ожерелье. На крышке шкатулки лежит раскрытый замочек. Ожерелье, возможно, из горного хрусталя, поскольку свет свечи на бусинах заставляет его сверкать и переливаться.

Зритель понимает, что у женщины, живущей здесь, много дел.

Повсюду на стульях и столах лежат книги, рукописи и фотографии.

Особенно бросаются в глаза фотографии: они лежат или стоят почти в каждом уголке комнаты, но больше всего на письменном столе и вокруг него. Есть даже небольшой пьедестал с пальмой, около которой стоит одна фотография. На ней женское лицо.

Фотографии, фотографии – сплошь портреты людей, ни одного пейзажа. И все без рамок.

Помимо фотографий на письменном столе небрежной стопкой лежат большие белые листы бумаги. Окно открыто. Занавески время от времени колышутся от ветра, вороша бумаги на столе: несколько из них слетает на пол.

На столе стоит свеча, огонек ее трепещет. Окно комнаты выходит на городскую улицу. В доме напротив темные окна. Раннее утро.

Музыку к сцене подобрать сложно. Лучше всего подошли бы звук ветерка, шелестящего занавесками и бумагами, и шорох женской юбки, доносящийся из соседней комнаты. Вдалеке – шум просыпающегося города. Иными словами, простые, естественные звуки. Во всяком случае, музыка должна оставлять именно такое ощущение. Поэтому она должна звучать ненавязчиво, скорее приглушенно. (Собственно говоря, большая жалость, что звук и речь до сих пор не передаются в кинофильмах. Но рано или поздно они должны появиться на экране. Раз возможно передать музыку, нужно суметь передать и звуки!)

Камера движется вначале по пустой комнате, оживляемой беспокойной игрой света и тени, колышущимися занавесками, листами бумаги, шелестящими на ветру, и темной женской тенью на стене соседней комнаты.

Вот входит женщина в белом (Каролина), она будто бы делает шаг из собственной тени, как из темной двери.

Первым делом подходит к окну и закрывает его, затем идет к столу, на котором стоит свеча: пламя уже перестало трепетать и теперь горит спокойно. Женщина садится за стол, открывает замок чернильницы и начинает писать на чистом листе бумаги; написав несколько строчек, задумывается и останавливается. С пером в руке она читает написанное на другом листе бумаги, который лежит в пачке на столе, то и дело обмакивая перо в чернильницу и правя текст. Как только чернила просыхают, она бросает лист на пол, берет новый, читает и отправляет вслед за предыдущим. Затем, лишь пробегая глазами листы, бросает их один за другим на пол.

Потом собирает лежащие вокруг нее фотографии, быстро их просматривает и тоже бросает на пол. Над женским портретом у пальмы она медлит, но потом и он летит вслед за остальными. Женщина задувает свечу. Встает и идет в соседнюю комнату. Тотчас возвращается в темном пальто, наброшенном на плечи. Подходит к комоду, берет розу, становится возле зеркала и прижимает ее к груди, секунду разглядывает себя и откладывает цветок. Вместо него берет хрустальное ожерелье и застегивает его на шее. Покидает комнату через дверь напротив.

Городской пейзаж. Пустынная, уходящая в перспективу улица. Цоканье лошадиных копыт. Легкий шум дождя.

Дверь одного из домов открывается, и выходит молодая женщина. Останавливается, ждет. На перекрестке вдали появляется пролетка. Красивый экипаж с опущенными занавесками, в который запряжена пара лошадей, подъезжает прямо к крыльцу, где стоит Каролина.

Пролетка дается крупным планом. На козлах сидит молодой человек (Адам). Пролетка останавливается около Каролины, и кучер спрыгивает с козел.

Каролина подходит, открывает дверцу, но ее окликает Адам.

АДАМ. Простите, но экипаж занят.

КАРОЛИНА. Но это я заказала пролетку.

АДАМ. Знаю, но она занята.

КАРОЛИНА. И кто же там?

АДАМ (прикладывает палец к губам). Не могу сказать. (Протягивает Каролине вожжи и хлыст…) Прошу вас!

КАРОЛИНА (не берет их в руки). Но я не знаю адреса.

АДАМ. Это тайна.

Каролина берет у него вожжи и вскакивает на козлы. Адам дает ей хлыст, и пролетка трогается. Адам исчезает из кадра.

Вид улицы с проезжающей по ней пролеткой. Это может быть любой город, Стокгольм или Париж. Людей не видно. Самое главное – это дома. Фасады с темными окнами. Здания, отражающиеся в воде. Мосты. Статуи. Парки. У зрителя должно сложиться впечатление нереальной, бесконечной, похожей на сон поездки. Освещение меняется: вначале впереди пролетки занимается утренняя заря, постепенно солнце встает в зенит, а затем свет медленно угасает, тени удлиняются. Наконец тихо спускаются сумерки, зажигаются газовые фонари и бледными сверкающими пятнами отражаются в черных блестящих от дождя камнях мостовой.

То тут, то там появляются фонарщики со своими длинными шестами. В конце этого эпизода, как раз когда загораются фонари, пролетка подъезжает к площади, на которой располагается уличное кафе. Изящная белая мебель, маленькие круглые столики и изогнутые стулья выделяются на фоне стены дома. Кафе со всех сторон – а не только со стороны дома – окружено фонарями (желательно круглыми, как шары света).

За одним из столиков сидит Адам и читает книгу. Завидев экипаж, он поднимается. Каролина останавливает лошадей, и Адам подходит к пей с книгой в руке.

КАРОЛИНА. Что ты читаешь?

Адам отвечает не сразу, Каролина наклоняется с козел и выхватывает книгу.

КАРОЛИНА. «Портрет Дориана Грея». (Озабоченно кивает головой.) Тебе не стоит читать эту книгу.

АДАМ. А почему нет? (Пытается забрать у нее книгу.)

КАРОЛИНА (пряча книгу). Я напишу тебе другую.

АДАМ (с сомнением). О чем же ты напишешь?

КАРОЛИНА (загадочно). О другом портрете.

АДАМ. О чьем?

КАРОЛИНА. О моем, конечно!

Она понукает лошадей и едет прочь. Темнота. Цокот лошадиных копыт. Вначале издали появляются фонари запряженной пролетки. Постепенно возникает и сама пролетка. Сейчас она едет медленно. Лошади устали. Экипаж останавливается под одним из уличных фонарей.

Каролина совершенно неподвижно сидит на козлах. (Здесь важна музыка. Она должна передавать тревогу. Но не должна быть чересчур напряженной. Возможно, просто протяжный звук. Затем полная тишина.)

Каролина спрыгивает с козел.

Подходит к коляске, берется за ручку дверцы, но медлит.

Затем резко распахивает дверцу. Внутри сидит Вещая Сигрид – такая, какой Каролина ее помнила при жизни, в широкой блузе и большом красном берете. Она сидит откинувшись и крепко спит.

Каролина с нежностью смотрит на нее. Сигрид медленно открывает глаза.

СИГРИД. Каролина! Что ты здесь делаешь?

КАРОЛИНА. Я управляю пролеткой.

Сигрид наклоняется, берет руки Каролины и крепко сжимает. Взгляды их встречаются.

СИГРИД. Ах, Каролина… если бы ты знала…

КАРОЛИНА. Я знаю. Но это неправда.

СИГРИД. Что я умерла?

КАРОЛИНА. Да. Не верь им!

СИГРИД (отпускает ее руки, отодвигает занавеску, смотрит в окно, вздыхает). А зачем ты остановила пролетку?

КАРОЛИНА. Я не знаю адреса.

СИГРИД (очень серьезно и в то же время оживленно). Тебе и не нужно его знать. Дальше ты меня не повезешь. Здесь мы расстанемся.

КАРОЛИНА (с отчаянием). Нет! Никогда!

Она делает попытку войти внутрь пролетки и сесть рядом с Сигрид. Но та ее останавливает. Каролине приходится подчиниться.

СИГРИД. Прощай.

КАРОЛИНА (как и прежде, в отчаянии). Что же мне теперь делать? Куда мне идти?

СИГРИД (нежно улыбаясь). Конечно, в кинотеатр. Так, как ты и задумала.

КАРОЛИНА (печально качая головой). Нет, мне туда совсем не хочется.

СИГРИД (все еще улыбаясь). Ты сделаешь так, как я велела.

КАРОЛИНА. А кто же будет управлять пролеткой?

СИГРИД. Думаю, я сама возьмусь за вожжи. Я делала это всю свою жизнь. Почему бы мне не сделать этого сейчас?

Она выходит из коляски и ловко прыгает на козлы. Каролина остается стоять внизу.

СИГРИД (отчасти грустно, отчасти удивленно). Жизнь так коротка, Каролина. Ее всегда не хватает.

КАРОЛИНА (с внезапной надеждой). Так останься! Останься!

СИГРИД (с улыбкой качает головой). Нет, не хочу. Но послушай: моя любовь останется здесь, с тобой. Она не помещается в одну жизнь. Ты понесешь ее дальше. Ты хочешь?

КАРОЛИНА (делая книксен). Да. Если я только смогу.

СИГРИД. Ты сможешь.

Вещая Сигрид поднимает руку, чтобы помахать. Понукает лошадей, и экипаж медленно отправляется в путь. Скорость его все возрастает. Каролина остается стоять под фонарем и смотрит вслед исчезающей в темноте пролетке.

ВОЗЛЕ КИНОТЕАТРА.

Каролина покупает в окошке билет и проходит в зал. Она пришла поздно. Уже почти все места заняты, людям приходится вставать, чтобы пропустить ее. Каролина, извиняясь, протискивается мимо них.

Вдруг она лицом к лицу сталкивается с Адамом. Взгляды их встречаются, и с минуту они смотрят друг на друга. Улыбаются.

И Каролина целует Адама – мгновенно. Легко, как бабочка.

А затем идет дальше по ряду.

СНОВА В КОМНАТЕ.

Здесь все погружено в темноту, в окне виден только свет уличного фонаря.

На полу лежат белые листы бумаги – они как будто светятся.

Фотографии тоже.

Дверь открывается. Входит Каролина. Она подходит к столу и зажигает свечу. Бросает пальто на стул. Снимает хрустальное ожерелье.

Открывает окно. Ветерок шевелит занавески. Играет с волосами и белым платьем Каролины. Она запрокидывает голову и с улыбкой закрывает глаза.

Затем садится за стол и берет новый лист бумаги. Открывает замок чернильницы, окунает перо и пишет:

Прощай, Берта. Прощайте, Арильд и Розильда. Прощай, Ингеборг.

Прощайте все вы, мои дорогие!

Это последняя страница моей книги, возможно, единственной книги, которую я напишу, и потому я хочу поблагодарить вас. Увы!

Без вас моя жизнь никогда не была бы такой, какая она есть – и какой может стать в будущем. Да, я люблю вас, и мне очень хочется, чтобы все вы почувствовали сейчас, как я улыбаюсь, когда собираюсь на время исчезнуть со сцены, чтобы узнать нового человека в моей жизни. Для этого мне необходимо время. Он так давно ждал меня, и имя его Адам…

Примечания

1

набросок сценария пьесыили кинофильма, автор К. Я.

2

В начале века кинематограф был еще немым. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

набросок киносценария, автор К.Я.

4

В течение месяца перед Рождеством у шведов принято каждое воскресенье зажигать свечу, отмечая приближение праздника. День св. Люсии – 13 декабря

5

набросок сценария короткометражного фильма, автор К. Я.

6

Здесь в книге типографский брак, нет одного абзаца

7

Эрик Юхан Стагнелиус (1793 – 1823) – писатель и поэт эпохи романтизма

8

Вернер фон Хейденстам (1859 – 1940) – писатель, лауреат Нобелевской премии

9

Виктор Рюдберг (1828 – 1895) – писатель, поэт, публицист

10

Тура Тейе (1893-1970), Андерс де Валь (1869-1956), Йоста Экман (1890 – 1938) – драматические актеры

11

Август Стриндберг (1849 – 1912) – писатель, классик шведской литературы

12

рукопись сценария к кинофильму, автор Карл Якобссон

13

сценарий для кинофильма, автор К. Якобссон

14

Здесь и далее цитируется роман Оскара Уайльда в переводе М. Абкиной.

15

Здесь и далее перевод В. В. Жуковского

16

Конфирмация – обряд приобщения к церкви у протестантов

Content

Мария Грипе
Тайник теней
(Каролина – 4)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЭПИЛОГ

Примечания