Наталья Павлищева

«Злой город»

Часть 1

С Евпатием Коловратом

Глава 1

Рязани больше не было. Совсем.

Вокруг только обгорелые бревна бывших домов и трупы… трупы… трупы… бесконечное множество рассеченных тел, отрезанных рук, отрубленных голов… И красно-черный снег. Копоть и кровь… и ярко-голубое небо над головой…

Я сидела возле бывшего Успенского собора, где совсем недавно спорила с юродивым Михалкой, и пыталась осознать этот факт. Я одна… во всей Рязани осталась только я…

Вчера взяла Николин меч и поклялась убивать татар, пока смогу держать его в руках, но как это сделать? В одиночку я татар не догоню. О том, что пора обратно в Москву, не думалось вообще. Не было ни тридцатилетней успешной женщины из Москвы двадцать первого века, ни пятнадцатилетней боярышни, в которую меня «вселили» несколько месяцев назад, остался единый клубок воли и желания добраться до Батыя и разорвать его своими руками.

– Настя…

Почему-то увидев прямо перед собой Вятича и услышав его голос, даже не удивилась, словно так и должно быть. Теперь я уже ничему не удивлялась вообще. Зато горло сдавило, и изнутри вырвался не то всхлип, не то стон:

– Они убили всех…

– Я вижу. Пойдем, тебе пора.

– Нет! – Даже меч за спину спрятала, вернее, попыталась спрятать. – Я никуда не пойду, пока не убью Батыя!

Вятич глянул мне за спину.

– Настя, косу обрезала?

– Я не Настя! Я Никола, пока не убью Батыя!

Это не упрямство, просто понимала, что иначе не смогу. После увиденного в растерзанной Рязани, после случайного спасения среди горы трупов я не могла думать ни о чем другом, кроме убийства Батыя.

Несколько секунд Вятич смотрел мне в лицо, и его глаза не изменили цвет, они были голубыми, как весеннее небо. Потом снова позвал:

– Пойдем. К Евпатию Коловрату в дружину.

Я даже вскрикнула, неужели Коловрат пришел? Вятич кивнул:

– Да. Пора. – И вдруг протянул невесть откуда взявшийся в руке кусок хлеба: – Есть хочешь?

Конечно, хотела, ведь уже столько дней крошки во рту не было. Но об этом как-то не думалось, убив последнего татарина во дворе у Николы, я двигалась словно во сне, собирала убитых, складывая их рядками, как-то спала ночь…

Вятич отдал мне свою лошадь, посоветовав:

– Если не знаешь, что делать, отпусти поводья, Слава сама вывезет. И не мешай ей крутиться во время боя, она раньше тебя увидит опасность.

Это была умница Слава, я помнила кобылу еще по Козельску и понимала, что сотник прав, Слава куда лучше меня разбирается в сложности поведения во время сражения. Сам Вятич пересел на заводного Бурана. Хорошо, что он был о-двуконь, как это называлось, то есть имел запасную лошадь.

Так я оказалась в дружине Евпатия Коловрата. Единственный вопрос, который мне задали:

– Когда?

– Ушли вчера поутру…

Евпатий кивнул, словно соглашаясь сам с собой:

– Успеем догнать.

Ему возразил богато одетый дружинник, при этом Вятич почему-то сжал мое плечо и заслонил собой от говоривших.

– Князь Роман велел к Коломне идти.

Вяло проползла мысль, что Роман жив…

– А вот это простить?! И Коломна небось не готова…

– Не готова.

– Значит, задержим. Вперед!

Коловрат не говорил пламенных речей (может, я такие пропустила?), он не убеждал, не звал на подвиги во имя Руси. Каждый сам знал, что если на Русь пришла степная беда, то все должны встать на защиту, а сожженная Рязань требовала отмщения. Никто не сомневался, что нужно мчаться вперед и убивать татар, сколько бы их там ни было.

Как же им объяснить, что ордынцев много, так много, что огромное поле казалось под этой лавой черным? Попробовала сказать Вятичу, тот внимательно вгляделся в лицо, кивнул:

– Приходишь в себя. Соображать начала. Евпатий знает о числе татар, сказали. Мы не будем воевать со всеми, нам надо их остановить и задержать, пока у Коломны подготовятся.

Я вспомнила, что именно так Евпатий Коловрат и поступил, его дружина действительно сильно задержала Батыево войско, позволив князьям у Коломны подготовить место будущей битвы, поставив надолбы. Правда, это мало помогло, все равно все были побиты, бежал только сын великого князя Всеволод Юрьевич с маленькой дружиной. «Мой» князь Роман Ингваревич погиб, причем не просто погиб, его голову принесли Батыю на острие копья.

Никакое мое участие в событиях историю не изменяло, все продолжало случаться, как и было описано в летописях. На реке Воронеж наших разбили, Рязань взяли и сожгли именно в те дни, как написано… Это означало, что Роман действительно погибнет. Оставалось только мстить Батыю и его ордынцам за смерть дорогих людей и вообще за всех русских, погибших по их вине. И мне было уже все равно, что станет со мной самой. Вятич просил осторожнее… Зачем? Только для того, чтобы успеть убить как можно больше врагов, иначе незачем.

Мысленно я превратилась в машину для убийства ордынцев! Хорошо бы стать этаким автоматом, чтобы взмах меча – и ордынец упал, другой – и упал еще один… Я бы тогда не останавливалась. Налево – направо, налево – направо… и в конце сам Батый… Они же обязательно будут защищать его до последнего. Или не будут? Вот в чем вопрос. Ого, шекспировские интонации появились. Будут или не будут? Вот когда остальных уже убили, последние отдадут жизнь за эту сволочь или просто драпанут, бросив его под мой меч?

Я так размечталась об убийстве Батыя, что перестала воспринимать окружающее окончательно. Мое настроение совсем не нравилось Вятичу, он несколько раз пытался разговорить:

– Настя, нельзя жить одной мыслью, ты же человек.

– Ты не видел сожженной Рязани…

– Видел! Именно поэтому хочу остаться человеком, человеком, пойми!

– Это значит жалеть ордынцев и не убивать, а уговаривать, чтобы ушли по-хорошему? Они этого не сделают, уверяю тебя.

– Ты о чем? Убивать, конечно, и безжалостно, чтобы не просто испугались, а умерли от страха. Только сама проснись. Очнись, у тебя в глазах пепел.

– Это рязанский пепел.

– Боюсь, как бы не стал твоим собственным. Если не очнешься, погибнешь. Ты не берсерк и стать им не можешь, да и берсерки, если не в бою, не ходят в трансе. В таком состоянии ты погибнешь при первой же стычке.

Я вяло подумала, что Вятич слова-то какие знает, но почему-то не удивилась. «Будил» он меня долго, но встряхнулась я в первом же бою, вернее, перед ним.

Наш дозорный отряд, едва успев повернуть за лесок, метнулся обратно. Стало и без слов ясно: татары. Действительно, только различие в скорости движения наших и татарских лошадей позволило дозорным успеть уйти от татарской тысячи. На наше счастье это была легкая конница, прикрывавшая их обозы сзади.

Евпатий все же кое-что напомнил:

– Степняки – конники умелые, они к седлу приучены так, что и спят в нем. И к лукам привычны тоже. Сначала луки в ход пустят. Как наскакивать начнут, щитами загородиться, но глаз не спускать и хода не сбавлять, иначе побьют стрелами и уйдут. Упускать нельзя.

Вятич, в свою очередь, попросил:

– Ты постарайся в седле удержаться и от мечей увернуться.

Показавшиеся из-за леса первые всадники на мохноногих невысоких лошадках что-то закричали своим, чуть покрутились и умчались. Значит, предстоит атака. Подскочившие дозорные подтвердили: татары там, сейчас нападут. Евпатий дал сигнал к бою. Все как-то подтянулись, напряглись. Мне предстоял первый настоящий бой, все же это не стычки на стене при помощи ковшика с кипятком или засапожного ножа, теперь в дело шли мечи и копья. Я пыталась понять, что чувствую, и с изумлением осознала, что просто ничего не чувствую. Вятич прав, надо проснуться, иначе в таком сонном состоянии не убью ни одного татарина, зато сама погибну. Не жаль, что погибну, жаль только, что бесполезно.

Очнулась совершенно неожиданным образом. Из-за леса вывернула татарская конница с луками наизготове, понеслась на нас. Дружинники в ожидании стрел подняли щиты. У меня щита не было, и я вдруг… завизжала! Вообще-то, я не слишком сентиментальна и не визглива, но тут… То, что вырвалось из моего горла, даже визгом назвать нельзя. Сочетание поросячьих интонаций с громкостью реактивного двигателя подняло на крыло всех птиц в округе, а лошадей заставило просто встать на дыбы. Наскакивавшая на нас тысяча остановилась как вкопанная. Нескольких мгновений замешательства хватило, чтобы в них полетела туча стрел с нашей стороны. Татарская атака захлебнулась. Всадники развернулись и быстро скрылись за лесом.

Подъехавший ко мне Евпатий с изумлением заглянул в лицо:

– Это ты… как?

Я только пожала плечами, сама не знала. Вообще боялась, что после столь оглушительной арии сорвала связки. Попробовала прошептать:

– Не знаю…

Получилось, и даже без напряжения. И чуть громче тоже получилось. Вятич усмехнулся:

– Секретное оружие?

– Я с перепугу…

– Молодец, помогло. Но лучше не повторяй, собственная кобыла снова понесет…

Еще некоторое время на меня оглядывались с откровенным любопытством. Но удивляться некогда, даже отогнав татар, Евпатий не собирался ни отсиживаться, ни прятаться, мы поспешили за нападавшими.

Ревуны всегда работали только для отпугивания. Придя в себя, татары решили, что нападать все равно нужно, а потому предприняли вторую атаку. Но теперь мы видели, сколько их и как движутся. Наша дружина пошла навстречу. Под конскими копытами дрожала земля. Быстрее, быстрее, еще быстрее – два конных вала двигались один на другой.

Чтобы уничтожить заслонную татарскую тысячу, нам пришлось охватить ее подковой. Татарские кони низкие, даже я с высоты своей Славы видела чуть ли не затылки, потому расстреливать их не так уж сложно, тем более тысяча явно не была тяжеловооруженной. Позже я поняла, что это вообще какая-то легкая конница, видно, Батый не ожидал каких-то неприятностей со стороны сожженной им Рязани, за что и поплатился.

Наша дружина сшиблась с татарами. Как же страшно, когда сталкиваются две конные дружины! Звон клинков, грохот от ударов мечей и копий о щиты, ржание поднимающихся на дыбы лошадей, людские крики… все слилось в такой шум, что заложило уши. Я мгновенно поняла, что действительно главное – удержаться на коне, стоит упасть – и спасения не будет: просто затопчут. Вокруг мелькали чужие свирепые лица, скалили зубы лошади, громыхало, сталкиваясь, железо, предсмертные крики воинов смешивались с безумным ржанием поднятых на дыбы коней… Сначала было одно желание – вырваться из этого безумного клубка людской и конской ярости, но постепенно ярость захватила и меня. Следующие несколько секунд пыталась увернуться от чьих-то ударов, ловко наклоняясь и отскакивая. Но уже немного погодя и звуки в мир вернулись, и я сама, очухавшись, принялась рубить мечом налево и направо, причем сделала интересное наблюдение и стала применять новый, почти революционный метод боя.

Произошло это нечаянно, не сумев дотянуться до какого-то татарина, я с досады… сунула мечом под хвост его кобыле! В следующий миг сама едва успела отскочить от падающего со вставшей на дыбы лошади ее хозяина. Дальше о нем можно было не беспокоиться. Однако очередной удар пришелся не по крупу татарской лошади, а по морде. Получилось это тоже неожиданно, просто у них лошади умели кусаться. Эта тварь собиралась цапнуть мою Славу! Мы своих не сдаем, увидев лошадиный оскал, я от души врезала ей по зубам острием клинка. Как потом выяснилось, именно это спасло меня саму от меча хозяина лошади.

– Настя! – В пылу схватки Вятич забыл о моем новом статусе. Он прикрыл меня, но удар чьего-то меча все же здорово задел бок, на мгновение дыхание просто остановилось, и только усилие воли позволило удержаться в седле.

Зато я сама тут же ткнула куда-то в сторону и обнаружила, что приходится вытаскивать меч из живота нечаянно убитого врага. Ой, мамочки! Пару секунд после этого я как идиотка старательно стряхивала кровь со своего клинка, а потом еще и попыталась вытереть его о чью-то татарскую лошадь. Бедная кобыла, если и не погибла, то побрита оказалась основательно. Во всяком случае, я машинально отметила прилипший к клинку клок волос от ее гривы. Но для сантиментов времени просто не оставалось, вокруг шел бой, и жестокий бой. Дальше я остервенело рубила мечом, пытаясь лишь сообразить, не свой ли передо мной. Различала только по лошадям, остальное смешалось в единую массу, среди которой сверкали клинки и раздавались вопли.

Мне было страшно, так страшно, как не было даже в Рязани с трупами в обнимку. Боялась не гибели, если сразу, то хорошо, боялась упасть и быть попросту затоптанной, боялась, что ранят и останусь калекой, боялась боли, крови, лязга железа, злых лошадей и людей вокруг. Может, именно от страха рубила так, словно собиралась в одиночку уничтожить всех татар вместе с их конями! Причем как можно скорее, пока не убили меня саму.

И вдруг… татары почему-то бросились бежать. По какому-то знаку вся масса повернула от нас прочь. Тут же раздался крик Коловрата:

– Догнать! Живыми не выпускать! Ни единого живого!

Мы догоняли. Наши лошади куда быстрее, монгольские очень выносливые, но неспешные, они бегут долго, но медленно. Окружив их подковой, мы просто уничтожали монгольскую тысячу! Дружинники на скаку вытаскивали луки, натягивали тетиву… Мне это было недоступно, ни лук натянуть, ни тем более удержаться при этом в седле я не могла. Зато татарина догнала и, не заморачиваясь, полоснула по заду его лошади. И снова Слава едва успела отскочить в сторону, упавшего затоптали наши, скачущие следом. Еще пяток лохматых коняк пострадали от моего меча именно так. Жаль животных, но надо знать, кого на себе носить, могли бы взбрыкнуть и раньше или вообще кусать не наших милых лошадок, а своих сволочей-хозяев. Как бы приучить монгольских лошадей сбрасывать своих всадников сразу, как только увидят нашу атаку? Может, Вятич лошадиный язык знает?

Поняв, что именно я думаю, ужаснулась: ну совсем сбрендила в этом тринадцатом веке.

Первая стычка с татарами оказалась исключительно удачной – мы напрочь разбили двухтысячный заслон обоза! Евпатий подал сигнал, чтобы остановились. Надо разобраться с ранеными и убитыми. Вперед за лесок поскакали дозорные, чтобы, если вдруг появится еще одна тысяча или даже сотня, не оказаться застигнутыми врасплох.

Дружинники соскакивали с коней, вытирали свои мечи и сабли, подходили к товарищам, окликали раненых, сносили в сторону убитых, добивали раненых татар, только пару человек в одежде получше добивать не стали, видно, сохранили как языков. Кто-то уже стал перевязывать раны себе или другу…

Я оглянулась вокруг, ища глазами Вятича. Он подъехал совсем не с той стороны, откуда я ждала, покачал головой:

– Как за тобой приглядывать? Ты чего в первых рядах помчалась-то?

– Где?

– Даже сама не поняла? Ты же следом за Евпатием была в первом ряду. – Вятич вдруг рассмеялся: – А ловко у тебя получается лошадям по крупу.

– Но ведь действует!

– Конечно. И хорошо действует. С десяток уничтожила. Одна – десятерых, это счет.

Я понимала, что убила не десять татар, а их лошадей, но хозяева были просто затоптаны другими всадниками. Тоже дело.

– Ты не ранена? Давай, посмотрю.

У меня действительно невыносимо болел бок, по которому попал меч, но посмотреть удалось не сразу. К нам подъехал Евпатий Коловрат.

– Тебя как зовут, сынок?

– На… Никола.

– Ловко у тебя получается лошадей татарских бить. Жалко, конечно, коней, но все одно погибнут… Только вперед не лезь, неопытен пока еще.

– Ага, – кивнула я, морщась от боли, любое движение давалось с трудом. Это заметил и Коловрат:

– Ты не ранен ли?

Вятич потащил меня в сторону перевязываться. И только тут я сообразила, что снять рубаху просто не могу.

– Отъедем чуть дальше.

– Вятич, я как-нибудь сама.

Он внимательно посмотрел мне в глаза:

– Ты захотела быть Николой? Так будь до конца. Я же не показываю тебя всем. Пойдем!

От настоящей раны меня спасла кольчуга, но удар был слишком сильным, и ребро наверняка сломано. Это сказал Вятич. У него оказались руки хирурга, то, как сотник ощупывал мой многострадальный бок (я вспомнила, что бок болел и тогда, когда я только очнулась в этом теле в Козельске), говорило о профессионализме.

– Придется туго перетянуть и постарайся не наклоняться пока.

Легко сказать, а выполнить как?

Вятич бинтовал меня полосами, оторванными от чьей-то рубахи (наверняка оторвал у убитого), а я дрожала, как осиновый лист на ветру.

– Замерзла? Я быстро.

– Н-не-ет-т-т…

Я действительно не замерзла, просто сказывалось напряжение боя. Одно дело обливать лезущих на стены татар кипятком и совсем другое – вот так размахивать мечом или уворачиваться от ударов самой.

– Ты еще молодец, меня после первого убитого выворачивало так, думал, и кишок не останется.

– М-меня тож-же…

– В Рязани? – Он спрашивал деловито, а руки в это время ловко пеленали мое тело. Может, его тон, а может, уверенные движения рук заметно успокоили. Потом я поняла, что Вятич нарочно так и делал, начни он ахать, я испугалась бы до конца жизни, а сотник сделал вид, что все это уже проходил, и я перестала трястись.

– Ага.

Вятич помог надеть поддоспешник и кольчугу.

– Ну как ты?

– Спасибо.

– Пойдем, кровь отмоем.

Мы принялись смывать кровь с оружия, с одежды. Рукоять клинка была липкой от крови, одежда и даже лицо забрызганы. Вятич усмехнулся:

– Умой лицо, вся в крови. Хоть в чужой?

– Да.

– И то хорошо.

Все это время он приглядывался ко мне, словно боясь, чтобы не грохнулась в обморок. Я усмехнулась:

– Не смотри так, я уже ничего не боюсь. В Рязани осталась жива только потому, что упала со стены вниз на трупы и была ими же сверху закидана. А потом с этими трупами сидела почти три дня. И первого татарина убила там. И второго зарубила тоже.

На мою руку легла твердая и одновременно ласковая рука:

– Все пройдет.

– Знаю. Девиз Соломона: «Все проходит, пройдет и это».

– Правильно сказал. Соломон – царь мудрый.

Мне бы удивиться тому, что Вятич знает, что Соломон – царь, но меня заботило другое.

– Вятич… как ты думаешь, наши у Коломны выстоят?

Не могла же я открыто спросить, останется ли жив князь Роман? Сотник вздохнул:

– Ой ли… Но чем больше мы татар здесь побьем, тем меньше до Коломны дойдет. Евпатий прав, надо их задержать.

А со стороны звала труба, отдых закончился, пора догонять татар. Мы побили охрану обоза, теперь предстояло разметать сам обоз. Трудно, но иначе зачем мы здесь.

Уже заметно вечерело. Отправленные на разведку дружинники сообщили, что обоз встал на ночевку, он велик, но охраны мало, видно, основная билась против нас. Нападать на обоз ночью было опасно, можно побить своих. Коловрат и сотники принялись обсуждать, что делать.

А Вятич, кажется, что-то себе придумал.

– Нас… Никола, ты можешь звуки повторять?

– Какие?

– Волчий вой изобразить сможешь?

– Не знаю, не пробовала… бовал…

– Попробуй.

Вятич тихонько завыл, вокруг забеспокоились лошади. Пришлось отойти подальше и попробовать еще раз. У меня получилось только раза после пятого, а с десятого и от моего голоса кони в дружине едва не оборвали привязи.

Разозлился Евпатий Коловрат:

– Вы что же делаете?!

– Евпатий, отпусти нас с Николой ненадолго.

– Куда, татарских коней воем пугать?

– Да.

– Ох, смотри, попадетесь.

– Ни фига! – гордо объявила я.

– Чего?

– Не попадемся. – Вятич тянул меня за рукав в сторону. – Придержи язык. Может, останешься?

– Ни фига! – снова заявила я. Вятич только сокрушенно покачал головой.

Отвязаться от меня Вятичу не удалось, пришлось брать с собой.

Я видела, как у сотника не лежит к этому душа, но настояла на своем. Тот вздохнул и махнул рукой:

– Пойдем.

Он наставлял, чтобы только шла осторожно, если шумну и привлеку внимание татар, то нам обоим конец. Степняки и на звук стреляют отлично.

Сапоги у нас мягкие, юфтевые, под рубахи надеты кольчуги, тулупчики старательно подпоясаны, и оружие тоже старательно проверено.

Пробирались на цыпочках, хотя я не очень понимала, почему мы не дождались полной темноты, тогда подойти будет легче. Вятич объяснил: пока татары еще не слишком беспокоятся отсутствием своей охраны, считают, что та добивает нас. А вот немного погодя будут осторожнее.

И все же татары дозор выставили, правда, на наше счастье, очень небольшой. Вятич тронул меня за рукав и кивнул вперед. По берегу прохаживался татарин, оглядывая округу. Теперь движение Вятича, приказывающее мне лежать неподвижно, было резким и не терпящим возражений, я кивнула. Нужно подчиняться, иначе больше не возьмет. Если вообще будет это больше…

Я наблюдала за своим наставником, затаив дыхание. Дозорный осматривал стан, потом дальние подступы к остановившемуся обозу, но ни садиться, ни уходить не собирался. Во дисциплинка… Хорошо хоть стоял к нам спиной. Вятич ужом подполз к татарину, вот вытащил из-за пояса топор и… Татарин вдруг начал разворачиваться в сторону сотника! Видно, почувствовал опасность спиной. Ни подать сигнал тревоги, ни даже просто вскрикнуть не успел, топор просто снес ему голову с открытым ртом. Вятич ловко подхватил падающее тело и так же ловко сунул его в куст.

Но охранник мог быть не один, значит, надо посмотреть остальных, чтобы на нас также не напали сзади. Я поняла жест Вятича, показывающий, чтобы я наблюдала за округой. Осторожно оглядываясь, все же косила глазами в его сторону, но не увидела, как он уложил второго татарина.

Мы выползли почти на берег Оки, и тут сотник сделал что-то непонятное, он стряхнул на свою голову почти весь снег с куста, сразу превратившись в подобие сугроба. Я, не задумываясь проделала то же с собой. Вятич показал мне, чтобы оставалась на месте. Я отрицательно помотала головой. Увидела его кулак и… в ответ скрутила кукиш. Глаза Вятича смеялись, это было видно даже в полутьме, он снова показал кулак и осторожно пополз вперед.

На берегу стало на два сугроба больше.

Уже совсем стемнело. У костров расположились татары, а чуть поодаль сидели связанные пленники. А добра-то награбили! Обоз располагался прямо на льду Оки, не желая подниматься на довольно крутые берега, только выставили по ним вот такие маленькие дозоры, как тот, что уничтожил Вятич, и ждали возвращения охраны. Костры были видны далеко вперед, да и назад по ходу тоже, обоз большой, мы забрались, конечно, не в середину, но и не с краю.

Вятич знаком показал, чтобы я оставалась на месте, а он отползет чуть дальше. Было очень страшно, но я кивнула. Сама напросилась.

Еще через мгновение сотника я уже не видела и тут же поняла, что настоящего страха не знала. Вот теперь стало жутко, ночь, внизу на берегу татары, вокруг стеной лес, а я одна, и никакой защиты. Сердце билось так, что его звук наверняка был слышен по всему берегу, но никто почему-то не обращал внимания. В ушах стоял настоящий грохот. Они что, считают, что у русских всегда так? И вдруг с той стороны, куда уполз Вятич, я услышала тихий волчий вой. Сначала был всплеск радости, в жутком волчьем голосе послышалось что-то родное, но тут же мелькнула мысль, что это может быть настоящий волк!

Отогнав ненужную мысль от себя, я тихонько попробовала и свой голос, боясь, что со страху ничего не получится. Получилось. Теперь выли уже два волка. Внизу заржали и заметались на привязи кони, вскочили и забегали татары. Несколько человек бросились ближе к берегу, вверх полетели стрелы и горящие головни. Вот тут я порадовалась, что тоже выгляжу простым сугробом.

Вятич замолчал. Снова стало жутко, а вдруг его ранили? Я тихонько вопросительно подвыла. Сотник ответил, но прервал звук резко. Понятно, надо чуть помолчать.

Помолчали. Татары начали уже успокаиваться, как почти над моим ухом снова раздался вой. Я чуть не заорала от ужаса сама. Вятич двигался совершенно бесшумно и незаметно, и я просто проглядела его появление рядом. Чуть толкнув меня в бок, сотник показал, что надо уходить к лесу. Почему, мы же так хорошо повыли, могли бы еще? Но требование было непреклонным.

Стоило забраться чуть подальше, как я поняла, зачем это было сделано. На берег выскочили несколько татар, вооруженных луками. Они внимательно оглядели округу и принялись просто прочесывать то место, где мы недавно лежали. Только бы не сунулись вглубь. Вятич приложил руку к моим губам, чтобы молчала, и пригнул голову в снег. Поняла, зарылась и теперь уже только слушала. Вой волка раздался чуть подальше. Что это, Вятич отполз или действительно волк?!

Татары загалдели и опрометью бросились вниз. Ага, испугались гады! Я уже поняла, что это сотник, и поддержала его. На льду снова заметались кони, забегали люди, раздавались крики, визг, ругань…

Мы выли долго и старательно, настолько перепугав монгольских коней, что обоз превратился в одно сплошное месиво. Не выдержав напряжения, с привязей окончательно рванули лошади, перевернули часть саней, затоптали и разметали несколько костров. Татары начали метать стрелы в нашу сторону, но мы находились на расстоянии, а зайти в глубь леса вражины не решились.

Я решила поэкспериментировать. Мой голос принялся выводить рулады. Где-то вдали ему ответили. Во как – переговариваться с волками, это дорогого стоило.

Но почти сразу ко мне метнулся Вятич, его ладонь закрыла рот, а сам сотник зашипел на ухо:

– Сдурела?! Делай, как я, и не смей по-другому! Соберешь к нам всех волков округи. Бегом! – Он тащил меня за руку по лесу так, словно за нами действительно гналась волчья стая.

Уже на месте Вятич покачал головой:

– Ты хоть представляешь, что пела?!

– Что?

– Призывную песнь волчицы.

У меня внутри похолодело, ведь действительно могла собрать всех волков в округе. Одно хорошо – мы были недалеко от татар, а волк мне отвечал с той стороны реки. Но ощущение, что в спину из темноты смотрят желтые глаза, долго не проходило.

– Вятич, а с волками подружиться можно?

– Подружиться можно с кем угодно, только для этого голову на плечах иметь надо.

– Вот бы подговорить волков потрепать обоз.

– Подговорили уже. И еще подговорю, только без тебя.

– Я больше не буду самовольничать.

Как выбрались к своему стану, закончив волчий концерт, не помню. Только там я поняла, как устала и замерзла от лежания в снегу. А еще – как боялась.

Вятич проследил, чтобы я развесила мокрый тулуп у костра, заставил надеть чью-то большую шубу и устроил отдыхать:

– Спи до рассвета, уже немного осталось.

– А ты?

Неужели еще пойдет? Тогда и я тоже.

– И я посплю, завтра трудный день.

Мы устроились у костра. Я невольно привалилась к плечу Вятича, он пересел, чтобы мне было удобнее, пристроил мою голову и притих. И мне вдруг стало рядом с ним так хорошо и надежно, не страшны никакие татары, мечи, вздыбившиеся лошади… Показалось, что все самое страшное уже позади, когда я была одна среди мертвецов Рязани. А теперь у меня есть родня в Козельске (о том, что до Козельска еще нужно дожить, почему-то не думалось) и брат рядом. Вятич действительно словно старший брат.

Впадая в дрему, я попыталась сообразить, сколько ему лет.

– Вятич… а сколько тебе лет?

– Спи!

Один из дружинников заметил:

– Хороший мальчонка у тебя. Носишься ты с ним, точно с девкой красной.

– Ему в Рязани досталось, всех убили, а он среди трупов три дня пролежал.

– Охти! – откликнулись слышавшие. – И не сбег? Тебя, что ли, ждал?

Мне хотелось сказать, что Коловрата, но язык не слушался. Ответил Вятич:

– Дружину черниговскую.

Я подумала, что правильно, ведь о Коловрате я знать не могла, а рассказывать здесь о моих закидонах с памятью о будущем ни к чему, и так то визг, то волчий вой… Не дай бог коситься станут.

К утру разведчики сообщили, что обоз основательно потрепан, напали волки, видно, началась паника и часть саней просто перевернута, что-то сгорело.

– Вятич, это мы такой шорох навели или настоящие волки?

– Настоящие, но созвали их мы.

Евпатий кивнул:

– Молодцы, хорошо постарались… Ну и нам пора, им нельзя давать продыху! Обоз разбить сегодня полностью, и если сможем – догнать остальных.

Мне очень хотелось сказать, что остальных тысяч сто пятьдесят, но промолчала, какая разница, пятьдесят или сто пятьдесят? И вдруг вспомнила своих вчерашних убитых. Вятич сказал десяток да плюс в Рязани двое… На одну выходило вполне прилично.

– О чем задумалась?

– Считаю, скольких убила.

Вятич кивнул:

– Много. Молодец. Только головой крути получше, я могу не успеть.

Это же подтвердил и тот самый боярин, что вчера убеждал Евпатия мчаться сразу в Коломну:

– А парнишка у тебя молодец, ловко лошадей бьет. Верно, коли с хозяином справиться трудно, так хоть лошадь покалечь. Где и взял такого?

Вятич почему-то лишь буркнул: «Племянник» – и снова потащил меня в сторону.

Я почуяла неладное.

– Вятич, кто это?

– Боярин Андрей Юрьевич Сивый.

Глаза сотника смотрели почти с вызовом. Я подавилась куском, который жевала.

– Сказать ему, кто ты?

– Нет! Сдурел?!

– Тогда старайся не попадаться на глаза, ты на Анею похожа, может сообразить.

– Ладно… А как он сюда попал?

– Князь Роман от Коломны его отправил Евпатию на перехват, чтобы если не успеет под Рязань, так не попался прямо Батыю. Андрей Юрьевич со своей сотней встретил Евпатия загодя, но к Рязани уже, конечно, не успели.

– А… Роман Ингваревич там?

– Там.

Глава 2

И снова мы налетали, снова был бой, снова вокруг кричали люди, ржали кони, лязгало оружие. Снова я калечила монгольских лошадей, а те своих хозяев… У дружинников просто рука не поднималась убивать коней, даже татарских.

Здесь сказалась разница в отношении к лошади у русских и у монголов. Для монгола самый лучший конь русских дружин имел ценность только как мясо, и чем больше их будет убито, тем лучше. Причем выгода двойная – и воин превращался в пешего, и мясо для ужина появлялось. Это русские не ели конины, а для монголов она любимое лакомство, потому убитые кони просто подарок. Ни одна лошадь русских, какой бы сильной ни была, не способна выдержать ордынское обращение, она не сможет раскопать снег и выбить копытами из-подо льда сухие прошлогодние травинки, ее надо кормить, ковать, ей нужна крыша над головой… То ли дело мохнатые неприхотливые монгольские лошадки, которые корм добывали себе сами, да еще и людей насыщали то молоком, то кровью.

Поэтому татары били наших коней, не раздумывая, а у наших рука не поднималась. Зато поднималась у меня. Мысленно попросив прощения у всех лошадей мира, а тем более у тех, кого прирежу или покалечу, я резала и резала. Вот к этому монголы были не приучены, и первые два дня я просто жировала, любуясь своей «работой».

Вечером мне пришло в голову объяснить эту разницу Вятичу, чтобы тот, в свою очередь, объяснил Евпатию Коловрату. Пусть все знают, что своих коней надо беречь, а татарских резать. Сотник выслушал меня внимательно, коротко кивнул и действительно отправился к боярину. Что уж он там говорил, не знаю, только когда вернулся, объяснил, что лучникам дано задание тоже бить сначала по крупам лошадей.

– Вятич, а если заранее залечь так, как мы вчера, но с луками и побить коней?

– Только без тебя!

– Тогда и ты не пойдешь.

Сотник несколько мгновений смотрел мне в лицо и устало кивнул:

– Хорошо.

В тот день мы буквально распотрошили обоз, освободили всех пленных, хотя и не были уверены, что они дойдут до дома. Переломали кучу саней, отпустили всех коней, и своих, и татарских… много чего сожгли, потому как никуда это не денешь.

Конечно, это был не весь обоз, только задняя его часть, но ведь побили же! Бросившуюся откуда-то спереди на подмогу сотню тоже разбили.

Коловрат усмехнулся:

– Теперь ждать гостей оттуда… – он махнул рукой в сторону, куда по Оке ушло войско Батыя.

Всю ночь разворачивали остатки обозных саней, загораживая стрежень реки почти от берега до берега. Зачем-то заложили несколько больших костров, расположив их от саней до самой кромки. Я вдруг сообразила, если завтра подойдет конница, то эти костры не позволят ей прорваться по берегу к нам. Умно… А еще рубили лунки и ставили в них огромные затесанные лесины. А это зачем? Вятич объяснил:

– Надолбы. К утру вмерзнут, на них много всадников погибнуть может.

Но это оказалось не все, с рассветом на льду позади распотрошенного обоза осталась только часть дружины, а две другие, в том числе и наша, скользнули лесом, ведя коней в поводу, вдоль обоих берегов. А по льду подтащили еще сани, навалили с обоих берегов, оставляя не слишком широкий проход. Все словно бы и случайно, но стрежень реки сильно сузили…

У наших всех луки и самострелы, а у меня? Я что, буду просто наблюдать? Вятич в ответ на вопрос покачал головой:

– Мы с тобой уйдем подальше. Снова выть, когда сунутся. Только без выдумок, не то беду навлечешь.

– Есть, товарищ начальник!

– Ну что за дурища?

Я закрыла рот руками, вот действительно дурища-то.

Часть дружины рассредоточилась в лесу так, что не знай я, что они там, не догадалась бы. Понятно, татары в лес далеко не суются, опасно, да и конному не пройти, тогда зачем нашим лошади?

– Отсекут часть тех, кто вернется, и погонят на огни и надолбы. Мы с тобой должны остальных отогнать волчьим воем. Сможешь?

Я только кивнула, чтобы не сморозить еще какую-нибудь глупость.

Мы скользнули еще дальше за самые первые завалы и затаились, снова превратившись в два сугроба.

Лежать пришлось недолго, едва рассвело, Вятич кивнул:

– Вон они…

И без его слов было слышно, как по реке движется конница. Передние настороженно оглядывали берега, но ничего опасного не обнаружили. Понятно, кроме нас с Вятичем, здесь никого не было, основная масса дальше. Мы даже дышать перестали, вернее, я дышала в рукавицу, чтобы не выдать своего присутствия паром изо рта. Не обнаружив ничего подозрительного, разведчик сделал знак, что путь свободен.

И вот тогда по стрежню реки полилась темная масса, я пыталась сообразить, сколько же их, и не могла. Много, очень много…

В той стороне, откуда мы приползли, послышался шум боя, а чуть погодя с обоих берегов хлынула наша дружина и засвистели стрелы. Вятич сделал знак, что пора. Дружина отсекла нападавших и погнала их вперед на костры, теперь надо смешать оставшихся, чтобы не напали сзади. Хотя сзади татар было совсем немного, основная часть попала в ловушку.

Волчий вой заставил дрогнуть многих лошадей. На льду беспомощно закрутились всадники. Вперед им мешал двинуться этот самый вой, пришлось поворачивать назад. А ведь впереди гибли их товарищи, наша дружина, зажав татар с двух сторон, просто расстреливала из луков теперь уже их коней, гнала на костры и надолбы, била и била!

Убедившись, что обратно не прорывается никто, Вятич кивнул мне:

– Теперь быстро уходим, не то останемся с Батыевым войском.

Мы успели к своим прежде, чем они отошли в лес. На льду остались лежать кони, люди, множество оружия. Мы наспех собирали стрелы и мечи, уносили своих убитых, чтобы скрыться в лесу раньше, чем к побитым татарам придет подмога.

– А что, мне понравилось работать волком, как бы еще шкуру завести.

Услышав такие рассуждения, Вятич поморщился:

– Тебя лошадь к себе не подпустит.

– А если приучить?

– Когда?

Ну, конечно, глупость, но я же теоретически.

Вечером в стан вернулись разведчики, сказали, что пара сотен татар встала лагерем недалеко. Кони пасутся на берегу отдельно, охрана не ах какая. Евпатий позвал Вятича, я поняла, что ночью снова предстоит работа волками. Это мне нравилось. Жалко было бедных монгольских лошадок, вынужденных самим себе выдалбливать из сугробов остатки прошлогодней травы, но я их сюда не приглашала.

Так и есть, нам придали десяток опытных дружинников, двух разведчиков и пожелали удачи.

Через лес пробирались довольно долго, потому что пришлось осторожничать, чтобы не нашуметь и не выдать себя раньше времени. Когда оказались неподалеку от татарского лагеря, была самая темная часть ночи. Мы все на кобылах, даже Вятич пересел со своего Бурана на чью-то лошадь, вызвав у Бурана обиженный всхрап. Я знала, почему это – кобыла никогда не откликнется на призывное ржание коня, а конь может заржать в самый неподходящий момент, учуяв подругу.

Но и кобыл пришлось привязать к деревьям, оставив с ними одного из дружинников, тот, правда, пытался возражать:

– Вон мальца бы оставили…

– Малец ценнее трех дружинников, а может, и десяти, – бросил в ответ десятник. Я была польщена неимоверно, хотя вида не подала, даже не оглянулась на говорившего.

Снова долго двигались, стараясь не хрустнуть веточкой. Может, мне просто показалось, что долго? Наконец, впереди ухнул филин. Я чуть не присела от страха, но задержала рука Вятича, он кивнул куда-то вперед, прошептав на ухо:

– Они рядом, чуешь запах конского пота?

Ничего я не чуяла, кроме страха, но говорить об этом не стала.

По знаку Вятича остальные осторожно подкрались к нам ближе.

– Обходим лошадей и гоним куда попало, нам их не взять, пусть лучше разбегутся по лесу. Вы подберетесь с той стороны, мы с этой. Главное – не дать охране стрелять, степняки на шум бьют хорошо. Пугать – наше дело, вы все молча, чтобы ни единого голоса слышно не было. Пусть думают, что здесь нечистая сила развлекается, мертвяки гуляют.

У меня Вятич тихонько поинтересовался:

– Еще раз завизжать сможешь?

Я только пожала плечами:

– Вряд ли…

– Жаль.

– Есть еще один клич, как у индейцев. Это когда кричишь «а» и при этом бьешь пальцами или ладонью по губам.

– Объясни остальным.

Я показала, попробовали шепотом, понравилось. Договорились по знаку начать орать так всем сразу. Знаком был волчий вой, который уж очень хорошо получался у Вятича. Но это опасно, собрав волков, можно самим остаться без лошадей, ведь рядом с нашими всего один дружинник.

Ох и навели мы ужаса на татарскую сотню!

Когда вдруг тихо завыл волк, лошади забеспокоились, сами татары тоже встревожились, все же до коней далековато. И тут я первой заорала «А-а-а…» на индейский манер. Меня активно поддержали с нескольких сторон. Получалось черт-те что, наш дружинник рассказывал, что своих лошадей едва удержал, хотя было далековато, а татарские бросились в стороны – лучше не надо. Не успели хозяева выскочить к ним на берег, как лошадей разметало по лесу во все стороны.

А меня от страха в очередной раз занесло. Неизвестно с чего я вдруг заорала во все горло:

– Р-рота-а… па-адъем!!! Р-р-равняйсь! Смир-р-на-а!

Оглянувшись, увидела, что Вятич повалился в снег от хохота. Вообще-то, мы договаривались не кричать человеческими голосами, но моя выходка, кажется, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Первыми от вопля шарахнулись в сторону кони, потом их хозяева.

Войдя во вкус, я продолжила командовать:

– Кр-р-ругом марш!

Вятич дернул меня вниз, пригибая голову. Вовремя, потому что немного погодя татары все же очухались, вернее, сработала многолетняя привычка сначала стрелять, а потом разбираться, в кого.

Затенькали стрелы, и нам пришлось срочно убираться восвояси, но по лесу еще долго носился боевой клич индейцев.

Я довольно прилично отбила губы и почти сорвала голос. Казалось, коней распугали, можно и возвращаться обратно, но я ошибалась, думая, что все закончилось. Из-за поворота реки выскочила сотня наших. Перепуганные пешие татары оказались против конных русских. С высоты своих лошадей татар бить довольно просто, а мы присоединились от леса. Вернее, присоединились пришедшие с нами дружинники, меня Вятич потянул в сторону, понятно, уберечь мою буйную головушку в ночном бою он не рассчитывал. К тому же сотник смеялся всю обратную дорогу.

Зато мы захватили татарина, и довольно важного. Заметив, как от шатра в сторону леса бросился человек, видно, надеясь переждать опасность в тени, я показала на него Вятичу. Тот кивнул, сделав мне знак, чтобы оставалась на месте. И все же в захвате мне поневоле пришлось поучаствовать, потому что тот, петляя зайцем, помчался именно в мою сторону. На мгновение мы с татарином оказались совсем рядом, по разные стороны куста, я, лежа на земле, а он, с мечом поджидая нападения Вятича. Не воспользоваться тем, что рядом с моим лицом оказалась нога татарина, я, конечно, не могла. Дернула изо всех сил, остальное доделал Вятич.

Татарина пришлось серьезно приложить по голове, уж очень брыкался, и чтобы связать, использовать собственные ремни. Когда мне наконец надоело его сопротивление, не задумываясь, врезала ему по причинному месту, а у бедолаги даже возможности за него схватиться не было, руки-то связаны. На его крик никто не обратил внимания, весь лес гудел от звуков боя.

Наш пленник оказался важной шишкой – сотником. Он категорически отказывался говорить, явно напрашиваясь на то, чтобы его казнили. А знал наверняка много. Как же из него вытянуть? Коловрат уже решил казнить, не уговаривать же татарина, чтобы выдал военную тайну. И тут меня понесло…

– Евпатий Львович, дай мне с ним поговорить?

– Тебе?

– Ага.

– Беседуй.

Демонстративно вытащив большой нож, я попробовала его на руке, сдула якобы сбритые острым клинком волосы, подошла к татарину и неожиданно для всех… разрезала ему штаны в месте ширинки. Краем глаза заметила, как смеется Вятич, то ли уже понял, что я собираюсь делать, то ли просто веселился над тем, что женщина без таких фокусов не может…

– Скажи ему, – я кивнула дружиннику, служившему толмачом, – я сейчас… его хозяйство буду нарезать тонкими полосками и ему же скармливать. Если, конечно, не станет разговорчивее.

Все, кто слышал, повалились от хохота.

Но шоу продолжалось. Пленный дернулся, однако на шантаж не поддался. Он зря думал, что я не смогу, во мне давно умерли все добрые чувства к ордынцам, еще с Рязани умерли, теперь я могла бы настрогать их стружкой всех, только пачкаться противно.

Основательно нагрев нож на костре, я спокойно подошла к пленному, посоветовала дружинникам: «Держите его крепче, чтобы не дергался, а то могу обрезаться», а ему вдруг показала нагретый нож и доходчиво, словно успокаивая, объяснила:

– Если хорошо нагреть, то идет, как по маслу, кусочки тонкими получатся, не подавишься.

Убедилась, что толмач перевел, и деловито протянула руку к вывалившемуся из разрезанных штанов хозяйству. Если бы этот придурок потерпел еще секунду, то экзекуция прекратилась бы. От немытого ордынца воняло так, что дыханье сперло, а трогать его тело было невыносимо противно. Наверное, если бы коснулась его члена, то весь запас съеденной за два дня каши стошнило бы прямо на него самого или дружинников. К счастью, не пришлось, пленный заорал благим матом, выкрикивая какие-то слова и пытаясь вырваться из державших его цепких рук. Толмач расхохотался:

– Он готов говорить.

Я спокойно кивнула, нож, однако, не пряча. Дружина просто валялась на земле, Евпатий держался за живот:

– Ну и малец!

– Допрашивайте, пока испуг не прошел.

Пленный начал отвечать на вопросы, а Вятич потащил меня в сторону, шипя в ухо:

– Иди вымой руки. Садистка несчастная, мужика члена лишать!

И снова сотник разговаривал со мной нормальным современным языком, а я фыркала в ответ:

– Мне бы Батыю настрогать.

После этого в дружине любимой стала угроза: «Никола хрен горячим ножом настрогает». Хорошо хоть никто не разобрал моих строевых команд, не то пришлось бы долго объяснять, что такое «равняйсь». Только Вятич поиздевался вволю:

– Ты откуда строевые команды знаешь?

– А ты откуда знаешь, что они строевые?

– Я все про тебя знаю.

Я вспомнила, что Вятич, наверное, умеет читать мысли, как и его отец Ворон, и вздохнула. Жить под колпаком несладко, но избавляться вот от такого «колпака» я не желала, с ним надежно, как в сейфе швейцарского банка.

Я ходила гордая своей значимостью и неповторимостью, ожидая, когда же мы еще отправимся пугать татарских лошадей и брать в плен их начальство.

Но больше выть волками нам не позволил Евпатий Коловрат:

– Татары тоже не дураки, живо сообразят, что волки больно вовремя появляются. Попугали – и будет.

Я попробовала возмутиться:

– Но ведь помогает!

– Хватит, я сказал!

Никакой демократии…

Вятич тоже согласился:

– Татары в следующий раз волков искать станут нарочно, потому и соваться не стоит. Если, конечно, не хочешь свою башку подставить под татарскую стрелу.

Я не хотела. Мне понравилось калечить татарских лошадей и вообще воевать. Сотник снова сокрушенно вздыхал, я понимала без слов: навязалась на его голову.

После очередной стычки с татарской тысячей (получалось уже шестой подряд!) я поймала себя на том, что у меня и сердце и голова стали совершенно холодными, удивительно, но к татарам не было ни жалости, ни ненависти, их нужно было просто уничтожить. Я оглядывала поле очередного сражения совершенно спокойно. Уже даже научилась разбираться по следам, что происходило. Из леса выскочили несколько монгольских лошадей, видно, оставшихся без хозяев, наши кони даже без всадников, наученные горьким опытом общения с монгольскими, жались ближе к дружине. Мохноногие лошадки остановились в нерешительности. Кто казался им сейчас страшнее – звери в лесу или вот эти вооруженные люди? Почему-то стало смешно, уж меня-то монгольские лошади должны бояться, больше, чем от меня, им не доставалось по зубам ни от кого. Услышав, чему я радуюсь, Вятич фыркнул:

– Ошибаешься, от хозяев больше.

К чужим лошадям вдруг решительным, но осторожным шагом направился Косач, в его руке откуда-то взялся ломоть хлеба, за пазухой, что ли, носил? Протягивая на руке ломоть, он подманивал кобылу:

– Ну, иди, иди… Вкусно… сам бы ел, да вот тебе отдаю.

Его окликнули:

– Косач, к чему тебе монгольская лошадь, ее ж кормить надо?

– Не, их не кормят, – ответил за Косача кто-то из дружинников. Это было дивно всем, монгольские лошади добывали себе траву из-под снега сами.

– Ну и что, все одно, к чему брать-то? Она быстро бегать не умеет, за собой не потащишь…

Косач уже приманил одну кобылу, которая, осторожно взяв с руки хлеб, тут же стала просто ручной, видно, поняла, что этот человек не обидит, не станет бить, не всадит безжалостно в отощавшие бока пятки. Следом за первой потянулись и еще три лошади.

Косач обернулся и, стараясь не кричать, пояснил:

– Тут неподалеку весь есть, хозяева-то в лесу прячутся, но как лошадей приведу, выползут. Отвести хочу, и животинам пропасть не дадут, и мужикам облегчение. Своих-то, небось, либо перебили, либо вовсе не было…

Дружинники принялись приманивать коней кто чем, в результате быстро набрали десятка два и отпросились у Евпатия отогнать табун в весь, а взамен привезти еды и овса для своих коней, наши-то травку копытами выбивать из-под снега не приучены.

Пока одни возились с лошадьми, остальные искали и перевязывали раненых, собирали оружие свое и татарское. Мертвые воины валялись повсюду, словно тряпичные куклы, брошенные чьей-то безжалостной рукой, которой надоело с ними играть. Жадное до добычи воронье (вот кому ныне раздолье!) слеталось на окружающие деревья, приглядываясь, всех ли заберут или останется кем попировать.

Меня уже не пугала кровь на снегу, не ужасали чьи-то кисти, руки, головы, валявшиеся отдельно от хозяев… Наверное, человек ко всему может привыкнуть. Но как бы не привыкнуть к вот этой жуткой картине смерти настолько, чтобы потом не пришлось привыкать к нормальным людям и нормальной жизни.

Евпатий распорядился собирать все быстро, чтобы успеть уйти, если за этой тысячей последует еще одна. Мы не могли вступать в бой сразу с большими силами, но выбивать татар по тысяче оказались способны. Ничего, тысяча за тысячей, все тем, кто у Коломны, будет легче.

Дозорные вовремя заметили приближение чужих, но тревоги не поднимали. Всадники издали кричали, что они свои, русские. Старший дозора Юратич отправил к Евпатию двоих на всякий случай предупредить, а сам выехал навстречу чужим, чтобы, если что, все стрелы на себя принять.

Странная встреча оказалась, от толпы всадников отделился один, подъехал спокойно, всем своим видом показывая, что оружие хоть и есть, но меч держит в ножнах. Юратич тихо велел парням глядеть в оба и двинулся к нему.

– Ты нас не пужайся, боярин. Мы хотя и тати, а супротив вас ничего не сделаем, наоборот, просить хотели, чтобы к себе взяли. Вези меня одного, остальные здесь подождут, к вашему старшему, кто там у вас?

– У нас боярин Евпатий Коловрат, а вы кто?

– Во, нам к нему и надо. Мужики из веси сказывали, что Коловрат дружину крепкую сбил, татар бьет. Мы тоже к нему хотим.

– Да кто вы?

– Мы-то? Мы тати, дорожным разбоем промышляли, а теперь вот вместе с вами татар бить будем.

Это же сказал и Евпатию. Атаман был крепкий, что твой дуб, конь под ним не легче. Бородища такая, что хоть пол мети, в плечах не одна косая сажень, а полторы, кулачищем вместо молота на наковальне работать можно, голос, как из бочки. Поскреб в затылке ручищей, вздохнул:

– Мы, боярин, тово… понимаем, что веры нам мало… потому как тати… только не сумлевайся, биться с вражинами будем не хуже твоих. У нас и сила есть, и оружие. И кони крепкие. А зла на нас не держите за наше занятие, про то ныне забыть надо. Вот прогоним али перебьем проклятых, тогда и виниться всяк своей виной будем, а пока бери нас к себе, иначе сами на татар пойдем!

Мне о новеньких сообщил Вятич:

– Евпатий в дружину Соловья-разбойника с его братвой взял, может, попробуешь с ними вместе визжать?

– Какого Соловья?

– А настоящего. Атаман банду свою к нам привел, вместе биться будем. Огромный такой, точно Соловей-разбойник. Только вот не знаю, сумеет ли так орать, как ты орала…

– Зря смеешься, татары-то испугались.

– А я не смеюсь, я тоже испугался. Думал, сейчас опять кобыла понесет, и ты опять все забудешь. Хорошо, что Слава умнее твоей Зорьки оказалась…

Так в нашей дружине появилась новая сотня – разбойная. Но, надо сказать, воевали они лихо, раздавался немыслимой силы свист (зря Вятич сомневался в их голосовых способностях), и на татар налетала банда с такими зверскими рожами, что пугались даже не привыкшие к сантиментам татарские кони.

Атаману, видно, сказали, что я умею визжать и орать черт-те что, он подошел, с интересом спросил. Я только плечами пожала:

– Это с перепугу один раз получилось.

– Жаль, а то мы бы вместе орали, у вражин лошади пугаются.

Слышавший разговор дружинник рассмеялся:

– Да лошадей они с Вятичем волчьим воем две ночи изводили.

Атаман даже по бокам себя хлопнул:

– От оно как! А я-то думаю, с чего волки со всей округи к нам собрались? Ваша придумка? Вот молодцы! А чего ж перестали?

– Опасно стало, татары тоже не дураки.

– Опасно, это да… Только татары все одно – дураки, если к нам пришли, значит, дураки. Ты еще молод, мало что в жизни видел, а я вот многое… Ничего, и этих побьем.

– Их очень много, на каждого из нас по сотне будет.

– А хоть бы и по сотне, все одно – побьем!

«Хорошо бы», – мысленно вздохнула я, но разубеждать огромного атамана не стала. Это хорошо, когда человек, да еще и такой, верит, что может справиться с сотней. Хотя с сотней татар этот мог точно.

Я вместо визга или свиста снова попробовала воинственный крик индейцев. Мы так орали в детстве, кричишь как можно громче что-то вроде «а-а-а…» или «и-и-и…», это кому что лучше дается, и одновременно бьешь по губам пальцами руки или ладонью. Звук получается вибрирующий, если приноровиться, то очень громко и непонятно.

Но атаманом с его бандой наше пополнение не закончилось, вслед за татями пришли и мужики из окрестных весей, видно, решившие, что если уж разбойники за оружие против врага взялись, то им и вовсе негоже по лесным заимкам отсиживаться. Мужики пришли тоже очень похожие на бандитов, заросшие бородами по самые глаза, крепкие, коренастые, с рогатинами, большими ножами, с охотничьими луками, но, главное, они были на лыжах, пусть примитивных, зато широких и удобных. По лесу бегали легко, между кустов крутились, как зайцы, и стреляли белке в глаз, не целясь. А силища в луках и руках была такая, что лося навылет, а уж про татарских лошадей и говорить нечего.

Оказалось, это племя меря, к лесу привыкшее, знавшее в округе каждую кочку. Они тоже подивились нашей придумке с волчьим воем, поцокали языками, послушали рассказы про наши бои, но лошадей бить отказались.

– У татар лица защищены?

– Нет, мало у кого.

– Значит, в глаз бить будем, как белок, только сильнее.

Стрелы у них страшные, с наконечниками в виде набора лезвий, с кучей зазубрин, такое фиг вынешь из раны. Жаль только, что этих стрел мало, все же не готовились к большой войне, забрали все охотничьи, а больше ковать некогда.

Я тихонько злилась, ведь говорить о подходе татар начали задолго даже до меня, за это время можно было тех же мужиков с их стрелами-срезнями вооружить так, чтобы один тысячу выбивал! Но князья только на себя полагались или вон на молитвы епископа рязанского, который первым драпанул, оставив паству подыхать под татарскими мечами!

Чуть позже я услышала, как Андрей смеялся:

– Ну у тебя, Евпатий Львович, и дружина…

Наша дружина действительно была уникальной. Часть ее составляла конница самого Евпатия Коловрата, часть привел от князя Романа Ингваревича Андрей, кроме того, были просто прибившиеся вроде нас с Вятичем, банда разбойников и мужики со всех окрестных деревень и лесов. Но бились все на равных, никто никого не подводил и не трусил. Конечно, не все умели и меч в руках крепко держать, зато силушкой мужиков Господь не обидел, а уж желанием уничтожить вражин они даже не горели, а полыхали!

Глава 3

В любом походе едва ли не главное – не позволить застать себя врасплох. Хорошо показать свою силу, но важно еще и знать силы противника и не допустить, чтобы он оказался хитрее или быстрее. Понимая, что слишком растянувшийся по льду реки обоз может стать легкой добычей урусов, Батый распорядился подождать, пока подтянутся задние. Хану очень не нравилась необходимость двигаться не широкой лавой, как можно сделать в степи, а узкой змеей, зажатой берегами чужой реки. Да, она широка, но это все равно полоса между двух берегов. Здесь не подгонишь отстающих, не заставишь ехать рядом нужных, здесь все ограничено, потому ползли медленно, когда хотелось спешить, а еще и пришлось останавливаться.

Ставка Батыя почти вольно расположилась на льду реки, правда, костры разожгли все-таки на берегу, боясь, что горячие угли подтопят лед. Постепенно к кострам подтянулись и воины, а поскольку воин всегда держит рядом лошадь, на берегах оказалось все войско. Это неудобно, в случае неожиданного нападения свои тьмы будет трудно собрать, но вокруг выставлена хорошая охрана, волков приказано бить, не жалея стрел, прямо на подходе на звук, потому отдыхали спокойно.

Царевичи второй день пьянствовали. Разведка доносила, что урусы впереди далеко, можно отдыхать. Хотя, что они делали в остальное время, разве не то же самое? За места на берегу чуть не вспыхнула ссора, даже тяжелое похмелье, лень и похоть не смогли остудить их честолюбия, потому за каждую кочку на берегу поближе к ханскому шатру бились, словно она вообще последняя.

Войско пока обходилось припасами, взятыми в Елисани. Богатый город оказался, но это ненадолго. А что делать дальше? Движение огромного войска так распугало живность вокруг, что только волков и видно. Эти серые разбойники не давали покоя всю ночь, выли, правда, не рядом, а позади, но там тоже есть за что бояться, там обозы с дорогими вещами.

Царевича Гуюка сильно мутило, как и всех, кто был с ним за одним пиршественным столом вчера. Сначала даже решил казнить готовивших еду, подозревая в нарочной порче, но потом передумал. Во рту точно лошадь нагадила, и правый бок болел скорее от большого количества выпитого и съеденного. Так праздновали взятие Елисани, что темники, будучи не в состоянии держаться в седлах, ехали в открытых возках, время от времени переваливаясь через край, чтобы выплеснуть наружу содержимое желудка. Даже холодный ветер не помогал освежиться. Казалось, есть еще целую луну не смогут, но стоило от костров запахнуть похлебкой и мясом, как рот наполнился слюной и нутро потребовало своего.

К царевичу пришел дядя – младший сын Чингисхана хан Кюлькан. Ему тоже было дурно, но следом за ханом охранник-кебтеул нес большой сосуд с каким-то питьем.

– Что это? – покосился на принесенное Гуюк, с трудом подавив желание вытошнить еще раз.

– Урусы могут выпить сколько угодно, но их не мутит после этого. Мне раздобыли урусское питье. Надо попробовать.

– Вот еще! Отравимся.

– Нет, мои кебтеулы вчера пили, живы. Но голова не болит и нутро не рвет. Я тоже попробовал, вкусно.

Гуюк покосился на Кюлькана. Мало ли что, все же опасно пить чужеродную гадость… Но попробовал. Кебтеул по его знаку нацедил из деревянного сосуда немного в пиалу. Да… вкус у напитка был совсем не похож на привычный кумыс и даже на прозрачные красные напитки, что купцы привозили издалека. Гуюк рыгнул и кивнул кебтеулу, чтобы налил полную. Постепенно подтянулись и еще несколько царевичей, первым явился, конечно, непременный Мунке, они с Гуюком как близнецы, всегда рядом. Подошел брат джихангира Берке… Питье урусов действовало странно, всем стало весело, захотелось говорить громко, а потом почему-то плакать, но слезы эти были даже желанными…

Бату прислушался. Как ни шумели в ставке, голоса из шатра Гуюка были слишком громкими.

– Что это?

– Царевичи пьют урусский напиток, который сильно развязывает языки… – ответил Орду, любимый старший брат джихангира. Он единственный, от которого Бату мог не ожидать удара в спину или яда в питье.

– Тогда почему ты здесь?

– Я не могу пить с ними.

– Подумай, кого отправить вместо себя.

– Послушать есть кому, передадут.

– Тогда пусть пьют, – рассмеялся Бату-хан.

Царевичи весь поход только и знают, что пьянствовать, толку от них чуть, а шума много. Если честно, то Бату предпочел бы поставить на место темников простых опытных тысячников и обойтись без братьев и дядей, что двоюродных, что родных. Но сделать этого не мог, решение о походе принял не он один, курултай всего лишь назначил его джихангиром – главным походным ханом, которому должны подчиняться все остальные. Бату получил золотую пайцзу, которая волей Потрясателя Вселенной повелевала слушаться его беспрекословно. То есть он в походе главный. Бату прекрасно понимал, что таковым его сделал Субедей, давний соратник деда, Чингисхан называл Субедея и Джебе своими псами. Субедей решил, что любимому внуку Потрясателя Вселенной нужно продолжить дело деда, а самому Бату объяснил, что нужно создавать свою Орду, а не ждать в Каракоруме, когда тебя отравят. Для этого следовало двинуться на запад и завоевать богатые земли, дань с которых позволила бы безбедно жить не только ему, но и внукам. Хотя внуки пусть завоевывают себе сами.

Вот и ползла огромная змея монгольского войска во главе с джихангиром – Бату-ханом и кучей царевичей самого разного ранга. Но всех нужно обеспечить добычей, всех ублажить, за всеми приглядеть. Субедей зря рассчитывал, что клубок гадюк вдали от своего логова станет клубком ужей, царевичи продолжали плести друг против друга заговоры, ссориться и ненавидеть даже самого Бату-хана. Прежде всего Бату-хана! Особенно злился Гуюк. Он тоже царевич и тоже внук Чингисхана, тем более именно его отец Угедей ныне был Великим ханом Орды. Почему он должен подчиняться этому недотепе Бату? Только потому что того выбрал Субедей-багатур? Но Субедей стар, его время уже прошло. Вот и ждал Гуюк малейшей оплошности со стороны Бату-хана, чтобы воспользоваться случаем и скинуть двоюродного брата с его места джихангира, главы похода.

Бату прекрасно знал об этих ожиданиях, его спасали две вещи – заступничество Субедея и то, что Гуюк просто не просыхал от пьянства. Весь в своего отца Угедея! Когда-нибудь сдохнет с перепоя (Бату был прав, но с перепоя умер не Гуюк, а его отец Угедей). Конечно, постоянный присмотр Субедея сильно давил на Бату, он предпочел бы все делать сам, но иногда радовался, поскольку это давало возможность свалить вину за неудачу на Субедея. Но у багатура не было крупных неудач, а без мелких не обходится никто. Пока все шло хорошо, в первом столкновении урусов побили, сопротивлявшуюся Елисань разграбили и сожгли, Бату-хана не устраивало только одно – в урусских землях вокруг лес, двигаться можно лишь по замерзшей реке, значит, узкой полоской, а это сильно растягивало войско. Нет, Бату совершенно не боялся нападения урусов, они слишком слабы для этого. Так не боится нападения мелких животных больной или объевшийся волк, просто не посмеют напасть. Но джихангир привык к быстрому движению по степи, когда один тумен другому издали видно, а когда вокруг сплошная стена деревьев, за которой непонятно что, это не по душе тому, кто вырос в вольной Степи.

Хотелось поговорить с Субедеем, но тот закрылся в своей железной кибитке. Можно бы позвать, однако, подумав, Бату решил этого не делать. Пусть старик отдохнет.

Субедей сидел, задумчиво уставившись в никуда. Этого отсутствующего взгляда своего багатура так боялись кебтеулы… Считалось, что в такие минуты великий полководец разговаривает с духами. Личную охрану просто пробирала дрожь, потому как Субедей снимал повязку, прикрывающую раненый глаз, и тот становился совсем страшным. Мало кто знал, что вместо глаза у багатура вставлена большая черная жемчужина, таинственно поблескивающая в полумраке кибитки, казалось, это неподвижный черный глаз, всевидящее око, от которого не скрыть даже тайных мыслей. А у кого нет таких мыслей, которые надо бы скрыть? Только у совсем глупых людей и маленьких детей. Ни к тем, ни к другим кебтеулы Субедея не относились, они были взрослыми свирепыми людьми, но полководец постарался, чтобы не оказались совсем тупыми, способными лишь исполнять чью-то волю. Это удивляло когда-то даже Потрясателя Вселенной, Чингисхан спрашивал, почему бы не завести себе простых исполнителей, ведь держать рядом тех, кто способен думать, опасно. Субедей ответил, что куда опаснее держать именно тупых исполнителей, потому что воля может оказаться чужой. А если человек способен предвидеть, что его ждет в результате исполнения, он, может, и выполнять чужую волю не будет.

Про Субедея говорили, что он научился видеть людей насквозь у уничтоженного племени чжурчжэней. Их колдуны передали полководцу многое, о чем не решались даже шепотом говорить между собой кебтеулы.

Но кебтеулы могли не бояться, мысли Субедея были далеки от них самих.

Не так давно он настоял, чтобы Бату двинул войско на урусские земли, невзирая на снега и морозы. Все это вопреки возражениям остальных царевичей. Все, кроме Орду, любимого старшего брата Бату, были против. Вряд ли и Орду кипел желанием мерзнуть среди урусских лесов или пробиваться по их снегам, но старший брат настолько привык поддерживать младшего, что не задумался и на сей раз. Субедея мало волновало согласие или несогласие царевичей, однако он понимал, что в случае неуспеха спрос будет с него.

Успех был, только какой ценой! Сначала урусское войско глупо подставило своих лошадей под меткие стрелы татар в первом бою, мгновенно превратив часть всадников в пеших, а с пешими совсем другой бой. Побили хорошо и коней набили тоже много, правда, часть хитрых урусов сумела прорваться сквозь монгольские ряды и уйти. Причем дважды. Сначала уцелевшую конницу увел какой-то коназ, которого назвали эмиром Урманом, потом остатки дружины Елисани ушли в город за крепостные стены.

Высланные вперед разведчики выяснили, что эмир Урман со своей конницей ушел по реке Оке выше по течению, видно, надеется встретить монголов там. Пусть встречает. Хорошо бы разбить их всех в одном бою, чтобы не гоняться за каждым эмиром по лесам. Елисань нельзя оставлять позади себя, иначе могут ударить в спину. Это не смертельно, но неприятно, и Бату отдал приказ осадить город.

На предложение открыть ворота Елисань ответила, как и молодой коназ, привезший подарки Батыю, на требование отдать десятину во всем, в том числе людях: «Когда нас не будет, все ваше будет». Так и случилось, только на это понадобилось пять дней упорной осады, воинских потерь Субедей и Бату не считали, какая разница, все равно воинов так много, что на все хватит.

Елисань разграбили и сожгли. Но самих монголов поразило почти полное отсутствие опытных воинов в городе, получалось, что большой город защищали едва ли не женщины с детьми. Тогда где мужчины? Полегли в первом бою? Это хорошо, меньше будет сопротивляющихся дальше. Три дня горела Елисань, это правило монгольского войска, любой взятый город отдавался на разграбление и уничтожение на три дня. Вырезали всех, от стариков до младенцев, убили коназа и его родных, перебили даже псов, а потом сложили огромный погребальный костер для своих и, отправив воинов в последний путь, подожгли и сам город. Все прекрасно понимали, что собрать погибших при разграблении воинов по закоулкам города невозможно, но Бату и задумываться не стал:

– Мы сожжем весь город, это и будет погребальный костер для тех, кого не нашли.

Костер получился хороший, и награбили много. Воины воспрянули духом, несмотря на множество павших и раненых. Если урусские города столь богаты, то каждый был готов рискнуть, каждого грела надежда, что именно он останется жив при штурме, а еще больше, что штурмов больше не будет. Судьба Елисани и нескольких мелких городов вокруг нее должна ужаснуть остальных урусов и заставить их прекратить сопротивление. Тогда можно будет грабить, уже не опасаясь больших потерь.

Войско от Елисани потащилось вверх по реке куда медленнее, чем шло до урусских земель: его отягощали обозы. Награблено столько, что приходилось двигаться со скоростью медлительного верблюда. Но Бату не волновался, куда торопиться, успеют… Это даже хорошо, пусть впереди побежит слух о сожженной Елисани, слухи помогают бить противника еще до боя. Недаром хитрый Субедей постарался, чтобы о разграблении булгарских городов узнали у урусов, чтобы поверили в неотвратимость прихода страшного монгольского войска, испугались беды раньше, чем она придет. Урусы почему-то называли ордынцев татарами по имени одного из племен.

Но урусы вообще были глупыми, иногда Субедей не понимал их совсем. Такие люди достойны быть только рабами у сильных воинов. Несколько привычек урусов вызывали у Субедея брезгливый оскал при одном упоминании. Урусуты жили в деревянных кибитках, которые не снимались с места, то есть большую часть жизни на одном месте! Багатур просто не представлял себе, как можно всю жизнь или хотя бы много лет подряд видеть перед собой одни и те же стены городов, холмы, реки, деревья… Деревья были второй нелепостью. Как человек мог жить, будучи ими окруженным? Невыносимо, если взгляд то и дело натыкается на сплошную стену деревьев. Конечно, он тоже любил и знал лес, но это не был сплошной лес, когда можно пробираться много дней и не видеть степи. Субедей был убежден, что в лесах живут только ущербные люди.

Урусуты не видели звезд над головой, вернее, видели их, только выйдя из жилища. Крыши их домов не имели верхнего отверстия, открывавшегося в небо. Они не ели конины и не умели делать кумыс… Ложась спать, раздевались…

Но даже не это было самым неприемлемым для Субедея. Урусуты… мылись! Они заходили в маленькие юрты, сложенные из бревен, в которых на горячие камни лили воду и пар стоял такой, какой бывает только поверх котлов с похлебкой или из носика чайника, и там обливались горячей водой и даже хлестали друг дружку прутьями. Субедей даже не поверил, услышав рассказ о таком изуверстве, и в первом же взятом городе, куда попал, потребовал показать такой дом. Как назывался этот город? У этих урусов такой дурацкий язык… Про-не-секе… Были еще города, но Субедей не удостоил их посещением. А вот этот маленький темный дом с большим очагом, камнями и чаном для воды запомнил надолго.

Как человек может смывать со своей кожи что-то? Это сильно ослабляет его. Сам Субедей с тех пор, как его мать родила, не мылся в жизни ни разу. Полководца совершенно не смущало большое количество вшей, когда уж сильно доставали, распоряжался, чтобы привели пару наложниц, и те терпеливо выбирали противных насекомых с тела и из одежды. Но вымыть при этом голову или даже просто умыться ему не приходило на ум. Да и зачем? Жир с рук можно слизать или вытереть об одежду, нос прочистить в полу халата, а остальное Субедею не мешало вовсе.

Убедившись, что урусы действительно ослабляют себя вот этим постоянным мытьем, он только порадовался.

Но сейчас мысли Субедей-багатура были далеки от ущербной привычки урусов, он думал о монгольском войске. Что-то подспудно не давало ему покоя. Монголы двигались по льду большой реки, на которой стояла Елисань, со скоростью никуда не торопящегося пешего воина, надо было дать время подтянуться обозам. Сзади обозы охраняла легкая конница числом в две тысячи всадников, этого достаточно, чтобы отпугнуть всех желающих урвать свой кусок награбленного и защитить обоз от возможных нападок разбойников-одиночек. Оставалось только дождаться, пока задние догонят. Бату велел им поторопиться, но не идти ночью, чтобы не рисковать, все же земли чужие, а вокруг лес. Охрана обозов достаточно сильна, что же не давало покоя полководцу?

Первыми двигались, конечно, разведчики. Их сотни без конца кружили по округе, выглядывая любую опасность и определяя путь. В Елисани и вокруг набрали достаточно еды и людям, и коням, потому юртаджи пока не имели надобности рыскать по окрестностям в поисках пищи. Следом за разведкой двигались боевые тумены Бату и самого Субедея, это элита, тяжеловооруженная, закованная в латы конница, у которой лошади защищены не хуже всадников – гвардия хана и багатура кешиктены.

Больше всего Субедей дорожил обозом, состоящим из длинных старательно укутанных от чужих взглядов повозок. Тащить их было неимоверно тяжело, они то и дело вязли в сугробах, тогда дополнительно впрягались верблюды, сзади приходилось подталкивать. Одну из таких повозок решили поставить на длинные плашки, которыми пользовались урусы для своих возов зимой. Толмач сказал, что это по-лоз-зья. Получилось только хуже, эти плашки скользили хорошо не только вперед, но и назад, и когда двигались чуть на подъем, пришлось прикладывать дополнительные усилия, чтобы вытолкать повозки наверх, зато при спуске с берега на лед реки тяжелой повозкой были поранены два верблюда.

На повозках хранились осадные машины, которые Субедей впервые увидел в Нанкиясу, с трудом захватил и теперь берег пуще глаза. Они помогали разбить любые стены, с такими устройствами можно не бояться осады урусских городов, хотя, конечно, и затягивать не следовало. Дорожа китайскими трофеями, Субедей приказал везти их сразу за кешиктенами, чтобы ни на час не терять из вида и чтобы была возможность защитить ценные машины от любых нападений.

Только потом тянулись возы с юртами Батухана и царевичей, множества родственников, жен и наложниц, за ними и вокруг тащилась остальная орда. Замыкала лаву цепь обозов, каждый под своей охраной, и две тысячи легкой конницы в самом конце.

Казалось, беспокоиться не о чем, разведка доносила, что далеко впереди урусы принялись перегораживать реку, поджидая монголов, но их столько, что битва будет такой же быстрой и успешной, как и на Воронеже. Вокруг разведчики не обнаружили никого, позади лежала сожженная, вырезанная до единого человека Елисань. Но у Субедея отчего-то неспокойно на сердце.

Субедея недаром считали способным читать мысли других людей. Он умел читать, но только вовсе не с помощью магических заклинаний или жемчужины, вставленной в мертвое веко глаза. Нетрудно было догадаться, о чем думал каждый из приходивших к нему, но багатур не разубеждал болтунов. Пусть думают, что он связан с неведомой им силой, пусть считают, что взял у погубленного племени чжурчжэней силу и покровительство их богов. Бояться багатура должны не только враги, но и свои тоже. Пока боятся, не рискнут поднять на него руку.

Субедей сам распустил слух, что духи взяли у него глаз, чтобы взамен вставить другой – глаз самого бога смерти чжурчжэней, который видит внутри человека его душу и способен убивать даже находящихся очень далеко. Временами, когда в кибитке горело не слишком много свечей и она не двигалась, Субедей неожиданно снимал повязку, прикрывая здоровый глаз. При этом неподвижное веко выбитого оставалось открытым, и оттуда поблескивала черная жемчужина. Наверное, впечатление было ужасным, потому что каждый, увидевший это, уползал из кибитки, просто потеряв дар речи, и был готов на все, только бы еще раз не встретиться с таким взглядом. Несколько раз, показав вот так свой искусственный глаз и дав время рассказать об увиденном, Субедей приказывал убить болтуна страшной смертью, чтобы усилить впечатление. Помогало…

Но помимо умения манипулировать людьми и полководческого таланта у Субедея действительно был дар предвидения, он загодя нутром чувствовал неприятности. Вот и теперь что-то свербило внутри.

Полководец вышел из своей железной кибитки и остановился, прислушиваясь. Всю ночь где-то далеко позади выли волки. Там обоз, но это не страшно, есть сильная охрана, да и сами обозники не просты… И вдруг послышался топот коня, кто-то явно спешил с неприятной вестью. Субедей сделал знак, чтобы гонца подвели к нему прежде, чем тот войдет к Бату. Тот упал на снег, уткнувшись в него лицом, забормотал приветствия, но было понятно, что слишком торопился, воздуха не хватало.

Субедей наклонился:

– Что?

Нельзя позволить, чтобы многие слышали дурную весть, которую принес гонец, но и провести его в свою кибитку, прежде чем гонец сообщит ее Бату, тоже нельзя, все же это ханский гонец. Гонец тихо выдохнул:

– Урусы разбили задний обоз…

– Где охрана?!

– Побита. Ни один не вернулся.

– Сколько там урусов?!

– Много… очень много… и волки… с ними…

Субедей шагнул в юрту Батухана следом за гонцом. Бату сразу понял, что весть слишком важная, иначе багатур не стал бы сам заходить. Хан знаком велел охране выйти, а гонцу приблизиться.

Новость ему, конечно, не понравилась, и дело не в разгромленном обозе, там везли разные дорогие безделушки, без которых можно обойтись. Его, как и Субедея, прежде всего обеспокоило появление урусов позади войска, да еще и большой дружины, которая смогла разгромить охрану в две тысячи всадников. Это означало одно: эмир Урман со своей конницей обманул их и ушел не по реке, а прятался где-то у Елисани. Только почему-то не пришел на помощь гибнущему городу. Хотя чем он мог помочь?

Участь разведчиков, твердивших, что урусские полки ушли от Елисани вверх по реке, была решена, через четверть часа им уже ломали позвоночники, подтягивая ремнями пятки к затылку. Но положение это не меняло.

Субедею не нравилось еще и сообщение, что волки помогают урусам. Он немало слышал о тех, кого урусы называли оборотнями, это когда человек становился волком и наоборот. Получалось, что урусы привлекли на помощь этих самых оборотней. Именно их голоса слышал в предыдущую ночь Субедей. Монгол без коня ничто, и если кто-то будет постоянно пугать коней, то, кто бы он ни был, должен быть уничтожен!

Решили пока двигаться вперед так же медленно, а на помощь обозу, вернее, тому, что от него осталось, отправить тысячу опытных всадников, чтобы разбили эти остатки урусов, кем бы они ни были. С рассветом тысяча ушла обратно по льду реки, а войско снова не спеша двинулось вперед.

Но едва успели тронуться с места, как от той тысячи вернулись несколько всадников, на которых было страшно смотреть. Они говорили невероятные вещи: река внезапно сузилась, и сузили ее… волки! Берега приблизились, и проход между ними стал нешироким, и тут со всех сторон раздался волчий вой. Ушедшая вперед тысяча обратно не вернулась. Когда оставшимся удалось все же пробиться вперед, они обнаружили перебитой эту тысячу и разгромленный обоз. Что можно, сожжено, все перевернуто, люди убиты! И из оставшихся уцелели всего четверо…

Хан сделал знак, понятный любому, но, видно, воины другого и не ожидали, они покорно склонили головы под мечи охраны хана. Никто не должен слышать дурной вести, принесенной в ставку!

Получалось, что позади осталась слишком большая сила, чтобы ее не опасаться. Но сверху реки вернулись еще разведчики и сообщили, что за большим поворотом, до которого пока далеко, урусы готовятся к встрече монголов, что-то делая на реке. А еще они сообщали, что там стяг эмира Урмана, который видели при битве на Воронеже. Тогда кто позади? Не мертвые Елисани же?

От этой мысли стало не по себе. Может, потому их не могут найти днем, зато по ночам воют волки и горят обозы… Предстояло решать, что делать, идти вперед, пусть даже медленно, или все же вернуться и разбить этих оборотней в волчьем обличье? Батухан решил… остановиться и подождать. Если силы у нападавших действительно велики, то они догонят войско, а если малы, то ими можно пренебречь и, оставив позади заслоны помощнее, все же двинуться вперед. Во всяком случае, не выяснив этого, идти на эмира Урмана опасно.

Досада душила и Бату, и Субедея. Из-за каких-то урусов, у которых просто нет нормальной конницы, они вынуждены топтаться на месте и волноваться!

Шаманка твердила, что позади войско и впереди войско. Откуда они взялись?! Откуда у урусов войска, бьют их бьют, а они появляются снова и снова.

Глава 4

Татары встали. Они и так тащились медленно, но теперь остановились совсем. Это уже был успех. Каждый день задержки на пользу тем, кто готовился встретить Батыя у Коломны.

Наши разведчики сообщили, что стоит все войско, не только обозы. Евпатий сказал, что мы тоже встанем и подождем, но как только тронутся вперед, нападем снова. Чтобы понимали, что сзади есть опасность. Отдых нам был нужен, все же почти не спали ночами.

Первые дни я так уставала, что засыпала, едва привалившись к плечу Вятича, но постепенно стала втягиваться. Мы расположились на большой поляне под защитой густого леса, чтобы татары не смогли подобраться неожиданно. Из деревни, что попалась неподалеку, привезли еду и овса для лошадей, все же наши лошади не монгольские, сами себе прошлогоднюю траву из-под снега не накопают. Дозорные то и дело менялись, давая возможность остальным хорошенько отдохнуть и отогреться. Предлагали даже встать в деревне, но Евпатий воспротивился, там все разбредутся по избам и в случае опасности дружину будет трудно собрать, да и жителей ни к чему подвергать риску.

Но мы и в лесу хорошо отдохнули, нужно просто уметь устраиваться. Я наблюдала, как это делал Вятич. Он выбрал большое засохшее дерево, то ли сосну, то ли пихту, я в них плохо разбираюсь, быстро свалил, с помощью еще троих дружинников притащил на свободное место и сунул мне в руки топор:

– Руби сучья.

Чуть шагнув в сторону, вернулся, видно, посмотреть, как я буду это делать. Фиг тебе! Мне однажды приходилось обрубать сучья у поваленных деревьев, потому топором я работала вполне споро. Убедившись, что такое занятие моей жизни особенно не угрожает, сотник все же посоветовал: «Ты осторожнее» – и отправился ломать лапник.

Пока я обрубала сучья, один из дружинников ловко надколол бревно по длине колышками, а Вятич с остальными натаскали лапника и настелили постель. Подпертое снизу большими сучьями, бревно теперь словно висело над землей, вернее, снегом. Поставили рогач над будущим костром, набрали в котелок снега и развели огонь под тонкой частью. Я догадалась, что дерево будет гореть до самого утра и подбрасывать в такой «длинный» костер сучья нет необходимости.

Подобных костров на поляне оказалось большинство, хорошая учеба для туристов, надо запомнить. Я хмыкнула: ты еще надеешься вернуться домой и научить разводить необычный костер кого-то из туристов? А что, вот разобьем Батыя, и я вернусь.

От размышлений о возвращении меня отвлек призыв браться за ложку. В котелке быстро сварилась какая-то крупа, взятая в деревне. Конечно, не Анеины разносолы, но мясом пахло, а может, я просто проголодалась, но уплетала вместе со всеми так, что за ушами трещало. Но это было не все, над большинством костров уже жарилась дичь, над нашим тоже капала жиром пара зайцев. Жира было немного, все же зайцы не кролики, им бегать приходится много, тренированные, без целлюлита.

После сытной трапезы принялись укладываться спать. Было здорово, если бы еще не Батый со своим войском…

Мы устроились с обеих сторон горящего бревна на пихтовых постелях, от огня несло жаром, хотелось снять тулуп. Вятич словно знал, что найдет меня в Рязани, притащил туда тулуп и остальную одежду. Даже запасная ложка у сотника нашлась. Может, и правда знал?

Потрескивали сучья в кострах, потрескивали деревья от мороза, пофыркивали лошади. Вокруг стоял вековой лес, спрятанный в сугробах. На еловых лапах, на кустах, на каждом дереве огромные снежные шапки. На свет прилетела сова, бесшумно метнулась туда-сюда – и нет ее. Снег искрился под лунным светом. Небо ясное, звезды крупные, какие-то чистые, словно промытые. До чего же хорошо…

– Вятич, какой сегодня день?

– Маланья.

– Завтра Васильев день? Новый год…

– А… да…

И тут до меня дошло, о чем мы говорим. Выходит, Вятич тоже знает?

– Ты знаешь обо мне?

– Конечно, иначе Анея не поручила бы тебя мне.

– Зачем меня сюда притащили?

– Притащили? Да ты свалилась как снег на голову.

Вот блин! Нечаянно вывалилась в прошлое? А как же тогда возвращаться?

– Значит, и вернуться нельзя?

– Можно, только для этого надо обратно в Козельск, а ты вон с Батыем воевать вздумала.

Во мне взыграло:

– Вздумала! Я, между прочим, с пользой мечом размахиваю.

– А то без тебя некому.

– Не могу забыть Рязань. Знаешь, там не было белого снега, весь залит кровью и закопчен.

– Ничего, Настя, отомстим.

К нашему костру подсел и Андрей Юрьевич, просто мы были в его части дружины. Боярина, видно, потянуло поговорить с козлянами. Мне пришлось устроиться так, чтобы лицо оставалось в тени, Вятич помог, мы с ним уселись спинами друг к другу, и я Андрея не видела, только слышала.

– Вы из Козельска?

– Я.

– А Никола?

– Нет, он дальний.

– У меня в Козельске невеста.

Вятич легонько пнул меня в бок локтем, я в ответ врезала чуть посильнее, чтобы не подкалывал.

– А кто?

– Дочь воеводы вашего Федора Евсеича Настасья…

– А…

Я почувствовала, что Вятич беззвучно смеется.

– Как она?

– А ты чего же, боярин, невесту в глаза не видел, что ли?

– Да видел, когда она под стол пешком ходила.

– А сватал как же? – Вятич старательно разыгрывал изумление. Ну, актер!

– Отцы сговорились лет десять назад. Так как она?

– А что она? Красивая, ловкая, только вот…

Я просто почувствовала, как напрягся Андрей.

– …тоща больно.

– Тощая?

– Нет, скорее тонкая. Глаза большущие, коса с руку, умна, но вот беда с ней приключилась…

– Беда? Какая беда?

Я почти купалась в описании собственного совершенства и тут вдруг это! Я снова пнула Вятича, уже почти не скрываясь, но тот продолжал:

– А лошадь ее понесла и скинула. С тех пор Настя память потеряла.

– Память?

Было слышно, что Андрей немного растерян.

– Да, но ничего, уже вспоминает. Одна беда, Андрей Юрьевич, тебя не помнит напрочь.

– А с чего ей меня помнить, мы ж не виделись.

В голосе своего жениха я услышала сразу две интонации, какое-то сомнение и… облегчение. Неужели Анея права, и ему нравится Лушка? Почему-то меня это задело. Вот бабская натура, Андрей мне не нужен, я люблю другого, но то, что он, даже никогда меня не видев, предпочел другую, пусть Лушку, которую я сама обожаю, вызвало легкий приступ ревности. Ну что за дура?! А Вятич продолжил издеваться над Андреем.

– Правда, у Настасьи нрав больно строптив, – я снова получила легкий толчок в бок. – Огонь, а не девка. Мечом бьется не хуже парней, в седле сидит, как дружинник…

– Ха, чего же ее тогда кобыла сбросила? – И снова в голосе Андрея слышалось сомнение.

– Испугалась чего-то, вот и взбрыкнула. С какой не бывает? – Вятич спокоен и даже деловит, словно он не невесту жениху описывает, а ту же Зорьку. Я даже разозлилась, ну-ну, посмотрим, что он обо мне думает…

– А… ну, это пройдет. Замуж выйдет, и пройдет.

– Хм… да не очень, Настин нрав не исправишь.

– Чего это?

– Сказал же, строптивая больно. Настырная, все на своем настоять норовит.

Нет, вообще-то, он прав, но к чему это говорить моему жениху? А если он жениться передумает? Опомнившись, я чуть не рассмеялась в голос, обругав себя любимым выражением Анеи: «Во дурища!» Тебе какая разница, захочет или нет Андрей на тебе жениться? Если не захочет, так еще лучше. Но внутри уже бушевала все та же строптивость: это я сама должна не захотеть за него замуж, а не он от меня отказываться. Неизвестно, чем закончился бы разговор, если бы не потек совсем в другую сторону. Андрей вдруг фыркнул:

– Бабе место у печи.

Во мне взыграло окончательно:

– С чего это?

– А где же?

Вятич буркнул словно мне в поддержку:

– А баба что, не человек, что ли?

Мой жених чуть смутился:

– Тоже человек, конечно…

– Женщина человек и безо всяких тоже! – не вынесла я.

Хорошо, что остальные попросту спали, и никто не слышал нашего разговора, иначе надо мной смеялась бы вся дружина, потому что я вдруг полезла в бутылку, принявшись доказывать Андрею, что женщины бывают куда лучше и храбрее мужчин! Как при этом умудрилась не выдать себя, не пойму. Прекратил спор Вятич, видно, понял, что я зайду слишком далеко.

– Ты, боярин, не обращай внимания, молод еще Николка, оттого и речи такие.

– А то? – изумился моим сентенциям Андрей Юрьевич. – Поживет, поймет, что бабу надо в узде держать, иначе добра не будет.

Я не успела взбрыкнуть, заорав: «Как лошадь?!», Вятич сунул меня носом в тулуп:

– Спи, спорщик, завтра носом клевать будешь.

Андрей Юрьевич отошел, изумленно покачивая головой, я понимала, что он поражается странности юного племянника Вятича. Ну и фиг с ним, жених несчастный! Кому он такой нужен? «В узде держать!»… Лушка ему покажет узду, сам как конь запряженный ходить будет. Я твердо решила помочь сестрице воспитать этого самоуверенного нахала.

Сердито устраиваясь для сна, услышала, как тихонько смеется Вятич.

– Ты чего?

– Нашла с кем и о чем спорить…

Странно проходила моя новогодняя ночь 1238 года. Говорят, как встретишь год, так его и проведешь, значит, я весь год буду воевать с Батыем и пререкаться с Андреем? Или находиться под крылышком Вятича. А что, я не против, Вятич защита надежная, мне с ним даже у татар под боком спокойно.

Но потом вдруг вспомнила первый вопрос:

– Так сколько тебе лет?

– Тридцать, как тебе.

– Ты даже это знаешь?

– Анея сказала. Поспи, не то завтра с лошади свалишься.

Поспать не мешало бы, но почему Вятич не желает рассказывать о себе?

На следующий день, когда снова принялась возражать по поводу чего-то, Вятич только головой покачал:

– Ох, жаль мне Андрея Юрьевича…

– Это почему?

– Да жена ему больно строптивая достанется…

– Вот еще! Я не собираюсь за него замуж!

– А куда ты денешься, коли сговор есть?

Я даже обомлела.

– Анея обещала отговорить.

– Анея, может, и обещала, а ну как боярину понравится вот такой вояка, а потом окажется, что это его невеста?

– Он же считает, что бабе место у печи.

– А где ей место? – хитро прищурил глаза Вятич.

Я поняла, что он меня просто разыгрывает.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты за болтовней подпругу плохо потянула и седло ерзать будет!

– Не отвлекай.

– Дружинника от дела никакие разговоры отвлекать не должны, болтать болтай, а дело не забывай. – Он вдруг внимательно глянул мне в лицо. – Я не хочу, чтобы твою голову снесли раньше, чем ты выберешь, за кого тебе замуж идти.

– А… я… я, может, и вообще замуж не пойду!

– Да ну?

А на меня вдруг накатило…

– Знаешь, а я ведь дома очень успешная и… тоже не замужем.

– Чего?

Я пожала плечами:

– Не за кого… Все какие-то слабые попадались.

Сотник снова внимательно вглядывался в меня.

– Но сейчас ты здесь и постарайся выжить, раз уж вмешались, мы не можем пока вернуться. Терпи и не суй голову под меч.

– Я должна отомстить за Маню.

– За кого?

– Девочка в Рязани была, сиротинка. Я даже хотела ее к себе взять.

Вятич вздохнул, видно, подумав, сколько уже таких девочек, и не только сиротинок, погибло и сколько еще погибнет. Интересно, а что он сам знает? Надо спросить.

На лапник брошена попона, под головой седло, пахло кожей и потом конским и моим собственным, а еще костром, чуть пригорелой кашей и лесом… Но то ли от того, что устала, то ли еще от чего лесная постель казалась мягкой, а сон был сладким.

Весь следующий день, пользуясь передыхом, Вятич учил меня биться с коня. Размахивать мечом на учебных тренировках, отступая и наступая на земле, и делать это же, будучи в седле, совсем не одно и то же. Мало того, тело, привыкшее к переносу тяжести с одной ноги на другую в определенной связке с движением руки, теперь вынуждено было переучиваться.

– Тебе бы саблю, но у нас крепкой нет, а такая, что после первого удара развалится, ни к чему.

Идея учебных боев понравилась Евпатию, он приказал смотреть и дружинникам, что помоложе. В основном это были парни из сотни Андрея. Сам боярин тоже включился в дело, и вскоре добрая половина дружины грелась не у костров, а на конях.

Мы отдыхали, если это можно назвать отдыхом, целых два дня, а потом снова догоняли начавшее двигаться войско Батыя, снова били задних и уничтожали тех, кто пришел им на помощь.

И даже заманили отборную тысячу в ловушку.

Ока – река страшно вертлявая, ее изгибы перебирать замучаешься, но и вылезать на берег, чтобы спрямить путь Батыю с его огромным войском и обозами, было трудно, приходилось поворачивать и поворачивать. Из-за этого разведка вынуждена держать пространство за каждым поворотом, чтобы основная часть не попала под внезапный удар.

Мало того, из-за нападений сзади приходилось утроить прикрытие и там тоже, даже поставить не легкую конницу, а хорошо вооруженную тысячу, которая и попала в спешно сооруженную ловушку, хотя командовал этой тысячей ни много ни мало темник.

Урусы налетели, видимо, рассчитывая на легкую победу. Они не ожидали встретить вместо сотен простой охраны тысячу тяжелой конницы, а потому, выпустив всего по несколько стрел каждый, повернули обратно. Их небольшой отряд быстро скрылся за поворотом реки с берегами, густо поросшими лесом. Тысяча бросилась следом, но догнать сразу не удалось, урусы успели уйти за следующий поворот, которых на этой реке, кажется, бесконечное множество! Темник едва успел подумать, что вылетать за поворот вот так, не зная, что впереди, глупо, но его тысячу уже не остановить… Вал, страшный в своей силе, катился по реке, готовый смять все на своем пути.

В следующий миг сердце темника сжалось от услышанного, из-за поворота несся крик, совсем непохожий на возглас атаки «Урррагххх!». Это было дикое ржание и вопли погибающих людей, но шума битвы не слышно. Урусы подстроили какую-то ловушку.

Так и было, набрав до небольшого поворота скорость, вал монгольской конницы остановиться уже не мог, поэтому первые со всего маху напоролись на заостренные колья-надолбы, за ночь вмерзшие в проруби на реке. Татары поднимали коней на дыбы, разрывая им рты поводьями, но сзади напирали следующие и ряд за рядом налетали один на другого, превращая тысячу отборных воинов в обыкновенную свалку из тел, человеческих и лошадиных. Первые остановившиеся, даже те, кто оказался не пропорот острием кола, были попросту растоптаны своими же, кого-то поднятая на дыбы лошадь сбросила из седла, кто-то крутился, пытаясь выбраться из ловушки… Многоголосый вопль был слышен далеко вокруг, подняв в воздух множество птиц в окрестном лесу. А позади на лед реки, дополнительно запирая стрежень, летели подпиленные ночью деревья, большие камни… И с берегов, прячась за деревьями, лучники почти в упор расстреливали крутившихся на льду монголов… Конечно, монголы умели ловко разворачиваться, к тому же жить хотелось всем, и людям, и лошадям, потому кое-кому удалось уйти, но большая часть все же полегла.

Когда уцелевшие откатили обратно, на льду осталось лежать множество лошадей с переломанными ногами и вспоротыми животами и их хозяев, либо растоптанных, либо расстрелянных. Собрать бы оружие и стрелы, но Евпатий скомандовал отходить. Верно, следом, привлеченные шумом, немедленно примчатся новые тысячи, справиться с которыми без хитрости просто невозможно.

И без того неплохо, почти вся тысяча осталась либо убитой, либо покалеченной. У наших потерь не было, только кое-кто легко ранен или пострадал по собственной глупости, свалившись с дерева и повредив глаз веткой.

Пока счет был явно в нашу пользу, причем с огромным перевесом. Но Евпатий добивался явно одного: чтобы Батый развернул против нас всю свою мощь. Еще пара таких вылазок, и он это сделает… Что будет с нами? Глупый вопрос…

Но задержали Батыя, конечно, не только мы. Впереди по Оке лежал Переяславль Рязанский. Я вспомнила, что именно этот город потом станет называться Рязанью.

Оказалось, Евпатий отправил туда гонцов с сообщением о подходе Батыя и требованием уйти всем, кто способен двигаться. А мужики-горожане, кто сможет, присоединились бы к нашей дружине. По тому, что новеньких у нас как-то не было заметно, я тоскливо подумала, что еще один город предпочел биться с татарами сам по себе. Оказалось, нет. У них было свое задание.

Вятич рассказал, что впереди на реке сделано множество надолбов и лунок.

– А лунки зачем, их же быстро затянет льдом?

– Да, но их много и они частые, как только на лед выедет множество тяжелых саней или даже всадников, лед не выдержит.

Хитро. Мало того, серьезно подпиленный лед оказался на большом участке реки, а на берегах поверху уложены огромные валуны и во множестве подрублены деревья, так, что тронь – и упадет. За пару дней все следы подготовки занесло снегом, разве только кто-то из монгольской разведки лошадям ноги переломает, но решат, что просто полыньи…

После Переяславля через день примчался гонец, сообщил, что все так и получилось. Разведка прошла спокойно, а вот под первыми же тяжелыми санями (и что они там везли?) лед начал ломаться, двое саней утопили, остальные с трудом удержали от ухода под лед. Ну и камнями и деревьями сверху тоже хорошо помогли. Одно жалко – Ока река широкая, потрепали серьезно, но убить многих не смогли. Жалели только об одном – нужно было лунки делать не поперек реки, а вдоль посередине, чтобы лед начал ломаться не сразу и на большом расстоянии.

Мы тоже ждать не стали, стоило Батыю с войском остановиться, в свою очередь принялись трепать его хвосты. Самое смешное – захватили каких-то верблюдов с бабами, то ли женами, то ли наложницами. Визга было… Верблюдов побили, баб связали и оставили на месте. Кое-кто, правда, предлагал использовать по назначению, но Евпатий пообещал оскопить собственноручно, если станут терять на это время. Огромный Жирун ржал на весь лес, мол, он между делом, быстренько.

Но не все так гладко, и у нас были серьезные потери. Татары уже поняли, что сотней против наших нападок не устоишь, и теперь тыл прикрывали хорошо вооруженные тысячи, которые не кидались за повороты сломя голову, зато отвечали плотным огнем на любую попытку приблизиться. Нужна была новая придумка, ведь Батыево войско даже с задержкой проползло уже половину пути до поворота Оки, когда останется прямая до Коломны. Их нельзя туда пустить. Евпатий приказал всем думать, как перехитрить еще раз. Главное – выманить все войско на себя.

– Вятич, они должны поверить, что основное войско позади, а не впереди. Нужно, чтобы татарам показалось, что нас очень-очень много, но только из-за узости реки мы не вступаем в бой. Или из-за хитрости.

– Я уже думал, отправить к ним вроде как разведку, которая попадется и под пытками скажет, что нас много.

– А если по-другому – наоборот, взять их воинов и позволить бежать?

– Они что, дураки, не заметят, сколько нас?

– А зачем показывать? У нас есть кто-то, кто может говорить по-ихнему? Показать только часть и убедить, что остальные прячутся да еще и как оборотни…

– Вот верно говорят: что придумает одна баба, не распутать десятку мужиков!

– Конечно, костров развести побольше, лошадей почти всех в одно место, и дружинников тоже, чтобы не протолкнуться было, а сделать вид, что это только краешек. И страху, страху побольше, волками повыть, порычать…

Так и сделали, поймать татарских воинов оказалось не так уж сложно, их притащили в стан ночью, когда вокруг горело множество костров, ржали лошади, шумели дружинники… Действительно казалось, что в лесу спрятана немыслимая сила. Татарам сначала дали это заметить, а потом завязали глаза. Притащили в единственный шатер, какой нашелся, Евпатий строго допросил пойманных, но те молчали, потому было велено посадить их до утра под стражу. Теперь оставалось только ждать, когда сбегут.

Опасались только, чтобы не перебили наших, но хитрый Жирун, вызвавшийся охранять, сделал вид, что ему «приспичило». Его напарник перед тем якобы отправился за варевом. Связанные татары сидели, воровато оглядываясь. Жирун вроде уже не мог терпеть, а потому подошел к пленным, строго погрозил им пальцем, потом кулаком и отправился в кусты. Потом он рассказывал, что едва не обморозил задницу, дожидаясь, пока эти трое придурков решатся бежать. Он старательно кряхтел и сопел, осторожно наблюдая, как исчезают в противоположных кустах татары.

Немного погодя пришлось повопить, якобы обнаружив «пропажу». Мы видели уходивших, но старательно делали вид, что ничего не замечаем. Зато повыли снова всласть, чтобы напугать еще больше.

Теперь оставалось ждать, сработает ли.

Если нет, если Батый так и не развернется, то надо лесами обгонять монголов и вставать у них на пути на стрежне реки.

Батый развернулся, то ли монголам наши нападки надоели, то ли действительно поверили, что нас много, но войско пошло лавой, стараясь охватить нас со всех сторон. Вот теперь нашим полутора тысячам противостояло примерно тысяч сто пятьдесят, на одного по сотне. Ну что ж, серьезно перепугали монголов, если они не рискнули обойтись просто большим карательным отрядом или хотя бы туменом.

Когда стало понятно, что монгольское войско разворачивается, Евпатий позвал к себе боярина Андрея Юрьевича.

– Послушай меня, Андрей, внимательно. Я много больше тебя пожил и повоевал и цену жизни, особенно чужой, знаю лучше. Коль татары повернули, нас они побьют всех. Вопрос только в том, как быстро.

Андрей Юрьевич смотрел на Коловрата, не понимая, к чему тот клонит.

– Так вот говорю, что побьют нас татары, их сила, числом возьмут. А значит, негоже всем тут оставаться. Возьмешь молодых и тех, кто ранен, и уведешь.

– Чего?! Куда?!

– Без чего уведешь, Андрей. Со мной останутся только мои, и то те, кого сам отберу. – Евпатий жестом остановил возмущение молодого боярина. – Не потому, что не доверяю вам, а потому, что не хочу без смысла людские жизни класть. Даже за Русь этого делать нельзя, запомни, нельзя зря людей под мечи и стрелы бросать, если можно от гибели уберечь, то лучше убереги. А ныне нет смысла всем оставаться. Татары нас что без вас, что с вами одолеют, потому спасай молодых, они еще пригодятся. А куда идти? К Коломне не успеете, да и толку нет, там не выстоят и ваши сотни не спасут. Иди в Козельск, сам же твердил, что князь Роман Ингваревич велел: если мы припозднимся из Чернигова, то сразу в Козельск идти.

И все же Андрей вот так уйти, уведя половину воинов, просто не мог. Они долго спорили с Евпатием, пока тот не грохнул кулаком по седлу:

– Мой тебе приказ: уводи людей, пока еще возможность есть!

Бедная лошадь, получившая такой тычок по спине, аж присела. Андрей вздохнул:

– А как отбирать-то?

– Скажи, чтобы собрались, сам отберу.

Евпатий был непреклонен, он не собирался ни с кем ничего обсуждать, да и время не терпело. Сам назвал поименно тех, кто останется с ним, чуть посомневался и добавил Соловья-разбойника с его шайкой. Тот довольно кивнул:

– Верно мыслишь, боярин, нам не место во всяких там Козельсках. Наше место в лесу, а уж вы, мальцы, не сомневайтесь, мы каждый за вас двоих-троих будем татарам глотки рвать. – И вдруг сурово добавил: – Зато уж и вы после за нас отомстите.

– Правильно сказал. Нас побьют, а вы за нас еще отомстите.

Конечно, я попала к Андрею. И, конечно, вместе с Вятичем, потому что он козельский. Я не очень поняла, рад этому сотник или нет, во всяком случае, он сжал мое плечо:

– Молчи, Настя, наше время еще придет.

Я вздохнула, оставалось надеяться только на это…

Но рассуждать некогда, пока спорили, кому оставаться, разведка донесла, что татары на подходе. Евпатий скомандовал нам уходить, а остающимся собраться, чтобы занимать оборону.

Вятич с тоской посмотрел в сторону Евпатия:

– Ему бы оберег… Но у меня нет. И такой сильный враз не заговоришь…

Оберег? Меня вдруг пронзило понимание, словно свет включили в темной комнате, где из-за тьмы все предметы казались чужими: оставляя меня в Рязани, Анея надела на шею какой-то предмет, сказав, что это оберег и чтобы не снимала даже в бане. В бане я сняла, но потом надела снова. Вот почему меня не задела ни одна стрела, вот почему все удары меча, предназначавшиеся мне, получал кто-то другой. Анея дала мощный оберег, спасший мою никчемную жизнь в Рязани!

В другое время я возразила бы сама себе, мол, почему же никчемную, но только не сейчас. Теперь взгляд на человеческую ценность у меня основательно изменился.

– Вятич, у меня есть, – с этими словами я спокойно сняла с шеи Анеин оберег и протянула сотнику, – отдай Евпатию.

Вятич помотал головой:

– Нет, тогда ты останешься без защиты.

– Я сама отдам!

– Настя… его переговорить надо, он для тебя сделан.

– Ты можешь?

– Могу.

– Переговори.

– Только если ты немедленно уедешь с Андреем!

Наши взгляды схлестнулись, и я сдалась:

– Хорошо, обещаю.

Ведя спор, мы не заметили, что сам Андрей Юрьевич совсем рядом. Его глаза изумленно раскрылись:

– Ты… девка?! Ах ты ж! Как же я раньше-то не сообразил?!

– Андрей, держи ее рядом с собой, хоть привяжи, но держи. Я тебе потом скажу, – с этими словами Вятич метнулся в сторону Евпатия Коловрата, который уже выстраивал своих для последнего боя.

– Уходи, Андрей! Уводи своих!

– А ну пошли! – Похоже, мой жених и правда был готов привязать меня к своей руке.

– Вятич…

– Я догоню! Езжайте!

Откуда взялся этот татарин? То ли от своих отстал, то ли по нужде в кусты затесался, но от неожиданности он схватился за меч. Реакция у мерзавца была великолепной, меня спасла только моя собственная реакция, иначе голова бы оказалась отдельно от туловища. И все же меч полоснул по щеке, лицо и шею залила кровь. В следующий миг татарин уже рухнул, зарубленный Андреем.

– Верно Вятич сказал, что тебя стеречь надо… Дай щеку посмотрю.

– Не надо.

– Иди сюда!

Андрей хорош, не будь мое сердце безвозвратно отдано князю Роману, ей-богу, влюбилась бы. В кого? В собственного жениха. И вдруг я осознала, что у меня располосовано лицо! В первые мгновения не почувствовала даже боли, зато теперь стало страшно – лицо, шею, плечо заливала кровь, а при попытке прикоснуться к ране рукой боль стала невыносимой.

– Убери руку.

Андрей что-то быстро делал с моей щекой, достав из своей седельной сумки тряпицу, а я старалась не грохнуться в обморок.

– Все, вот так до привала дотерпишь, только руками не трогай и старайся не задевать. Сможешь ехать или за спину посадить?

Вот еще!

– Смогу.

Мы потеряли очень много времени и могли бы не уйти, но татарская разведка натолкнулась на такой отпор оставшихся с Коловратом дружинников, что поспешила обратно сообщать своим, что страшные урусы нашлись.

Вятич действительно догнал нас. Тысяча Андрея уходила в сторону Козельска рысью, хотя в этой тысяче и половины ее не осталось. По виду сотника можно было понять, что случилось, но я зачем-то спросила:

– Погибли?

– Как окружили, я уехал. Больше помочь нечем.

У меня бессильно сжались кулаки, прошлое никак не желало меняться, и никакие усилия, ни мои, ни Анеи, ни Вятича не помогали! Вдруг мелькнула мысль, что если бы не Анеин оберег, Евпатия бы убили гораздо раньше, и не пришлось бы стаскивать против горстки храбрецов камнеметные машины, а Батыю разворачивать все войско и задерживаться, Коломна не успела бы подготовиться… Значит, все-таки можно изменить в этом прошлом хоть что-то? Вернее, я живу в том будущем, которое результат изменившегося прошлого?

Но стоило задуматься над этим, как стало совсем худо. Значит, что бы я ни делала, все равно будут сожженная Москва, погибший Владимир, уничтоженный Торжок, рухнувшая Десятинная в Киеве… сотни городов и городков, испоганенных Батыем? И Козельск тоже будет? И голова князя Романа, принесенная Батыю как доказательство его гибели?

Накатившее чувство трудно описать, такой смеси отчаяния, тоски, сумасшедшей злости и ненависти я не испытывала никогда. Кажется, зарычала. Вятич положил руку на мою руку:

– Настя…

– Ты не понимаешь, я же знаю, что будет!

– Я знаю, что ты знаешь.

Господи, конечно, он же сын Ворона, небось, умеет читать мысли.

– Изменить можно?

– Не все, но можно. Для этого ты поедешь в Козельск и все расскажешь, чтобы мы могли понять, что можно изменить.

– Козельск нужно спасти.

В ответ только кивок.

Вятич отъехал вперед к Андрею и что-то стал говорить, показывая плетью вперед. Тот кивал.

Немного погодя, въехав в большой лес, мы встали.

Во время короткого привала Вятич прежде всего взялся за мою рану. Конечно, было больно, так больно, что не передать словами, но сотник только прикрикнул:

– Сцепи зубы и молчи!

Я бы и без его замечания не проронила ни звука, а теперь тем более. Слезы брызнули из глаз, как только он осторожно отделил тряпицу от моей подсохшей раны. Но Вятич знал свое дело, немного погодя к ней была приложена какая-то распаренная масса и стало много легче.

– Настя, только не усни, нам рассиживаться нельзя. Давай, за спину посажу и привяжу, чтобы не свалилась.

Еще один желающий покатать за спиной. Я упрямо помотала головой:

– Сама доберусь. Только езжай сзади, чтобы видеть, что я не упала…

Усмешки не получилось, при малейшем движении губами становилось больно располосованной щеке.

Вечером, когда устроились на ночевку, к нашему костерку снова подсел Андрей, внимательно посмотрел мне в лицо:

– Как ты?

– Нормально.

– Что?

Вот черт, когда я научусь не использовать слова, которые здесь не воспринимают так же, как мы в двадцать первом веке?

– Все хорошо.

– Кто ты?

Вятич смотрел на меня настороженно, а я мысленно махнула рукой: чего уж тут скрывать, половину-то правды Андрей может знать?

– Сначала скажи, тебе нравится Луша?

– Кто? – подозрительно прищурил глаза Андрей.

– Дочь Анеи Евсеевны?

– Ну…

– А без ну?

– Нравится!

– Женишься?

Боярин явно смутился такому наскоку, пожал плечами:

– До того ли?

– А если бы было до того, женился?

Вятич старательно прятал улыбку.

– Женился! – Глаза моего жениха смотрели почти с вызовом. Я тоже с трудом сдержала улыбку, но не потому, что хотела ее спрятать, а потому, что было больно.

– Значит, женишься. Я Настя, дочь Федора Евсеевича.

– Ты?!

Понятно, Андрей уже что-то подозревал, но не то, что везет собственную невесту.

– Я, Андрей Юрьевич. И я не хочу, чтобы ты женился на мне, а хочу, чтобы взял в жены мою сестру Лушку.

Глаза Вятича откровенно смеялись.

– Что, Андрей Юрьевич, верно я твердил, что строптива твоя невеста?

Андрей крякнул:

– Как ты в Рязань из Козельска попала?

– Долго рассказывать, не могу говорить, больно.

– Вот так, не уберег, располосовали девке щеку, теперь год-другой со шрамом ходить будет.

– Роман говорил…

– Все правильно говорил князь Роман. Только не надо сейчас об этом.

Взгляд Вятича стал настороженным и вопросительным, я решила, что он боится моей с Романом Ингваревичем откровенности, коснулась руки сотника:

– Роман ничего не знает.

Он только кивнул. Много позже я поняла, что не об этом болело сердце сотника Вятича, сына волхва Ворона, но только много позже.

– Андрей, только пока никто не должен знать, что я не парень.

И зачем сказала, теперь-то какая разница? Но сказанного не вернешь, боярин кивнул, а Вятич удивленно пожал плечами.

– А как там… князь Роман Ингваревич?

– Готовятся. Он меня с частью дружины послал на перехват Евпатию, чтобы головы зря не сложили. Распорядился либо к Коломне идти, если успеют, либо сразу в Козельск. И о тебе сказал, чтобы не сватал больше.

– Если сказал, так чего же ты у Вятича расспрашивал?

– Интересно же, с кем это князь Роман слюбился.

– Они выстоят?

– Нет. Я на Воронеже был, и у Коломны видел, сколько их и сколько нас. Побить можно, но не разбить. Нужна сила всей Руси, а остальные по норам спрятались, пережидают, словно мыши, может, кот мимо пройдет?

Стало совсем тошно, я-то помнила про голову Романа на острие копья… И вдруг голос Вятича:

– Хоть бы сообразил, с кем одеждой поменяться, плащ свой отдать…

– Кто?

– Роман.

Мелькнула шальная мысль, что вдруг сообразит, но Андрей Юрьевич покачал головой:

– Ты князя Романа не знаешь, он никогда ни за кем не прятался, всегда впереди дружины.

Вот и все. Получалось, можно не надеяться, но я упрямо продолжала это делать. Верно говорят, надежда умирает последней. Вот чуть подлечу рану и поеду бить Батыя, и никто мне не указ, никто не остановит, даже Вятич, даже Воинтиха с ее умением обездвиживать, даже Ворон вместе с Анеей, Лешим и русалками!

То ли у меня на лице появилось слишком решительное выражение, уже знакомое Вятичу, то ли он, как и Ворон, умел читать мысли, но сотник придвинулся ближе:

– Куда собралась, Батыя бить?

– Да!

– Давай сначала до Козельска доберемся, потом решим.

– Вы можете решать, что хотите, а я пойду.

– Не пойдешь.

– Нет, пойду!

– Настя, ты не пойдешь… ты поедешь. А я с тобой, потому что такую бестолковую голову надо беречь.

Андрей Юрьевич недоверчиво приглядывался к нам, понятно, слишком странными были речи, которые мы вели. Но мне наплевать. Если монголы убьют князя Романа, я убью монголов, решено. И мне все равно, сколько их. Сто пятьдесят тысяч? Значит, сто пятьдесят и убью. Надо только меч запасной взять, этот затупится от такого количества тупых голов.

Но щека дергала и начала чесаться. С детства я помнила, что почесывание любой ранки – признак ее заживления. Ничего себе, получалось, что в экологически чистых условиях можно залечить рану за несколько часов, или это умение Вятича, все же он сын волхва Ворона? Неважно, главное, чтобы зажила поскорее.

Дорога от Рязани до Козельска даже спрямленная не близка, пришлось еще не раз ночевать в лесу. Сначала почти не попадалось жилых деревень, они были сожжены, люди перебиты. Не раз мы хоронили мертвых, долбя заступами мерзлую землю. Не всегда это удавалось, бывало складывали рядками в овражек, присыпали землей и просили прощения.

Однажды на нас едва не напали мужики из леса, приняв за врагов. Только услышав, как Андрей командует дружинниками по-русски, закричали, заахали. Оказалось, деревня успела уйти в лес перед самым приходом татар, а вернуться обратно все не решались. Правда, и возвращаться было некуда, все сожжено и разграблено.

Мужик с окладистой бородой хитро поблестел глазами, почесал подбородок, глубоко зарывшийся в эту бороду, и поведал:

– Да не совсем все… Избы что… избы мы новые поставим, леса, вон он, вали и ставь. А скотину и то, чем ее кормить, уберегли. Узнали, что тати идут, и увели в лес. И сено утащили, и зерно, и прочий запас. До весны доживем…

Они и нам дали, немного, но дали в обмен на рассказы о Евпатии Коловрате и его боевой дружине. В ответ на попытку Андрея заплатить за провиант мужик отвел руку с деньгами и почти обиженно сказал:

– Не обижай, боярин, никогда Русь со своих защитников денег не брала. Чем могли помогли, не обессудь, ежели мало, а платить не смей.

Мы тоже помогли чем могли, но надолго оставаться нельзя, поспешили дальше.

Во время следующего привала у костра зашел спор о том, как лучше воевать с Батыем. Может, действительно стоило предупредить людей, чтобы вот так ушли в глухие леса, а татар бить, как били мы с Евпатием, по частям и многими малыми отрядами? Андрей мотал головой:

– Нет, надо было собраться всем и ударить одной силой сразу.

– Сразу все и погибли бы.

– Нет, Вятич, нет. Если бы все князья свои дружины привели, да поставить все разумно…

Я хотела сказать, что предупреждать пыталась, да толку от этого оказалось чуть. Вон он, результат – в Рязани пепел, деревни сожжены. Хотя, если сожжена вот такая деревня, как та, что нам попалась, то разор невелик, вернутся из леса и поставят новую, а вот Рязань скоро не восстановишь, и не потому, что терема ставить долго, а потому, что люди погибли.

Ну и кто прав, Вятич, твердящий про партизанскую войну и уход в леса, или Андрей, готовый биться с татарами в открытом бою? Я-то знала результат, в открытом бою русские полки еще дважды потерпят поражение – у Коломны и на Сити, и великий князь погибнет, и Владимир будет взят, и много чего плохого еще случится…

Вообще, если честно, то партизанская война в России всегда удавалась едва ли не лучше регулярной. Наполеону кто кузькину мать показал? Ну, не самому Наполеону, но французам? Партизаны с вилами и рогатинами в руках. А немцам в Белоруссии? Конечно, рогатин уже не было, но ведь немцы боялись в лес нос сунуть из-за партизан. Даже скифы когда-то Дария одолели именно методами партизанской войны, хотя было это не в лесах, а в степи, на открытом пространстве. Хотелось встать и заорать: даешь партизанскую войну!

Если это так, значит, надо в Козельске оружие привести в порядок, пополнить запасы стрел, поточить затупившиеся о татарские кольчуги мечи и вперед партизанить. Тем более я знала, куда пойдет Батый дальше и примерно в какие сроки.

Вятич думал так же:

– Молодец, именно этого я и хочу. Подготовить Козельск лучше этой деревни, набрать воинов, чтобы воевали, как Евпатий со своей дружиной. Иначе нам их не одолеть, значит, каждый должен убить по десятку, тогда Батыю обязательно захочется обратно домой.

Довольные принятым решением, мы впервые за последние недели спали спокойно, хотя и у костра в лесу, а не дома в нормальных условиях. Меня мучила только одна мысль: как Роман?

Глава 5

Великий князь Всеволод Юрьевич все же решил, что лучше защищать свой Владимир, чем чьи-то города. И все же он не мог не прислать помощи рязанцам, пронцам и коломенцам, поспешно готовившимся встретить врага у Коломны. Ведь за ней уже Москова, а этот город владимирского князя. Он не успевал, он ничего не успевал, надо бы спешно собрать рать, подтянуть дружины остальных князей, но это решено было сделать только к весне, потому как степняки всегда приходили по первой траве. Даже поговорка такая была, мол, степняк, он что зеленый лук на огороде, как весна, так он тут как тут.

Но до весны еще ой как далеко, а степняки уже разорили и сожгли Пронск, Рязань и еще много мелких городов. А теперь двигались по Оке. Только пойдут ли на Коломну – вот вопрос, вдруг возьмут да свернут в сторону стольного Владимира? Опасно свой город без защиты оставлять. Слышно, рязанский князь Юрий Игоревич вышел со своей дружиной навстречу на Воронеж, был побит так, что с самой малой частью едва успел прибежать за свои стены. Вот и пала Рязань, что защищать некому. Нет, великий князь такой ошибки не допустит.

Но он все же отправил к Коломне воеводу Еремея Глебовича, чтобы тот сам посмотрел, что там этот Роман Ингваревич Коломенский делает, к какому такому бою вне стен готовится. Воевода Еремей гонца прислал с сообщением, что князь Роман готовится серьезно, с ним все остатки рязанские и пронские, надо помочь.

Юрий Всеволодович сердито мерил шагами свою горницу. «Помочь надо!» Ишь какой! Сам так бежал от Воронежа, словно заяц от лисы. Чего же там не бился до последнего воина, чтобы татары до Рязани не дошли, коли уж решил ввязываться в помощь рязанскому князю, так и стоял бы до конца.

Великий князь вспомнил, как примчался во Владимир князь Роман Ингваревич. Конечно, он опытный воин, но простить дерзости, с которой требовал помощи Рязанскому княжеству, доказывая, мол, если сразу не побьем татар, так все города полягут, Юрий Всеволодович ему не простил. Много на себя берет, молод еще великому князю указывать. Так и ответил:

– Ты мне не указ! Сам решу, как быть. А что весть о беде принес, на том благодарствую.

Уехал тогда Роман Ингваревич, а Юрий Всеволодович задумался, как быть. И правда, от степняков всегда сообща отбивались, даже распри междоусобные на время забывали, потому и степняки наползать уж очень сильно перестали, общую силу почуяв. Но теперь такая силища двигалась, что и не понять, как отбиваться, да и шла зимой, когда все дружины до весны распущены, отдыхают. Пока соберешь, ползимы пройдет.

Но думать долго не пришлось, вон они, татары, Рязань взяли и по Оке движутся, а князь какие-то надолбы на Оке и Москове-реке ставит. Такой силой, какая у Юрия Игоревича была, не побили, а Роман хочет теперь только силами остатков рязанцев, пронцев и своих коломенцев побить? Воевода Еремей Глебович настаивал, чтобы князь дружину прислал. А если та дружина побита будет? И Владимир оголится, и других войск пока нет.

Долго мучился неразрешимым вопросом, кого больше защищать, Юрий Всеволодович и решение принял неожиданное. Вызвал к себе сына Всеволода:

– Тебе доверю с князем Романом Ингваревичем рядом встать.

– Рядом? – Было заметно, что вовсе не хочется Всеволоду, наследнику великого князя, вставать под руку какого-то племянника князя рязанского. Это чувство Юрий Всеволодович прекрасно понимал, усмехнулся:

– Там воевода Еремей Глебович. Посмотришь своим взглядом, ежели есть толк, так останешься с ними и пример покажешь, как биться. Рязанцы, слышно, со своим князем так удирали, что едва успели за собой ворота закрыть. А князь Роман Ингваревич первым со своей конной дружиной ушел.

– Я слышал, что он с боем через татарские тумены пробился.

– Может, и с боем, но Батыя-то по Оке он повел.

– А куда ему еще идти от Рязани? Самое удобное по Оке.

Отца взяла злость, сын словно оправдывал Романа Ингваревича, на которого сам Юрий Всеволодович за его напористость был вроде даже зол.

Долго спорить не стали, к Коломне отправился с малой дружиной Всеволод Юрьевич с тайным наказом отца зря жизни дружинников и своей собственной не губить, если увидит, что толку нет, так уходить обратно во Владимир.

У Коломны русские полки выстраивались для предстоящей битвы. Разведка уже донесла, что татары идут по Оке, движутся медленно, потому что уж очень их много. Было не очень ясно, где они так долго были, но дозорные притащили пленного татарина, тоже, видно, из разведки, только Батыевой. Сначала он категорически отказывался что-то говорить, но когда увидел кулачищи Булата и нагретый на огне прут с обещанием всадить в задницу, принялся плеваться и выкрикивать что-то по-своему.

Булат спокойно отер его плевок с лица, что-то насмешливо переспросил, потом еще, а потом двинул пленного так, что нос у того съехал на сторону.

– Э, Булат, убьешь, а его расспросить надо.

– Расспросил уже. Кричит, что придет Батый и всех убьет, как убил нашего Еупата! Что они не боятся никакого колдовства урусов и не верят в то, что бог войны Сульдэ дает нам новые тела. Монголов идет много, пятнадцать туменов.

– Кого?

– Они сами себя зовут монголами. Тумен это десять тысяч.

– Да это я помню, – махнул рукой князь Всеволод Юрьевич.

– Ну-ка, спроси у него про Еупата, что говорит?

Но пленный только плевался и не отвечал больше ничего. Оставалось только гадать, что там случилось с Евпатием. Злой на оскорбления и плевки Булат все же выполнил свою угрозу, и окрестный лес огласил дикий вопль татарина, проткнутого раскаленным прутом.

Завтра бой, а сегодня кашевары старались на славу, понимая, что не многие смогут поесть уже завтра вечером, если вообще кто-то сможет. Силища перла страшная, такую не одолеть. Все, чем они могли помочь, – положить в кашу побольше вяленого мяса да заправить побольше сальца, чтобы сытно и вкусно было.

Дружинники сидели у костров, выскребая ложками котелки и обсуждая между собой предстоящий бой. Те, кто уже видел татар на Воронеже, рассказывали о том, как ведут себя, как нападают, чем можно бить. Князь тоже сидел вместе со своими воинами у одного из костров и также скреб по дну котелка ложкой.

– Они лошадей без жалости бьют стрелами на подходе. А пеший против конного что за воин?

– Да как же можно коня-то?

– А им наши кони ни к чему.

– Это почему же?

– Татарин он ростом мал, ему на твоего Савраску не взобраться, их коняки тоже малы ростом, мохнатые и злые до ужасти!

– Как это?

– А так! Кусаются во время боя, что твой пес. А еще их кормить не надо, сами из-под снега старую траву раскапывают и жрут.

Вокруг засмеялись, решив, что бывалый воин шуткой пытается разрядить напряженную обстановку. Но дружинника поддержал князь Роман:

– Верно говорит. Для татарина его конь все – и везет, и траву себе сам из снега разрывает, и кровь дает, и молоко, и мясо, и шкуру.

– Какую кровь и мясо?

– Они едят убоину конскую. И кровь пьют, когда есть нечего.

– Чью кровь?

– Конскую…

Было заметно, как многие даже ложки отложили, стало противно есть. Кашевар обиделся:

– Чего же это, про татар разговор завели, так и каша останется.

Не осталась, кашу доели с удовольствием, но уверенность, что навстречу движется нечто такое, чего не должно быть, осталась.

Правда, после ужина расспросы продолжились, теперь к словам бывалого воина относились с большим доверием. Он не знал, как татары делают свой напиток из кобыльего молока, от которого дуреют, но рассказывал об этом уверенно.

К Роману подсел воевода Глеб:

– Беседа есть, князь.

– Слушаю.

– Знаю, что ты смел, знаю, что за спинами отсиживаться в бою не станешь, но послушай, что скажу. Думаю, татары не забыли твоего имени и твоего стяга по Воронежу, а потому в бою прежде других за тобой гоняться станут. В тебя первого стрелы полетят…

– Ну…

– Роман Ингваревич, но ведь и свои тоже на твой стяг и шлем глядеть станут.

– Что-то я тебя не пойму, Глеб Федорович…

– Хм… а тебе, князь, погибать никак нельзя. Что будет, если твои воины увидят, что князя побили? Духом падут.

– Ну, знаешь, Иван Федорович, я же не могу сделать, чтоб стрелы мимо летели, и на березе сидеть, пока моя дружина биться будет, тоже не могу!

Вслед за князем рассмеялись и те, кто оказался рядом. Знали нрав Романа Ингваревича, не представляли, что тот может не быть в первых рядах. Но глаза воеводы хитро блеснули:

– А я тебя, Роман Ингваревич, и не прошу как медведя в берлоге отсиживаться. О другом прошу: поменяйся доспехами и шелом свой другому отдай, а сам бейся пусть и впереди других, да только не с княжьим знаком.

– Что говоришь-то?! Я ни за чьими спинами не прятался и прятаться не буду!

– Да пойми ты, дурья башка, – воевода даже не заметил, что ругнулся на князя и голос повысил, – будь ты хоть сто раз храбр и бейся так, чтобы враги содрогнулись, но никто из своих не должен знать, если тебя срубят!

Роман и остальные уже поняли, что Глеб Федорович говорит что-то дельное. Но никак не могли взять в толк, что именно. Князь замотал головой:

– Так, повтори еще раз, только дельно.

К их костру подтянулись уже многие дружинники. Воевода кивнул:

– Слушай меня, князь Роман, и остальные слушайте. В твоей храбрости никто не сомневается, – Глеб Федорович поднял руку, останавливая дружные выкрики поддержки, – ты не раз еще свою доблесть покажешь. Только на завтрашний бой надень простую одежу, а свою со всеми княжьими знаками и шеломом отдай другому. Враги прежде всего за ним гоняться будут, а ты бейся как простой воин. Как в большой сече бывает? Князя только и видно по его плащу да по стягу, и если стяг упал, а шелом наземь покатился, то каждый понимает – погиб князь! Татары тебя по Воронежу помнят и плащ твой знают, а потому гоняться будут особо. Но если и погубят того, с кем ты поменяешься, то свои-то все одно знать будут, что ты жив, и будут верить, что жив!

– А что, меня в простой одеже убить не могут?

– Могут, очень даже могут! – почему-то обрадовался такой возможности воевода. – Да только это увидят лишь те, кто рядом будет, а остальные все равно верить будут, что жив князь, а значит, еще впереди. Теперь понял?

Кажется, хмыкнул не один Роман.

– Выходит, мне одежей поменяться надо не столько, чтобы врагов обмануть, сколько для своих?

– Только своих не обмануть, а обнадежить.

Наконец, дошло до всех. И верно, если дружина будет знать, что Роман в простой ратной кольчуге воюет, то до последнего воина будут надеяться, что князя не убили.

– Но ведь я того, с кем поменяюсь, под стрелы татарские подставлю! Его-то точно убьют! Кому я такую злую долю пожелать могу?

– То не злая доля, князь, а честь великая – твое имя на себя принять на время. За него и погибнуть не страшно. А коли одолеем врага да выживем, то расскажем, что ты в простой одеже бился.

– Все одно, человека вместо себя на погибель посылать…

– Не просто человека, а воина. Коли мне доверишь, так я пойду.

– А я в твоей?

– Нет, ты в чьей попроще, моя тоже приметная больно. Ты выжить должен, Роман Ингваревич.

– Да не хочу я выживать за чужой счет!

– А здесь не твоя воля, здесь господняя. Коли будет на то Его воля, то и я выживу. Но нам, Роман Ингваревич, не только твои голова и доблесть нужны, но и твое имя, им Батыгу долго пугать можно. Понял ли?

– Вот тут не понял, как его моим именем пугать, если он видеть будет, что человека в моем шеломе убили?

– А-а! Он будет думать, что ты погиб, а ты снова нападешь уже сам по себе, без переодевания.

– Хм…

– Вот тебе и «хм». Их так много прет, что и всем нам вместе сразу не осилить, бить только частями можно, сам же понимаешь, так что думать надо, князь Роман, как побольше татар побить, да поменьше своих людей при том положить. Не стоит воевать до последнего дружинника, лучше их сохранить и сзади напасть.

Вокруг раздались негодующие голоса, мол, хватит уже спину врагам казать, не бывало такого на Руси, чтоб от врага бегали…

Роман поднял руку, призывая к вниманию:

– Верно говорит! Что с того, что мы все поляжем? Проку ни нам, ни Руси не будет. Как поймем, что не победить, лучше уйти, как ушли на Воронеже, а потом снова встретить. Только сейчас не Воронеж, отступать нам просто некуда, позади одна Москова Кучкова, за ней не спрятаться, потому если придется уходить, то, прорываясь через их ряды, с боем прорываясь. Конечно, мы их одолеть не сможем, у Батыя в десяток раз воинов больше, обученных, жестоких. А у нас? Половина не дружина, а ополчение…

Из-за спины раздался обиженный голос:

– А чего ополчение, князь? Ополчение спину не покажет, зря боишься.

Роман обернулся к крепкому мужику, опиравшемуся на рогатину, с какой в прошлом году, небось, на медведя ходил.

– А я не боюсь. Ни что спину покажете, ни что испугаетесь. Татарин, он хоть и опаснее медведя, но не страшнее. Только конный дружинник, в крайнем случае, может успеть уйти, а пешему одно спасение – в лесу. Потому встанете ближе к лесу и головы зря класть не будете, как только увидите, что мы на прорыв пошли, исчезнете, чтобы вас и в сугробах не нашли! Степняки леса боятся.

– Чего еще?! – возмутился, но не слишком уверенно, бородатый владелец рогатины.

– А того, что ни к чему свою башку зря под татарский меч подставлять, она пригодится. То мой княжий вам сказ! Зато потом в спину им бейте, как вон Евпатий Коловрат со своими бил!

Долго обсуждали, как дружину ставить, как ополчению вставать, что кому делать в каком случае. Вроде все уже было ясно, когда тот самый бородач поинтересовался:

– А одежей с кем меняться станешь, князь Роман? Ежели так, давай со мной, я свою голову зря класть не буду, а вот за твое имя дорого отдам.

– За то спасибо, да только воевода прав, надо, чтоб человек при коне был да при оружии дорогом, а я свой меч на твою рогатину и ради такого случая не променяю.

Вокруг рассмеялись, беззлобно подшучивая над ополченцем:

– Не вышло, Игнат, в князья-то?

Тот разводил руками:

– Да уж… видно, рожей не вышел…

– Га… га… га… али рогатиной…

От смеха стало немного легче, хотя все понимали, что завтра судьба порешит, кто будет дальше смеяться, а кто уж свое отсмеялся.

– Князь Роман, гляди…

Человек держался в седле явно из последних сил. Его подхватили, сняли, но он все равно не выпускал из рук копья. Едва слышно прохрипел:

– Роману… Ингваре… Евпатия копье…

Роман тряхнул парня за плечи:

– Где сам боярин?!

– Погиб… сильно бились…

– С кем бились? Говорить можешь?

– Глотнуть бы чего…

Дружинника быстро занесли в шатер, укутали обмерзшее тело, поднесли горячего сбитня, лекарь взялся прикладывать к ранам распаренные травы…

– Обморозился сильно, облезать будет, – сокрушенно покачал он головой.

Чуть придя в себя, парень начал рассказывать, но Роман остановил его:

– Тебя как зовут-то?

– Фомой…

– Откуда про Евпатия знаешь?

– В его дружине был… до конца был…

– Говори, что знаешь…

Фома рассказывал, как встретили их люди самого Романа, как увидели разоренную, сожженную Рязань, как решили догнать и бить Батыево войско, сколько бы их ни было… рассказывал о нападениях на обоз, уничтожении многих татар, о том, как Евпатий развалил Хостоврула надвое, как татары устроили вертушку…

Роман крякнул:

– Вот почему их так долго нет, я уж боялся, что другим путем ушли!

Потом Фома говорил о том, как погиб Евпатий.

– Из пороков людей бить? Знатно Батыга испугался, что на нашего боярина даже богатырей более напускать не решился, издали камнеметами бил!

Дружинник поведал и о том, что тело убитого Евпатия отдали пленным, чтобы похоронили.

– Как татары от нас ушли, меня к тебе послали, коня в лесу взял, их там много… И копье привез, чтоб помнили, что Евпатий в бою погиб. Правда, ихний воевода какой-то знак на копье сделал, может, сцарапать, чтобы не мешал?

– Какой?

– Там есть…

Роман внимательно оглядел древко, действительно на нем был выцарапан какой-то знак. Повернулся к Никите:

– Позови Мелика, может, он чего поймет? – И снова к Фоме: – Все Коловратовы полегли?

– Нет, он когда понял, что не спастись, боярину Андрею велел молодых уводить.

– Куда?

– К Козельску, кажется.

– Молодец! Как договаривались. Ничего, мы еще с Батыгой повоюем и за Евпатия отомстим. Говоришь, боялись, что это мертвые рязанцы встали? Мы им еще и мертвого Евпатия покажем! Знак он на копье поставил? Копье с тем знаком ему и вернется! Они не видели, что ты копье увез?

– Не, не могли видеть, они нас боярина хоронить оставили, я тайно уполз…

– Завтра их здесь ждать надо. Ну что ж, мы готовы. Пусть их много, куда больше, чем нас, пусть не осилим, но спать спокойно вражинам не дадим.

Булгарин Мелик долго разглядывал знак на копье, потом покачал головой:

– То знак отвращающий, я такой у мунгалов видел.

– У кого?

– Ну, у мунгалов, которых вы татарами зовете.

– Действует?

– Кто?

– Знак, говорю, действует?

Воевода положил руку на плечо Роману:

– А мы его святой водичкой покропим, так и обратно против мунгалов этих повернется.

И водичкой покропили, и колдун коломенский чего-то пошептал свое… Копье князь Роман себе взял:

– Я отомстить за Евпатия должен.

Очухавшись и подкрепившись, Фома рассказывал о последнем бое Коловрата и гибели остатков дружины во главе с боярином подробно.

Татары уже поняли, что простыми наскоками русских не взять, потому пошли лавой. Осознав, что войско все же остановили и даже развернули, а бой предстоит по всему последний, Евпатий настоял, чтобы Андрей Юрьевич собрал молодых и раненых и ушел в Козельск. С самим боярином осталась пара сотен, не больше. Да еще пешие.

– Откуда у него пешцы?

– По дороге прибились. Меря подошли, из уцелевших весей набежали. Вооружены не ах как, но постоять за себя и рогатинами сумели.

Андрей Юрьевич с Евпатием даже кричали друг на дружку, Андрей требовал, чтобы молодежь увел кто-то другой, а у него боевого опыта достаточно, мол, еще биться может. Но у боярина рука ранена, к тому же Коловрат твердил, что чтобы молодежь увести и снова к боям подготовить, тоже опыт нужен.

Стоило Андрею Юрьевичу свою часть дружины увести, как татары начали в лаву раскрываться. Коловрата с его воинами окружили быстро, куда против их числа денешься? А как окружили, видно, вовсе обомлели, оказалось, что их столько дней терзала горстка русских! Батый своего посла на переговоры прислал, предложил всем сдаться, обещал никого не убивать и в плен не брать, а Евпатию предложил к нему темником, то есть начальником тьмы – десяти тысяч воинов – пойти.

– А что ж Коловрат?

– А Евпатий расхохотался, посла велел отпустить, а Батыю передать, что русские ни у кого на побегушках не были и не будут! А еще предложил, чтобы Батый с ним биться в поединке вышел, как богатырям положено. Кто победит, того и верх, мол, погибну – его взяла, а одолею хана, так чтоб убрался с Земли русской подобру-поздорову.

Стоял и кричал, потрясая копьем:

«Батыга, а Батыга! Выходи биться, коли ты багатур, как у вас называют, и меня не боишься! Только чтобы ты да я, а не за спинами прятаться!»

Посол как до своих добежал да передал, в Евпатия сразу стрелы полетели, но Коловрат, словно заговоренный, вокруг облетают, а его ни одна не задела! Татары это увидели, даже испугались. Выскочил вперед здоровенный такой ихний богатырь, конь под ним огромный, сам тоже, копье такое, что не всякому поднять, будто из целого дерева сделано, меч двухаршинный. Посол оттуда кричит, мол, Хостоврул с тобой биться будет. Евпатий посмеялся, что Батый его боится, но на бой выехал. Мы расступались, его пропуская, думали, не вернется. Но как уж там он сумел одолеть, даже и не знаю, только развалил своим ударом наш Евпатий ихнего богатыря ровно на две части от макушки до самого седла. Вот тут сеча началась страшная. Только их много, а нас чуть.

Видно, татары побоялись, что мы многих перебьем, снова на нас лавой пошли. Мы их чуть за собой выманили на копья пешцев и за щиты спрятались. Два дня они пытались приступом взять, ничего не получалось. Мы-то понимали, что живыми уже не выйдем, потому стояли насмерть, лучше от меча смерть принять, чем проклятым уступить. Они и кружили вокруг нас, и стрелами засыпали так, что головы не поднять, а ничего не смогли! У нас щиты, что твои ежи, утыканы были, мы и стрелы вытаскивать перестали, чтобы не развалить их.

– А как же взяли-то? – Дружинники слушали, затаив дыхание.

Фома вздохнул:

– Пороки притащили, какими стены разбивают, и стали камнями нас забрасывать сверху. Здоровенные камни, стены рушат, тут никакой щит не выдержит. Ну и побили… Нас пятеро раненых осталось, а Евпатия большущим камнем убило. Когда уж поняли, что живых почти нет, Батый ихний приехал. Спрашивает, мол, где главный. Мы показываем: вот он. Как имя его? «Евпатий Коловрат», – отвечаем. Он постоял, головой покачал, подумал, потом велел нас оставшихся в плен не брать за храбрость нашу, и Евпатия нам отдать, чтобы похоронили по-нашему, как настоящих воинов хоронят.

Мы дождались, пока татары своих соберут и с поля увезут, Евпатия в Рязань понесли, а меня к вам отправили, чтобы его копье принес и рассказал про подвиг.

– А что за знак на копье?

– Это их вроде как воевода главный, одноглазый такой, страшный… подошел, долго языком цокал, оружие смотрел, потом на копье что-то свое нацарапал и нам вернул. У Евпатия больше ничего не осталось, меч обломился, щит разбили, нож потерял где-то или в ком из врагов оставил… Мы не думали, что похоронить дадут, а вот дали. Нашего Евпатия как героя даже вражины почитали. Пусть знают, какие герои на Руси есть. И мы все его помнить должны.

Князь Роман поднялся, его голос был слышен далеко потому что привлеченные рассказом Фомы дружинники сидели тихо-тихо…

– Евпатию Коловрату славу петь в веках будут, да только думаю, там не один он героем был, а все, кто против татарского войска бились, даже молодые, которых увели, чтобы не губить зря. Сколько людей было?

– А у него чуть более тысячи, с Андреем от тебя, князь, пришли еще три сотни, да пешцев и разбойников набрали. Всего тысяча с семью сотнями только-только.

– Тысяча семьсот воинов смогли задержать и развернуть Батыево войско, в котором больше ста пятидесяти тысяч! Одни против сотни стояли, а врага задержали, чтобы мы тут что-то успели. Конечно, герои, все герои. А имя Евпатия кто выживет, должен потомкам передать. Остальных при нем поминать будут, но всех как героев. И тебя, Фома, тоже.

Фома смутился:

– Да я что, я ничего, я как все…

– Вот то-то и оно, что как все!

А воевода все же задал заинтересовавший его вопрос:

– Чего ты про разбойников-то сказал?

– А… это нас догнали тати, что по лесам разбоем промышляли, попросились в дружину, обещали биться так, чтобы за них стыдно не было. Евпатий принял. Не подвели, немало татар уложили… И почти все с Евпатием остались в последнем бою, только тех отправили, кто изранен сильно был. Их атаман сказал, что таким боем они пред Господом грехи искупят, какие натворили, и перед Русью тоже. Погибли с честью, выходит, искупили?

Вкруг зашумели, мол, искупили, коли геройски бились, так искупили…

– Тати они, что ж… в тати по-разному попадают…

– Да… бывает, что и по дури, а как прижмет, так нутро человеческое высвечивается сполна.

– Ага, бывает, с виду хороший человек, достойный, а как придется туго, так дрянь дрянью, а тать так и вовсе наоборот…

Прощение разбойникам, бившимся рядом с Евпатием Коловратом, от дружины Романа Ингваревича вышло полное.

Разведка донесла, что татары близко, хотя можно было бы и не говорить, движение огромного войска слышно издали. Сотники начали выстраивать своих воинов, как было договорено, все подтягивались, проверяли упряжь, оружие, обменивались насмешливыми замечаниями. Дружинники князя Романа Ингваревича уже встречались с этой силищей, хорошо помнили, и что их много, и то, как атакуют.

Вот из-за поворота показались первые ряды разведчиков, чуть покрутились и бросились обратно. Догонять их не было смысла, потому русские полки не двинулись с места. По берегам в кустах спрятанные лучники наложили стрелы на тетивы. По задумке князей и воевод они должны сбить первый бросок татар, чтобы нарушился их ритм движения.

Бой был жестоким, татар слишком много, тумен хана Кюлькана обошел вокруг и оказался почти в тылу у рязанцев и коломенцев. Другой тумен также вышел во фланг Всеволоду Юрьевичу. Бились долго и страшно, но силы неравны, слишком большой перевес. Роман с тоской думал, что и дружина великого князя тоже мало помогла бы. Воевода Глеб был прав, с первой минуты битвы татары упорно прорывались к князьям, угадывая тех по плащам. Поняв, что только зря положит людей, Роман дал команду пешцам отходить в лес. Их самих прижали к надолбам. Теперь бы ударить Всеволоду сбоку, но тот увидел, что воеводу в плаще Романа посекли, а пешцев осталось мало, и поспешил увести оставшуюся часть дружины.

Вот когда Роман пожалел, что не рассказал Всеволоду о придумке с переодеванием! Но изменить что-то было уже нельзя, Всеволод Юрьевич уверен, что сам Роман погиб, а его дружина разбежалась. Роман дал знак отходить и своим. Но позади был уже тумен хана Кюлькана с самим ханом во главе, что бывало крайне редко. Роман перехватил копье Евпатия покрепче, вот он, случай отомстить за убитого боярина!

На хана летел какой-то простой воин, но в его воинском умении сомневаться не приходилось. И все же Кюлькан не отвернул, не скрылся за спинам кебтеулов, напротив, он мгновенно выскочил чуть вперед, чтобы поразить этого уруса своим копьем, подав тем самым пример остальным воинам. Но урус не стал дожидаться удара хана, он почти метнул свое копье, одновременно ловко уклоняясь от ханского и… Вопль нескольких глоток кебтеулов Кюлькана пробился даже сквозь шум боя. Хан откинулся на спину коня, пробитый копьем уруса, а тот, выхватив меч, уже вовсю бился со следующими. Бой захватил весь тумен, кроме кебтеулов, им было не до него. Подхватив своего господина, кебтеулы поспешили прочь, но бесполезно, Кюлькан смотрел неподвижными глазами и не стонал.

А дружина Романа, пробившись через несколько растерявшиеся от убийства хана ряды татар, уходила по Оке. Снова приходилось оставлять поле боя врагу, но биться до последнего не имело смысла, еще чуть, и через окружение не пробиться, тогда только судьба Евпатия с его людьми. Конечно, это славная гибель, но князь Роман предпочитал еще повоевать. Он понял главное: такими малыми силами их можно бить только как Евпатий Коловрат – отдельно каждую тысячу, не давая никакого покоя.

Теперь предстояло оторваться от преследователей, решить, куда уходить, и, обновив запас стрел, залечив раны, снова бросаться в бой, чтобы враг не чувствовал себя на русской земле спокойно ни минуты.

Пробиться удалось и даже от преследования оторваться тоже. Татарские кони медлительны, хотя скакать могут долго. Больно и горько было на душе у дружинников, но все прекрасно понимали, что зря класть головы тоже не стоит, князь Роман Ингваревич прав. И князь Всеволод Юрьевич, уведший свою дружину почти из окружения, тоже прав. Но от этого понимания легче не становилось.

К Роману подъехал сотник Димитр:

– Куда уходить будем, Роман Ингваревич?

Тот вздохнул:

– Мыслю в Козельск идти. Там крепость хорошая и оружейники тоже. Да и принять есть кому. Оружие подновим, стрелы возьмем и снова на Батыгу!

Сзади вдруг отозвался какой-то дружинник, услышавший разговор:

– Князь Роман, ежели мы до Козельска, так ни к чему по Оке вилять-то! До скончания века ее да жиздринские повороты перебирать будем, татары лесом догонят.

– Ты другой путь знаешь?

– За Озерами надо на полудень уходить, чтобы по Смедову до Березинки али Истоминки, потом до Осетра, а там до Рязанской дороги рукой подать. А уж по ней до самой переправы Козельской наезжено.

– А в болотах завязнем?

– Не, болот по пути почитай и не будет. Да точно не будет!

– Откуда знаешь?

– Я сколь раз ездил. Нам до Венева выйти, а там наезжено.

Димитр хмыкнул:

– Он дело говорит, Роман. Если мы за собой татар на хвосте вести по Оке станем, то к Козельску, как князь Юрий Игоревич к Рязани, приведем.

– А так не приведем? Неужто не увидят, что мы свернули?

– Надо кому-то остаться, отвлечь. Давай, я со своей сотней, не доходя до этих Озер, подожду, а там уведу по Оке, сколь сил хватит.

Роман вздохнул, но выбора все равно не было. Дружинник, что советовал свернуть, оживился.

– Далеко до твоих Озер?

– Не, чуть погодя уже будут.

Димитр направил коня к берегу, поднял руку:

– Сто-ой!

Завидев сотника, его дружинники стали один за другим сворачивать, остальные устремились вперед за Романом и его поводырем.

– Как тебя кличут-то?

– Фомой.

– О, еще один Фома.

– Да я вообще-то Живач, а Фомой крещен просто.

– Ну, давай, Живач, выводи, теперь на тебя надежда.

– Ты, Роман Ингваревич, не сумлевайся, я на этом пути каждую сосенку знаю. Проведу так, что и татар в случае чего подстеречь можно будет, ну, если они все же поймут, что мы свернули…

Немного погодя увидели вроде русло впадающей в Оку речки, повернули по нему… Пока кони в силе, уходили спешно, отдохнуть можно будет потом.

Глава 6

Эти урусы глупы, хотя, нужно признать, отчаянно смелы и бьются так, как никто другой. Достойных противников встретили и до Итиля, и за ним. Булгары норовили каждый за свою жизнь несколько человек взять, теперь вот урусы…

Самым страшным для Батухана, да и для остальных, оказалось именно отсутствие уверенности, что сзади не нападут. Когда взяли Елисань, с изумлением убедились, что ее защищали едва ли не одни женщины и старики. Но ведь от Воронежа после битвы ушло немало воинов, Субедей был уверен, что они и засели в Елисани, оказалось – нет, город обороняли только остатки дружины и горожане. Их перебили всех, разграбленный город сожгли, округу опустошили так, что и собак не осталось. Но стоило отойти от города вперед, как пришлось остановиться и даже повернуть назад! Какая-то дружина принялась так терзать обоз, что появилась угроза остаться в заснеженных лесах без ничего!

Самое большое потрясение Батый испытал, когда увидел, какая горстка урусов напрочь лишила уверенности его огромное войско. Они казались неуловимыми, словно восставшие мертвецы. Тогда по войску прокатился слух, что это и есть восставшие мертвецы Елисани. Субедей первым почувствовал возможную угрозу от такой уверенности, а потому приказал последних храбрецов урусов брать живыми. Хостоврул не справился, но главного противника Еупата (ни хану, ни багатуру не удавалось выговорить их имен и названий городов, что за язык?!) даже отдали последней пятерке живых похоронить с честью.

Оставался эмир Урман. Поэтому, узнав, что впереди перед Коломной его поджидает новое войско, Батый не сомневался, что это он. За голову эмира Урмана было обещано большое вознаграждение. Живым не брать! Батый не сомневался, что этот эмир даже темником к нему не пойдет, как не пошел Еупат, ни к чему себя перед царевичами посмешищем выставлять, с противником договариваясь. Лучше убить, чтобы свои воины не сомневались.

– Можете дать уйти всему его войску, но голову эмира Урмана принесете мне!

Так и случилось, татары позволили уйти большей части дружины Романа Ингваревича, уйти Всеволоду Юрьевичу, но голову воеводы Глеба, переодетого в плащ князя Романа, и шелом князя принесли Батыю.

Бату смотрел в такое спокойное, почти довольное лицо мертвого врага и пытался понять, что чувствует. Почему-то не было ни радости, ни даже большого удовлетворения. Так в Рязани он стоял над телом рязанского князя Юрия Игоревича и только морщился. Мертвый князь не казался страшным. Почему же они так страшны живые? Лазутчики Субедея твердят, что важно сразу убить князя, это сильно действует на остальных. Все верно, так в каждом войске и в монгольском тоже. Поэтому давно заведено, что чингизиды не водят свои тумены в бой, это сегодня дурной Кюлькан зачем-то вылез вперед прямо под копье какого-то простого уруса.

Батый злился на своего молодого глупого дядю. В его гибели обвинят Бату, хотя все видели нелепость, совершенную младшим сыном Потрясателя Вселенной. Хан постарался отогнать от себя мрачные мысли.

Злился и его наставник.

Багатур вызвал к себе охрану Кюлькана. Вообще-то, они не подчинялись Субедею, но не прийти по первому зову не посмели.

– Кто поразил хана?

Субедей не просто мрачен, он черен, единственный глаз сверкал так, что охрана Кюлькана заранее почувствовала, как хрустят их ломаные позвонки. Конечно, впервые гиб чингизид, причем не просто родственник, каких много, не дальний племянник или внук. Погиб младший сын Потрясателя Вселенной! Не одна охрана неудачника Кюлькана – и Батый тоже почувствовал, как под ним зашатался трон.

Каждый шаг на этой земле давался немыслимыми жертвами. За взятые города приходилось платить многими жизнями воинов, на колени никто не вставал, ворот не открывал, зато со стен лили кипяток, бросали камни, и даже в разрушенном и вырезанном городе можно было почувствовать на себе обжигающий взгляд, ощутить, как чья-то рука снова тянулась выцарапать глаза… Шаманка выбивалась из сил, стараясь отогнать страшные видения от Бату-хана, ей удавалось, но Бату все равно боялся ложиться спать. Он не подпускал к себе жен, сторонился всех, кроме верного Субедея.

И вот теперь нелепая гибель Кюлькана. Конечно, тот сам глуп безмерно, решил лично уничтожить эмира Урмана, рванул вперед под удар копья простого уруса, но спросят-то все равно с Бату! А сам Бату спросит с Субедея.

Потому и вращал единственным глазом багатур, допрашивая охрану погибшего сына Чингисхана:

– Кто поразил хана?!

Охрана ответила с содроганием:

– Еупат…

– Кто?!

– урусский багатур… Еупат… копье его…

Субедей в ужасе даже приподнялся. Этого не могло быть!

– Где копье, которым убили Кюлькана?

– Там… – мотнул головой воин.

– Принесите.

Через минуту он уже держал в руках копье. Это совершенно точно было оно, Субедей сам сделал на копье отвращающий знак! Теперь его меньше всего заботила гибель чингизида, и куда больше то, что в этой земле не имели силы никакие его знаки! Совершенно точно убитый урусский багатур Еупат, которого не брали ни стрелы, ни мечи, восстал из мертвых?!

Субедей знал, что скажет шаманка: дух убитого уруса вселился в того простого воина, чтобы отомстить за себя. Но откуда копье?! Получалось, что урусские боги могут воскрешать своих мертвых багатуров и придавать им вид простых воинов? Это плохо, очень плохо. Одно дело разбить перессорившихся урусских коназей, как это было четырнадцать весен назад, побить их здесь, задавив своим числом, и совсем другое – понять, что они все равно встанут и будут мстить. Получалось, что каждого убитого, особенно багатура, нужно просто разнимать на части?!

Местные боги были сильнее шаманки, они поднимали своих мертвецов и направляли на монгольские тумены снова и снова.

Другой на месте Субедея постарался бы убедить хана повернуть обратно. Другой, но не Субедей. Он не привык отступать даже перед чужими богами. С присущим ему умением в нужный момент собирать всю волю, все мысли воедино, не отвлекаясь на постороннее, полководец принялся размышлять.

Боги могли быть и были в разных землях разными. Перед тем как отправиться к урусам, Субедей немало узнал об их боге, он сродни византийскому, а может, и тот же, хитрые константинопольские купцы и посланцы далеких западных стран много говорили и о своем боге тоже. Им разрешили такие разговоры, но не потому, что хотели поклоняться ему же, монголы не меняют своих богов, это завет Потрясателя – чужих богов уважать, но поклоняться только своим, просто о боге урусов надо было знать. Субедей пытался вспомнить рассказы еще раз. Что-то не складывалось, урусский бог не воскрешал мертвых, вернее, он должен был это сделать, но только когда наступит их Страшный суд. Мелькнула мысль, что для урусов нападение Бату с монгольским войском и есть тот самый Суд, но Субедей отогнал ее, как мешающую правильным размышлениям.

По знаку полководца приблизился один из нукеров.

– Позови священника, который идет с нами…

Пока искали монаха, которого Субедей держал при себе еще от Каракорума, полководец решил подкрепиться. Слуга подал большое блюдо с мясом. От крупных жирных кусков поднимался пар, заманчиво выпячивались кости, их так приятно разгрызать, высасывать мозг… Субедей взял большой мосол, вгрызся зубами в горячее мясо на нем, по пальцам потек желтоватый жир, затек в рукав, но багатур не обращал внимания. Он с трудом проглотил плохо прожеванный кусок, срыгнул и взялся за следующий…

В шатер сунулся нукер докладывать о приходе священника. Полководец, не прерывая своего занятия, кивнул, деловито облизал с пальцев начавший застывать жир, остатки вытер о полы роскошного халата. Протянул руку за следующей порцией, следующий кусок обмакнул в жир на блюде, чтобы не пропадал, слизал его с руки и принялся рвать зубами, норовя сначала проглотить то, на чем жира было побольше.

Человек в черной одежде почти вполз в кибитку, как и положено, не задев порога.

– Расскажи мне про урусского бога. Он может оживлять мертвецов?

– Нет, багатур, нет! Господь до Страшного суда никого не оживит…

– А мертвецов поднять может?

– Нет, это если только нечистая сила, – человек спешно стал делать какие-то движения крест-накрест поперек своей груди, словно заслоняясь.

– Как с ней бороться?

Священник явно замялся.

– Наша шаманка умеет бороться со злой силой любых богов. Ты урусский шаман, ты должен знать, как бороться со злыми силами этой земли.

– Я не из этих мест…

– Ты мне столько твердил, что бог у вас и урусов един. Лгал?

Единственный глаз Субедея блеснул так, что монах почувствовал неприятный холодок на своей спине.

– Нет-нет, бог действительно един, только… он помогает тем, кто в него верит. – Постаравшись выдержать сверлящий взгляд Субедея, быстро добавил: – Крещеным.

Багатур расхохотался:

– Ты хитрый! Я должен принять твоего бога, чтобы он мне помог?! Не-ет… Но я постараюсь найти тех, кто его задобрит. Таких, как ты, много, за свои жизни они постараются уговорить вашего бога не мешать мне. Иди!

Монаху очень хотелось сказать, что есть еще и волхвы, колдуны, да мало ли кто, но он не решился. К тому же бедолагу основательно воротило от запаха застывающего жира, от того, как Субедей облизывал грязные руки и звучно отрыгивал от сытости. Понимая, что может просто осквернить кибитку багатура рвотным позывом и будет в ответ растерзан, монах поспешил прочь, кляня день, когда отправился с купеческим караваном в далекие степи за богатым товаром.

А Субедей оттолкнул блюдо, снова сытно рыгнул и распорядился, даже не глядя, прекрасно понимая, что тот, кому нужно, услышит:

– Приведи шаманку.

– Как могло случиться, что мертвый урусский багатур восстал и убил Кюлькана?

– Багатур не восставал, это не он убил Кюлькана.

– А кто?

– Другой урус, вы зовете его эмиром Урманом.

Субедей расхохотался, многие видели, что Кюлькана поразил копьем простой дружинник, а голову эмира Урмана срубили чуть раньше.

– Ты зря смеешься, – рассердилась старуха, – это был он!

– Ну, тогда можно не бояться, эмира Урмана убили. Если, конечно, и он не встанет из мертвых, как этот Еупат. Ты можешь позаботиться о том, чтобы эмир Урман не встал из мертвых?

– Не могу!

– Почему? – Глаз Субедея снова сверкнул.

– Нельзя говорить о живом как о мертвом.

– О каком живом?

– Эмир Урман жив, и ему не надо вставать из мертвых.

– Ты совсем выжила из ума, старая, или из-за морозов больше не можешь видеть ничего вокруг? Голову эмира Урмана Бату принесли на острие копья.

– Это был не он!

Субедей махнул рукой:

– Иди, тебе принесут достаточно мяса и дров, чтобы ты могла отогреться и поесть.

Старуха презрительно сморщилась:

– Мяса и дров мне достаточно и без тебя. Ты пожалеешь, что не слушаешь моих слов.

Но у полководца уже не было ни сил, ни возможности разговаривать с шаманкой дольше, за ним прислал Бату-хан.

Бату, не дождавшись Субедея, устроил разнос темникам. Битва выиграна, урусы разбиты наголову, путь во все стороны открыт, своих потерь не так уж и много. Казалось бы, чем недоволен джихангир? Но все и без слов понимали – гибелью Кюлькана.

Эти проклятые урусы умели брать большую плату за каждую победу над ними.

– Мои воины разучились воевать?! Один урус убивает по несколько монголов!

– Они сильные воины, хан, – склонялись до самой земли темники.

– Они? Они сильные, а вы слабые! Вас надо отправить в помощь женщинам, а не ставить во главе туменов!

Но темники не пострадали, наказана была только охрана погибшего хана, а ему самому устроен огромный погребальный костер. Живые даже позавидовали тем, кто погиб в тот же день, вместе с ханом они вознеслись на небо под многочисленные крики целого войска на ложе из огромного количества дров и большого количества оружия. Но завидовали недолго, живым все же лучше, даже если ты только десятник или просто воин, чем мертвому, даже если мертвый хан.

Это уже был не первый большой костер, хотя, конечно, таких почестей никто не видел. Но многих и многих сожгли монголы с тех пор, как переступили границы этой земли. А сколько осталось просто в лесах безо всяких погребальных обрядов, погибнув от урусских стрел и мечей, утонув, будучи зарезанными острыми ножами… Но каждый упорно надеялся, что именно его минет страшная участь гибели без погребения и вообще гибель, что именно он сумеет дойти до самого конца, не получив делающего беспомощным ранения, сумеет добыть много мехов, золота, красивых женщин… Конечно, это все достанется хану, царевичам, темникам, сотникам, десятникам и только потом дойдет дело до простых воинов. Но ведь чем больше будет у джихангира, тем больше достанется и простому монголу.

Мысли многих, смотревших на пламя погребального костра, были похожи, это мысли грабителей, насильников, убийц, пришедших на чужую землю, чтобы разорять чужие города, лишать жизни других людей, угонять в плен и насиловать женщин. И против таких вставала, пусть медленно, еще не совсем понимая, что происходит, но все же вставала Русская земля.

Говорят, русские медленно запрягают, но быстро ездят. Пока Русь еще запрягала, пока дубина партизанской, народной войны еще не размахнулась, чтобы переломить хребет страшному врагу. Переломится еще ох как не скоро, хотя заставить врага уйти с самих русских земель русские люди сумеют гораздо раньше. Батый и его монголы еще пожалеют, что сунулись в эти леса, что возомнили себя хозяевами на Русской земле.

Глава 7

Воевода мерил шагами свою горницу, злясь не то на сестру, не то на самого себя, потом не выдержал и рванул на крыльцо.

– Трофим, коня!

Попало и Трофиму, у которого Зверь был не запряжен, и холопам, оказавшимся рядом. А все Анея. Вот черт, а не баба! Принесло же сестрицу на его голову.

Нет, Федор очень любил обеих сестер, и Анею, и Олену. Но какие же они разные. Приехала бы в Козельск Олена, жила бы себе тихо, а Анея свои порядки наводить стала. Да ведь как!

А все оттого, что сызмальства вольная была, и мать, и потом отец многое позволяли, а все вокруг вроде и не замечали, что девка своенравная растет. Федор вспомнил Лушку и почти злорадно подумал, что Анея своей дочери такого не прощает, что сама вытворяла. Тут же подумалось о Насте. А вот племяннице Анея не то что позволяет, но и помогает. Виданое ли дело девку одну в Рязани оставить. У Олены, конечно, но домой-то добираться сама будет. Вятич ее сопроводит обратно… Федор о Вятиче ничего худого не мыслил, но опять же, Настя засватана, а ее сотник из Рязани везти будет! И ладно с няньками, а то ведь всех холопок с собой привезла, Настену одну оставила.

Федор гнал коня, сам не зная, куда и зачем едет, просто скачка отвлекала. Мысли были все о дочери и о сестре. Вот в кого удалась Настена – в тетку. Лушка-та хоть и беспокойная, но по-иному, крикнешь и отступит, а Настю хоть плетью лупи – не поможет, будет на своем стоять. Из дома удрала… Если бы не Анея тогда, кто знает, чем бы все закончилось.

Анея… вот кто хозяйка в городе. Куда там княгине Ирине до боярыни. Княгиня, как только Анея приехала, словно обиделась, потому как сестра Федора не ходила в церковь и не признавала Иллариона, наоборот, якшалась с Вороном. Охочие до сплетен и слухов бабы тут же решили, что и она сама волховица, только не признается. Иногда Федору и самому казалось, что так и есть.

Власть Анея взяла твердой рукой, мало того, часто шла вразрез с братом. Она не вмешивалась ни в какие воеводины дела с дружиной (не хватало еще этого!), но с холопами расправлялась сама, а те, хотя и боялись саму Анею как огня, заступничества всегда искали у нее. Сколько раз бывало: он накажет холопа, посадит в поруб на хлеб и воду, а она ему еду носит. Первый раз, когда это случилось, холоп из поруба глаже, чем садился, вышел на боярских-то кормах, воевода сестре в лицо шипел:

– Ты как посмела?! Я наказываю, а ты против идешь?!

Ожидал, что сестра смутится, прощения просить станет. Но Анея не только уговаривать не стала, она даже не отпрянула под бешеным взглядом брата, напротив, поперла на него, также шипя:

– Ты наказываешь?! На хлеб и воду да в поруб на неделю, когда в поле пахота, это наказание?! Хотел, чтобы он от голода шатался, когда выйдет? Да еще и работать не смог? Что ты за хозяин, если так холопами распоряжаешься?! Хороший хозяин лошадь как плетью ни стегает, а кормить кормит, собаку как ни ругает, а без куска не оставит. Выпори, если за дело, пусть спину почешет, но знать будет, что не из прихоти побил, а за провинность. А голодом морить не смей, отощавший холоп работать хорошо не способен, у него в башке мысли только о куске хлеба.

Федор откровенно смутился, сам он кормил холопов от пуза, ближние так вообще ели за одним столом, никогда не чинился. И так вот – в поруб на голодовку – сажал редко, просто Тихоня под руку попался. Попробовал объяснить сестре, та поняла по-своему:

– Вот то-то и оно, что у тебя то за одним столом, то в порубе! А надо, чтобы были сыты, одеты, обуты, но дело прежде всего знали и твоего взгляда как огня боялись.

Все верно, но Федор из строптивости фыркнул:

– Посмотрю, как у тебя будет.

Анея согласилась:

– Посмотрим.

У нее так и было, хозяйку боялись как огня, конечно, и она наказывала, но обиженных не было, если пороли, то только за дело, а чтобы есть не давать, такого не бывало.

Но сейчас Федора возмутило не это. Анея издавна не хуже Лушки приставучей была. Но вопросы задавала не как дочь, дурацкие, а такие, что в лоб били. Иногда вроде и не спорила, просто требовала объяснить, почему так, а не иначе. Он объяснял, отвечал на вопросы, через некоторое время выходило, что глупость задумал, надо бы иначе. Вот тогда Анея и предлагала свое. Федор из такой строптивости делал по-своему. Как прежде решил, хотя уже и знал, что это неправильно, выходило худо. Потом сестра стала умнее, она не предлагала сама, а теми же вопросами приводила Федора к нужному решению, и брат только много позже вдруг понимал, что додумался не сам.

Но бывало, когда сестрица упиралась хуже барана или вообще делала по-своему, не обращая внимания на сопротивление брата.

Вот и теперь, вернувшись из Рязани, она от возмущения воеводы просто отмахнулась:

– Не о том мыслишь, Федор. На твоих руках целый город, а ты переживаешь, как Вятич Настю привезет. Как судьба ляжет, так и привезет! Делом займись.

Каким делом? Дружина всегда к бою готова, стоит сигнал подать, тут же все в строю будут. Но Анея принялась… отправлять в Дебрянск и Смоленск, вернее, веси рядом с ними женщин с детьми. А еще настояла, чтобы кузнецы всю другую работу оставили и взялись за наконечники для стрел. Федор молчал, пока она не лезла в дружинные дела, но тут возмутился. Да бабье ли это дело о дружине рассуждать?! Конечно, ни один из нынешних, кроме бывшего в Рязани Вятича и еще десятка взрослых, в боях не бывал, так то хорошо, в последние годы никто на Козельск не нападал именно потому, что о силе дружинной знали. Половцы, они тоже хитрые, к чему головы под стрелы козельских дружинников подставлять, знали, что Федор своих с утра до ночи гоняет, потому и не совались.

А где взять опытных, если боев не было? Опыт он без дела не приходит.

Сильная злость уже прошла, Федор пустил Зверя почти шагом, надобности мчаться по лесной дороге на Рязань не было, только прислушивался, не всхрапнет ли конь. Умное животное загодя волка почует, если что.

Мысли воеводы вернулись к Козельску. Но у человека мысли скачут, точно козлы по лужку, могут так завести, и не сразу вспомнишь, с чего думать начал. Так и на этот раз, вдруг стал вспоминать, как сам в Козельск попал. Это было после страшной свары между братьями-князьями. Как умер Всеволод Большое Гнездо, так и начались беды. Вернее, беды начались раньше, когда он вдруг объявил наследником не старшего Константина, а второго – Юрия. На свой взгляд великий князь сначала рассудил справедливо – Константина назвал своим наследником, а Юрию (Георгию) отдавал Ростов, старший Константин становился великим князем во Владимире и Суздале, а Юрий получал богатый ростовский удел, где пока правил старший брат. Юрий согласился, а почему бы и нет? Послали за Константином, чтобы приехал и принял присягу владимирского люда как новому великому князю.

Но неповиновение пришло откуда не ждали, заартачился Константин, мол, великое княжение и так за ним по праву, как за старшим, а Владимир и Суздаль требовал себе в придачу к Ростову. Много сыновей у Всеволода было, оттого и прозвище такое получил, князь надеялся, что будут дружны меж собой, но просчитался. И сделал самую большую ошибку в своей жизни. Константин требовал, чтобы ему, как старшему, досталось все, а он сам, мол, после братьев не обидит. Отец принял другое решение – он отдал княжение Юрию.

Константин воле отца не подчинился, уехал в Ростов, так и не признав брата великим князем. Через четыре года после смерти Всеволода Большое Гнездо на Липицком поле сошлись дружины братьев-князей Константина и Юрия. Остальные братья встали на сторону того или другого. Юрий был наголову разбит, бежал в одиночку на случайно пойманном коне. Но и Константину долго сидеть на великокняжеском престоле не пришлось, умер всего через три года, оставив Ростов сыну Васильку Константиновичу, тому, что не успел к битве на Калке и остался жив. Великим князем снова стал Юрий Всеволодович, но Русь это не успокоило, она продолжала бурлить, причем вся, не только Владимиро-Суздальская. Князья нападали друг на друга, бились за уделы, сжигали города, разоряли веси, уводили в полон людей… Иногда хуже половцев. И не было от этой беды спасения.

Вот когда пришлось бить на Липицком поле своих же, русских, Федор и задумал уйти из дружины совсем. А потом ранили, и вовсе появился повод отказаться от службы даже у горячего, старавшегося быть справедливым Василька. Уехал в занятную крепостицу, так ладно поставленную на Жиздре. Старый воевода с удовольствием принял Федора, сделал своим помощником, чувствовал, что недолго землю топтать осталось, был рад передать свои знания, а умений у нынешнего воеводы и самому не занимать, много боев прошел.

Крепостица оказалась городом, и немаленьким, принадлежала вроде Черниговскому княжеству, но была на самой границе с Рязанским. От соседей частенько наведывались желающие поживиться, но их быстро отвадили. Всего через год Федор стал воеводой Козельска. Молодой князь во всем слушал опытного наставника, а уж когда князь погиб, так дела и вовсе перешли в руки Федора. Княгиня с сыном все больше сидела в тереме, обливаясь слезами. Однажды Федор сказал, мол, княгиня тоскует, на что Анея резонно ответила:

– Плачет. Тоскуют по кому-то, а плачут по своей доле. Молода еще, а что ее ждет? – И тут же добавила, совсем как Лушка: – Не была бы дурой, замуж бы выдали. А она Иллариона наслушалась, судьбу свою оплакивает, будто только ее муж и погиб на всей земле.

Сама Анея судьбу оплакивать не собиралась, о муже говорить запретила, но вдовью долю менять не собиралась, а ведь было ей всего-то три десятка годков. На вопрос брата, не рано ли состарилась, резко ответила, что стариться не собирается, а свое отлюбила так горячо, что на других уже и сил не осталось. В этом была правда, у Анеи горячая любовь была с князем Ярославом Всеволодовичем, братом Юрия и Константина. Только у того семья и женка хорошая. Княгиня Феодора немало слез пролила из-за этой любви, хотя Анея ни на что не претендовала, она отдавала свою любовь щедро, так весеннее половодье поит землю. От Ярослава и Лушку родила, хотя к тому времени уже вышла замуж. Ее муж Михайло также без памяти любил Анею, знал, что тяжела, знал от кого, но ни разу не попрекнул и сколько жил с ней, столько звал Лушку своей. Анея родила еще троих – двух мальцов и Любаву. Сыночки не выжили, в год, когда свирепствовал мор, померли, а Любава вон ничего. Михайло погиб, говорили, что по княжьей воле, хотел Ярослав вернуть себе Анею, потому как своя женка в монастырь ушла, не выдержав мужниных измен. Тогда Анея спешно собралась и приехала к брату. Князь страдал недолго, мало ли других баб красивых есть? А Анея прочно осела в Козельске и принялась командовать.

Долго размышлял воевода Федор над своей и сестриной жизнью, злость прошла, но сердце все равно не желало успокаиваться, словно что-то предчувствуя. Воевода очень не любил вот такое ощущение, оно явно говорило о приближении перемен, а ныне перемены ничего хорошего не несли.

Вдруг Зверь всхрапнул, но не особо беспокойно. Федор прислушался, показалось, что где-то впереди на дороге люди. Похлопал коня по шее, чтобы тот не подавал голоса, соскочил и потянул за собой в лес. Но голос показался знакомым… Вятич! Так и есть, сотник предупреждал, чтобы держались за ним след в след, потому что может быть рассыпан чеснок.

Федор рассмеялся, крикнул:

– Нет чеснока, Вятич, не бросали еще!

– Эгей, Федор Евсеевич, ты ли?

– Я.

Козельск был потрясен нашим появлением и особенно нашими рассказами. У меня болела щека, потому что приходилось раз за разом повторять о сожженной Рязани, о том, как город защищался, как много воинов в татарском войске. Я пыталась сказать, что это не татары, а монголы, но меня почему-то не слушали.

Зато с удовольствием слушали рассказы о героизме Евпатия Коловрата и его дружины. Стало не по себе, внимают, раскрыв рты, словно мы сказки рассказываем, а не страшную быль, которая завтра может повториться в Козельске.

Лушка, конечно, больше всего ахала по поводу моей раны. Отец хмурился, а для Анеи главным было то, что я жива. Тетка сурово высказала за то, что осталась, а не ушла, как обещала.

– Если бы не Вятич, что с тобой было бы?

– Сдохла бы.

Обе сестрицы вытаращили на меня глаза, я усмехнулась: стала грубо разговаривать? А вы повоюйте с мое, посмотрим, останется ли у вас хоть чуть вежливости.

Но самое большое потрясение все испытали даже не от мужской одежды, в которой я явилась, не от раны на щеке, а от моих стриженых волос. Я настолько привыкла к короткой стрижке (если мое орудование ножом можно назвать стрижкой), что сняла шапку, не задумываясь. Все замерли, первой отреагировала Лушка:

– Ой, Настя… а где… коса?

Я вдруг вспомнила, что отрезала ее, дернула плечом:

– Отрезала в Рязани. Там убили всех, понимаете, всех, осталась только я, и то случайно, просто упала со стены на трупы и оказалась ими завалена. Потом сидела в обнимку с мертвяками три дня, пока татары из города не ушли, а потом пробралась на Николин двор и увидела перебитыми всех. Там же убила татарина, отрезала волосы и дала слово, что буду Николой до тех пор, пока не убью всех татар.

Челюсти и глаза моих родственниц вернулись на место не сразу. Теперь они уже просто не знали, на что сначала обращать внимание – на мою прическу а-ля воробей, на жуткие рассказы о защите и сожжении Рязани или на то, что я сидела с трупами несколько дней.

Анея шагнула ко мне:

– Бедная девочка, сколько же ты вынесла…

А мне самой это самое сидение с трупами казалось таким давним, словно прошел не месяц, а все десять лет. Потом была еще дружина Коловрата. Когда мы очень успешно били татар, так успешно, что им пришлось развернуть против полутора тысяч человек целое огромное войско и даже бросить камнеметные машины! Хотелось рассказать именно об этом, о том, что Батый испугался нас, что татар можно бить, пусть не в поле, пусть не всех сразу, но хотя бы тысячами, сотнями или просто десятками, но бить.

Это же я постаралась объяснить и отцу. Тот был в ужасе от моего вида – шрама и коротких волос, а по поводу битья татар покачал головой:

– Вы с Вятичем словно сговорились. Он так же твердит.

– Да не сговорились, а воевали вместе. Вместе в снегу ночами сидели, вместе татар рубили, вместе каверзы придумывали.

– Настя, каково слушать про твои бои… Андрей сказал, что ты на лучшем счету у Евпатия Коловрата была. И татар с десяток уничтожила.

– Больше. И в Рязани нескольких. Но у Евпатия все так воевали, иначе татары бы нас не испугались.

– Как поверили-то, что ты парень?

– Вятич помог.

– Я с него спрошу еще! Это надо же придумать – девку в парня переодеть и воевать заставить!

– Заставить? Попробовал бы не дать! Первого татарина я обварила кипятком на стене, другому вспорола ножом горло, еще двух зарубила, прежде чем меня саму столкнули вниз. А потом убила еще одного, когда он чуть не убил меня уже в мертвой Рязани. Знаешь, отец, что самое страшное? Там не было белого снега, только черный и красный. Разве я могла после этого просто вернуться в Козельск? Я взяла меч, отрезала косу и назвалась Николой, поклявшись убивать и убивать этих гадов, пока смогу держать меч в руках.

Сзади раздался всхлип, мы даже не заметили, что в открытой двери стоят наши женщины и тихонько слушают. Все же мои рассказы отцу были куда жестче, чем им. Не могла же я Лушке рассказывать о том, каково это – пропороть горло человеку засапожным ножом. Или видеть, как вылезают на лоб глаза у ошпаренного мной татарина на стене. Или как вытаскивать меч из живота убитого врага.

Кажется, отец понял, что Вятич просто не мог не взять меня в дружину. Во всяком случае, Вятичу он ничего высказывать не стал, я потом нарочно расспрашивала сотника.

Привыкать к мирной жизни оказалось довольно трудно. Я не стала снимать мужскую одежду, только выстирала и напялила снова, и шапку почти не снимала, разве что дома, когда видели только мои. У Трофима тоже от моего вида был шок, он долго крякал, вспоминая мою косу, разводил руками:

– Ну, оно, конечно, что ж…

Следующей сложностью с отцом снова оказался вопрос о моем замужестве. Увидев перед собой Андрея, он, кажется, едва не рухнул. Раненая стриженая дочь и ее жених рядом. Но когда Андрей стал хвалить меня как воина, сердце воеводы чуть оттаяло. Однако как теперь выдавать замуж вот этакое взъерошенное сокровище?

– А никак! Я не собираюсь замуж за Андрея Юрьевича. Но не потому, что он меня не берет, а потому, что он женится на Лушке, а я пойду замуж за князя Романа Ингваревича!

Анея блеснула глазами:

– Успела сговориться?

– Да.

– Ты поэтому в Рязани сидела?

– Да.

– Подожди, подожди, за какого князя? – прищурил глаза отец. Такого поворота событий он явно не ожидал, дочь оказалась не только строптивой, но и шустрой. Оставили на полмесяца без пригляда, успела повоевать, от одного жениха избавиться, а другого завести.

– Романа Ингваревича Коломенского.

– Это как же?

– А вот так. – Я вздохнула. – Если, конечно, живы останемся и я, и он.

– Что говоришь-то?! Что дурное говоришь? Он останется жив, только как его теперь искать?

– Если останется, то приедет в Козельск.

– Тебя сватать? – взвилась сестрица.

Интересно, почему она почти не обратила внимания на то, что ее саму тоже будут сватать? Переведя глаза на тетку, я поняла – Лушка просто в курсе дела в отношении Андрея. Ну ничего себе! А разыгрывали тут передо мной историю с моим будущим замужеством… Может, Анея меня нарочно в Рязань повезла, чтобы кого другого найти взамен Андрея? От тетки всего можно ожидать.

Странно, там далеко на Оке шла война, ржали кони, лязгало оружие, лилась кровь, кричали и умирали люди, а здесь, в Козельске, мы вели разговоры про сватовство и смену женихов. Бред!

– Пока все не закончится, ни о каком замужестве речи не может быть!

– Да кто спорит-то? – почти обиделась тетка.

Нет, они не могли понять всего надвигавшегося ужаса. Они не готовы к такому, они спят, как спала я, пока не увидела перед собой татарскую конницу и не завизжала во все горло от страха. Только бы не было поздно, когда проснутся. И словно услышала голос Вятича:

– А мы на что?

Я твердо решила завтра же начать активную агитацию за то, чтобы стряхнуть сонную дурь.

Дружина Романа Ингваревича действительно свернула по какой-то речке, потом были еще речки, лесная дорога, потом снова река, а потом уже наезженная дорога… Живач махнул рукой на восход:

– Там Рязань, а нам направо.

Вздохнув, повернули направо.

Живач знал свое дело, в середине четвертого дня они уже въехали в сосновый лес, здесь Роману ничего объяснять не было нужды, он сам знал, что за лесом Жиздра и Козельск.

Только теперь князь вспомнил о Насте. Где она, уехала ли, доехала ли, жива ли? Эта беспокойная боярышня могла остаться в Рязани, с нее станется. Роман нутром чувствовал необычность девушки, она словно бы и своя, русская, родная, а вроде как чужестранка. Анея сказала, что эти странности после падения с лошади. Мало ли кто с кобыл падает, не всем же после того будущее открывается. Но какой бы ни была странной дочь козельского воеводы, князь понимал, что ни забыть ее, ни смириться с ее замужеством с Андреем не сможет.

Где сам Андрей-то? Фома, примчавшийся от Евпатия, был настолько плох, что его пришлось отправить в весь, чтобы отлежался. Про Евпатия рассказал, а про Андрея Роман и спросить не успел. Евпатий умница, как почуял, что дальше людей терять будет впустую, молодежь с кем-то в Козельск отправил. Верно, ни к чему молодежь зря класть, она еще пригодится с Батыем биться, татары на Руси не на день, эти пока все не пройдут, не уйдут с Земли Русской.

«А мы, что ж, позволим им всю Землю Русскую пройти?!» – возмутился сам с собой Роман Ингваревич.

Все это время он старательно гнал от себя мысли и о девушке, и о том, кто остался жив, а кто нет. Видел, как рвались татары к воеводе, как посекли его, как радовались, видно, и впрямь им не давал покоя стяг самого Романа. Это позволило князю выскочить на какого-то хана, по обличью понятно, что не сотник, скорее темник. Удачно получилось всадить в него копье Коловрата! Возникшая паника дала возможность рвануть всей дружине. Конечно, прорвались не все, но многие. И теперь за Романом к Козельску подходила довольно большая сила.

Знать бы только, куда после Коломны пойдет Батый. Если на Владимир, так там великий князь, ему есть кем обороняться, а еще лучше, если войско поделится, тогда их разобьют по частям. Только бы не бежали, как Всеволод Юрьевич…

Про себя и своих людей Роман знал, что переведут дух в Козельске, поймут, куда пошел Батый, подновят оружие, наберут новых стрел – и снова в бой, где бы татары ни были.

Они выскочили на берег, когда уже начало темнеть. Роман глянул на стену Козельска и замер. Нет, этого, конечно, не могло быть, но как же хотелось, чтобы было именно так: на стене стояли невысокие фигурки, не то два паренька, не то две девки… Сердце-вещун крикнуло: «Настя!», а разум возражал: «Не обманывай себя».

Князь сделал знак, чтобы остановились, в Козельске послышался набат, пусть поймут, что свои, не то могут встретить стрелами… Лед на Жиздре прочный, да только глядеть надо в оба. Князь хорошо помнил, что воевода Федор Евсеевич любитель под снег лошадиную погибель – чеснок – накидывать. Отправил вперед троих, чтобы покричали, что свои. Но там – видно – и так поняли бы, со стены приветно махали.

Сердце с утра не давало покоя, оно словно рвалось куда-то. Шрам еще не поджил и сильно болел, Вятич разводил руками:

– Терпи, Настена, если дам попить, чтоб не болело, спать будешь, но заживать станет дольше.

Анея подтвердила и добавила:

– А ты в тереме не сиди, пусть ветерком обдувает, скорее затянет.

Этого еще не хватало, чтоб я перед всем Козельском своим уродством хвастала!

Но в тот день я отправилась вместе с Лушкой на стену, смотреть в сторону Оки – не едут ли. Если князь будет уходить к Козельску, то по Оке, как же иначе? Поэтому мы проглядели появление всадников из леса. Первой заметила Лушка, она просто была не в состоянии даже стоять спокойно, потому повернулась к Жиздре и вдруг заорала не своим голосом:

– Вон! Вон!

Моя рука невольно потянулась к ножнам за мечом. Но, оглянувшись туда, куда показывала Лушкина рука, я чуть не вскрикнула. Там была дружина Романа и сам князь впереди. Даже не разглядев глазами, я узнала сердцем!

На звоннице загудел набатный колокол, на стену бегом взбирались дружинники, бежал Вятич. Чтобы козляне не успели испугаться, я заорала со стены:

– Наши едут! Князь Роман с дружиной!

Сначала была радость, но потом пронзило понимание, что им просто удалось снова прорваться сквозь татарские ряды, значит, битва проиграна? А чего ты ожидала, ведь под Коломной русских разбили? И вдруг… Мои ноги подкосились, Лушка едва успела удержать, потом подхватил Вятич:

– Ты чего?

– Там Роман?

– Да.

– Его голову должны были принести Батыю на острие копья.

Лушка, услышав такие речи, ахнула:

– Кто?!

А Вятич спокойно пожал плечами:

– Значит, не все так, что-то можно изменить.

Я вцепилась в его руку. Неужели прошлое все же начинает меняться?! Это давало такую сумасшедшую надежду, что стало даже страшно. Сотник почти грустно покачал головой:

– Только в частностях.

Мы не обращали внимания на таращившую глаза Лушку.

Вятич помог мне подняться.

Внизу навстречу князю с остатками его дружины уже выехал Андрей. Они о чем-то говорили у воды, потом Андрей кивнул в сторону стены, где стояли мы, Роман поднял голову, явно ища глазами меня среди высыпавших туда козлян. А у меня начала расти паника, я же совсем забыла о своем шраме, что если он оттолкнет Романа?! Конечно, оттолкнет, кому приятно смотреть на девушку, у которой общипанный вид и рубец на щеке? На глаза от отчаяния выступили слезы.

Немного погодя князь со своими воинами был уже в крепости. Им навстречу вышел отец, они обнимались, тоже о чем-то говорили, а я поспешила в дом, не в силах бороться со своим отчаянием. Лушка шлепала следом, не зная, чем меня подбодрить.

Мысли были хуже некуда. Роман не бросился сразу ко мне. Что это могло значить? Забыл? Передумал? Или Андрей успел ему сказать о том, что случилось? В любом случае это означало крах всего. Да и без рассказов что я из себя теперь представляла? Таких невест не бывает.

Но я вскинула голову, если бы снова пришлось обрезать волосы и получить ранение, но воевать в дружине Евпатия Коловрата, я поступила бы точно так же. Горько, конечно, но променять боевое братство и возможность мстить за погибшую Рязань на счастливое замужество я не могла. Пусть я не выйду замуж, пусть я останусь девой, Девой Войны! Это моя судьба, и мне не надо иной!

Я не замечала, что Лушка вглядывается мне в лицо со слезами. Сестрице было меня явно очень жаль, а мне жалко их, не знающих, что такое гибель и смерть, что такое месть, правая, святая месть. Да, месть бывает и святой!

И вдруг дверь распахнулась, и в нашу горницу вошел… Роман. Лушка мгновенно с каким-то писком метнулась прочь. Я поднялась с лавки. Князь подошел ближе, встал передо мной.

Его глаза с болью смотрели на красный шрам на щеке, рука потянулась коснуться и остановилась, словно не решившись это сделать.

Я медленно потянула с головы шапку, волосы привычно затопорщились.

– Видишь, какая я стала…

Губы Романа тронула легкая улыбка, прижав к себе, князь тихонько прошептал в ухо:

– Все равно красивее всех!

– Ну да…

Я все же разревелась.

– Э… э? Мне рассказывали, что ты смелый воин, а ты плакса? Татар не боялась, а меня боишься?

В ответ звучный всхлип носом:

– Я страшная…

– Ты? Когда ревешь, то да. Перестань плакать, я тебя люблю, а волосы отрастут. Зачем обрезала-то?

– Я Никола, взяла имя убитого родственника и косу отрезала, чтобы в дружину взяли.

– Неужели Евпатий не догадался?

– Нет, никто не понял. Мне Вятич помог…

Потом были еще долгие разговоры, Роман рассказывал, как погиб Евпатий Коловрат, как татары были вынуждены бить камнеметами горстку оставшихся в живых дружинников боярина, как один из пяти выживших примчался к Коломне страшно обмороженным, чтобы рассказать все и привезти копье Евпатия, как это копье все же нашло свою цель – убит какой-то важный татарин…

– Это Кюлькан.

– Кто?

– Это Кюлькан – младший сын Чингисхана.

Тут я сообразила, что для них и имя Чингисхана ни о чем не говорит, пришлось объяснять про Потрясателя Вселенной и его детей и внуков.

Рассказ так увлек Романа, что он не сообразил спросить, откуда я знаю про Кюлькана.

Пару дней дружине было решено дать на отдых, а потом предстояло решить, как быть дальше.

Глава 8

Меня вдруг невыносимо потянуло к Ворону. Понимала, что опасно, что могу заблудиться, не найти, все же мы бывали там только летом, а зимой все вокруг выглядит иначе, что могу попасть волкам на обед, наткнуться на рысь или вообще заблудиться навсегда, но пошла.

Улизнуть от Лушки, снова ходившей за мной хвостом, удалось с трудом. Боялась ли? Конечно, но шла почему-то уверенно, а ведь пробираться пришлось по пояс в снегу. Лес стоял совершенно незнакомый, тихий в безветрие, дятел долбил сосну где-то очень далеко, а слышно на всю округу. С большой еловой ветви вдруг ухнул пласт снега, видно, вспорхнула какая-то птица. Пошуршало – и снова тихо…

К собственному удивлению, поляну Ворона я нашла и уже на подходе поняла, что он там, потому что над верхушками деревьев поднимался легкий дымок, видно, волхв топил печь. Раздвинув те самые кусты, которые прятали поляну, я сразу увидела Ворона, явно ожидавшего меня.

– Здрав будь.

– И тебе здоровья. Проходи, гостьей будешь.

О, дожилась, волхв уже гостьей величает, а раньше и разговаривать не хотел. Я вспомнила, что Ворон может читать мысли, но думать все равно не перестала, настолько привыкла к присмотру Вятича, что не обращала внимания, в конце концов, я ничего плохого не думала.

Я остановилась посреди поляны, не зная, что делать и говорить. Зачем, собственно, пришла? А ни за чем, потянуло – и все тут.

– Иди, иди в избу, не мерзни, вся вон в снегу. Я тебя взваром напою.

Нет, Ворон разговаривал со мной явно иначе, чем летом, он не насмехался, был дружелюбен.

– Ты звал меня?

– Звал.

Значит, это был его зов. Ну что ж, посмотрим, что теперь скажет волхв Ворон.

Я старательно отряхнула снег с одежды и обуви и шагнула в избу, низко пригнувшись, чтобы не посадить шишку на лбу.

Внутри было почти темно, во всяком случае, после яркого зимнего дня глаза не сразу привыкли к полумраку, но когда привыкли, я усмехнулась – на лавке сидел Вятич. Дышалось в избе на редкость хорошо, как-то пряно и легко одновременно, голова мгновенно стала ясной и свежей, усталости от пробивания через снега не было совсем.

– Вятич, не мог сказать, что идешь сюда? Я бы с тобой пошла.

– Зачем?

– Но ведь зачем-то я пришла?

Сотник пожал плечами:

– Я не знаю.

А у меня вдруг внутри похолодело, да нет, даже не похолодело, а просто помертвело, мелькнула страшная мысль, что это не Вятич, а какая-нибудь его видимость! Еще мгновение – и я бы набросилась на волхва с кулаками, требуя, чтобы он вернул МОЕГО Вятича! Даже воздух в легкие начала набирать для вопля, но остановил голос Ворона:

– Это Вятич, не пугайся.

Сотник удивился:

– А она испугалась?

– Да, Насте показалось, что я тебя подменил какой-то видимостью. Вятич, а ведь еще чуть – и она меня за тебя растерзала бы.

Глаза Ворона смеялись. Вятич недоуменно переводил взгляд с отца на меня:

– Ты что?

Было непонятно, к кому он обращается, но ответила я:

– Действительно показалось, что это не ты.

– Пойдем на свет, чтобы сомневаться перестала.

– Ни к чему, – волхв поставил на стол большую свечу, стало светло. Излишне светло, даже большая свеча не могла дать столько света. Понятно, волховские штучки, но меня это не беспокоило, пусть себе развлекается.

Присела ближе к горячей печи, все же замерзла, пока пробиралась по снегу.

– Сними тулуп, накрой им ноги, спиной прижмись к печи и руки тоже прижми. Быстрее согреешься.

Вот теперь я узнавала своего Вятича, заботливого и толкового.

Ворон протягивал мне горячее питье:

– Пей.

Питье было вкусным, в меру горячим и отлично согревало. Ворон сел на лавку рядом с Вятичем, и я вдруг подумала, что они совсем не похожи, только глазами, но они здесь у всех голубые или синие, других мало.

– Настя, тебе пора…

– Куда?!

Ворон усмехнулся:

– Появившись на этой поляне впервые, ты просто требовала, чтобы я отправил тебя обратно.

– А сейчас не хочу! Я не игрушка, то сюда, то обратно.

Мысленно усмехнулась: начни еще качать права, напомни, что ты человек, упомяни про гуманное отношение, Страсбургский суд…

– Зачем тебе оставаться, здесь война, опасно, ты и так много сделала и испытала.

– Что сделала? Рязань пала, Евпатия убили, осталось только Козельску пасть и все.

– Настя, ты полгода здесь, хочешь завязнуть еще на полгода?

– Ух ты! Я уже полгода здесь? Даже не заметила, как пролетели.

– Понравилось? – Глаза у Вятича – как всегда – смеялись.

Ворон был более серьезен:

– Сейчас есть возможность вернуться, следующая будет нескоро.

– Ни фига, я еще Батыя не убила! Вот убью, тогда возвращайте!

Кажется, я переорала даже Любаву. Вятич смеялся:

– Видишь, с кем дело иметь приходится?

– Сам притащил, сам и мучайся!

До меня дошло окончательно: тот, кого я так искала столько времени, чтобы вернул меня обратно, все время был рядом. Я приставала к Воинтихе, к Ворону, даже к Анее, а надо было давно догадаться про Вятича. Сказал же Ворон, что владеть мечом научат вместо него, а научил кто? Вятич. И берег меня пуще своего глаза тоже он. А почему берег? Потому что погибнуть моей глупой голове никак нельзя, он обязан меня вернуть в целости и сохранности туда, где взял.

Но если Вятич меня сюда переселил, то в его власти оставить? Я уперла руки в бока:

– Так то, что я здесь, твоя работа? Значит, до тех пор, пока я не убью Батыя, не смей возвращать обратно, слышишь?!

И вдруг Вятич словно сдался, он проворчал:

– Если и оставлю, то не из-за Батыя…

– А из-за кого?

– Ты князю согласие дала?

Я вздохнула:

– Дала.

– Настя, ты о чем думала?

– А вот я останусь и замуж за него выйду, когда Батыя убьем!

Ответом был только вздох.

Потом Ворон занялся моей раной, я не сопротивлялась, полностью доверяя волхву. И не пожалела, на месте раны действительно остался только красный рубец.

Обратно Вятич вел меня совсем другой дорогой, которая оказалась много короче и удобнее. Но он же посоветовал:

– Сама больше туда не ходи, этот путь закрыт. Слышишь, Настя, не рискуй. Я оставляю тебя здесь вовсе не для того, чтобы ты сложила свою буйну головушку где-нибудь в кустах.

– Ты мне поможешь убить Батыя?

– Дался тебе этот Батый, без него заняться нечем?

– Но он разоряет нашу землю и сжигает наши города!

– Настя, это будут делать и без Батыя, куда важнее заставить их из этой земли убраться и научить больше сюда не соваться.

– Как это сделать?

– Надо превратить их жизнь в кошмар, выманить к Козельску и заставить здесь жрать кору с деревьев.

– Как ты их заставишь?

– С голоду. Вспомни, они под Козельском будут сидеть пятьдесят дней. Думаешь, почему? Даже самая сильная крепость не может так долго сопротивляться, надо просто точно рассчитать время, когда их сюда привести.

Я все равно не понимала.

– У Козельска есть месяц, когда к нему не подойти и от него не уйти. Это время половодья. Если загнать татар в эту ловушку, то им придется сидеть и есть кору с деревьев.

– Они конину едят.

– Тем лучше, сожрут своих лошадей, легче их бить будет. Каждая потерянная лошадь – это потерянный всадник. Ты же помнишь, как била коней сама.

Это я помнила, но, оглянувшись вокруг, засомневалась, вокруг стоял укутанный снегом и замороженный лес.

– До половодья еще так долго.

– Как и положено – с конца марта по май. В самом начале апреля вода подниматься начнет, надо успеть до этого времени. Это уже скоро, нам же еще надо догнать, найти, испугать и заставить пойти за собой.

– Вятич… но ведь Козельск погибнет. Неужели это мы приманим сюда монголов, чтобы они вырезали весь город?

– Значит, надо суметь приманить, а город спасти. Вернее, горожан, стены можно и восстановить.

– Все равно я его убью.

– Тьфу ты! Думай вон лучше о князе, чем о Батые.

– Откуда ты про князя знаешь?

– Настя, ты столько раз меня спрашивала, спасутся ли наши под Коломной, что если бы и не знал, догадаться нетрудно.

– А все же знал?

– Анея сказала.

Мы уже пришли, и я встретила настороженный взгляд Романа, ему явно не слишком нравилась моя дружба с Вятичем. Глупый, Вятич мне брат, старший брат, с которым не страшно и очень надежно.

Нам долго рассиживаться нельзя, потому пошел разговор об оружии, смене коней, запасных лошадях, о сборах в дорогу.

– Я с тобой!

– Куда? – изумленно уставился на меня Роман.

– Батыя убивать.

Мне было даже странно, что он спрашивает. Сам-то не на курорт небось.

– Настя, то не женское дело, здесь, в Козельске, жди.

Видя, что я не собираюсь соглашаться, князь даже головой помотал:

– Виданное ли дело, чтобы боярышня воевать ходила?

– Я воевала! Вятич, скажи ему, я же воевала!

Но сотник вдруг тоже помотал головой:

– Настя, Роман прав. В Козельске тоже есть много чем заняться. Будешь вон моих мальчишек учить, пригодится.

– Мальчишек, говоришь? Нет, я поеду вместе с дружиной! У меня боевой опыт, какого у твоих мальчишек нет и быть не может. Я полтора десятка татар убила, не считая тех, что в Рязани. – Мой напор был таким, что князь готов был сдаться, и тут я сама все чуть не испортила, начав уговаривать. – Ну Роман, ну миленький, возьми меня с собой, а? Я правда мечом биться уже хорошо могу, и волосы вон обрезаны…

Анея, не сумев сдержать улыбку, отвернулась. Лушка в этот миг даже шею вытянула, чтобы чего не пропустить, глазами она просто поедом ела князя. Я понимала, что это значит, стоит ему согласиться, и от моей сестрицы не отвяжется тоже. Но я – это одно, а Лушка совсем другое.

Роман, почувствовав мою слабину, тут же дал задний ход:

– Нет, сиди в Козельске.

Но он в отличие от Анеи и Вятича просто не знал, с кем связался, я немедленно уперла руки в бока и заорала:

– Что?! Ты смеешь отказать Деве Войны?!

– Кому? – опешил Роман.

– Да, я Дева Войны!

Глаза Лушки почти покинули пределы ее век, они уже определенно таращились на меня со лба. Но на такие мелочи, как изумление моей сестрицы, в данный момент обращать внимание не стоило. Однако сзади раздался насмешливый голос Вятича:

– А ты разве не Никола?

Я замерла всего на миг, снижать напор нельзя, махнула рукой:

– Одно другому не мешает.

Вятич замотал головой:

– Лучше соглашайся, князь Роман, все равно же поедет.

– А кто ее глупую голову там беречь станет? – усмехнулась Анея.

– Я, кому же еще.

– Ой, Вятич, миленький, береги мою глупую голову, пожалуйста, мне с тобой так спокойно…

– Если ты пообещаешь мне слушаться.

– Обещаю! – Самое идиотское, что я могла сделать, – встать по стойке «смирно» и приложить руку к воображаемому козырьку. Что я и сделала, вызвав полнейшее изумление у всех.

Анея махнула рукой:

– Вот навязала на свою голову.

– Анеечка, миленькая, ты сделаешь для меня оберег?

– А твой где?

– Я… мы Коловрату отдали.

На вопросительный взгляд Анеи Вятич ответил согласным кивком. Роман стоял, переводя взгляд с одного на другого, потом не выдержал:

– Что это вы Коловрату отдали?

– Анея мне оберег против стрел и мечей сделала, я его Евпатию отдала. Кажись, помогло.

Мысленно я отметила, что стала говорить, как все, во всяком случае, дома, в Москве у меня выражения «кажись» не наблюдалось.

– Вот в чем дело… Значит, и у меня тоже… Анея Евсеевна, а еще сделать можешь?

– Сколько смогу – сделаю, но не на всех.

– Настя, но если ты будешь сама под меч головой лезть, никакой оберег не поможет. У тебя цель была, выжить, и оберег пригодился. Он бесполезен для тех, кто зря рискует.

– Вятич, я не буду рисковать зря, обещаю. Я в Рязани слово дала убить Батыя и пока не сделаю это, не остановлюсь.

Роман усмехнулся:

– Так тебя к Батыю и пустили.

– Но ты же убил Кюлькана?

– Батый не Кюлькан, он в бой не полезет.

– Откуда ты знаешь?

– А откуда ты знаешь, что я убил и что это был Кюлькан?

– Знаю!

– Ох и язык у тебя, Настя.

– Вот лучше не спорить, а согласиться меня взять в дружину. Я там болтать не буду! – быстро заверила я.

Собирали нас основательно. И оружие подновили, кому требовалось, и коней дали хороших, я оставила себе Славу, с которой мы подружились, а заводной все же взяла Зорьку. Кобылы между собой не слишком дружили, но я с ними не церемонилась. Главное, что кузнецы день и ночь подгоняли под нас железные маски, которые здесь называли личинами. С моей Микула старался особенно, она не должна была задевать шрам, иначе ношение ее превратится в муку, а рана снова откроется.

Распределив дружинников по десяткам, каждому определяли, что везти из клади, обоза-то не будет, значит, все с собой. На десяток брали медный котелок для варева, еще один чуть поменьше с узким горлом – для взвара, скручивали кожаные, пропитанные жиром, чтобы не промокали, палатки, по одной на десяток, спрячут, если уж очень сильная метель или дождь, в старательно выделанных желудках медвежий и гусиный жир, отдельно вяленое мясо, умопомрачительный запах которого стоял над всем Козельском, в мешочках сушеные яблоки и груши, не все же водичку пить, сушеная рыба, полбяная мука, чтобы было чем варево заправить, и какие-то порошки. Я поинтересовалась, что это, Анея показала:

– Корешки разные сушеные, морковь, репка и травы. Дичину набьете, а вот чтобы не на одной убоине сидеть, вам и пригодится.

Отдельно много раз завернутая соль.

Были травы и для лечения ран и простуды, но это вез уже Вятич, кому же лечить, как не ему? Нашлись и какие-то штыри, по одному на десяток. Оказалось – для костра, чтобы было на что котелок повесить.

Распоряжались всем опытные охотники и воины, много ходившие в походы. Они же дали стрелы не для татар, а для охоты, топоры с собой, чтобы не мечами сучья для костров рубить, и еще много что. Были даже меховые мешки.

– А это что?

– Спать на снегу не следует, ты в такой залезешь – и хрен тебя холод возьмет!

Я слушала объяснения Трофима с усмешкой, спальные мешки получается… Война со всеми удобствами, мы в дружине у Евпатия и близко того не имели, а татар били за милую душу. Вятич возразил:

– Не имели потому, что не имели возможности собрать. Но лес мечами все равно не рубили, топоры, котлы, запасы крупы были. У хорошего воеводы все всегда при себе. Учись.

– Чему, быть хорошим воеводой?

– А хотя бы и так!

– Мерси, конечно, только я лучше за твоей спиной.

Вятич моему «мерси» не удивился (хорошо, что Лушка не слышала), усмехнулся:

– Не получится, мадам. У вас же опыт? Вот и реализуйте, будете десятником.

Если бы он не сказал про десятника, я поинтересовалась бы, откуда он знает такие слова, как «мерси» или «мадам», но Вятич всегда умел отвлечь от ненужных вопросов. Услышав, что я стану десятником, я забыла обо всем остальном.

– Ты с ума сошел?! Какой из меня десятник?!

– А у кого боевой опыт и два десятка татар на счету? Кто у нас Дева Войны?

– Кто будет подчиняться, узнав, что я Дева?

Сотник пробормотал что-то о том, что про деву я бы помолчала и именно это никто проверять не станет, но потом согласился:

– Не стоит всем говорить, что ты не парень, прическу не оценят. Это надо же было так ощипать свою голову! Будешь Николой, скажем, что ты мой племянник, как раньше говорили.

– Ну и что, какой десятник из мальчишки?

– Трусишь? Если страшно, сиди дома.

– Ни фига!

– Тогда в чем дело, десятник?

Я вздохнула, сама ведь напросилась.

– Я хоть в твоей сотне?

– А кому ты еще нужна? – Глаза сотника снова смеялись.

– Я могу не справиться, одно дело – воевать самой и совсем другое – отвечать за людей.

Кивок:

– Если будешь так думать, обязательно не справишься. А о людях думай, как о себе, но во много раз больше. Тогда сможешь предусмотреть все. У тебя будут опытные помощники, советуйся.

– Ты нарочно меня вот так, чтобы пожалела, что осталась?

– Настя, сиди в Козельске, а? Когда придет время, Ворон заберет тебя, а потом и обратно отправит.

Я замерла. Меня душила обида.

– Ты… мне не веришь? Сомневаешься во мне? Я, конечно, трусиха и слабая, но не настолько, Вятич.

– Тогда не истери, а займись сборами своего десятка. Дева Войны, а не интересуется, что ее люди есть будут.

В следующие дни мне действительно оказалось не до вопросов, вернее, я задавала их в неимоверном количестве, но уже не Вятичу, тот только наблюдал со стороны, хитро щуря глаза. Вот значит как? Вы, господин сотник и младший волхв по совместительству, меня проверяете на вшивость? Я вам покажу! Мой десяток будет подготовлен лучше всех и лучше всех станет воевать!

В сотне действительно оказались трое опытных дружинников, много раз ходивших в походы и видевших много боев, в том числе со степняками. Остальные молодежь. Увидев своего десятника, все сначала замерли, но потом пожилой дружинник (как потом оказалось, всего-то пятидесяти лет от роду) согласно кивнул:

– Никола у Евпатия хорошо воевал. А что опыта в походных делах маловато, так мы на что?

Я выжала для своего десятка все, что можно, у нас всех были личины (сказалась личная дружба с кузнецом Микулой), одежда из закромов Анеи, даже мешки меховые почти из соболей. Но это не из-за выпендрежа, а потому, что они легче и места занимали меньше. И овса нашим коням досталось больше, и сбруи были новые, и мечи наточены, как бритвы…

Остановил мои интендантские поползновения Вятич:

– Хватит уже. Или ты собираешься половину Козельска с собой тащить? Используешь личное положение в служебных целях.

– Это плохо?

– Нет, но не перестарайся.

Отец, конечно, был против моего участия в новом походе, но когда увидел, как уважительно со мной разговаривают опытные воины, услышал слова, мол, Никола знатно татар бил, его, кажется, даже слеза прошибла. Во всяком случае, воевода быстро удалился, подозрительно выковыривая что-то, якобы попавшее в глаз.

Он проверил, чтобы я не забыла Анеин оберег, напомнил, что помогает такая защита, только если человек и сам старается уцелеть.

– Я нарочно не буду стараться уцелеть. По дури под стрелы и мечи не полезу, а вот прятаться не буду, иначе и идти незачем.

– Ладно, дочка, коли судьба тебе воевать, воюй. Нет у меня сына, дочь за него, знаю, что имя не опозоришь.

Вятич сделал еще одно очень полезное для меня дело – сменил мне меч на саблю, она куда легче и с коня воевать удобнее. Вообще, мечи на сабли поменяли многие, мы просто опустошили оружейные запасы Козельска. Но никто не жалел и не пенял.

А ведь в городе нашлись те, кто занимался вовсе не подготовкой нашей дружины и даже не Козельска, а спасением собственных пока не шкур, но запасов.

Простой Козельск во главе с воеводой и Анеей собирал в поход дружину князя Романа Ингваревича, а вот Козельск боярский да купеческий собирался сам. Собрались вечером, говорили тихо и тайно, но не об обороне города, а о побеге из него. Конечно, они не посадские, у которых избы так себе, строят не на века, зная, что враги сожгут. Но и бояре свои терема сейчас тоже не жалели, все готовы оставить, только золотишко да серебро увезти.

– Нужно отъехать да пересидеть, пока беда не схлынет. А потом вернемся в город, все новое отстроим. Только куда ехать-то?

– Я слышал, у воеводы дочка, как с кобылы навернулась, странная стала, все про будущее верно говорит. Она про Рязань точно сказала.

– Что нам Рязань, ее вон сожгли.

– Да не про то я. Настасья Анее сказала, мол, людей надо к Смоленску уводить, туда татары не доберутся. Точно не доберутся, там леса непроходимые.

– Чего же непроходимые, коли мы ездим всякий год с товаром? – возразил зажиточный купец Яким Ослядюкович.

– Вы зимой ездите, а татары туда раньше весны не дойдут, вот и завязнут. Али в Новгород надо, туда тоже не принесет, слышно, проклятых.

Новгород совсем не понравился купцам, там и своих торговцев много, они решили двигаться к Смоленску или вообще подальше, к Полоцку. Боярам привлекательнее показался Новгород. Но это не страшно, можно разбежаться кто куда, так даже легче. Главное – успеть.

А еще надо было схоронить свои богатства. Степняки они что, постоят и уйдут, ну, может, пограбят город, пожгут, но ведь сгорят дома, а то, что в землице, останется. Взялись за заступы купцы, причем сами, не доверяя холопам, копали стылую землю, зарывали свои гривны да украшения. Недаром купеческая мудрость гласит, что никому из родни доверять нельзя, ни жене, ни отцу, ни сыну, а только одной земле, коли верно зароешь, сбережет твое богатство.

На двор примчалась запыхавшаяся Лушка. Было раннее утро, но любопытная сестрица давно на ногах, ей нужно знать обо всем, что происходило в Козельске. С ходу бросилась к завтракавшему отцу:

– Бояре удирают!

– Какие бояре, куда?

– У Петра Моисеевича уже и возы уложены.

Отец, хмыкнув, поднялся из-за стола. Анея фыркнула:

– Скатертью дорога!

Я была с теткой совершенно согласна, но воевода решил посмотреть. За ним, конечно, увязалась Лушка.

– Побежали, как тараканы из горящего дома. А пусть бегут, с собой всего не увезут, а нам на прокорм останется. Купцов-то поприжать надо, чтобы хлеб да овес не вывезли. А эти пусть бегут.

Воевода бодрым шагом подошел к растерявшемуся от неожиданности боярину:

– Добрый день, Петр Моисеевич, куда это ты собрался?

– Да вот, решили родичей навестить.

– Где это? У тебя, помню, родичи в Рязани были да в Чернигове. Так Рязань татары пожгли, коли в Чернигов, так подожди чуть, я письмецо князю передам.

– Нет, в Новгород.

– Чего ты там забыл? Опасно ныне по гостям ездить, степняки вольничают, не ровен час попадетесь.

– Тьфу на тебя! Чего говоришь-то?! – взъярился боярин.

– Дело говорю. Сидел бы дома.

– Нет, решено – поеду, – Петру Моисеевичу явно надоело объясняться с воеводой. Но отец решил «добить» боярина.

– А чего в гости со всем скарбом? Куда саней столько?

Вокруг уже, привлеченный шумом, стал собираться народ. Теперь уехать втихаря не получалось, боярин взвился окончательно:

– Да тебе-то что?! Али я твой холоп, что должен ответ держать?

– Да нет, поезжай, я же об тебе забочусь, о твоей безопасности. А то подождал бы, скоро дружина татар бить поедет, так проводят, ты же прямо к ним в лапы торопишься.

– Тьфу! – плюнул боярин, буквально вскакивая в свои сани. Холоп, державший вожжи, получил сильнейший тычок в спину, чтобы поторопился. Вслед боярским саням несся хохот.

– А ты, воевода, не переживай, пусть уезжают. Чем их меньше останется, тем нам легче будет.

Сани с уезжавшими боярами да купцами потянулись, уже не таясь. Но если у бояр их богатство – земля да золото, то купцам труднее, у них многое в товаре. Кое-кто решил не терять времени даром и нажиться на горожанах. Как только начались отъезды, купцы повысили цены на хлеб. Отец созвал вече.

Народ, особенно посадские, чьим трудом и добывалось богатство Козельска, шумел вовсю:

– Вздернуть их на березах – и все тут!

– Мало нам чужих, так свои тати выискались.

Воевода гаркнул, чтоб замолчали. Голос у отца оказался таким, что я невольно вжала голову в плечи. Однако… не ожидала…

– Мыслю так: пусть едут, никто никого держать не станет. И горожанам отъезжать придется тоже, ни к чему свои головы под татар подставлять. Враг больно силен и опасен, Рязань сожгли до кровавого пепла, и нас в случае чего не пожалеют. Но не о том речь. Ехать езжайте, – он повернулся к купцам, настороженно прислушивающимся к его речам, – только без запасу. Злато, серебро, меха, все ценное с собой берите, а вот ни зерно, ни что другое мы вам не дадим.

– Не имеешь права!

– Князю жаловаться будем!

Отец поднял руку:

– Жалуйтесь, придет время – отвечу. Но только нынче лавки все открыть и все раздать. А вам, – теперь он обратился уже к горожанам, – больше надобности не брать. Особо в посад не тащить, все одно, сгорит. На том и порешим. Проводим дружину, начнем город к осаде готовить, людей уводить, ни к чему детям да старикам тут оставаться. Да бабы тоже пойдут. Но это после, а ныне всем, кто уйти желает сам, – дорога открыта. Кто останется, уже самовольничать не будет, поступать станет, как скажут.

Народ поддержал воеводу. Про бояр и купцов словно забыли. Уезжают? Пусть. Всего с собой не увезут, а что останется, будет для городской надобности.

Из Козельска в разные стороны потянулись доверху груженные сани, каждый норовил увезти как можно больше. Дружинники только зорко следили, чтобы не вывозили зерно и овес.

Но не все оказались такими, купец Вукол подошел к воеводе, протянул огромную связку ключей:

– Не суди строго, Федор Евсеевич, уеду. Страшно оставаться. А весь мой запас тут, только используй с толком, чтобы не растащили по ларям просто так.

У Вукола была хлебная торговля, соль и еще кое-что по мелочи, потому дар богатый. Конечно, он не мог увезти с собой, но и жалеть не стал. Воевода принял дар с благодарностью. Вукола и еще троих купцов, отдавших все городу, провожали совсем иначе, чем боярина Петра Моисеевича, им желали доброго пути и звали возвращаться, когда все успокоится.

Я наблюдала за всеми этими сборами и отъездами с болью. Анея, видно, заметила, поинтересовалась:

– Ты чего?

– Рязань так же собиралась. И уезжали быстро, но бездумно, не верили в смертельную опасность.

Тетка чуть подумала, потом покачала головой:

– Пока уезжают богатые, те, кому есть куда и на что. Когда вас проводим, займусь отъездом остальных. Там разговор другой будет, Настасья.

Тетка звала меня важно: «Настасья», и даже Лушку стала величать Лукерьей. Сестрица, не привыкшая к такому обращению, она сроду для всех Лушка, сначала даже не откликалась, но мать быстро объяснила, что засватанной девице не пристало быть Лушкой, точно дворовой девке.

Но вот сборы закончены, мы отдохнули, пора и в путь. Провожали нас строго, но слезно. Даже Трофим прослезился:

– Ты… это… Настасья, без надобности не рискуй. Ты девка красивая, хотя теперь и меченая, волосы отрастут, ежели голова будет… Голову сбереги.

Я вдруг подумала, что он интересно сказал, одновременно бестолково и толково. Если будет голова, то волосы на ней отрастут.

– Непременно отрастут, дед Трофим. Ты меня еще с косой увидишь и на свадьбе моей погуляешь.

– Охти тебе, Настасья. Бедовая ты девка, право слово.

Лушка долго не могла меня отпустить, все лила и лила слезы, пока на нее не прикрикнул Андрей (вот кого кроме Анеи сестрица слушалась беспрекословно!). Мы прощались во дворе, чтобы не обниматься на глазах у дружины, ведь в ней мало кто знал, что я девка.

Анея внимательно вгляделась в лицо:

– Оберег не снимай и голову зря не подставляй. Вятич поможет.

Кто бы сомневался, что Вятич поможет. Тетка вздохнула:

– Не дело затеяли, но вы оба упрямые, не свернешь. Ладно, поезжай, удачи тебе!

С отцом пришлось прощаться перед всеми, потому сантиментов не было вовсе. Воевода всем пожелал воинской удачи и возвращения.

Вот команда князя Романа – и мы уже на конях, горожане со слезами смотрят нам вслед, а копыта цокают по мосту из северных ворот. Когда мы вернемся и вернемся ли вообще? Надо вернуться, нам еще защищать Козельск, к которому мы должны (вот бред!) привести полчища монголов.

Но у меня почему-то в ушах звучала песня про Марусю со слезами из кинофильма про Ивана Васильевича, которую стрельцы распевали, уходя в поход: «Маруся… от счастья слезы льет, как гусли, душа ее поет… Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье!» Марусь в Козельске я что-то не помнила, а вот Лушка слезами мое оружие облила серьезно, сестрица так и не смогла поверить, что я билась мечом или колола копьем. Все рассказы об обороне Рязани и о боях в дружине Евпатия Коловрата воспринимались ею как сказка, происходившая с кем-то другим, даже шрам не убедил. Война – это так далеко и неправдоподобно…

Я подозревала, что в Козельске и вообще на Руси так много похожих на Лушку даже среди князей, для кого степняки просто набежники, достаточно спрятаться за крепкими стенами и отогнать противных меткими стрелами. Куда они денутся, постоят, пожгут посады и уйдут. Так всегда было, с чего бы теперь меняться? Свои, русские, часто жгли и разоряли куда сильнее, и в полон уводили, и убивали тоже. Мало кто понимал, что эти степняки способны не просто окружать города и жечь посады, а разбивать стены и просто вырезать всех от мала до велика. Только опыт уничтоженных Рязани, Пронска и других городов хоть чему-то научил. Но сколь же горькой была эта учеба!

Козельск остался позади, пока можно, мы держали строй, хотя, конечно, без песни про всяких Марусь. Я заметила, что Вятич искоса наблюдает за мной и моим десятком, но подавать вида не стала. Ничего, мы ему еще покажем, на что способны.

Первое время шли неразграбленными местами, в деревнях рассказывали о татарах, советовали по возможности уходить в леса. Но русский мужик не перекрестится, пока гром не грянет, слушая нас, ахали, качали головами и оставались на местах. И было понятно, что пока на околице татарские разъезды не покажутся, никто ничего делать не будет.

Но дальше пошли уже деревни, в которых попадались беглецы из разоренных мест, там слушали куда внимательнее и прикидывали, сейчас бежать или время еще есть.

Теперь нам предстояло решить, как идти самим, ведь татары разделились, часть ушла грабить Владимир и окружающие земли, потом русские дружины во главе с великим князем оказались биты на Сити, а потом Батый со своими туменами осадил Торжок, а другие царевичи рассыпались, как горох, по всей Руси, с той разницей, что горох собрать можно и он никому беды не приносит, а этих проклятущих еще поймай… Но искать очень не пришлось, они так наследили, что захочешь пройти мимо, не пройдешь. Только мы в отличие от монголов разделиться не могли, не так сильны, поэтому выбирать пришлось одно направление.

У меня перед глазами не раз вставало широкоскулое лицо с перепуганными глазами, которое я когда-то расцарапала во сне. Я должна его убить, просто обязана! Но для этого нужно до Батыя добраться.

Меня вполне поддерживали остальные. Ордынцев мы догнали довольно быстро, их было слишком много, чтобы потеряться даже на просторах Руси. Кроме того, эти сволочи оставляли за собой выжженную пустыню, можно было идти от деревни к деревне по их следу, не боясь сбиться. Пока Батый и его царевичи шли не облавой, а несколькими рукавами, их следы были хорошо видны. Оставалось только определиться, за кем гоняться.

Тут мнения разделились. Я, конечно, требовала Батыя и только Батыя, но кто я такая для дружины. Решали все князь и сотники. Роман Ингваревич твердил, что главное – заставить монголов повернуть от Игнач Креста обратно, не дойдя до Новгорода, а потому нам нужно туда. Вятич, поддерживая меня, настаивал, что без Батыя они на Новгород не пойдут, потому если задержать самого Батыя, то мы просто вынудим остальных прийти на помощь своему хану, как уже было с Евпатием Коловратом, когда Батыю пришлось развернуться и потерять несколько дней.

В этом был свой резон, и с Вятичем согласились, тем более мы знали, где Батый, а вот остальных еще нужно догнать.

И все-таки первыми, на кого мы налетели, были тумены Гуюка. У него оказались тоже ребята нехилые и страшно злые, потому что им не досталось большой добычи. Про добычу мы поняли только потом, а злость почувствовали сразу. Вот когда пригодился наш опыт ведения партизанской войны, приобретенный у Евпатия. Снова был волчий вой по ночам, дикие крики из темноты, взбесившиеся кони и еще вопли татар, которые упорно повторялись, но понять которые мы не могли. Что-то про урусов. Похоже, нас уже основательно боялись.

Разъяснил все булгарин Булат, воевавший в нашей дружине. Оказалось, татары орали «железные урусы». Вообще-то, наша дружина временами производила страшное впечатление. Дело в том, что в Козельске для некоторых сделали личины, не всем, конечно, кому успели. Мою Микула подогнал так, что я иногда забывала ее снять. Лица оставались закрытыми, и это жутко смотрелось, особенно какой-нибудь лунной ночью, когда из леса вдруг показывались этакие монстры с железными головами и начинать выть по-волчьи или орать непонятные команды.

Наши наскоки были исключительно успешными, мы вынудили тумены Гуюка остановиться, но вызывать полностью огонь на себя не рискнули, Евпатий, делая это на Оке, понимал, что погибнет, а нам погибать нельзя, нужно еще выманить татар на Козельск.

Потому, основательно попугав кешиктенов Гуюка, мы все же направились к Торжку.

Я так и воевала десятником в сотне Вятича. Вятич поручил мне троих опытных воинов еще из евпатьевских и шестерых желторотиков примерно моего возраста. Банда, надо сказать, получилась еще та. Я обучила парней орать «Й-е-ха-а!» во время нападения, пользуясь тем, что они не в пример своему десятнику отменно владели луками, показала, как когда-то нападали скифы и амазонки, и мы имели немалый успех, без конца придумывая какие-то пакости против татар. Вятич уже куда меньше следил за мной лично, видно, поверив в то, что от нечаянной стрелы меня убережет Анеин подарок, а по-глупому я лезть не стану сама.

Я действительно превращалась из глупой девчонки в настоящего воина. А почему бы и нет, амазонки же могли воевать, и весьма успешно. Правда, они готовились к этому по много лет, а я только-только освоила воинскую науку, да и то луком не владела: не хватало силы в руках. Чтобы не было ненужных вопросов со стороны остальных воинов, объяснили, как и дружине Евпатия: у Николы ранена рука, потому лук не натянуть.

Конечно, на привалах, во время отдыха, я старалась быть рядом с Вятичем. Мой десяток не обижался, они-то знали, кто я, но стойко молчали. Для всех я Никола, это вопросов не вызывало. Проблем, конечно, было много, ведь ни помыться, ни, простите, в туалет не сходить, чтобы не выдать себя. То и дело приходилось прятаться в кустах. Смех и грех, как говорила Анея.

Наш десяток дважды загонял татарских коней в болото и один раз заманил туда целую сотню. Конечно, не вся сотня, но пара десятков татарских всадников завязла в болотной жиже. По крайней мере, коней погубили, а что такое татарин в лесу без лошади? Его можно бить запросто. Один из моих дружинников был опытным охотником и бил из лука на большом расстоянии очень точно. Дважды нам удавалось, подобравшись ночью довольно близко, сбивать татарские шесты с навешанными на них хвостами и уходить. Правда, во второй вылазке Лутчич сам оказался попятнан татарской стрелой, Вятичу пришлось приложить немало усилий, чтобы справиться с его раной без последствий. На некоторое время самый меткий стрелок был выбит из обоймы, это не мешало ему учить молодежь и ходить вместе с нами в новые вылазки, только луком не пользовался.

Татары уже поняли, что это не просто наскоки маленьких группок ушедших в лес жителей деревень, после нескольких наших успешных наскоков они осознали, что позади откуда-то взялась новая дружина. Вот вам, трепещите, проклятые! Не будет вам, иродам, покоя на Русской земле.

А к нам прибились местные жители, как когда-то к Евпатию Коловрату. Бородачи знали каждый куст и ложбинку и были очень полезны в организации всяких каверз, это они подсказали скрытые под снегом болота и положенные гати, они толково объясняли, как и куда можно заманить всадников Гуюка.

Татарские кони все так же пугались волчьего воя, но теперь никак не получалось устроить волчий террор. Если на Оке нам с Вятичем удавалось навести волков на татарских лошадей, то здесь это не получалось с первого дня. Мы не сразу поняли в чем дело, объяснил местный житель: ушли лоси, разбежались зайцы, в лесу почти нет живности, потому ушли волки, лисы, рыси, им не на кого охотиться. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что татарам скоро нечего будет жрать, плохо, потому что волки не могли нам помочь. Поразмышляв, я решила, что хорошо, без волков справимся, а голод, как известно, не тетка, быстрее повернут обратно.

Глава 9

Бату-хан со своими кешиктенами остался у Торжка зализывать раны. Снова маленький город оборонялся дольше и упорнее больших, снова потеряли много людей и ничего не взяли, разрушив стены и перебив жителей. Эти урусы брали за свои жизни слишком много ордынских, если так воевать еще год, то можно остаться только с кебтеулами, безо всякого войска вообще. Сначала хана не слишком беспокоили потери, росла добыча и уменьшалось количество претендующих на нее. Бату, правда, предпочел бы, чтоб не один Кюлькан получил удар копьем, а еще и Гуюк с Мунке, но те жизнями не рисковали.

Остальные царевичи повели свои тумены в сторону большого богатого Новгорода. Выговорить это название не мог никто, называли просто «город». Знали, что там богатые купеческие запасы и сам город тоже богат, но у него крепкие стены и сильная дружина, да и горожане оружие в руках держать умеют.

Остановились в урочище, которое урусы звали Игнач Кере-сете. Пришедшие первыми топтались на месте, поджидая остальных, потому что был назначен общий совет.

Царевич Гуюк был зол необычайно, ему досталось брать Переславль на Плещеевом озере, город одолели трудно, а добычи оказалось очень мало, горожане все, что не смогли заранее унести в непролазные для конницы места, сожгли или порубили. Вообще, вот эта готовность жечь и портить свои собственные дома, вещи, даже хлеб, только чтобы не достался врагу, ужасала татар. Многие города просто не стоило брать, когда рушились стены, за ними оказывались женщины и дети, а все стоящее попросту уничтожено. Мужчины прятались в лесах и нападали при любой возможности. Захваченные в первых городах Елисани и Проне-секе пленные отказывались работать на своих хозяев, отказывались лезть на стены. Теперь редко какую деревню удавалось взять неожиданно, Русь привычно снялась с места и ушла в леса, с плачем и стенаниями пустив под нож скотину, которую в лесу нечем кормить. Зато сено сгорало, чтобы не досталось татарским лошадям.

И все равно добыча была очень богатой, в городах много золота, дорогих тканей, мехов, шуб, красивой, хотя и непривычной одежды, много красивых девушек, которым просто некуда оказалось бежать… Но все это ничего не стоило по сравнению с отсутствием кормов, прежде всего для лошадей. Орда хорошо пограбила города, оставшиеся почти без защиты дружин, но каждый из них давался с трудом, время шло, и зима катилась к окончанию даже на этой суровой холодной земле. Что будет, когда все вокруг развезет? Захваченные или подкупленные люди говорили, что весной вода разольется так, что в сторону от дороги и ступить нельзя, потому как болот много.

Что такое болото, уже знал каждый тумен. Во всех даже не туменах, а в тысячах были погибшие в этих проклятых местах. Лед там оказывался некрепким, он проваливался под копытами коней, и воин вместе с лошадью попадал в плен к этой жиже. Вытащить из нее удавалось редко кого, чаще всего лошадь гибла и спасался только всадник, и то если очень повезло и рядом оказывались те, кто мог помочь. Не один раз проваливались сразу несколько человек или те, кто приходил на помощь.

Хорошо хоть урусы почти перестали сопротивляться, небольшие группки сумевших уйти из городов не в счет, их легко отбивали заградительные тысячи. Теперь ордынцы уже не вспоминали с ужасом бессмертного Еупата или эмира Урмана, радуясь, что его голову принесли на копье.

В урочище подтягивались последние тумены, Бату-хан решил не вести туда своих, но прислал брата Орду как своего представителя, словно давал на откуп решение идти вперед на богатый город или вернуться в степи. Хитрый этот Бату, ему досталось богатство Елисани и столицы урусов, а надежда легко взять лежавший впереди богатый торговый город была невелика, небось, подождет, пока урусы ослабеют, и тогда явится наблюдать за окончанием осады. Шакал проклятый! – злился Гуюк, но сам тоже не спешил. Его разведка сообщила, что в урочище собрались уже почти все. Ничего, подождут, пусть поймут, что он, Гуюк, тоже чего-то стоит. Почему глупому Бату можно вообще не приезжать на совет, а он, царевич, должен спешить?

Царевич чувствовал себя плохо, чтобы заглушить злость, он очень много пил, и потому дурнота не проходила неделями, во рту было уже привычно гадко, а правый бок колол так, что не повернуться. Но Гуюк никак не связывал свое дурное самочувствие с пьянством, считая, что это из-за дурной урусской еды и воды, а также из-за чьих-то попыток его отравить. Чьих? Конечно, старается Бату-хан! Гуюк ему мешает, он соперник в монгольском войске, но этот внук Потрясателя Вселенной не может просто убить или отравить двоюродного брата, потому травит постепенно, чтобы сказали, что виновато большое количество выпитого кумыса. Глупец! Гуюк пил кумыс в таких количествах всегда, сколько себя помнил, но никогда раньше бок так не колол. Мутило на следующий день, но не болело же.

Царевича уже не радовали ни красивые девушки, взятые в урусских селениях, ни обильная еда, ни много золота, ни меха… Золото надоело, девушки были непослушными и так и норовили либо укусить, либо расцарапать лицо. Сначала это нравилось, брать силой женщину тоже удовольствие, но потом надоело, хотелось ласки и нежности, а уруски словно бешеные кошки. В меха мигом набралось немыслимое количество вшей и блох, которые страшно досаждали. И почему у урусов этого не было? Все чаще Гуюк сбрасывал красивую шубу из-за того, что тело под ней просто заедали эти противные ползающие твари. Расчесы сплошь покрыли никогда не мытое тело, несмотря на мороз, пришлось надеть китайские шелка, в которых эта гадость не водилась в таких количествах. Но в шелке холодно, он то и дело грелся у очага, что тоже не добавляло настроения.

После второй битвы с урусами Бату разделил войско, считая, что идти всем вместе – просто терять время. Действительно, огромное войско было неповоротливым, к тому же в городах оказывалось слишком мало добычи для многих воинов сразу. В результате деления три рукава пошли каждый своим путем, договорившись встретиться в определенном месте. Гуюк не собирался запоминать, где это, у урусов такие названия, что язык сломаешь, а он надеялся, что язык еще пригодится, Гуюк верил в свое будущее, верил, что не напыщенный Бату, а он сядет на трон Великого хана в Каракоруме, когда отцу придет время уходить к предкам. Но пока приходилось мерзнуть в урусских землях, торопя дни и солнце, которое нескоро растопит эти снега и льды. А еще надеяться на большую добычу в каждом следующем городе.

Совсем недавно тумены царевича штурмовали город с длинным названием на берегу красивого озера. Наверное, красивым оно было, когда тепло, но во время жестокой метели ничего красивого в округе Гуюк не увидел. Может, просто был слишком зол на непокорных горожан? Все эти урусы одинаковы, они не могли размышлять достойно, не желали идти в монгольское войско, предпочитая гибнуть.

Гуюк не желал видеть никого из своих сородичей, ведь придется рассказывать, какую взял добычу, а та была совсем невелика. Насмешливые взгляды царевичей Гуюку никогда не нравились, он и так считал, что Бату нарочно отправил именно его тумен на паршивый городишко, где просто нечего было взять. От раздражительности бок справа колол еще сильнее. Шаман сказал, что это от слишком большого количества кумыса и еды. Гуюк прогнал глупого шамана, он всегда пил и ел именно столько, но раньше же не болело.

Царевич разглядывал большую баранью лопатку, пытаясь понять, все ли мясо обгрыз или есть еще что-то, когда в шатер заглянул кебтеул с докладом, что прибыл вестник от заградительной тысячи.

– Ну что еще? – поморщился Гуюк. Поесть спокойно не дадут. Заградительная тысяча позади, какие вести могут быть оттуда? Из леса вышли пара десятков урусов и пометали стрелы, ранив двух лошадей? Он так и держал обглоданную лопатку в руке, когда на полу распластался весь забрызганный грязью гонец.

Его вид возмутил Гуюка, хотелось крикнуть, чтобы вышвырнули прочь этого наглеца, являться в шатер к царевичу, не отерев грязь с сапог! Но сказать ничего не успел, гонец выдохнул единым порывом:

– Тысяча побита, хан.

– Что?!

– Уничтожена… там… эмир Урман с урусутскими всадниками.

Гуюк даже икнул с перепугу. Несколько мгновений он смотрел на гонца, не веря своим ушам и даже не осознавая произнесенного полностью, потом вскочил, метнув лопаткой в бедолагу:

– Ты лжешь! Эмир Урман убит, его голова на копье!

Гонец осторожно приподнял голову от пола, но лица поднять не посмел:

– Он снова живой, хан. Бог Сульдэ даровал ему новое тело. И с ним железные урусы.

– Прочь!

Гонец спешно выполз из шатра, постаравшись, однако, не задеть ногами порог, но это не удалось, от окрика Гуюка он дрогнул и все же задел неприкосновенное. Каждый знает, что ждет того, кто заденет порог жилища. Если после принесенной вести у него и теплилась надежда сохранить жизнь, то теперь не осталось никакой. Но хан был настолько потрясен сообщенным, что не заметил оплошности гонца, да и о нем самом забыл.

Бог войны Сульдэ снова даровал жизни урусским багатурам, и они напали на тысячу Улагу, идущую последней?! Что могло быть хуже? Когда после Елисани войско ползло по реке, а сзади начали нападать воины Еупата, пришлось остановиться и бросать тумен за туменом, чтобы пересилить горстку этих воинов. Но и это не помогло, пришлось пустить в дело камнеметательные машины, которыми бьют стены городов.

Но убитый и похороненный Еупат ожил и принял облик эмира Урмана, чтобы поразить копьем глупого Кюлькана. Правда, среди воинов ходили слухи, что хана убил вовсе не эмир Урман, а простой дружинник, но те, кто болтал слишком много, не дожили даже до утра. Голову самого эмира принесли Батыю на острие копья. Откуда теперь взяться эмиру Урману? Бог Сульдэ если и дает новую жизнь выдающимся воинам, то только когда их тела остаются целыми. Видно, побаиваясь возрождения убитого эмира, Бату и приказал принести его голову. Сомнений быть не могло – стяг, одежда, шлем, все принадлежало эмиру.

У страха глаза велики, просто воинам с перепугу показалось, что напавшие на них жалкие крохи урусов вел дружинник, похожий на эмира Урмана. Это и еще железные лица урусов привело татар в неописуемый ужас. Поэтому, когда железные урусы ушли в сторону Торжка к Батыю, Гуюк даже не стал сообщать об этом хану, пусть и его потрясут.

Выжившие воины из тысячи рассказывали, что головы у таких урусов железные, то есть сверху обычный шлем, но он надет на железное лицо. Голоса страшные, не как у людей. Несомненно, это были возрожденные богом войны Сульдэ погибшие урусские багатуры, которым бог почему-то давал новые тела, но не давал новые лица, заменяя их железными! Хотя уцелевшие воины из тысячи были казнены, они успели рассказать другим о железных урусах, вселив ужас в сердца многих. Восставшие мертвецы да еще и с железными лицами, когда вокруг заснеженные леса и за каждым сугробом может поджидать смерть – это не могло прибавить уверенности или боевого пыла воинам, наоборот, заронило желание поскорее выбраться из страшных земель.

Основательно пощипав тумены Гуюка, мы все же отправились к Торжку за Батыем. Надо развернуть его, остальные подтянутся. Конечно, Роман сомневался, там ли Батый, если нет, то можно самим попасть впросак. Князю мало верилось, что маленький Торжок держит осаду отборных татарских войск целых две недели. С другой стороны, была надежда, если успеем, помочь жителям хоть чуть, поэтому торопились как могли. Наверное, если бы не надежда помочь Торжку, мы досаждали бы Гуюку куда дольше и сильнее.

И вот ушедшие вперед разведчики донесли, что татары впереди. Они действительно осаждали Торжок, но к нашему приходу успели его сжечь и теперь приходили в себя, грабя округу. Видно, в самом городе не досталось ничего.

Конечно, мы прекрасно понимали, что побить Батыя просто не сможем, никаких оберегов и личин не хватит, чтобы защитить нас от тех же камнеметных машин, которые есть у Батыя. Но уж всех, кто пытался грабить округу, мы уничтожали десятками. И снова нам помогали местные жители. Из леса появлялись очередные бородатые мужики, садились к кострам и рассказывали, где и какое болото, овраг, как вывернуть из-за леска, чтобы татары не смогли развернуться, где посадить лучников, чтобы их невозможно было достать ответным огнем, и как спрятаться в приготовленные схроны под самым носом у татар. Я мысленно смеялась – как у Робин Гуда.

Мы установили настоящий террор, в результате наших партизанских действий Батыево войско не только не могло больше грабить округу безнаказанно, но и вообще стало бояться лезть в лес. Десятками его воины уже не ходили, только сотнями, но сотня в лесу страшно неповоротлива. Умеючи ее можно выбить всего десятком лучников, а еще топорами и рогатинами. Несколько раз мы так и делали, заманивали сотню за собой под стрелы и рогатины. Теперь даже деревенские мужики били монгольских лошадей без жалости и тут же утаскивали, чтобы сами монголы, вернувшись, не сумели коней съесть. Если добавить сожженные самими же жителями деревни и унесенные либо уничтоженные запасы, то татарам предстоял настоящий голод.

Огромное войско распугало всю живность в округе, волки, и те ушли. Птицы стали пуганые, и их совсем немного, деревни сожжены, в лес не сунуться… Уходившие для добычи пищи юртаджи редко возвращались с чем-то существенным, если вообще возвращались. В войске начались раздоры из-за каждой горсти найденного овса. Это приводило к стычкам между воинами и даже между сотнями, а в монгольском войске закон жесток – любая стычка каралась наказанием, и наказание они знали одно – смерть. Уловив такое дело, мы принялись подкидывать голодным татарам еду так, чтобы из-за нее началась свара. В конце концов, убивать врага можно даже и не расходуя стрел. Нужно просто сделать кого-то виноватым, они сами убьют.

В результате иногда мы даже ничего особенного не предпринимали, просто бесшумно выбивали охрану, а на следующий день находили в лесу казненный десяток, а если везло, то и больше воинов. А что, мне понравилось уничтожать татар их же собственными руками.

А когда стали применять еще и маскировочную одежду, вернее, что-то вроде плащей, накинутых поверх доспехов, стало еще эффектнее. Честно говоря, этакое привидение с железной маской вместо лица, появлявшееся в темноте из леса, могло напугать кого угодно. А если добавить непонятные вопли вроде «Йе-ха-а!» или индейского боевого клича, эффект получался убийственный, охрана пускалась наутек раньше, чем ее успевали побить стрелами. Если это удавалось сделать, мы просто разоряли весь лагерь, главное, разгоняли по лесу лошадей или били их и уходили, не вступая в бой с очухавшимися.

Еще помогали перетяжки поперек дороги. Местные мужики придумали такую хитрость – они закрепляли прочную веревку одним концом наглухо к толстому дереву, а другой оставляли свободным, но прикрепленным к тяжеленному противовесу, выбить опору из-под которого было довольно просто. Веревка спокойно лежала в снегу где-нибудь на лесной дороге, а в кустах наготове с кувалдой в руках стояла пара местных умельцев. Наши всадники налетали на татар, провоцировали их на ответный удар и уходили. Пропустив своих над спокойно зарытой веревкой, мужики быстро выбивали подпор, и противовес мгновенно натягивал веревку поперек дороги. Свалившихся добивали стрелами, если их оказывалось слишком много, торопились уйти, чтобы не погибнуть самим, а если поменьше, то преследователи находили свою смерть в русском лесу.

Получалась интересная картина – мы побили гораздо больше врагов именно партизанскими действиями, чем в открытых боях, зато у самих потери оказались минимальными. Все же Россия всегда была сильна партизанами!

Бату-хану донесли, что в округе снова появились урусы, причем это не жители, ушедшие в леса из сожженных деревень, а конная дружина, и довольно сильная. Откуда здесь дружина? Однако самым неприятным было сообщение не о самой дружине, а о том, кто во главе. Хан снова услышал имя… эмира Урмана.

Бату изумленно уставился на главу разведки, произнесшего это имя:

– Кто?!

– Эмир Урман, хан.

– Ты глуп, голову эмира принесли мне на острие копья давным-давно!

– Это не люди, хан… Это восставшие мертвецы.

– Что?!

У Батыя, кажется, даже вши на теле замерли от ужаса.

– У них железные лица. Но это воины эмира Урмана.

– Что за железные лица?

– Бог Сульдэ, дав урусам новые тела, заменил лица на железные, и голоса тоже стали железными.

Хан распорядился немедленно вызвать Субедея. Если только в войске пойдут слухи, что мертвецы урусов встают и снова идут в бой, боевой дух не удастся поддержать никакими казнями или обещаниями большой добычи.

Монголы чувствовали себя на земле урусов с каждым днем все неувереннее и хуже, уже не радовала богатая добыча первых недель. Урусы в каждом городе отчаянно сопротивлялись, целыми деревнями уходили в лес, сжигая свои дома и припасы, войску откровенно угрожал голод, начался падеж обессиленных лошадей, а гибель обоих лошадей равносильна гибели самого хозяина, куда деваться среди снегов и морозов монголу без коня? Он переставал быть воином, плетясь в обозе вместе с женщинами. Привыкшие даже малую нужду справлять, не слезая с коня, монголы по земле ходили неуверенно, а уж по глубокому снегу тем более. Но и обозы урусы то и дело грабили, вернее, просто уничтожали, сжигая и втаптывая в снег все то, что татары так старательно собирали в их сожженных городах.

Добычи становилось все меньше, захваченные в плен урусы были плохими, непокорными рабами, а их женщины плохими наложницами, предпочитая лучше погибнуть, чем ласкать монгольских воинов. Конечно, они не гибли, но и покорности не проявляли.

Каждый знает, что бог войны Сульдэ забирает погибших в бою воинов на небо, но в том-то и дело, что куда больше оказывалось погибших не в бою, а вне боя! Ладно бы гибель при штурме стен, все же это штурм, но часто они даже не успевали вступить в бой, проваливаясь в какие-то волчьи ямы, слетая с коней, наткнувшихся на невесть откуда взявшуюся преграду посреди дороги, по которой перед этим легко проскакали на своих конях железные урусы, бывали вырезаны в ночных дозорах, убиты стрелами, выпущенными ниоткуда… Именно этот страх перед неведомой смертью, приходящей из темноты, словно от злых духов, парализовал волю лучших воинов, делая их беспомощными.

Леса урусов оказались почти непроходимыми для монгольской конницы, потому что изобиловали болотами, завалами, оврагами… Оставалось двигаться по льду рек, а значит, быть очень уязвимыми, потому что по берегам в любом месте можно получить стрелы из кустов или увидеть впереди завал поперек русла. Помня о том, что хитрые урусы умудряются делать надолбы даже посреди реки, вмораживая в лунки затесанные бревна, выбить которые потом очень тяжело, темники были вынуждены отправлять разведку далеко вперед, а за ней еще воинов и рабов для расчистки дороги. Это сильно замедляло движение, а долго стоять на одном месте нельзя – нечего есть людям, но главное – лошадям. Обилие золота и мехов в обозе не могло накормить бедных коней, которым не удавалось пробиться сквозь глубокие урусские снега к остаткам прошлогодней травы. Ограниченные в пространстве монголы просто не имели возможности рассредоточить своих коней для розыска корма под снегом.

Все, все за этих урусов и против монгольских воинов! Даже злые метели здесь иные, чем дома, в степи.

От трудных раздумий хана отвлекло появление Субедей-багатура. Полководец был мрачен, ему тоже донесли о появлении позади обоза урусской дружины и о том, что урусы имеют железные лица. С таким монголы еще не встречались, рассказывали, что у конных воинов на западе железные ведра, но про железные лица даже Субедей никогда не слышал.

Глава 10

Мы остановились на берегу большого болота, уже основательно оттаявшего, а потому непроходимого. Двигаться можно только вдоль него, а потому решили передохнуть, пока не вернутся отправленные вперед разведчики. Разложили костры, чтобы погреться, принялись за работу кашевары, дружинники расседлывали лошадей, такая бивачная жизнь стала уже настолько привычной за последние месяцы, что все делалось как-то без особых раздумий.

Но здесь мы оказались не одни, неподалеку на островке посреди болота метался неизвестно как попавший туда поросенок, небольшой полосатик, видно, прошлогоднего выводка. Он подходил к самой воде, совался в нее, отчаянно визжа, отступал и делал новую попытку. До островка несколько кочек, но их почти не видно под остатками льда и снега.

– Как он там оказался?

– Бывает… может, пришел с другой стороны, а как выбраться, не знает.

Поросенка нужно было либо вытащить, либо убить. Я, конечно, принялась выступать на тему гуманного отношения к животным, из чего следовало, что предпочтительней попытка вытащить эту глупую свинью на берег. Вятич еще с одним дружинником походили по краю болота, попробовали глубину выломанным дрыном и, покачав головой, видно, пришли к обратному выводу.

Сотник внимательно посмотрел на меня и лично для вот такой озабоченной гуманистки объяснил:

– Болото уже подтаяло, ни льда, ни кочек нормальных, даже гати положить не на что, до островка с нашей стороны не добраться. Не смей даже думать туда соваться! Ты меня слышишь?

– Но ведь поросенок как-то туда прошел, значит, проход есть, – упрямилась я.

– Бывает, когда неопытный ребенок или глупый звереныш проходит большое болото, не подозревая об опасности, но чаще даже те, кто проходы знает, идут с трудностями.

Недовольный чем-то Роман фыркнул:

– Ишь, советчик…

Вятич только покосился на князя и снова ко мне:

– Не лезь! Понятно?

– Да, – огрызнулась я. Вот вечно он перестраховывается. Три кочки видны отчетливо, четвертая под снегом, но она же есть, а дальше уже сам островок. Важно только не останавливаться, в четыре прыжка туда и потом с поросенком четыре обратно. Только бы эта свинина не дергалась.

Видно, Вятич понял, что я крамольных замыслов не оставила, а потому вдруг распорядился Роману:

– Не позволяй даже подходить к воде, натворит же дел.

Куда он ушел, я не знала, потому что старательно изображала полное отсутствие интереса к попавшему в ловушку поросенку.

Полосатое сокровище продолжало метаться по островку и отчаянно визжать. Уловив наш к нему интерес или вообще сообразив, что больше помощи ждать не от кого, поросенок поднял мордочку и хрюкнул так жалостливо, что мое сердце не выдержало.

– Роман, я все-таки попробую? Смотри, вон они, кочки, все видно. Я быстро, пока не пришел Вятич, туда и обратно.

Князь только поморщился. Если бы я не упомянула Вятича, может, и получила бы отказ, но откровенное соперничество между князем и сотником заставило Романа промолчать. Он старательно делал вид, что не подозревает о моих намерениях.

Поросенок приник к земле, словно щенок, потом почти вскочил и снова отчаянно захрюкал. Меня приманивает? Да иду уже, иду!

Я, смеясь, бросилась вперед. Первая кочка, вторая, третья, осталась одна. Та, что скрыта под снегом. И вдруг… Опоры под ногами больше не было, нет, я не летела вниз, я просто проваливалась в трясину, что было куда страшнее. Инстинктивно рванулась вперед и вверх и тут же вместо колен ушла по пояс и продолжила проваливаться. Сработала готовность к любым ситуациям, я почти легла плашмя на жижу, однако это не спасало, только замедлило погружение.

Роман закричал так, что слышно было и в Козельске тоже. Я пыталась сообразить, что делать. С берега мне помочь не смогут, даже если докинут веревку или что-то еще, я не осилю вытянуться. Неужели это конец?! Так глупо!

И тут я увидела выскочившего на берег Вятича.

– Настя, замри и не шевелись! Я мигом.

Чуть повернув голову, я увидела, что он привязывает к стволу ближайшего дерева веревку, одновременно в чем-то наставляя двух дружинников. Голос сотника спокоен и деловит.

– Ты меня слышишь? Я сейчас доберусь до тебя, и у тебя будет всего несколько секунд, чтобы вцепиться в меня мертвой хваткой. Ты поняла? До этого времени не шевелись, чтобы не погружаться глубже, но как только я окажусь рядом, ты обнимешь меня за шею так, чтобы я сам тебя не смог оторвать. Поняла?

– Да.

– Готова?

– Да.

Через несколько мгновений он действительно был рядом со мной в той же ледяной жиже.

– Хватайся!

Я обхватила его шею руками, сомкнула пальцы в замок, понимая, что это единственное спасение.

– Молодец, девочка, только не отпускай руки, мне тебя держать нечем.

Голос Вятича спокоен, но я уже знала, что это за спокойствие. Если он разговаривал вот так – сухо и деловито, значит, дело плохо или очень плохо.

Секунды показались годами. Сначала было ощущение, что ничего не меняется, я видела, как вздулись вены на шее у Вятича, видела, что немилосердно давлю на его шею своими руками, и даже подумала, не отпустить ли и не нырнуть ли в жижу с головой, чтобы и он не погиб вместе со мной? Видно, почувствовав эту мою готовность, Вятич тихо произнес:

– Настя, руки держи крепче, если отпустишь, мне тебя придется вылавливать из жижи совсем со дна. Держись, поддается…

Трясина отпускала медленно и неохотно, но отпускала! Почувствовав это, я чуть не заорала, Вятич остановил:

– Не кричи, не теряй силы, держись, Настя, прижмись крепче, я не кусаюсь…

Нас тянули уже дружинники с берега. Не знаю, сколько прошло времени, но мы все же оказались на берегу, без сил рухнув на землю. Мои пальцы действительно удалось разжать не сразу. Вятичу пришлось меня успокаивать:

– Тихо, тихо, тихо… все прошло, уже можно отпустить…

Руки я отпустила, но тут что-то случилось с моими легкими, видно, сказался стресс, но я перестала дышать. Вятич уже чуть отполз в сторону, оставив меня Роману, когда из моего горла вдруг вместо нормальных вдохов-выдохов стал вырываться хрип. Я пыталась сделать вдох и не могла!

Он метнулся ко мне обратно, схватил за плечи, тряхнул:

– Ты что?! Что?!

А я не могла ничего объяснить, только судорожно разевая рот и сипя. Кажется, Вятич рванул на моей груди рубаху:

– Не смей подыхать, чертова кукла! Я не для того тащил тебя из болота, чтобы ты отдала концы на берегу! Дыши!

Он делал мне классическое искусственное дыхание, надавливая на грудную клетку по всем правилам, а я думала почему-то, откуда он знает все эти слова и приемы. Потом сознание наполовину померкло, но дыхание восстановилось.

– Все… теперь пусть лежит, не трогай…

– Она замерзнет.

– Пусть лучше замерзнет, чем помрет. Не трогай. Укрой, пусть полежит.

Это Вятич говорил Роману. Остальное я не слышала, сознание все же помутилось. Когда очнулась, Вятича рядом не было, сидел только Роман.

– Очухалась? Как ты?

– Где Вятич?

– Дался тебе этот Вятич, – поморщился Роман.

– Где Вятич? – Я села, в голосе появилась непривычная для Романа твердость.

– Не знаю!

– Роман, он мне жизнь спас.

– Придет, поблагодаришь.

Что-то не понравилось мне в голосе князя, кроме того, он подозрительно отводил глаза.

– Ты сказал Вятичу что-то нехорошее?

– Настя, ты о ком-нибудь, кроме своего Вятича, думать можешь?

– Роман, он мне спас жизнь! И уже не в первый раз.

– Вытаскивал из болота?

Шутка получилась дурацкой, я фыркнула:

– Спасал мою шкуру!

– Что спасал?

Тут я увидела Вятича, он, видно, смывал с себя грязь, которую нацепил в болоте, потому что был по пояс голый и весь мокрый. Ой, от меня, наверное, тоже болотом пахнет! И тина всюду. Я встала и направилась к воде.

– Куда, снова топиться?

Я удивленно оглянулась на Романа, что это сегодня с ним? Зашла за куст и постаралась умыться, на ощупь пытаясь определить, где болотной тины у меня больше. Но запах болота наверняка в волосах останется надолго. Сама виновата, дурища, сказано же было не лезть туда.

Вымывшись, выбралась из кустов и увидела Вятича сидящим перед костром. Я опустилась перед ним на колени:

– Прости меня…

Сотник вздохнул:

– Я ведь могу не успеть, Настя…

– Я больше не буду…

– Как ребенок, ей-богу!

И снова он разговаривал со мной на моем языке, а не на языке окружающих, использовал мои выражения и не всегда понятные остальным слова. Наверное, волхвы все так, ведь сказал же Ворон при первой встрече, что научит меня биться мечом спортивно. А Вятич сын Ворона. И вообще, я давно отвыкла удивляться чему бы то ни было.

Наверное, моя дружба с Вятичем подтолкнула Романа к более решительным действиям. Он не собирался меня выдавать, в дружине только моя десятка да они с Вятичем знали, кто я, но князя тянуло ко мне так же, как меня к нему.

Мы не всегда ночевали под открытым небом, бывали неожиданные подарки. Так однажды наткнулись на оставленную хозяевами деревню. В ней жил один дед, стороживший дома. Дед быстро признал в нас своих и предложил переночевать, выставив хорошую охрану. Татары отставали довольно сильно, потому мы решили рискнуть, поспать в человеческих условиях не удавалось с самого Козельска.

Домов было достаточно много, и князь оказался даже один в комнате, пусть маленькой горенке, но один. Невиданная роскошь. Подойдя ко мне вроде для каких-то наставлений, он шепнул:

– Настя, приходи ночью ко мне. Придешь?

Я подумала, что делать этого категорически нельзя, и… кивнула.

Конечно, нельзя, но я так соскучилась по его ласковым и сильным рукам, по его губам, по его телу! Мне так хотелось снова ощутить на губах вкус его губ! Я пошла. И ощутила. И наслаждалась добрую половину ночи. А он наслаждался близостью со мной. Я ничего не спрашивала, но Роман сказал, что говорил с отцом о нашей свадьбе, когда все закончится. Теперь я могла на это надеяться, ведь Роман не погиб под Коломной, как должен бы, значит, есть шанс выжить обоим. Пусть я не вернусь в Москву, зато выполню то, о чем говорила Ворону и Вятичу в лесной избушке волхва: выйду замуж за любимого человека, за князя Романа. Не потому, что он князь, а потому, что любимый.

Все было так хорошо, просто до слез. И мне совсем не хотелось уходить, а ему отпускать меня. Но оставаться до утра невозможно, для остальных я Никола, даже если была бы Настей, вряд ли дружина одобрила бы вот такие ночные объятия, связь с женщиной была под запретом для всех, это непреложный закон воинской дисциплины, потому что после бурной ночи воин никуда не годится. Поэтому умные полководцы никогда не устраивают лагеря ни в городах, ни близко от них.

Но в тот момент мне было решительно наплевать на все правила и опасения, я любила и была любима! А уходить все же пришлось. Роман, правда, предложил уйти ему, но это было нелепо. Обменявшись долгим поцелуем, мы расстались.

Я тихонько скользнула в дверь и вдруг увидела… Вятича, сидящего на крыльце. Этого только не хватало! Но сотник не обращал на меня внимания. Подчеркнуто не обращал. Я прекрасно знала, что у него идеальный слух и, конечно, он все слышал и все понял.

Подсела к нему.

– Осуждаешь?

– Нет, это твое дело. Только если ты его любишь.

– Люблю. Влюбилась с первого взгляда, как только увидела.

– А он?

– И он…

– Тогда почему прячетесь?

– Не время любить.

– Для любви не бывает не время, Настя. Ты поэтому возвращаться не хочешь?

Я виновато кивнула. Сотник усмехнулся:

– Живи.

– Вятич, я не просто так. Я действительно влюбилась в Романа в первый же день в Рязани.

– Чего ты оправдываешься-то? Взрослая женщина же.

Все равно я чувствовала себя словно в чем-то виноватой перед ним.

Мы уходили на юг, уводя за собой войско Батыя. Это было не все войско, часть все же затерялась где-то в стороне Новгорода. Но мы не могли добраться и туда тоже, оставалось лишь не позволить Батыю повернуть на подмогу своим. Пусть лучше он завязнет под Козельском, и другие придут на помощь своему начальству.

Дразнили и дразнили татар, наскакивая и убегая, понемногу, по десятку верст в день, но увлекали их за собой. И куда? К своему Козельску, который без нашего вмешательства татары, может, и прошли бы стороной! Иногда мне становилось страшно, тогда я привычно шла к Вятичу, тот спокойно и вежливо объяснял, что в Козельске готовы, что все идет, как задумано…

Это был тот же и одновременно не тот Вятич, между нами словно выросла стеклянная преграда, все видно, но ничего не слышно. Вежливый, внимательный и… какой-то отстраненный. Ну почему?! Неужели из-за князя Романа? Временами накатывала злость, я что, его собственность, или ему поручили следить за мной? Но сам сотник не давал ни малейшего повода ни мне, ни Роману его в чем-то обвинить. Лучше бы выругал, честное слово! Я напрашивалась на ссору сама – ничего не получалось. Пыталась выяснить отношения – он не желал разговаривать на личные темы: «Это твое дело».

Правда, долго страдать мне не пришлось, впереди был ставший уже родным Козельск. Мы подходили почти так же, как уходили, – с севера, пройдя мимо небольшой крепости Серенска. Князь отправил туда двух дружинников, рассказать, что их ждет впереди, чтобы успели уйти, как это сделали в Стародубе. Как потом оказалось, не только не ушли, но и предпочли героическую гибель.

Часть 2

Злой город Козельск

Глава 1

Со стороны Серенска показались всадники, они мчались прямо через поля, почти не разбирая дороги. Но с первого взгляда было ясно, что это свои.

На звоннице Козельска загудел колокол, созывая народ. Воевода Федор Евсеевич и еще несколько дружинников бросились на стены.

– Что?!

– Скачут, наши скачут!

К Козельску действительно приближалась наша разведка. Им замахали со стен города, навстречу выскочили дружинники.

– А где остальные?

Маломир, старший в нашем дозоре, кивнул через плечо:

– Там, скоро будут. Мы вперед ускакали разведать.

– А татары?

– Отстали примерно на день, завтра-послезавтра здесь будут. Готовьтесь, мы обратно, предупредить своих.

Мы смотрели на Козельск и не узнавали его. Город стоял на перекрестье дорог, и именно дороги и ворота определяли его вид. Но сейчас ворот просто не было, ни единых. Как не было и большого моста на северную сторону. Правда, стоял через Другуску, но его недолго и развалить или просто сжечь на виду у неприятеля. Подготовился Козельск к встрече врага… Чужим, может, и незаметно, а нам с Вятичем бросилось в глаза.

Когда, пройдя поле и переправившись по этому единственному мосту, объехали со стороны рва, ахнули уже все – посада по ту сторону рва тоже не было. Но он не сожжен или разметан, а, видно, разобран и унесен. Правильно, не оставлять же врагу на разживу. Лес далеко вперед спилен, чтобы было открытое пространство, на краях рва наморожен здоровенный слой льда, такой таять будет до середины лета. Все пространство, где стоял посад, перекопано тоже рвами (и как долбили-то мерзлую землю?), причем не поперек, а как попало, через такие скакать лошадям ноги поломаешь, в каждый снега напихано, чтобы когда растает, водой наполнились. Свободна только дорога от моста на рву к единственным оставшимся воротам. Правильно, нам тоже надо как-то проехать. Но если мост разрушить, то ото рва до стен стрелу не метнешь, только катапультой какой-нибудь.

Ох и хорошо расположен Козельск, а уж про разные хитрости и говорить не стоит! Один вертлявый ход от ворот чего стоит, даже ворвавшись в них, попадешь почти в коридор (это там когда-то застрял воз с горшками), повороты у которого неудобны для лучников. За эту необходимость вилять возами воеводу нещадно корили купцы, зато теперь Федор Евсеевич мог радоваться, авось, его придумка пригодится защитникам Козельска. Но лучше бы не пригождалась…

Однако стоило подъехать ближе, как все благостное настроение с меня слетело – город полон людей!

Почти весь Козельск высыпал встречать нашу дружину. Я смотрела на стены города и думала, что им осталось стоять пятьдесят дней. Завтра сюда подойдут татары, закрыв все ходы и выходы, и все, кто не успеет уйти сегодня, должны просто погибнуть. Поэтому мне было больно видеть столько людей, оставшихся в Козельске.

– Вятич, ну почему они не слушают? Почему они все время меня не слушают?!

– Ты о чем?

– Смотри, сколько народа в Козельске. Ведь сказано же, чтобы уходили!

– Разберемся.

Нас встречали как победителей. Дружинники вроде даже обрадовались, а я была мрачнее тучи. Лушка кинулась ко мне:

– Настя, жива!

– Вы почему здесь? Сказано же, что татары придут. Уходить надо. Где Анея? Где отец?

– Насть, ты чего такая сердитая? Мы много чего придумали, решили пока отправить только женщин с детьми и старых, а мы еще татар побьем.

– Это они вас побьют! – орала я, забыв обо всем. Придумали они… неужели непонятно, что это страшная силища?!

Это же я заорала, бросившись к отцу:

– Почему в городе полно народа?! Нужно было уводить в лес всех, как можно дальше к Дебрянску, Смоленску, их не возьмут!

– Тихо, тихо, остынь. Все, кому нужно, уже ушли. Остались только те, кто сможет обороняться.

– Против кого обороняться? – Я спрашивала почти с отчаянием. Они не видели вырезанных, сожженных городов и деревень, не видели эту страшную лаву, которая завтра затопит берега Другуски и Жиздры, не представляют, сколько ордынцев и каковы они.

– Настя, перестань кричать, что сделано, то сделано. Сейчас посмотрим, кого еще можно увести, и выведем, – это уже Роман.

– Роман, здесь должно остаться как можно меньше людей, понимаешь, потому что все, кто останется, погибнут.

– А вот это шиш! – разозлился отец. – Мы не такие беспомощные, придумали кое-что.

– Нашли место разговоры говорить, пошли в воинскую избу.

– Да нет, пошли к нам в терем, дружине тоже ни к чему всего знать, – тихо возразил князю воевода.

За последние недели я просто отвыкла от человеческого жилья, от нормальных запахов, от самого вида невооруженных людей. На крыльце нас встретила Анея, все такая же властная и строгая. Непререкаемым тоном распорядилась сначала всем помыться и поесть, а потом разговоры говорить. Спросила только одно: насколько отстали татары, когда ждать?

– Завтра поутру могут быть здесь.

Тетка кивнула:

– Значит, сегодня отдохнете.

По всему Козельску для нашей дружины уже топились бани… Но Анея оказалась умнее нас, она распорядилась дружину срочно вымыть, накормить, лошадей обиходить и снова всем собраться перед церковью.

Почему-то именно вот эта радость встречи и забота была особенно болезненной. Оставалось пятьдесят дней… Много это или мало? Как посмотреть, когда ждешь хорошего – очень много, а если беды? То один миг.

Я сидела на лавке, глядя на свои руки, все в царапинах, красные, загрубелые… Анея права, у нас столько времени не было возможности нормально помыться и поесть. Слава богу, хоть не обовшивели…

– Пойдем, поговорить надо.

А я вдруг осознала, что устала настолько, что не могу просто подняться на ноги. Столько времени держалась, а вот теперь, когда доползла до последнего пристанища, обессилела. Вятич протянул руку:

– Давай, помогу встать.

Разговор состоялся в нашем тереме, где за столом собрались князь Роман, отец, Андрей Юрьевич, Вятич и мы с Анеей.

– Татары точно не пройдут мимо?

– Нет, за нами идут, мы постарались, как было оговорено.

– Добро. Мы готовы.

Я фыркнула. Готовы они! В Козельске полно народа, а татары завтра будут здесь.

– Не фырчи, – огрызнулась тетка. – Ты же ничего не видела.

Оказалось, что большая часть жителей действительно уведена через лес в смоленские и брянские леса.

– Мы не могли их уводить в города или просто деревни. Там тоже можно погибнуть. Кто-то ушел к родичам, кого-то просто по весям в лесах оставили, а кого-то на островах посреди болот, так что только по гатям и можно перейти. И скотина там. Еще часть уйдет завтра рано поутру вместе с вами. Правда, не все и матери с детьми ушли, как заставишь, если не хотят покидать родимый дом?

– Сожгут этот родимый дом, Анея, понимаешь, сожгут. Пока происходит все, как я говорила.

– Все, да не все, – усмехнулся Роман, – я-то жив. Не мою голову Батыю на копье принесли. Значит, и мы что-то изменить сможем.

– Ладно, не о том сейчас речь, нашли время пререкаться, пятьдесят дней осады впереди, успеете еще, – Вятич, как всегда, разумнее остальных. – Что вы тут придумали?

Оказалось, что заложили все ворота, кроме тех, что выходят на Дешовку, углубили ров, а еще сделали проход в сторону Другуски, где она в Жиздру впадает. Мы недоуменно смотрели на воеводу, зачем это?

Анея усмехнулась:

– Ты же говорила, что в половодье можно будет уйти на лодках. Мы подготовились.

Я вытаращила глаза, ай да Анея! Действительно рассказывала ей об одном альтернативном варианте развития осады Козельска, читала у кого-то, что женщины с детьми сумели просто уплыть на лодках, когда реки разлились широко. Это было в последний день осады…

– А ну подробнее? Что за уход на лодках?

– Роман, это надо на месте показывать.

– Пойдем, – кивнул князь.

Мы отправились на стену. Со стороны это наверняка выглядело инспекцией вышестоящего начальства. Получался бред, мы наводили на Козельск татар, чтобы осложнить жизнь горожанам, а они перед нами отчитывались за подготовку к этому осложнению.

– Настасья, объясняй сама свою придумку, а я покажу, что сделано.

Голос у Анеи довольный, было понятно, что она в этом деле главная. Воевода смиренно шел сзади.

– Вон там Жиздра… там Другуска… Немного погодя они разольются так широко, что затопят луга…

– Уже подтопили, там низко.

– Да, уже подтопили. Значит, с той стороны татарам не подойти и стрелы до середины реки, если и долетят, то на излете, щит не пробьют. Если попытаться выйти сразу в Другуску там, где она шире всего и ближе к Жиздре, то можно уйти лодками.

– Настя, за поворотом татары и встретят.

– Лодки готовы, – это откликнулась Анея, ей, видно, так не хотелось расставаться с придумкой, – щиты тоже, сможем пройти.

Все, женщины сделали свое дело, теперь в обсуждение включились мужчины, нам с Анеей оставалось только слушать, как четверо воинов – князь, боярин, воевода и сотник – обсуждают, как поступить и как согласовать действия.

Было решено, что Роман с большей частью дружины, отдохнув, завтра поутру снова уйдет в лес. Отец сказал, что там есть схроны, предусмотрели такую возможность, ожидая, что если придут только татары, а нас не будет, уйти самим. В них еда, одежда, корм лошадям. И землянки вырыты, чтобы погреться можно было.

– Это все с давних времен, подновили только. Делали, когда еще половцы каждый год ходили.

Сидеть Роман в лесу без дела не будет, как только татары начнут штурмовать город, будет наскакивать на них сзади.

В городе останутся Андрей со своими и дружина самого Козельска. Надо продержаться действительно до половодья, а из города уходить всем сразу: женщинам на лодках, кому-то прикрыть их, отвлекая татар на себя, и конным прорываться через ворота навстречу Роману из леса. Тогда на женщин у татар не хватит ни сил, ни времени.

– Сил у них на всех хватит, но от неожиданности могут и упустить. А как будем знать, не пора ли?

Вятич усмехнулся:

– Анея, Ворон не ушел?

– Нет, у себя живет. Он нам много помог.

– Вот с ним и будем связь держать.

– Как?

– А голосом! – Вятич вдруг тихонько завыл. Даже сейчас было слышно, как заволновались внизу у стены лошади. Я не выдержала:

– А ты волков со всей округи на княжью дружину не наведешь?

– Я не ты, песнь волчицы исполнять не буду. Я по делу выть стану, и Ворон тоже.

Мне стало обидно, столько времени мы с Вятичем были практически боевыми друзьями, а стоило ему увидеть меня выходящей от Романа, как дружба кончилась. Теперь я для него снова глупая девчонка, которой и слова давать не стоит. А еще говорят, что женщины глупые. Сами не лучше! Что изменило то, что я сплю с Романом? Я что, хуже воевать стала или поглупела?

Я так увлеклась своими обличительными мыслями по поводу Вятича и мужчин вообще, что пропустила часть обсуждения. Очнулась от насмешливого голоса Вятича:

– А это с нашей Настей бывает, она может задуматься и во время боя тоже. Машет мечом налево-направо с сонными глазами…

– А?

– Проснись, тебя спрашивают, ты пойдешь с князем в лес или останешься в городе?

Мне очень хотелось с Романом, но на меня что-то нашло, я мотнула головой:

– В городе. У меня есть опыт Рязани.

Секунду мужчины смотрели на меня молча, потом раздался дружный хохот. Особенно веселился Вятич:

– У тебя много какой опыт есть! Ты из нас самая опытная. И Рязань обороняла, и у Евпатия билась, и коням хвосты обрубала…

Я уперла руки в бока:

– Сколько татар на моем счету, забыл?

– Наконец-то, узнаю настоящую Настю, а то ты и правда сонная ходила! А татар и правда погубила много, потому к тебе, да еще вон к князю Батый особый счет имеет.

– А к тебе нет, что ли?

– Я в герои не рвусь. Ладно, не о том речь. Все верно придумали, надо только обговорить, чтобы потом волчьим воем голос не срывать.

Немного позже князь собрал дружину и наказал отдохнуть и с рассветом стоять в строю на площади. Надо уйти в лес раньше, чем татары доберутся до Козельска.

А Вятич озаботился другим, они с Андреем и еще тремя дружинниками отправились что-то делать на той стороне Другуски. Лушка позвала меня на стену посмотреть.

Всадники вели себя странно, они почему-то мотались по полю, делая непонятные жесты руками.

– Чего это они?

– Чеснок разбрасывают.

Я давно хотела спросить, что это? Неужели лошади боятся запаха чеснока?

– Да нет, – рассмеялась сестрица, – это только называется чесноком. Такая штуковина, как ни кинь, все шипом кверху встает, если лошадь наступит, то не всякая подкова выдержит. Татарские кони не кованы, им еще тяжелее. Правда, сейчас земля мягкая, но все равно помешает.

А потом наши сожгли мост через Другуску. Правильно, когда все пройдет, мост можно построить заново, а татар переправа задержит. Пока еще можно пройти по льду, но только нескольким лошадям, даже сотни подтаявший лед не выдержит.

Я смотрела на горящий мост и пыталась понять, что мне в этом пламени не дает покоя. И вдруг осенило:

– Лушка, помнишь, два придурка воз притащили с горшками?

– Ну, это когда ты обещала превратить их в дубовые колоды?

– Дались тебе эти колоды. Где воз, вернее, где горшки?

– Не знаю, там в сарае, где поставили, не до него.

– Лушка, там греческий огонь! Конечно, там нефть!

– Чего?!

– Потом объясню, это страшно горючая смесь.

Слово «смесь» сестрица не поняла, но про горючее усекла сразу:

– Горит хорошо?

– Да, ромеи этой дрянью когда-то флот князя Игоря потопили.

– Чего потопили?

– Ладьи, когда их много, флотом называют.

– У нас нет флота.

– Нам и не нужен. Надо только обращаться с этим осторожно и придумать, как швырять горшки в татар! Они же обязательно осадные машины притащат, вот их и будем жечь…

Мы помчались проверять сохранность воза. Увидев, что воз с горшками стоит почти вплотную к стене кузницы, где явно не слишком прохладно, я ужаснулась.

Отец, выслушав мои сбивчивые объяснения, а, главное, требование немедленно утащить воз от опасного соседства, согласился. К этому времени вернулись Андрей с Вятичем. Услышав, что в старом сарае стоит целый воз с греческим огнем, Вятич даже не сразу поверил. Пришлось показывать. В горшках действительно была нефтяная смесь.

– Живем, старушка! – приобнял меня за плечи сотник.

– Чего это он тебя старушкой зовет? – подивилась сестрица.

– Это так, к слову. Луш, ты даже не представляешь, какой он замечательный!

– Знаю, дядька Федор столько про него рассказывал, пока вас не было. Сказал матери, что с Вятичем рядом тебя даже в гости к Батыю отпускать не страшно. Насть, а страшно было?

Я чуть задумалась.

– Не просто страшно, а иногда невыносимо страшно. Особенно в болоте, когда гибла по глупости. Ой, – я сообразила, что выдала сама себя.

Лушка расширила глаза:

– Расскажи!

Отвертеться не удалось, пришлось рассказывать, как Вятич нырял следом за мной в болото и вытаскивал на берег.

Я решила остаться, а вот Роман, похоже, думал иначе. Немного погодя он снова затеял тот же разговор. В комнате были только он, Вятич, я и непременная Лушка.

– Настя, я хочу, чтобы ты ушла с нами. Пойдут еще женщины, мы вас проводим до Дебрянска.

– Нет! Я воин, как я могу уйти в Дебрянск, ты что?!

– Здесь опасно, я не могу тебя оставить.

Мне хотелось заорать, что я не вещь и не маленькая девочка, что у меня действительно уже есть боевой опыт, к тому же я не одна, но сказала только последнее:

– Я же с Вятичем!

– Князь, пусть остается, здесь не опаснее, чем с тобой.

Реакция Романа была предсказуемой, но совершенно неприличной:

– У-у-у… какого ты себе защитника нашла… А я-то думал… И давно?

– Дурак! – Я метнулась прочь и не слышала дальнейших разборок между Романом и Вятичем.

Душила обида, ведь Вятич столько раз спасал мне жизнь! Как можно подумать о нем что-то дурное? Нашел время дурость свою показывать. Я невольно вспомнила, сколько раз Роман ревновал меня к Вятичу и как глупо это выглядело. Может, моя дружба с Вятичем и выглядела странной, но я-то знала ей цену! Не будь Вятича, давно не было бы и меня, я сдохла бы в той же сожженной Рязани или утонула в болоте.

Конечно, я могла ночью пойти к Роману, думаю, он даже ждал меня, но почему-то не стала этого делать, словно ночные ласки могли осквернить нашу готовность к последнему бою. Тетка, увидев, что я ухожу в нашу с Лушкой горницу, усомнилась:

– Настя, а чего не к князю? Завтра же уйдет…

– Нет, вот выживем все, тогда и будем миловаться. Анея, я один раз дообнималась, что потом чуть не погибла и его не погубила. Не время.

И Анея ответила так же, как Вятич:

– Для любви не бывает не время.

Но я почему-то заупрямилась.

На рассвете мы все были на площади, где в мирное время шумел торг. Роман в сторонке что-то обсуждал с отцом и Вятичем, видно, договаривались о взаимодействии. Мы, как и положено женщинам, стояли отдельно. Правда, я не сняла мужскую одежду и шапку тоже. Мне казалось кощунством ходить в женском наряде с коротко стриженными волосами. Вятич смеялся, что я как взъерошенный воробей.

У меня вдруг мелькнула паническая мысль, что сам Вятич может тоже уйти с Романом! Не выдержала, метнулась к ним:

– А ты остаешься?

Рассмеялся почему-то Роман:

– Да остается твой защитник, остается…

И в его голосе впервые за последние недели не было раздражения.

Я не успела опомниться, как мы с князем оказались заслоненными его лошадью, а Вятич принялся кого-то строго распекать чуть в стороне, явно отвлекая внимание. Правильно сделал, потому что понять своего князя, страстно целующего парнишку, смогли бы не все дружинники…

– Постарайся выжить. Если я тоже, то найду тебя.

Я только вздохнула со всхлипом…

Князя Романа с его людьми уводил опытный козельский охотник Петеря, знавший в лесу каждый куст. Мало того, оказывается, они договорились, что Роман не станет сидеть в ближнем лесу, а как только вода в реках начнет подниматься, уйдет подальше и будет беспокоить татар там.

Мне на мгновение стало смешно: а если Батый или кто там ползет за нами, повернут и пройдут стороной?

Вятич покачал головой:

– Куда стороной-то, вокруг лес. Нет, они должны застрять здесь!

И снова я усомнилась:

– А может, мимо пройдут? Увидят неприступную крепость и пойдут дальше…

– Кто-то собирался убивать Батыя. Устала воевать?

Я взвилась:

– Вот еще! Я и сейчас хочу его убить, но здесь же жители.

– Настя, сколько раз мы решали, что даже если погибнем, то хоть утащим за собой как можно больше татар. Почему ты сейчас тормозишь?

– Жители.

– Они сделали свой выбор. Все могли уйти, Анея рассказывала, как каждую женщину уговаривала, каждого старика или старуху. Знаешь, что ответили? Мол, а кто же будет кашеварить да горяченькое на стены защитникам носить? Кто им стирать станет, баньки топить?

– А если я ошибаюсь и Батый возьмет Козельск за пару дней? К чему тогда баньки?

– Не ошибаешься, осада будет долгой.

– Откуда ты все знаешь?

Вятич внимательно посмотрел мне в глаза и тихо произнес:

– Не смей сомневаться, осада будет долгой. Иначе на что мы с тобой тут?

Ох ты ж, пупы земли нашлись! Если б не мы, то Козельск пал бы за пять дней, а с нами будет сопротивляться все пятьдесят!

– Я уже обороняла Рязань, та рухнула, невзирая на мою героическую помощь.

– В Рязани ты просто была на стенах, а здесь мы уже многое придумали и еще придумаем. В конце концов, у татар к нам особый счет, это заставит их играть по нашим правилам.

Но чуть подумав, я решила, что Вятич прав, имея приличный опыт, мы можем очень помочь городу. И все равно сопротивлялась. Ведь в Стародубе все сумели уйти, сначала князь с горожанами, а потом и воевода стародубский Афанасий, причем ушли прямо под носом у татар!

Жители покинули город загодя, вывезя все, даже домашнюю утварь и хлебные запасы, город просто подмели, оставив малую конную дружину. Татары подступили к нему под вечер, основательно штурмовать без осадных машин не стали, первый малый приступ воевода с конной дружиной отбили, а потом еще и вылазку устроили, отогнав врагов подальше. Те встали на ночь, расположились с кострами, отдыхали в ожидании завтрашнего большого штурма, а утром выяснилось, что город пуст! Со стен никто не стрелял, не лил кипяток, не бросал камни… Но когда ворвались в сам Стародуб, обнаружили, что поживиться нечем, а дружина ночью тихо ушла через задние ворота в лес и в нем растворилась… Задние ворота изнутри тоже пришлось штурмовать, их успели серьезно подпереть снаружи. Вот и остались тумены царевичей Кадана и Бури без добычи. Правда, и потерь тоже не было.

Может, и Козельску надо было так?

– Настя, мы здесь не для того, чтобы защищать эти стены, их заново поставить можно, мы должны заманить татар в ловушку, задержать их настолько, чтобы у них ни времени, ни сил не осталось на другие города, чтобы, как только будет можно, спешили прочь с русских земель, понимаешь? Торжок отчасти спас Новгород, продержав у себя Батыя две недели. Пади он на второй день, Батый успел бы до начала распутицы к Новгороду. А потом весна помогла, ну и мы тоже…

Я все понимала, но легче от этого не становилось. Дружину Романа провожала так, словно больше их не увижу. Как же тяжело терять дорогих людей.

Все мои грустно-философские и почти панические страдания разом прекратились, стоило увидеть ордынцев. Вид всадников на лохматых лошадках приводил меня в бешенство, как берсерка. Убивать, убивать и только убивать! А еще вселять в этих гадов ужас.

Глава 2

Через день над лесом показался черный дымок, потом немного ближе второй. Это оставленные дозоры предупреждали, что идет враг. Они поджигали приготовленные смоляные ветки, чтобы дым получался черным, заметным, и уходили, прячась в глубоких пока еще сугробах, в подготовленных схронах.

Эти костры загодя увидели на стенах Козельска.

Со стены закричали, и тут же загудел колокол, возвещая, что те, кого мы так «ждали», уже на подходе. На сей раз сомневаться не приходилось, вдали на поле со стороны Серенска выскочила разведка татар. Любопытная Лушка забросала меня вопросами:

– А чего у них кони такие низкие? А они мерзлявые, что ли, в шапках и шубах? А чего их так мало?

Пришлось объяснять, что лошади у них действительно ниже наших, что мерзлявыми быть не могут, потому как у них дома тоже бывает очень холодно и снежно, в шубах и шапках, потому что спят не в избах, а у костров, а еще, видно, боятся что-то оставить в обозе, все свое носят на себе. И мало их, потому что это разведка.

Когда немного погодя вслед за разведкой показались и основные силы, хотя мы понимали, что будут далеко не все, только пара туменов, Лушка с сомнением протянула:

– Может, мимо пройдут?

– Ну как же мимо, Луша, если они уже на том берегу Другуски?

– Вот сейчас поранят ноги о чеснок и повернут в сторону! – с надеждой возвестила сестрица.

Я вздохнула:

– Да нет, обнаружив чеснок, они пригонят пленных и заставят его подбирать…

– Каких пленных?

– Да вон хоть из Серенска.

– А если те не будут?

– Убьют.

Улыбка сползла с лица Лушки, было видно, что она начала принимать жизнь такой, какая она есть. Боюсь, что не одна моя сестрица, наконец, поняла, с какой силищей столкнулась, потому что посерьезнели все. И впрямь от вида постепенно заполняющей поля черной массы становилось страшно.

Но вот первые ряды наткнулись на чеснок, поднялись на дыбы лошади, заржали, забеспокоились сами татары. Поток остановился… А дальше было все, как я сказала: они пригнали пленных и заставили на коленях ползать по полю, собирая то, что вчера раскидали Вятич с дружинниками. Я не выдержала:

– К чему было и раскидывать?

Вятич усмехнулся:

– Не все соберут, мы только вначале кидали как попало, а потом в маленькие ямки, человек может проползти, а лошадь тяжелее, если наступит, то поранится.

– А еще кто-то ругал меня, что калечу животных…

– С кем поведешься, – развел руками сотник.

Лушка смотрела на нас, вытаращив глаза, она явно не поняла половины из сказанного, но главное, ее поразила наша манера общения – чуть насмешливая и панибратская. Ох, Луш, с наше повоюй, не так заговоришь…

Посад давно был разметан, и ненужное сожжено. Жаль, конечно, крепко поставленных изб, все же в последние годы никто на Козельск не нападал, поверили в спокойную жизнь, посадские поставили не временные хибары, а основательные дворы. Там, как и у стен Рязани, как и везде подле русских городов, селились ремесленники, правильно, тем, кто всегда с огнем, надежнее жить у воды и подальше от остальных изб. Но кузнецы перебрались к своим товарищам в город, работа не останавливалась ни на день, все понимали, что сейчас наконечники стрел нужны больше, чем все остальное.

Однако оказалось, что кузнецы много занимались изготовлением таких шеломов, какие дали нам с собой в предыдущий приход. Шелом переходил в личину, а та в кольчужную сетку, закрывавшую шею, а то и плечи. Удобно, от многого спасет.

Я обратила внимание, что многие дружинники и по городу ходят в таких же. На вопрос зачем отец ответил:

– Пусть пообвыкнут, чтобы не мешала.

Все верно, мне самой отсутствие вольного кругового обзора здорово мешало, пока привыкла, пара дней прошла. Зато смотрелось это страшно, татары звали нас железными урусами, так и было, в шеломе и личине головы действительно словно железные. Мы свои личины еще и начищали до блеска, и маслом натирали, получались блестящие уродцы. А голоса личины изменяли до безобразия, в нем оставалось мало человеческого, услышав такой ночью, рехнешься со страха.

До вечера татары осваивали поле на левом берегу Другуски, видно, решая, кому и как переправляться. Когда показался знак Субедея, мы с Вятичем даже рассмеялись:

– Ты глянь, какая нам честь!

– Да, сам багатур пожаловал. Эх, сейчас бы копьецо Евпатово…

– Вятич, а может, повоем?

– Не сейчас, сейчас шумно, ночью повоем, чтобы знали, что мы здесь.

И снова Лушка таращила на нас глаза. Пришлось объяснить:

– Мы волками выть будем.

А я вдруг сообразила и со всех ног метнулась со стены вниз.

– Ты куда?!

– К кузнецу. Надо рупор сделать!

– Чего надо сделать?

Я не слышала, как Вятич объяснял отцу предназначение рупора, если вообще знал это сам. Но я настолько привыкла, что сотник читает мои мысли, что не находила нужным многое даже объяснять и не удивлялась, когда он вдруг применял мои же слова или понимал дикую для тринадцатого века речь. Лучшего товарища, чем сын волхва, умеющий читать мысли, даже глупые, не придумаешь.

Несясь к кузнице, я почему-то думала, что Вятич читает явно не все мысли, в мои мечты о Романе он не лезет. Может, у волхвов этика такая? Это хорошо, ни к чему ему знать, что я про Романа думаю.

Кузнец Микула мою придумку понял сразу, но задумался, из чего это устройство сделать. Конечно, никакой жести в Козельске тринадцатого века быть не могло, пришлось гнуть из железа. Получилось тяжеловато, зато когда крутившаяся вокруг меня Лушка попробовала гаркнуть в большущий железный «кулек», подскочили все, кто оказался рядом. Я успокоила Микулу:

– Мы ненадолго, скоро это железо вернем, татары не позволят орать со стен, у них лучники меткие.

– Настя, а надо заставить поорать Любаву, вот татары оглохнут-то!

Это мысль! Любава может докричаться до того берега и без рупора. А уж с ним… Вятич согласился:

– Ваша голосистая сестрица татарских коней с привязи посрывает.

Любаве задание очень понравилось, она почувствовала себя очень значительной, до вечера ходила важно, ни на кого не глядя. Лушка даже шепнула мне:

– Зря мы ее предложили.

– Луша, мы же для дела.

– Разве что, – вздохнула сестрица.

До вечера я учила Любаву орать черт-те что. Оказалось, что индейский клич не очень получается, потому что приходится рот убирать от отверстия, пришлось на ходу вспоминать вопли из страшилок. Тут пришел на помощь сам Микула:

– А ежели туда свистнуть?

– А ты можешь?

Лушка мгновенно оживилась:

– Он свистит, как Соловей-разбойник.

Мы с Вятичем переглянулись, это было то, что нужно. Вряд ли татары забыли свист убитого атамана, и то, что этот же свист повторится, добавит ужаса.

– А ну, свистни.

– Лошадей уберите.

Микула был, пожалуй, даже голосистее Соловья-разбойника.

– Покатит…

– Куда покатит? – немедленно влезла сестрица.

– Хорошо, значит.

Когда совсем стемнело, наша веселая компания полезла на стену, таща большущий рупор. Собственно, рупор нес Микула, рядом семенила важная Любава, а мы с Лушкой и Вятичем плелись следом. Глядя на Любаву, я вдруг осознала, как нелепо временами выглядела сама. Ведь я была вот таким же гусем, а Вятич только усмехался в усы.

Но первым рупор опробовал все же сотник, он тихонько подвыл. Рупор послушно усилил звук – и по ту сторону Другуски явно забеспокоились лошади. Лушка обрадовано завопила:

– Давай!

– Ну, ты-то молчи!

Сестрица притихла, осторожно косясь на меня. Она явно не ожидала, что я не стану поддерживать ее радостных восклицаний.

Переполошив татарских лошадей, Вятич знаком позвал к рупору Микулу:

– Давай ты, только погромче.

Кузнец своей огромной ручищей легко удерживал на весу тяжеленный лист железа, наклонившись ближе к маленькому отверстию, он заложил два пальца в рот и… у нас заложило уши по эту сторону усилителя, а уж что творилось по ту…

Еще пара посвистов – и дошла очередь Любавы. Наученная мной сестрица заорала что-то совершенно немыслимое. Я увидела, как едва не присел от хохота державший рупор Вятич. Любава орала: «У-у-а-га-га…» в лучших традициях «привидения с мотором».

Спать жителям Козельска не пришлось, они выбегали из домов, убеждались, что это на стене развлекается наша компания, и долго стояли, трясясь от ужаса из-за этих экспериментов. Татары не спали тоже, всю ночь они то успокаивали взбесившихся лошадей, то метались сами, видно, не понимая, что это и откуда. Вернее, откуда выяснили быстро, а что значит, не могли понять до самого утра.

Ближе к рассвету наша компания, усталая, но довольная, правда, чуть осипшая, потому что орали даже мы с Лушкой, отправилась спать. Отец качал головой:

– Никому спать не дали. Ну и шутники.

– Это не шутки, Федор, – вступилась за нас тетка, – они татар славно попугали. Только больше не получится.

– Почему?! – ахнули в один голос сестрицы.

Я не спрашивала, все и без объяснений ясно: татары переправятся и орать со стены не дадут. Это с той стороны стрелы не долетают, а ото рва долетят. Да и рвы они заваливать умеют хорошо.

Когда мы проснулись, солнце стояло уже высоко. Едва умывшись и перекусив, полезли на стены. Сестрички от меня не отставали, ведь я была уже опытным воином. Проблем при этом нашлось множество. Я все время ходила в мужской одежде, так привыкла, что и снимать не хотелось. Следом собралась переодеваться Лушка, и только вмешательство Андрея предотвратило появление еще одной стриженой в нашем семействе. Сестрица растерянно похлопала глазами на своего жениха и почти хлюпнула носом:

– Князь Роман Насте разрешает…

– Она косу обрезала раньше, чем с Романом встретилась.

Я хотела сказать, что ничего не раньше, но промолчала, потому что за Лушкой непременно последует Любава – и женская половина семьи будет явно опозорена. С меня спрос иной, я ведь «навернутая и долбанутая», как когда-то выразилась Лушка. Чего взять с девицы, у которой отшибло память после падения с лошади?

На вопрос – где татары, Анея усмехнулась:

– Вон за Другуской, куда им деться? Думаете, от ваших ночных воплей разбежались?

Татары не только не разбежались, они переправлялись на правый берег реки, ближе к нам. Вот гады, ни ночные кошмары, ни раскиданный чеснок, ну ничего их не берет! Конечно, просевший лед не выдержал и провалился, но татары быстро навели переправу из бревен взамен разрушенного нашими моста. Обидно, что базировалась она на наших же опорах.

Переправились они не все и делали это долго, до позднего вечера.

За это время я научила Любаву орать «Равняйсь! Смирно!» и еще кое-что. Вятич и Микула с нами развлекаться не пошли, только предупредили, чтобы из-за забора не высовывались, не то стрелу в лоб получить можно запросто. Это я знала и без Вятича, Рязань еще не забылась. И тут мне пришла в голову еще одна идея. К голосам и вою татары уже привыкли, а вот к усиленному грохоту вряд ли. И еще к голосу из-под личины, усиленному рупором.

Когда оба их стана и на том берегу Другуски, и на нашем совсем затихли, и у костров остались только дежурные, всю округу разбудил страшнейший грохот – это мы в три руки колотили по железным ведрам, а рупор звук усиливал.

Первым к нам на стену выскочил Вятич, он, видно, ожидал какой-нибудь выходки, а потому не спал. У нас все получилось: внизу, обезумевшие от невесть откуда несущегося грохота, метались кони и люди. Периодически грохот стихал, и тогда в сторону осаждавших неслось: «Подъем! Кр-р-ругом марш! Смир-р-рна!», а потом начинало громыхать снова.

– Настя, я тебя умоляю, ну пожалейте вы хоть нас-то. В Козельске тоже слышно.

Но татар мы достали классно, не выдержав таких ночных измывательств, лагерь отодвинули от реки на полкилометра, а лошадей убрали еще дальше. Главное – они убрались от рва. Но город обложили плотно – с севера от Другуски до самой Клютомы и с юго-запада от Другуски до Жиздры. Оставался только берег Жиздры, куда от нашей стены крутой спуск. Всюду, сколько хватало взгляда, ночью горели татарские костры.

Мы упорно продолжали называть их татарами, хотя я пыталась объяснить окружающим, что в этом войске всякой твари по паре, и татар совсем немного, куда больше монгольских племен. Отец махнул рукой:

– Какая разница, как врага ни назови, он все одно враг.

Не согласиться с этим было нельзя. Что татарами назови, что монголами, что вообще ордынцами, они никуда не денутся…

Задумчиво глядя на всю эту «красоту», я пробормотала:

– От перемены мест слагаемых сумма не меняется…

– Чего?

Это, конечно, Лушка.

– Да, говорю, никуда эти сволочи не денутся. Какой сегодня день?

– Чего какой?

Откликнулась сообразившая раньше Любава, она вообще стала временами опережать сестру в соображалке:

– Дарья-грязница, березозол начинается.

Я попыталась тоже включить мозговой центр. Березозол это апрель, получалось, сегодня 1 апреля? Рука сама потянулась к рупору, татары вздрогнули от моего крика:

– С первым апреля, товарищи! Чтоб вам сдохнуть!

– А ты чего сказала? Это по-каковски? – Лушка не сунуть свой любопытный нос, конечно, не смогла.

Пришлось врать:

– По-татарски.

Сестрица засомневалась:

– А про сдохнуть тоже?

– Это по-русски.

– А давай я тоже выучу и буду им так орать?

– Тогда уж ори другое.

Я вспомнила, как в детской сказке про Буратино куклы оскорбляли Карабаса-Барабаса, и усмехнулась, жестокий Карабас не очень-то их испугался, разве что душу отвели. Так и мы. Но Лушку все же гадостям про Батыя научила. В результате ночами окрестности оглашали вопли моих сестриц:

– Бату-хан – ухэ (разбойник)! Субедей – грязный одноглазый верблюд!

Как Лушка ни старалась, переорать нашу голосистую Любаву ей не удавалось, пришлось смириться с ролью советчицы и наставницы. Бедная Любава после каждого выкрика получала порцию жесточайшей критики:

– Чего ты так тихо? Так и я могу. Давай громче, кричи с выражением!

Что такое «с выражением», Лушка не знала, но услышала это от меня и применяла активно. Любава решила пожаловаться мне:

– Я не могу больше с выражением, не получается. И так ору во все горло.

– Любава, с выражением – это значит с чувством, не просто громко, а…

Мне пришлось долго объяснять, что это такое. Невольно вспомнился случай, когда я еще в Москве умудрилась в присутствии иностранцев употребить слова «закрома Родины». Мы потом полчаса втолковывали этим самым иностранцам, что закрома это не элеваторы, а нечто обтекаемое и бездонное, куда все проваливается с концами. Надо следить за собой, а то придется долго разъяснять той же Лушке, что значит «провалиться с концами». Вообще, я на многие выражения теперь смотрела под другим углом, столько нелепостей выявилось… Вот еще одно: смотреть на выражения да еще и под углом.

У сестрицы слуховая память исключительная, услышанное единожды воспроизводит лучше записывающего устройства. За следующие пару дней Лушка поздравляла татар с первым апреля раз двадцать. На недоуменные вопросы гордо отвечала, что это пожелание сдохнуть по-татарски. Когда Скилица, бывший у отца толмачом, осторожно поинтересовался, с чего это она так решила, Лушка столь уверенно заявила, мол, Настя сказала, что Скилица явно засомневался в своих познаниях монгольского языка. Мой авторитет оказался настолько высок, что «с первым апреля» по отношению к осаждавшим город стало любимым ругательством козлян.

Но пока мы развлекались с рупором, татары окончательно сомкнули кольцо блокады вокруг Козельска, даже на другой берег Жиздры перебрались, сволочи. Лушка этому факту почему-то обрадовалась.

– Чего же тут хорошего?

– А лед скоро пойдет и подтопит все вокруг! И до самой Клютомы все в воде будет!

Отец подтвердил:

– Снега много, вода большая придет.

Глава 3

Бату-хан выехал на верхнюю точку небольшой горы и разглядывал открывающийся внизу пейзаж. Снег в долине уже заметно просел, передвигаться по нему становилось с каждым днем труднее, лед на реках тоже не выдерживал копыт многих лошадей, первые еще как-то проходили, а последние все чаще проваливались. Для осадных машин и тяжелой конницы приходилось строить переправы, теряя драгоценное время. Урусы ушли в леса, гоняться за каждым отдельно сложно, ряды рабов стремительно таяли, как таяли и запасы еды не только для лошадей, но и для самих воинов. Грабить больше некого и нечего. Смешно, но в этих лесах можно запросто погибнуть, покорив половину мира.

Бату не раз уже задумывался, не ошибся ли Субедей, посоветовав идти на урусов зимой? И сам себе отвечал: нет, не ошибся, потому что летом среди сплошного леса соседний тумен не найдешь. Ошиблись только в одном: урусы не позволили одолеть их стремительно. Только первые города, явно не готовые к нападению такой силы, держались недолго, зато после Елисани пришлось встать, чтобы вылавливать Еупата с его горсткой людей… Потом был Торжок, у которого снова застряли на две недели.

Но сейчас мысли Батыя были не о том. Перед ним на снежной равнине извивалась неширокая река, на другом берегу которой на высоком холме стояла крепость. Сердце почему-то кольнуло: очередной Торжок! Пройти мимо или осадить?

По знаку приблизился кебтеул, на вопрос склонился до земли и тут же исчез. Хан продолжал оглядывать окрестности. Город стоял на взгорке исключительно удобно и явно имел два уровня стен. Берег речки со стороны города поднимался почти отвесно, нечего даже думать, чтобы штурмовать. Если сейчас скажут, что и с юга так же, то лучше пройти мимо.

Так и есть, прибежавший разведчик на вопрос ответил утвердительно: с юга еще хуже. Город стоит словно на острове, с трех сторон реки, с четвертой вырыт глубокий ров. Хан, не поворачивая головы, сделал знак, чтобы нукер удалился. Такую крепость быстро не возьмешь, да и нужна ли она? Однако предстояло дождаться Кадана и Бури, но главное – войску позарез было нужно зерно, много зерна! Отощавшие кони скоро начнут просто падать и умирать. Теперь предстояло решить, уходить ли в степь, не дожидаясь царевичей, или попытаться все же взять этот город, чтобы получить корм здесь.

К хану приблизился кебтеул, сказал, что у разведчиков есть новости. Судя по голосу, новости были не так уж плохи, Бату-хан кивнул:

– Зови.

Оказалось, в стороне остался еще один город, тоже небольшой, но укрепленный куда хуже того, что виднелся вдали. Важно то, что местный житель под пытками рассказал, что в городе много зерна, обычно за ним приезжают купцы с севера, а в этом году никого не было, все запасы целы.

– Как называют эти города сами урусы?

– Тот, что остался позади, Серене-секе. А этот, – воин кивнул вперед на видневшиеся вдали крепостные стены, – Козелле-секе.

Бату решил подождать Бури и Кадана с их туменами, и пока взять города. Пусть с этим Козелле-секе повозится Субедей, ему давно пора показать себя, а с тем, что проще, расправится он сам.

Но это оказались не все новости, разведка утверждала, что именно в Козелле-секе скрылся эмир Урман! Хан усмехнулся: тогда Субедею тем более стоило взять этот город и лично казнить проклятого эмира, разняв его тело на многие куски. Взять город трудно, слишком хорошо стоит и построен, а окружить его несложно. Если в том, что они проскочили стороной, действительно много зерна, то в этом эмира Урмана с его людьми можно просто заставить жрать своих коней! Хотя урусы не едят конины, об этом хан уже слышал. Тем хуже для них, потому что, оставив всего один тумен, можно вынудить проклятых урусов либо сдаться, либо сдохнуть от голода. Бату понимал, что скорее будет второе, но судьбы урусов его не беспокоили. Хан уже принял решение – осаждать оба города, не жалея ни своих людей, ни тех, кто за стенами!

Субедей, подошедший к Козельску сразу после Бату-хана, отнесся к необходимости брать этот город внешне спокойно, ничем не выдав бушевавшие внутри мысли. Он лишь склонил в знак согласия голову. Поручить брать эту крепость, да еще и дать на это несколько дней можно было из двух соображений: либо чтобы погубить полководца, либо чтобы вознести его на недосягаемую для врагов высоту. Субедей смотрел в непроницаемое лицо своего воспитанника и пытался понять, что же тот задумал. Но приказ обладателя Золотой пайцзы не выполнить невозможно, даже если тот отдан сгоряча, не имеет смысла или вообще невыполним.

Бату-хан отошел со своими кешиктенами к меньшему городу Серене-секе, а Субедей-багатур остался у Козелле-секе.

Субедей с первого взгляда понял, что если и можно штурмовать городские укрепления, то только с одной стороны – южной. Причем делать это надо было месяц назад, когда еще был крепким лед. Если город не удастся уговорить добровольно открыть ворота, то сидеть возле него можно очень долго. Тот, кто строил и улучшал эти укрепления, наверняка предусмотрел все, в том числе и воду, и продовольствие, и необходимое для долгой осады количество стрел.

С одной стороны крепость, страшно петляя, охватывала неширокая речка, но противоположный берег был не просто укреплен, а наращен до недоступной высоты, видно, речку углубляли и всю землю при этом поднимали наверх, наращивая и без того немалую высоту холма. Так же поступили и с перемычкой между двумя реками с южной стороны. В самом узком месте этой перемычки прорыт ров. То, что это сделано нарочно, а не просто использовано готовое русло, Субедей понял сразу, только увидев берега. Хитрые урусы сделали внутренний берег куда выше внешнего, что давало им заметное преимущество, к тому же внешний оказался крутым, скользнув по нему, обратно не выберешься, став отличной мишенью для стрел со стены. За рвом пространства для подготовки к штурму самих стен почти нет, там не поставишь хороших осадных машин, не пригонишь много воинов, необходимых для непрекращающегося выматывающего защитников штурма. Мало того, там все перерыто свежими рвами и ямами.

Снова и снова Субедей объезжал на коне вокруг крепости, пытаясь найти хоть одно слабое место в ее обороне, и не находил. Не было такого. Здесь можно положить половину войска и просидеть до лета. Зачем, чтобы потом, взяв штурмом, найти пустые кладовые или вообще сожженные корма?

И все равно штурмовать можно только через ров, другого не дано. Но хитрые урусы загодя наморозили толстый лед на обоих берегах рва и, конечно, разрушили мост. Лед в самом рву многих штурмующих не выдержит, а уж осадные машины тем более. Тех, кто полезет строить мост, перебьют стрелами со стен, но и построив его, много ли народа пропустишь? С внешнего берега рва камни до стены и ворот не долетят.

Но долго стоять под городом нельзя, солнце пригревает с каждым днем все сильнее, уже просел снег, потемнел и стал опасным лед, немного погодя разольются реки, как рассказывали разведчики, и тогда вся округа превратится в непроходимое болото.

В ловушке оказались не защитники Козелле-секе, в ловушку попал он, прославленный багатур, не проигравший ни одной битвы. Хан сказал, что после взятия Серене-секе будет ждать царевичей Кадана и Бури, словно они что-то значат. Скорее это просто попытка оправдать самого себя, если тот город придется осаждать долго. Субедею уже донесли, что там за город. Крепость много меньше и слабее, потому что нет такого удачного расположения.

Полководец вспомнил о большой шкуре верблюда с рисунком страны урусов и пометками городов. Вернувшись в свою железную кибитку, он открыл заветный ящик и достал эту шкуру. Попытался определить, где находится. Получилось далеко не сразу, они столько кружили по лесам и рекам, что сообразить оказалось трудно даже ему. И вдруг черный от въевшейся грязи и жира палец полководца замер. Вот она, эта крепость! Вьющаяся река с одной стороны, водяная змейка потоньше с другой, и в месте их соединения город, недоступный ни с какой.

Но больше всего Субедею не понравился знак, который он сам и поставил, этот значок был единственным и означал «не пытаться штурмовать!». Вот куда загнал его Бату. Почему-то заныло слева в груди, там сердце, оно почувствовало, что лично ему эта крепость не принесет ничего хорошего.

Субедей приказал таскать вязанки хвороста и небольшие деревья, чтобы завалить ими ров, как делали всегда. Все равно штурмовать придется. Он отправил к крепости послов с предложением сдаться, но в ответе не сомневался и даже не стал его ждать. Каждый час на счету, если начнут разливаться обе реки, то штурмовать будет невозможно долго. Конечно, жители города никуда не денутся, но чем дольше будут стоять тумены в ожидании возможного штурма, тем меньше запасов еды и кормов останется в городе. Кроме того, все это время надо есть что-то и самим осаждающим, хилые белые цветочки, пробившиеся сквозь снег на пригорках, не еда для десятков тысяч коней, им нужна либо настоящая трава, либо зерно. Потому и торопился полководец. Вязанки веток из леса таскали не только рабы, но и сами воины, скорее, скорее, скорее, чтобы успеть уничтожить эти стены до разлива рек!

Татары не стали штурмовать стены, да и не могли этого сделать, но, встав вокруг, привычно попытались предложить сдаться. Их гонцы подъехали к самому рву и закричали, чтобы пустили в город. Заметив приближавшихся явно для переговоров татар, дружинники позвали на стену воеводу, пришел и маленький князь с Илларионом. Княгиня привычно дула губки в своем тереме.

Васька с интересом крутил головой, что-то спрашивал у священника, тот смиренно отвечал. Я не выдержала:

– Что, отец Илларион, помогут ваши молитвы против вот этих?

Все свободное пространство вокруг Козельска занято ордынцами. Отец Илларион вздохнул, словно его вовсе не смутило несметное количество врагов:

– Раньше надо было думать. За грехи тяжкие и наказание приемлем.

– Васька-то чем грешен?!

Кажется, в первое мгновение Илларион не понял, о ком я, потом все же усмехнулся:

– Нет безгрешных…

Наш теологический спор прервало появление на стене воеводы, все же он, а не маленький князь возглавлял Козельск. Отец появился в полном вооружении, словно собирался встречать дорогих гостей, но шелом не надел. Я почему-то подумала, что зря он так, мало ли что… Хотя что могло быть, послы стояли по ту сторону рва, через который еще нужно перебраться, а потом до стены еще. Как они оттуда кричать-то собираются? У нас с Лушкой и Любавой хоть рупор есть.

Но татары не дураки, они уложили на некрепкий лед рва гати и осторожно перебрались по ним на нашу сторону. По бывшему посаду шли гордо, словно несли нам благую весть. Ага, о приходе своего мерзавца-хана!

Встали под самой стеной, явно ничего не боясь. Старший что-то закричал, другой перевел, мол, предлагают открыть ворота и встретить их с почестью, за что обещают помиловать. Я не выдержала, расхохоталась:

– Половину милостиво зарезать, а второй милостиво отрубить головы!

Отец усмехнулся, приосанился и громко объяснил, что открывать ворота они никому не собираются, потому как никого в гости не звали, и что хоть князь в Козельске и мал, горожане решили за него и за свой город постоять.

Посол усмехнулся в ответ, я понимала, что он жалеет глупых урусов, потому им предстоит погибнуть. Они уже стали поворачиваться, чтобы удалиться, их дело передать крамольные слова козлян своему темнику. И тут Васька вскочил, заорав: «Вот вам!» Его пальцы скрутили кукиш, а рука метнулась вперед, выбрасывая его послам. Кто-то из дружинников воспринял это как команду к действию, посол мгновенно был проткнут стрелой.

Но у татар тоже отменная реакция, следующая стрела полетела наверх в нашу сторону, и… отец успел заслонить собой маленького князя!

Воеводу хоронил весь Козельск, хотя всего оставалось-то немного. Анея не была против того, чтобы отца отпели и похоронили в загородке церкви. Воевода достоин того, чтобы ему отвели такое место. Илларион сделал все, что положено, и вот отца уже не было с нами. Первая жертва Козельска и сразу воевода! Дорого взял татарский посол за свою жизнь.

В Козельске повисло тревожное ожидание, кажется, только теперь оставшиеся горожане осознали, что их ждет, но уйти уже было невозможно, осада началась. Теперь у нас всех конец только один – или мы татар, или они нас. Предпочтительнее, конечно, первое, но в это мало верилось, стоило выглянуть за стену.

Командование в городе перешло к Вятичу. Он пытался предложить Андрею, но мой бывший жених отказался сразу:

– Нет, ты и город лучше знаешь, и в бою опытнее.

Первым запретом Вятича был запрет появляться на стенах без доспехов и даже без личин. Дело в том, что не один посол, очень многие татары метали стрелы далеко и метко, они умудрялись делать это даже через Другуску, потому попасть под шальную стрелу можно запросто.

Зато наше появление в личинах вызвало перепуг у татар, он принялись кричать, показывая на нас: «Железные урусы!» Я не упустила возможность поорать в ответ:

– Ага, испугались, гады?!

Лушка продублировала эту фразу еще десяток раз. Но особенно мы уже не веселились, сказалась и гибель отца, и то, что даже мои сестрицы поняли, что их ждет и какую массу воинов мы притащили за собой к городу.

Кажется, половина леса в округе была мигом вырублена, татарам нужно жечь костры, но рубили не только для этого.

– Вятич, смотри, татары усиленно закидывают ров.

– Видел, дураки, вот-вот пойдет лед, тогда их же самих затопит.

– Но они так торопятся, что могут успеть до ледохода. Лед пока крепкий.

Мы поднялись на стену. Да, на той стороне работали исключительно споро… Во рву, поверх льда, быстро росла гора веток. Еще день-другой такой работы, и ров завалят.

– Поджечь бы…

Сотник покачал головой:

– Все мокрое, не загорится.

Я вдруг обрадованно заорала:

– Подожжем!

– Визгом?

– Зря смеешься. Мы можем как-нибудь докинуть до рва горшок?

– Какой горшок?

– Ну, обыкновенный горшок. Придумай, а?

– Зачем? – Он уже понял, что я нашла выход, но еще не понял какой.

– Вятич, помнишь, дружинники отобрали воз с горшками у двух татей? Его еще поставили в старый сарай, он там и остался. В горшках греческий огонь!

– Нефть? Но ее поджигать надо. Ладно, придумаем. Ты права.

– Нет, ее не надо поджигать.

Я почему-то совершенно не удивилась вопросу про нефть, наверняка сама когда-то говорила или думала, а Вятич услышал мои мысли. Но моя память (спасибо ей!) услужливо вытащила из закоулков статью про таинственный греческий огонь. Его точный состав так и остался неизвестен, но предполагают, что там было кроме нефти и еще много чего (тут память буксовала, но мне это уже неважно), известь, то ли гашеная, то ли нет, которая вступала в реакцию с водой и нагревалась так, что начинала гореть нефть. Во всяком случае, попробовать стоило.

Я попыталась на пальцах объяснить Вятичу принцип действия, он слушал внимательно, кивая головой.

– Молодец, хорошо сообразила. Много там горшков? Не отсырели?

– Если бы отсырели, то не только сарая, но и всего Козельска уже не было бы, горшков много.

К вечеру была готова катапульта. Выбравшись на стену, мы сначала зарядили в нее простой горшок с камнями. С первой попытки камни полетели в нас самих. Изменили кое-что, метнули еще раз. Недолет. Потом перелет. Изведя шесть горшков и перепугав ближних ко рву татар, мы добились своего, «снаряды» стали падать в яблочко.

Теперь в катапульту загрузили опасный горшок, Вятич разогнал со стены всех, включая меня, не помогли никакие призывы к справедливости, ведь это моя идея, даже слушать не стал, просто вышвырнул, как котенка, вниз, и все. Мы с Лушкой, недолго думая, поднялись по другой лестнице, чтобы не пропустить столь важное событие.

– А чего это он нам кулаки показывает? – поинтересовалась сестрица.

Я вовсю делала вид, что этих самых кулаков Вятича не замечаю.

– Не обращай внимания, он всегда так.

Наконец, в ров полетел горшок со смесью, за ним второй. Кажется, попали. Следующие мгновения тянулись вечно. Сначала показалось, что ничего не произошло, но потом ухо уловило легкое шипение и… через несколько минут ров пылал полностью! Все, что с таким трудом стаскивали два дня, сгорело. Видимо нефть из горшков растеклась по льду, потому что огонь появлялся сначала где-то в глубине, а потом охватывал ветки уже с треском.

Татары выбегали из шатров, одни бежали ко рву, другие, наоборот, с криками мчались прочь. Горел лед! Горел снег под ногами! Горело то, что гореть никак не могло.

Мы с Лушкой бросились по стене к Вятичу и его помощникам:

– Победа! Получилось! Ура!

Конечно, сестрица не могла не поинтересоваться:

– А что такое «ура»?

– Это крик радости. По-татарски, кстати.

Теперь потребовалось объяснять слово «кстати». Вятич наклонился к моему уху:

– При чем здесь татарский? Ты когда язык научишься сдерживать?

– Вот Батыя убью и научусь.

– Батый там, между прочим, – сотник кивнул куда-то на северо-запад. – А здесь только Субедей.

– Ничего, и туда доберемся.

На следующий день татары хворост не таскали, Лушка радовалась:

– Что, паразиты, осознали бесполезность своих действий?

Вятич задал мне резонный вопрос:

– Ее кто таким словам научил?

– Ну, я, а что? Ты же тоже так говоришь.

– Ты меня учила? Или я разговариваю так с кем-то, кроме тебя? Просил же, чтобы придержала язык.

– Есть, товарищ начальник, – вздохнула я.

А еще через день дружинники со стены радостно объявили:

– Вода пошла!

Теперь уже я, как Лушка, совершенно идиотски поинтересовалась:

– Куда пошла?

А сестрица мне поясняла:

– Подниматься начала. Через пару дней лед тронется, тогда татары совсем в грязи сидеть будут. Тут Жиздра знаешь как разольется… А потом и Другуска с Малой. А эти дураки еще в ров дряни всякой накидали. Мы всегда его чистили, даже лед мужики рубили перед ледоходом, чтобы мост не подтапливало.

Юртаджи приволокли из деревни выше по течению несколько местных мужиков и баб. Баб тут же разобрали сотники, все же у царевичей в обозе ехали жены и наложницы, а чинам помельче такого не полагалось – и было уже все равно красивая или нет, лишь бы была бабой. Мужики под пытками много чего рассказали, вернее, рассказывал один, трое плевали на него и всячески ругали. Но рассказанное монголам совсем не понравилось.

Выходило, что крепость неприступна, что скоро все вокруг зальет водой и придется долго сидеть и ждать, когда подсохнет. Что воины урусов не только в крепости, но и в лесу. Больше всего допрашивавшего сотника испугало произнесенное им имя: князь Роман Ингваревич!

Пленника доставили к Субедею. Тот посмотрел на уруса своей черной жемчужиной, стараясь напугать, но мужик и без того готов был рассказать все, что знал. Он снова и снова твердил, что в лес ушла дружина князя Романа Ингваревича.

– А кто в крепости?

– Тоже дружина князя Романа.

Субедей махнул рукой, пленника утащили. Полководец не поверил сказанному. Как может быть один и тот же человек сразу и в лесу, и в крепости? Тем более снова эмир Урман. Или у них всех багатуров зовут Еупатами или Урманами? Кебтеулы услышали сухой смех полководца. Впервые за много дней. В последние месяцы у Субедея не было поводов смеяться.

Но на стенах города появились люди с железными лицами, железные урусы! Это было уже неприятным открытием.

Но что без железных урусов, что с ними город нужно было брать, потому багатур ломал голову, как обезопасить штурмующих от такого огня. В отличие от остальных Субедей прекрасно знал, что применили железные урусы, он не зря держал разведку во многих городах и странах, теперь он вспомнил рассказы о хитрых снарядах византийцев, от которых горели корабли тех же урусов. Багатура мало заботила гибель у рва рабов и даже воинов, на то они и воины, чтобы гибнуть. Он боялся другого – как бы урусы не метнули такой же огонь в осадные машины. Прежде чем заваливать ров и строить мост для их перетаскивания, надо придумать, как сделать драгоценные машины недоступными для огня. Полководец думал, а время шло. Но Субедей прекрасно понимал, что лучше взять город на день позже, чем вообще не взять его или погубить осадные машины.

Глава 4

Через день после того, как урусы зажгли ров, в реках и в самом рву начала прибывать вода. Ей было некуда деваться, и вода пошла поверх льда. И снова Субедей дивился хитрости урусов, копая ров, они не просто сбрасывали землю на одну сторону, как делали все, они еще и превратили в настоящую ложбину немаленькое пространство перед самим рвом с внешней стороны. В результате вода легко перехлестнула через внешний край рва и разлилась, основательно подтопив монгольский лагерь. Пришлось отодвигаться так далеко, что ни о каких камнеметных машинах не могло идти речи. Даже самые большие не добросят свои камни не то что до стены, но и вообще до бывшего посада.

Не лучше оказалось и с другой стороны. Река, что побольше, стремительно разливалась, затапливая округу, но и меньшая старалась вовсю, ее вода, не найдя входа в большую реку, принялась затапливать пойму до следующей реки. Одно порадовало Субедей-багатура, там стояли шатры хана Гуюка, и теперь его воины с воплями и руганью спешно отходили повыше, а значит, подальше от берега реки и от города.

Природа словно сговорилась с защитниками города, она старательно заливала все подходы и подъезды, чтобы стало невозможно не только штурмовать стены, но и подтащить камнеметные машины. Те, которые все же приготовили со стороны Гуюка, пришлось с огромным трудом вытаскивать из образовавшегося болота.

Урусы со смехом наблюдали со стены, как маются ордынцы со своими тяжеленными машинами по колено в грязи, что-то орали громовыми голосами, но татарам было не до их криков. К чему обращать внимание, ясно же, что смеются.

Субедей злился как никогда, не сожги эти проклятые ров, уже на следующий день можно было рискнуть перебраться через него, поставить лучников с хорошей защитой и под их прикрытием быстро построить мост. Тогда бы и вот эта вода оказалась не страшна. Вдруг у полководца мелькнула мысль попытаться сделать это сейчас. Вода не столь глубока, чтобы не пройти, пока только по колено. Первыми пойдут рабы, пусть они своими трупами заполнят ров, чтобы можно было переправиться!

Дружинник со стены позвал Вятича. Почувствовав, что что-то случилось, следом тут же побежали мы с Лушкой. Следом с воплем «А я?!» неслась, как и следовало ожидать, Любава. Никакие усилия теперь не помогали отделаться от сестрицы, Любава стала нашим даже не хвостиком, а большим хвостом.

У татар творилось что-то странное, они явно собирались лезть в ледяную воду, вернее, гнать туда рабов!

– Вот фашисты проклятые!

– Кто?

– Уроды!

С этим Лушка была согласна, узнав, что монголы не моются и годами ходят в одном и том же, сестрица твердо решила, что более мерзкого народа на земле не сыскать:

– Правильно Илларион сказал: из Тартары они.

Но откуда бы эта мразь ни была, она собиралась добраться до наших стен даже по воде!

А Вятич уже пристраивал в катапульту горшок. Немного погодя «снаряд» со свистом полетел в сторону рва. Нам-то что, мы на горе, а вот по ту сторону рва перепугались неимоверно, потому что разлившаяся нефть горела роскошно! Молодцы византийцы, что придумали этакую штуку.

Еще через минуту Лушка орала от радости не своим голосом, потому что потянувший ветерок погнал нефтяное пятно прямо на татар, заставив шарахнуться от воды всех. Жаль, что до татар не докричаться, Лушка бы объяснила им, кто они такие.

На стену поднялись многие козляне, кузнец Микула недоуменно качал головой:

– Много чего в жизни видел, но чтобы вода горела…

– Микула, а это горшки из воза, которые в сарае рядом с твоей кузней стояли. Представляешь, что было бы, загорись хоть один?

– Свят, свят! И потушить нельзя?

– А чем, – рассмеялся рядом Петруня, – ежели сама вода и горит?

– Потушить можно только песком.

– Выходит, те тати нам полезную штуку притащили? А мы их ругали по-всякому.

– Только штука не их была, а двух купчишек, которых они убили в лесу.

Но нам было не до убитых купцов и не до сбежавших татей. До вечера козляне с удовольствием наблюдали, как их родные реки и речушки помогают не допустить ордынцев в город.

Анея с удовольствием констатировала:

– Теперь на месяц застрянут. Может, и ждать не будут?

– А куда денутся? Им сейчас и идти некуда, повсюду вода.

– Да… это плохо, лучше бы, чтобы было, глядишь, и Козельск целым остался бы…

А мне вдруг пришло в голову, что не остановись ордынцы под Игнач Крестом, сейчас здесь не сидели бы… Но тогда они дошли бы до Новгорода. Или тоже застряли бы в болотах? Кто знает, как лучше?

В тринадцатом веке был один человек, которому я могла задавать любые вопросы, даже самые дурацкие.

– Вятич, не зря ли мы развернули ордынцев от Игнач Креста? Козельск мог бы уцелеть.

– Козельск да, зато сколько других городов пострадало бы. Но мы-то знаем, что готовы, а они?

Я вздохнула, все верно, не стоит подставлять других, выгадывая себе. Но и в нашем положении были свои плюсы, теперь с месяц татары нас доставать не будут.

Почему-то ледоходы всегда начинаются ночью.

Треск и грохот разбудил не только монголов, но и жителей Козельска. На стены выскочили дружинники, закричали нам вниз:

– Лед пошел!

При полной луне было хорошо видно, как заметались от страха татарские лошади, как забегали сами ордынцы, пытаясь понять, что еще придумали эти русские.

Переполох действительно оказался страшным. После того, как проклятые урусы подожгли лед во рву и выгорело все, что несколько дней в него стаскивали, никто уже не ждал ничего хорошего.

После первых взрывов ломающегося льда шарахнулись кони, заржали, заметались на привязи, а те, что не были спутаны, рванулись с места непонятно куда, только подальше от страшного грохота. Вернуть всех разбежавшихся лошадей не удалось, попировали отощавшие за зиму волки…

Субедей услышал грохот сквозь сон, но едва проснувшись, понял в чем дело, недовольно поморщился и перевернулся на другой бок. В отличие от Бату и других ханов, да и не только ханов, железная кибитка багатура не была украшена внутри золотом или дорогими коврами, в ней все просто, зато по стенам развешано оружие, дорогое не количеством переливающихся камней на рукоятях, а тем, что Субедей лично добыл его в бою, причем у очень сильных противников. Таким оружием стоило гордиться. Субедей давно уже сам не ходил в бой, размахивая саблей, но вспомнить ему было что.

И в халаты, расшитые самыми немыслимыми драконами и цветами, он тоже не наряжался, не любил. Воин должен быть неприхотлив, даже если его воле повинуются сотни тысяч других воинов. Иногда, если была необходимость, он накидывал на плечи драгоценный золотой наряд, но чаще оставался в том, к чему привык. Субедей не любил менять привычек, одной из которых была иметь женщину дважды в неделю. Ему не нужен был гарем со множеством красавиц, у которых кожа гладкая, как у ребенка, тонких, способных извиваться под руками, не нужна была помощь женщины при удовлетворении потребностей, он сам справлялся, достаточно было просто ее присутствия. Обычно после такого, прогнав женщину и больше ею не интересуясь, он спокойно спал до самого утра. А тут вот не удалось.

Вокруг поднялся такой шум, что багатуру пришлось подняться и выйти. К его кибитке никто не смел приблизиться, но по всему остальному стану бегали люди, ловили взбесившихся лошадей, оттаскивали подальше от воды свои шатры, пытались найти друг друга в темноте. Раздавались крики сотников, десятников, созывавших людей, распоряжавшихся переселением еще дальше от берегов рек и рва. Субедей невольно хмыкнул: если так пойдет дальше, то крайним на берегу останется он. Но он-то мог не беспокоиться, лучшее место всегда хану, багатуру и царевичам. Здесь главным был он, потому на лучшем пригорке, конечно, стояла его кибитка. Сюда не доберется вода, даже если все остальные поплывут. И снова Субедей усмехнулся: все уплывут, а он останется в одиночестве осаждать проклятый город.

Еще раз вспомнив, что глупому Гуюку пришлось вообще переселяться из низины подальше наверх, Субедей порадовался, что хоть на время ледохода и пока не спадет большая вода он избавлен от общества этого пьяницы! Немного понаблюдав за суматохой и послушав, как трещат и грохочут льдины, наползая одна на другую, полководец отправился досыпать.

Если бы он остался еще или мог послушать, что говорят его воины, устроившиеся погреться и подсушиться у костров, едва ли он смог бы спать. Или Субедей все знал и без подслушивания?

У одного из костров сидели несколько воинов разного возраста, но одного десятка. Жизнь каждого из них зависела от поведения другого, они все зависели от всех, а потому были связаны крепче, чем кровным родством. Если струсит один, убьют весь десяток, если провинится один, накажут остальных. Потому и мысли друг от дружки не скрывали.

– Мы столько дней в походе, чтобы утонуть среди этих лесов?

– Ох, мало воинов вернется домой из этой лесной страны…

– Да, чем дальше, тем труднее. Вернемся ли в степи?

– И добычи все меньше, проклятые урусы сжигают все, чтобы не досталось нам.

– В этом городе, где такие страшные урусы, едва ли найдется много добычи. Но и ее взять невозможно.

– Мертвым добыча ни к чему, что маленькая, что большая. Не пора ли уходить с тем, что есть?

– А куда уходить? Вокруг лес и вода. Скоро совсем нечего будет есть лошадям, как тогда? У большинства не осталось запасных коней, а те, что есть, еле передвигают ноги.

– Если начнется падеж среди коней, мы все погибнем.

– Нас завели в страшные места, откуда нет выхода…

Такие разговоры шли не только в этом десятке, и сотники постепенно стали открыто говорить, что войско может погибнуть. Только железная дисциплина да еще, пожалуй, страх перед возможностью остаться в одиночестве среди урусских лесов заставляли воинов подчиняться командам. Если бы было куда идти, уходили бы сотнями, но вокруг действительно лес и вода.

Чувствуя этот разброд, начальники ужесточали наказания, сыпали обещаниями будущей добычи, в которые никто не верил, сулили скорый выход в степи, пусть и не родные, но такие желанные. Теперь желанной стала война с половцами, те все же степняки и в леса не лезут. Промерзшим и голодным воинам Бату-хана уже не казались заманчивыми богатые шубы, золотые украшения и прочие посулы. Коня бы не потерять… И рабы у этих урусов строптивые, пока работать заставишь, рука устанет плетью стегать, а на стены так и вовсе не загнать впереди своего войска. И женщины тоже непокорные…

Глава 5

Субедей сидел, зажатый вздувшимися реками, под Козельском, а Бату-хан пытался взять Серенск. Здесь не было такой опасности подтопления, хотя крепость тоже окружена водой и оврагами, но ей с козельским расположением не сравниться. Осада обещала быть недолгой, а добыча большой. Пленные, которых удалось заставить говорить, подтверждали, что в городе собрано много зерна, обычно его по зимнему пути отправляли на север, но в этом году купцов не было, потому зерно осталось в амбарах. Что ж, весть хорошая, зерно было нужно как воздух, которым дышат, как вода, которую пьют.

Ставка Бату-хана устроена подальше от города, достаточно, что там возятся его кешиктены.

Окружив небольшую крепость, сначала привычно предложили сдаться. И привычно получили отказ, не для того урусы запирались, чтобы открыть ворота врагам. Началась подготовка к штурму. Бату-хан распорядился не применять стрел с горящей паклей, чтобы даже случайно не поджечь город.

– Меня не интересуют жители, вы можете перебить их всех, даже лучше, если перебьете, но не спалите зерно, там много зерна.

Сотник Тогорил, услышав такой приказ, подумал, что горожане сами могут поджечь зерно. У урусов самое трепетное отношение к хлебу, но когда дело доходит вот до такого, то и хлеб могут спалить. Но даже думать такое было опасно, не то что произносить вслух.

К Серене-секе метнулись быстро, чтобы не дать возможности уйти в лес, как это сделали жители другого города – Стародуба, и зажечь город. Небось, оставшись внутри сами, ничего не подожгут. Разведка донесла, что крепость невелика, это не Козелле-секе, здесь не было ни такой крутизны самого холма, ни таких стен, ни таких рвов. С севера река, с запада и востока большие овраги. Но овраги без воды, овраг не река, через него можно переправиться. Стены таковы, что можно обойтись без осадных машин, потому тумены можно бросить в бой сразу при подходе.

Так и сделали, не ведя больше переговоров с осажденными, тысячи ордынцев бросились на стены, они тащили лестницы, бросали арканы, стараясь зацепиться за малейший выступ стены, лезли, лезли и лезли. Было очень страшно видеть эту черную массу, затопившую сначала все видимое пространство перед городом, потом предградье, а потом и подходы к стене. А теперь эта масса поглощала собой стены Серенска. Зря жители города радовались, что оказались в стороне от пути страшного войска, зря надеялись, что пронесет беду мимо. Не пронесло, вот она, норовит захватить, поглотить, погубить.

Когда стало ясно, что татарам нужно прежде всего зерно, которого очень много скопилось в амбарах и ларях, потому что купцы с севера в тот год зимой не приходили, нашлись те, кто предложил отдать татарам это зерно, чтобы оставили в покое. Но город возмутился: отдать?! Ни за что! Лучше сгореть самим вместе с этим зерном, только чтобы вражины не смогли воспользоваться.

Бату-хан не смотрел на штурм крепости, такая мелочь не достойна его внимания, он изучал окрестности, когда вдруг услышал многоголосый рев. Мелькнула мысль: взяли город. Но что-то заставило оглянуться. Маленькая крепость горела, причем так, словно ее подожгли сразу во многих местах.

– Где жители?! Сумели уйти?!

– Нет, хан, они внутри.

– Я запретил поджигать город, там сгорит зерно!

– Они сами подожгли себя.

– Что?!

– Сами подожгли… и сгорели…

Такого просто не могло быть – люди сожгли себя сами, чтобы зерно не досталось его воинам?! Бату опустился на сиденье, пытаясь сдержать дрожавшие руки. Если в ближайший день-два Субедей не сумеет взять Козелле-секе, то в войске начнется голод, вернее, падеж лошадей, а монгол без лошади не монгол. Люди съедят коней, а вот кто понесет их дальше – урусские лошади не годились монголам.

Жители Серенска действительно, не желая сдаваться и понимая, что гибель неизбежна, подожгли сами свой город, вернее, хлебные запасы, за которыми так рвались ордынцы. Невыносимый даже для монголов смрад стоял над погибшим городом.

Тогорил был среди тех, кто все же вошел туда, когда пожар еще не закончился. Им удалось отстоять у огня немного зерна, очень хотелось отдать его своей лошади, которая не раз выручала его в бою, но как это сделать? Все отберут юртаджи, потому что прежде всего зерно нужно коням хана и его родственников. Воровато оглянувшись, Тогорил вдруг принялся сыпать зерно горстями себе за пазуху, хоть горсть да донесет.

Вдруг на глаза попалось что-то странное, приглядевшись, он понял, что это останки обгоревшей женщины, видно, она и поджигала. В сторону откатился ее головной убор с какими-то украшениями. Тогорил поднял его, в амбаре было почти темно, потому разглядеть не удалось, сотник оборвал украшения и также сунул за пазуху, как делал обычно, когда грабил дома во взятых городах.

Потом он еще метался по сожженному городу, почти забыв о зерне за пазухой и об украшении тоже. Но почти ничего раздобыть не удалось, проклятые урусы и впрямь сожгли себя вместе со скарбом и запасами, чтобы только не досталось врагу.

Выбравшись из города, весь в саже и пропахший гарью, Тогорил попытался собрать свою сотню. Потери были невелики, но и добычи никакой. Немного зерна, немного украшений. А вокруг уже бегали юртаджи, грозя всевозможными карами тем, кто укроет от хана добычу, особенно зерно. Но Тогорил решил не отдавать зерно, а приберечь его для своей лошади. Чтобы отстали, он готов отдать поднятое с пола украшение.

Тогорил вытащил его и замер, разглядывая. Умелый охотник, сотник славился зоркостью, легко бил белку в глаз, но то, что он увидел, понять не в силах. Как мог человек сделать столь тонкую работу? На кольце из проволоки висели бусины, сплошь покрытые столь мелкими каплями золота, что пришлось поднести к глазам, чтобы рассмотреть даже на солнечном свету. Но это оказалось не все, неведомый мастер посадил каждую такую капельку в колечко из едва заметной проволоки!

Тогорил обомлел. Неужели это сделал урус? И такой мастер погиб в этом пожаре?! Если это так, то Бату-хан ошибся, из этой земли нужно было вывозить не зерно или меха, не золото, а мастеров, которые умеют делать такие вещи. За последние месяцы он много видел самых разных изделий, поражавших своей красотой, умением сделавших их людей, но это оказалось самым потрясающим.

Сотник так увлекся, что не заметил подошедшего юртаджи, тот резко дернул Тогорила за руку, собираясь отобрать найденное украшение. Как ни было сотнику жаль отдавать такую красоту, но он не собирался оставлять добычу себе, это каралось смертью, Тогорил только не хотел, чтобы грубые руки юртаджи испортили такую тонкую вещь. Он отвел свою руку, услышав крик юртаджи, что утаивает добычу! В следующий миг произошло еще более страшное – дернув сотника за рукав, юртаджи поневоле распахнул ему одежду, и из-за пазухи посыпалось зерно. Его было всего ничего, но оно было!

Всю сотню казнили вслед за ее сотником, в монгольском войске за одного в десятке отвечал весь десяток, а за десяток отвечала вся сотня. За сотника ответили остававшиеся в живых семьдесят два его воина. Бату-хан не только не заметил такой потери, он и не узнал о ней, хану просто доложили, что покарали тех, кто утаивал от него добычу, а сколько таких было и какая добыча, джихангира не интересовало.

Главным было отсутствие самой добычи. Серене-секе не только не дал зерна, но и покрыл позором штурмовавшие его тумены. От города отошли, но пробиться по топким берегам маленьких речек даже к Козелле-секе не удалось, пришлось остановиться и пережидать, пока хоть чуть подсохнет. Проклятая земля, где города не открывали ворот, мертвые багатуры вставали и снова шли в бой, а жители сжигали себя сами, только чтобы их труд не доставался ордынцам! Здесь даже сама природа вставала на их защиту, то морозы, то сугробы, то волки, то теперь разлившиеся реки… Было отчего злиться и мечтать поскорее уйти в степи. Но поскорее не получалось.

К Вятичу подошел Петруня и стал о чем-то спрашивать. Сотник пожал плечами, отправив парня ко мне. Вопрос меня удивил:

– Действительно ли то, что в горшках, горит в воде?

– Как тебе объяснить? Горит черная жидкость, но ее не надо поджигать, потому что когда намокает, то нагревается настолько, что загорается…

Не знаю, что там Петруня понял из моего сбивчивого объяснения, но вывод сделал неожиданный:

– Если кинуть в снег рядом с осадной машиной, загорится?

– Конечно, если разобьется, но до них не докинешь, далеко. Татары не дураки, оттащили машины от воды.

– А если подплыть?

– На лодке? Расстреляют, и замахнуться не успеешь.

– Нет, вплавь.

– Петруня, лед только что сошел.

– Не, это не страшно, можно жиром натереться. Я другого боюсь, надо как-то сделать, чтобы не намокло раньше времени.

Я категорически отказалась разговаривать на эту тему, Вятич тоже. Согласиться на авантюру означало поставить не просто под угрозу жизнь парня, но и подвергнуть его риску быть заживо сожженным. Пару дней он ходил чем-то озабоченный, потом снова подошел ко мне:

– Придумал.

– Что придумал?

– Вот как промаслил тряпицу, воду совсем не пропускает, хоть в ней вместо ведер носи!

– Ну и что?

– Я в нее горшок заверну, перевяжу хорошо и поплыву.

Неподалеку оказался Вятич, потому я заорала:

– Ты только на него посмотри! Собирается плыть и сжигать осадную машину!

Еще через день настырному парню удалось нас убедить.

– Ты, Никола, не бойся, меня и с камнем на шее не враз утопишь, я свое тонул, теперь, точно сухая деревяшка, выплываю.

Я не этого боялась, я боялась, что он намочит содержимое горшка и сгорит заживо, а еще того, что купаться в ледяной воде дольше пяти минут не полезно никому. Моржи и то подолгу в проруби не сидят.

И все-таки ночью мы помогли парню натереться внутренним бараньим салом, ради этого не пожалев последнего в городе барана. Горшок был старательно обернут промасленной тканью, перевязан сверху, правда, так, чтобы эти завязки легко было снять.

Я вздыхала, на парня холодно даже смотреть. Но вздыхай не вздыхай, а он готов и легко скользнул через калитку к реке и вниз в воду. Все совершенно бесшумно. Сколько потом ни вглядывалась со стены в ту сторону, ничего не увидела и не услышала. Потянулись томительные минуты ожидания. Особенно высовываться нельзя, чтобы не привлечь внимание татар к Петруне, но и просто сидеть тоже невозможно, кажется, еще минута и я бы от напряжения просто забегала по стене, причем вертикально. У меня была идея отвлечь татар где-то в другом месте, но ее отверг Вятич:

– Они сейчас как пуганые вороны, каждого куста боятся. Стоит забеспокоиться в одном месте, забегают все.

Казалось, этой ночи не будет конца, лично мне уже хотелось, чтобы парень все бросил и уплыл куда-нибудь греться, черт с ними, с этими осадными машинами, подвинут ближе, закидаем горшками со стены.

И вдруг в стане татар крики, шум. Мы высунулись и увидели, как выскочивший на берег в чем мать родила Петруня мчится к уже собранной осадной машине. Он был голым, а потому белым, в ночи это точно смотрелось как нечто потустороннее, татары всего на миг растерялись, этого парню хватило, чтобы прицельно метнуть горшок. Одновременно раздался предсмертный крик Петруни, потому что выжить среди тысяч отменных, даже очень напуганных лучников невозможно, и треск занимающегося пламени. Горела одна из трех осадных машин, татары пытались тушить ее водой, только усугубляя положение, потому что нефть растекалась, захватывая огнем все большее пространство.

Но нас меньше всего интересовал пожар и куда больше гибель Петруни. Парень ценой своей жизни уничтожил одну из машин. Видно, поняв, что докинуть от берега просто не сможет, он пошел в атаку в полный рост, до смерти напугав своим видом дозорных. Кто мог появиться из ледяной воды среди ночи в голом виде? Только нечисть. Потому и выстрелили в него не сразу.

Нечисти боялись не только татары, но и мы тоже.

Проснувшись среди ночи, я некоторое время не могла понять, что не дает мне покоя. Привыкшая доверять интуиции, выбралась во двор, прислушалась к себе. На дворе спокойно, а на сердце нет. Пришлось идти дальше. Неужели татары что-то учинили под стенами, а наша охрана спит?!

И вдруг…

Я замерла. Женская фигура, посмеиваясь, скользнула к воротам и… она собирается открыть их?! Конечно, это даже не ворота, скорее калитка, раньше были шире, именно через них мы с Лушкой когда-то удирали из дома, потом в ожидании татар их заложили, оставив узкий проход боком всего для одного человека, и крепко-накрепко заперли. Открыть эти ворота – значит впустить кого-то внутрь. Но где войдет один, там и десяток, а десяток вполне способен впустить внутрь и сотню.

Что это, где охрана?! Я метнулась к калитке:

– Стой!

Женщина невольно обернулась и оскалилась. Стеша?! Неужели свихнулась от страха?

– Ты хочешь уйти из города?

– Я хочу открыть.

– Там враги, Стеша.

– Ваши враги.

В глазах насмешка, в руках большой нож, а у меня ничего. И она явно не собиралась отступать.

Я тихо попросила:

– Опусти нож и отойди от калитки. Я никому не скажу, что ты пыталась сделать, но утром ты уйдешь из города. Слышишь, Стеша?

Та замотала головой:

– Нет.

– Что нет?

Я уже понимала, что она не отступит, а разговор теперь вела только чтобы оттянуть время, сама приближаясь к ней. Я должна подскочить раньше, чем она возьмется за цепь, чтобы опустить тяжелый груз, запирающий калитку. Кто знает, сколько татар там снаружи?

Стеша выставила вперед нож, второй рукой берясь за ту самую цепь. Сейчас она скинет петлю с крюка – и противовес сам откроет калитку… Я метнулась вперед – прежде всего повисая на цепи, чтобы та не смогла соскочить с крюка, а ногами со всей силы ударила Стешу в лицо. Защищаясь от моей ноги, она все же успела полоснуть ножом и снова бросилась ко мне. Но я уже соскочила с противовеса и приняла боевую стойку, невзирая на хлещущую кровь и сильную боль в ноге.

– На помощь!

Кричать было излишне, со всех сторон, привлеченные шумом, уже бежали дружинники.

– Брось нож.

Она лишь мотала головой. Ну что за дура!

– Стеша, брось нож.

Краем глаза я заметила, что в руках у подбежавшего дружинника лук, а мне женщина была нужна живой, надо же узнать, почему она решила открыть калитку.

– Не стрелять! Брать живой!

– Так я тебе и далась.

– Ну, попробуй, – пригласила я совершенно спокойным голосом. И-и… милая, я за последний месяц столько повидала, что одна ты со своим ножом мне уже не страшна… Хорошо, что не расслабилась. Кто мог ожидать от тихой спокойной Стеши умений бывалого воина и недюжинной силы? То есть силу-то ожидать было можно, а вот такого владения ножом… Она решила отдать свою жизнь подороже, вернее, взять за нее мою.

Страшно мешала боль в ноге, потому затягивать было нельзя, я ослабею и не смогу ее скрутить. Под раненой ногой оказалась какая-то деревяха. Голова работала со скоростью приличного процессора. Наклониться и поднять? Но раньше, чем распрямлюсь, она убьет меня. Решение пришло неожиданно, я поддела эту деревяшку ногой и со всей силы толкнула ее под ноги Стеше. Мгновения, на которое Стеша вынуждена была отвлечься на удар по ноге, мне хватило, чтобы хорошим приемчиком выбить нож из ее рук. В следующий миг я уже свалила женщину на землю и уселась сверху.

Прибежали дружинники с факелами, Стешу связали, хотели увести, но я распорядилась посадить в стороне.

Надо было посмотреть, что с охраной. Двое парней лежали в кустах около калитки с перерезанным горлом.

– Твоя работа?

– Данилина! – вдруг вскинула голову женщина.

– Что?! – это уже примчавшийся из дома Вятич.

– А-а… испугались?! А Данила уже другие ворота открывает!

– Лжешь! – вцепилась в ее рубаху я, а сотник закричал на всю крепость:

– Тревога! Следить за воротами! Данилу ко мне!

Теперь на площадь, где в доброе время шумел торг, собрался чуть не весь Козельск.

Привели Данилу. Он крутил головой, пытаясь понять, что происходит.

– Где ты был?

– Со всеми в воинской избе.

– А эта где? – Вятич ткнул в сторону связанной Стеши.

– Дома.

– Где нашли Данилу?

– Так… в избе вместе со всеми…

– Чего же ты, гадина, на мужа наговариваешь?

– Что случилось? – не выдержал бедолага. – Что ты сделала?

Стеша плюнула в сторону Данилы:

– Уйди, постылый! Как ты мне опротивел!

На Данилу было больно смотреть. Видно, и Вятичу тоже, он распорядился отвести крепко-накрепко связанную Стешу к нам на двор, а охрану ворот усилить и внимательно смотреть со стены, не полезут ли татары в неурочный час.

Меня не держали ноги, все же рана сильно кровила. Это заметил Вятич, наклонился:

– Что, ранена?

– Да, у нее был нож.

– Дай посмотрю.

Он, как всегда, ловко обработал рану, пока один из дружинников светил, потом поинтересовался:

– Идти сможешь или отнесу?

– Смогу…

Но я переоценила свои силы, наступить на ногу оказалось невозможно. Я пыталась скакать на одной, но Вятич вдруг подхватил меня на руки и понес к нам на двор.

В таком виде нас и увидел Андрей:

– Э, сотник, ты чего делаешь-то?

– Настю несу, не видишь?

– Да это-то я как раз вижу…

Вятич посадил меня на крыльцо и устало вздохнул:

– Дурак ты, Андрей, хоть и боярский сын. Настя мне давно сестрой стала. Лучше бы спросил, где и как ей ногу поранили.

– Поранили? – взвизгнула появившаяся на крыльце Лушка. Сестрица подскочила ко мне. – Настя, тебя ранили? Кто?!

– Стеша.

– Почему?

– А это ты у нее и спроси. Вон стоит.

Лушка метнулась к Стеше, но ее вдруг остановил крик Вятича:

– Стой! Назад!

– Ты чего?

– Не подходи к ней. Сначала я.

Лушка отступила, остальные тоже. Вокруг Стеши осталось пустое пространство. Дальше мы наблюдали завораживающе страшную картину. Вятич стал произносить какие-то слова, то вытягивая руку вперед, то опуская ее вниз, его кисть то раскрывалась, словно захватывая что-то, то поворачивалась ребром. Стешу начало откровенно корежить. И тут… каким усилием она сумела освободиться от нехилых пут, навязанных нами, не знаю, только колдовскими, но ее руки вытянулись в сторону Вятича и ответными словами.

Несколько мгновений от ужаса я не могла пошевелиться, потому что эта тварь явно пересиливала сотника. Потом сработала многодневная привычка, просто выхватила у стоявшего рядом дружинника из-за пояса нож и метнула в эту гадину! Охнув, она просела, Вятич выпрямился и что-то резко прокричал. Первым пришел в себя Трофим, он уже протягивал сотнику большой кол, видно, осиновый. Вятич всадил острие в дергающееся тело женщины и… рука сама потянулась перекреститься, потому что тело Стеши стало таять на глазах! Вернее, оно превращалось в черную массу, словно утекавшую в землю.

Когда этот кошмар закончился, я заметила рядом с Вятичем Анею, тетка чуть оттолкнула сотника в сторону, деловито обвела вокруг скелета круг, оставаясь сама снаружи, и объявила:

– Чтобы никто подходить не вздумал!

Вятичу было явно плохо, он с трудом доплелся до крыльца и тоже присел.

– Тебе помочь?

– Чем, Настя?

Подошла Анея, позвала его:

– Пойдем, помогу.

Вот за теткой он отправился покорно.

Лушка помогла мне зайти в терем, во дворе остались сторожить несколько дружинников и совершенно потерявший голову Данила. Он никак не мог поверить, что несколько месяцев жил с настоящей ведьмой!

Что Анея делала с Вятичем, мы не видели, он остался спать в ее комнате, но к нам тетка пришла сердитая.

– Где твой оберег?!

– Вон лежит.

– Я тебе что сказала?! Чтобы ты не снимала даже в бане! Как можно было выйти из дома ночью без оберега?

Глаза тетки метали молнии, голос просто громыхал. Я понимала, что она права, а потому опустила голову:

– Больше не буду.

– Дай рану посмотрю. Вятич сказал, там плохо.

В результате и я лежала весь следующий день.

А был он весьма беспокойным для Козельска и вовсе не из-за татар.

Данила никак не мог поверить, что горячо любимая им Стеша оказалась связанной с нечистой силой. Он до утра сидел на нашем крыльце, а когда рассвело, произошло то, о чем дружинники не могли вспоминать без содрогания. Хорошо, что один из них сообразил позвать на помощь Анею, которая, словно предчувствуя неладное, спать не ложилась.

Из круга вдруг поднялось что-то вроде серого облака, временами принимавшего очертания женской фигуры, и позвало:

– Данила… Данила… иди ко мне…

Данила встал и точно во сне шагнул к кругу. Дружинники к нему не приближались, все же страшно, но заслонить дорогу попробовали. Тот спокойно отодвинул одного из них, причем бедолага говорил, что сила в тот миг у Данилы была нечеловеческая, и шагнул в круг. Второй парень бросился за Анеей. Когда тетка выскочила на крыльцо, было поздно, Данила, повинуясь велению Стеши, выдернул из земли осиновый кол, которым была припечатана ведьма, и та, вскочив, уже сидела у него на плечах! Говорят, Анея закричала каким-то грубым, низким голосом:

– Стой, Стеша! Ты не можешь выйти из круга!

– А я и не выхожу, меня вынесут. Неси, Данила.

И Данила послушно отправился с ведьмой на плечах за пределы круга. Он почти бежал, неся ее к стене. Анея кинулась следом, чтобы не допустить открытия каких-нибудь ворот. Но Стеша не стала ничего делать, она заставила Данилу принести ее на стену и оттуда вдруг метнулась в небо темным облаком, отцепившись от мужа. Сам Данила несколько мгновений стоял наверху стены, а потом вдруг бросился за ней следом, конечно, упав вниз на камни спуска к Жиздре.

Дружинники побежали открыть калитку и посмотреть, но их остановил крик Анеи:

– Не открывать!

Через мгновение тетка добавила страшно усталым голосом:

– Она его душу все равно взяла, а к чему тело без души?

Настроение у всех в Козельске было отвратительным. Лушка раз пять заставляла меня пересказать, как Стеша чуть не открыла калитку, чтобы впустить татар, а потом дралась со мной. Конечно, не верилось, чтобы тихая, спокойная Стеша вдруг превратилась в ведьмачку, но слишком многие видели ее растаявший силуэт под осиновым колом, а потом еще и этот вылет со стены.

Анея о чем-то советовалась с Вятичем, а потом тот сделал странную вещь, он отправился на стену и… принялся выть волком. Сначала я собралась ему помогать, правда, недоумевая, что заставило сотника гонять лошадей среди бела дня и в такое время. Но почти сразу поняла, что это не тот вой, которому он меня учил. Вятич выл особенно, словно переговариваясь. Прислушавшись, я уловила ответный голос. Несомненно, два волка, один на стене, а второй далеко в лесу, где скрывался и Роман со своей дружиной, вели беседу!

Закончив этакое «перевывание», Вятич спустился вниз и кивнул Анее:

– Он сделает.

Сомнений не оставалось, он говорил с отцом.

– Ворон там?

– Настя, тебе зачем?

– Не люблю, когда меня держат за дуру. Между прочим, если бы не я, Стешка напустила бы полный Козельск татар!

– Я хотел спросить, как ты там оказалась?

– Приснилось, что мы с Лушкой снова собрались удирать, а за калиткой татары! Вскочила в ужасе и потащилась к калитке. Она, зараза, была уже у самой цепи. Вятич, с цепью надо что-то делать, нельзя, чтобы ее вот так можно было быстро и легко снять.

Сотник кивнул, но добавил:

– Я тебе еще один оберег сделаю. От ведьмы…

– Вятич, скажи, – задала я мучавший со вчерашнего вечера вопрос, – как могла Стеша стать ведьмой? Ведь она же так любила Данилу, я помню, что любила.

– Она не становилась, просто в Стешу в какой-то миг вселилась эта дрянь. Освободиться трудно. А вот как Данила ничего не заметил, он должен был сердцем почувствовать. Надо с ним поговорить…

– Вятич… он же разбился…

– Как разбился?

Вот блин! Неужели ему не рассказали о гибели Данилы?!

Известие сотник выслушал с мрачным видом, потом распорядился собрать всех свободных дружинников.

– Если увидите похожего на Данилу, не верьте, это оборотень. Особенно осторожно сегодня.

Все восприняли это как нормальное явление, но я запротестовала:

– Вятич, а защититься от него нельзя?

– Можно. Ворон сделает, но этой ночью нужно быть осторожными.

– Почему?

– Настя, тебе когда-нибудь нос прищемят.

– Я должна понимать, что происходит! О чем ты переговаривался с Вороном?

– Догадалась?

– Я не дура.

– Я не волхв и не колдун, знаю и умею только кое-что, потому пришлось просить помощи у отца. Он постарается обуздать.

– Постарается или обуздает?

– Настя, мы не знаем, с кем или чем имеем дело. Когда поймем, будет видно.

– А не будет поздно?

– Нет. Хорошо, что твоя тетка здесь, один я бы не справился.

Я хотела сказать, что видела, как вчера тетка загоняла эту нечисть в круг, но промолчала. Не одна я видела, многие.

На душе было прескверно, город осажден татарами, внутри разгуливает нечисть и непонятно, кто может оказаться с ней связанным в следующий раз. Я не удержалась и тихонько поинтересовалась, не стоило ли помолиться в храме, чтобы нечисть сгинула?

Анея внимательно посмотрела на меня и вдруг кивнула.

Иллариона в городе не было, видно, тетка выполнила свою угрозу вытурить священника взашей, но звонарь от возможности позвонить не отказался. Честное слово, услышав звук колокола, я почувствовала облегчение. Наверное, и другие козляне тоже.

Из терема вышла княгиня Ирина, лицо, как всегда в последнее время, заплаканное, плат черный… По тому, как скорбно и истово она перекрестилась на колокол, а потом зло глянула на Анею, я догадалась, о чем плакала княгиня. Конечно, ей, рожденной в православии, трудно принять командование «ведьмачки» Анеи и удаление священника Иллариона.

И вдруг… на крыльце княжеского терема появился и сам Илларион собственной персоной! Я с изумлением оглянулась на тетку, та только пожала плечами.

– Анея, а почему же он службы не служит?

– Я запретила про кару Господню речи вести, он и отказался. Думал, мы кланяться станем.

Понятно, теперь, после появления Стеши в качестве ведьмы (или кого там еще?), отец Илларион «на коне», Анея не сумела уберечь город от такой напасти. Вот будет радоваться-то! Илларион перекрестился на купол церкви, потом на звонницу и бодрым шагом направился к тетке. Анея поджидала, насмешливо кривя губы.

– Будь здоров, Анея Евсеевна.

– И тебе здравствовать, отец Илларион.

Вот это да! Никак тетка начала осознавать ошибки молодости? Где это видано, чтобы она Иллариона отцом называла? Сейчас еще скажет «батюшка», и я рухну в обморок не от потери крови, а от потери способности что-то соображать.

Но странности продолжались. Конечно, все ожидали, что тетка сцепится со священником, потому как они давно не дружили, однако разговор пошел спокойно.

– Анея Евсеевна, не время нам чиниться и рядиться, враг на пороге.

– Неужто заметил? Только не веди речи, что это кара небесная.

– Кара, конечно, но вести не стану. Нечисть в город проникла, изгонять надо.

– Молитвами? – ехидно прищурила глаза тетка.

– Не ярись, поговорить надо.

О чем говорили Илларион с Анеей, не знал никто, тетка не слишком любила раскрывать свои секреты. Только уже через некоторое время мы наблюдали весьма интересное зрелище. Илларион чуть не крестным ходом вдруг отправился к… дому Стеши и Данилы. После гибели обоих там оставалась мать Стеши и младший брат, которые пришли из Дешовки при подходе татар. В Козельске было много таких семей, из окрестных деревень уходили тоже кто куда, кто вместе с нашими поглубже в лес, кто, наоборот, за городские стены.

Вообще-то это был дом родителей Данилы, но те ушли вместе с младшими детьми и беременной женой старшего сына к родственникам в сторону Дебрянска. Сам старший брат Данилы был в дружине князя Романа.

То, что вместе с Илларионом шла Анея, удивило не только меня, их рядом редко когда увидишь. Во дворе Анея громко позвала:

– Избора, выйди-ка.

На крыльце показался мальчишка:

– Чего надо?

– Что-то ты неласково гостей встречаешь.

– Мы никого не звали!

Рядом со мной кузнец Микула зло пробормотал:

– Ишь, звереныш… Сами без года неделя в Козельске, а туда же.

Мальчишка действительно глядел зверем, глаза так и сверкали, казалось, имей возможность, вцепится в горло.

– Ты чего злой такой?

– Сестру убили, Данилу убили! Тати вы!

Илларион на такой вызов не поддался:

– Данилу твоя сестрица убила, а ее саму, ведьмачку проклятую, давно надо бы.

– Ишь какой! – Не выдержав таких речей, на крыльцо выскочила мать Стеши Избора, видно прятавшаяся сразу за дверью. – Пошто явились? Вас никто не звал!

– Является черт во сне, а мы пришли.

– Че надо?

– Ты мне вот что скажи: ты крещеная?

– Чего?! И не мыслила такое!

– Вот и я о том. Надо креститься, Избора. Крест, он тебя от нечисти охранит, с какой ты подружилась.

– Уйди! Уйди! – заорала каким-то низким голосом Избора, с ужасом отмахиваясь от большого креста, с которым приближался к ней Илларион.

Анея внимательно наблюдала за этой картиной, явно готовая вмешаться в любой момент. Но не пришлось, Илларион справился сам. Несмотря на явное сопротивление, он сумел подойти к Изборе и окропить ее водой, а потом коснуться крестом. Я впервые видела такую картину, Стешина мать каталась по крыльцу, рыча и выкрикивая самые гнусные ругательства. Ее голос не был похож не только на женский, но и на человеческий вообще, это был рык загнанного в угол зверя.

В какой-то момент Анея вдруг тоже чуть вытянула руку вперед и что-то зашептала. Илларион, не оборачиваясь, попросил:

– Анея Евсеевна, не надо, помешаешь только.

Я ожидала, что тетка обидится, но ничего не произошло, она опустила руки, все так же напряженно вглядываясь в происходящее.

Избора сопротивлялась долго, но потом как-то стихла, словно обессилела. Ее под руки отвели в церковь и там крестили. Получив новое имя Ирина в честь княгини, женщина никак на это не отреагировала. Анея качала головой:

– Илларион, это ненадолго. За ней следить надо.

Но следить не пришлось, на следующий день мы уже хоронили Избору, сердце не выдержало. Илларион читал молитву, а я думала о том, как умудрилась нормальная женщина стать ведьмой. Я помнила ее по свадьбе дочери, конечно, вела себя женщина странно, ей словно было все равно, за кого и как выходит замуж ее дочь. Лушка шепотом рассказала, что Избора на Анею давно зуб имеет, а уж когда Стеша к ней в дом попала, так и вовсе как взбесилась. Анея Стешу замуж вроде по любви выдала за Данилу, думала, сумеет уберечь, но материнская власть оказалась сильнее, Стеша стала относиться к Даниле все хуже, а потом и вовсе в ведьмачку превратилась.

Младшего сына Изборы Вятич позвал к себе в дружину. Этого не мог понять никто, но сотник спокойно объяснил:

– Если к нам не пойдет, значит, за сестрой последует.

Конечно, ему не доверяли ворот или еще чего-то ответственного, но биться учебным мечом парнишка учился. Позже он принес много пользы и оказался вовсе не таким злым, каким выглядел, когда мы пришли в их дом.

Глава 6

Округа чуть подсохла, и к Козельску вернулся князь Роман со своими всадниками. Об этом нам сообщил Вятич, повыв со стены ночью.

Мало того, им удалась отличная вылазка по тылам.

Решив, что загнали беспокоивших их урусов за стены Козельска, татары опасались нападений из леса уже куда меньше, чем раньше. Казалось, вся Русь поставлена на колени, разве вот остался этот непокорный городишко, который, как только спадет вода, уничтожат, и можно уходить в степь.

В первые дни разведчики облазили все окружающие леса и никого не обнаружили, если урусы и были, то ушли слишком далеко, чтобы за ними гоняться. И вдруг…

Холодная влага норовила попасть не только в сапоги, но и за шиворот. Руки сводило от холода, но даже потереть их нельзя, любое лишнее движение могло привлечь внимание врага… Несколько человеческих фигур бесшумно скользнули ближе к кострам перед лесом. Ухнул недовольный беспокойством филин, охрана у костров встрепенулась, но заметив птицу, быстро успокоилась. Из трех охранников двое устроились спать, видно, должны следить за костром по очереди. Третий остался сидеть спиной к кустам, в которых притаились люди.

Его-то и убили первым, даже пикнуть не успел. И двое других тоже. А дальше выскочившие из леса дружинники громили уже обоз. Теперь не просто разгоняли коней по лесу, а убивали всех, кто попадался под руку. Когда опомнился остальной лагерь, нападавших и след простыл.

Гуюка разбудили среди ночи сообщением, что в их тылу появились железные урусы. Для царевича это было равносильно удару в солнечное сплетение, даже дыхание перехватило. Сидеть перед проклятым городом среди воды и при этом обнаружить, что урусская нечисть лезет со всех сторон?

Но это оказалось не все, когда утром разобрались, то Гуюку стало совсем плохо, железные урусы убили трех сыновей темников! Среди женщин стоял немолчный вой, они кричали, что хан не может защитить их детей от нападений проклятых урусов.

Каждую ночь железные урусы устраивали какой-нибудь новый кошмар. У Субедея выскочивший из реки мертвяк одним движением руки сжег осадную машину. Вызванный им огонь не удавалось потушить ничем, он был заколдован, потому что вода, которой поливали машину, тоже начинала гореть!

Снова горели обозы, бесшумно исчезала охрана костров, разбегались кони. Снова выли волки, и дико хохотали железные урусы со стен. Татары с содроганием ждали ночи, гадая, откуда будет нападение в следующий раз и каким оно будет. Все чаще начинались разговоры, что брать этот город вообще не стоит, потому что он связан с богом смерти и в нем ни к чему нельзя прикасаться.

Но осада упорно продолжалась. Бату-хан своего приказа не отменял и нового не давал.

Вода потихоньку начала спадать, большая река еще не вернулась в свое русло, но перед рвом она уже потихоньку отступила. Все понимали, что как только можно будет подступить ко рву, начнется подготовка к штурму. Воины Субедея уже так ненавидели эту крепость и железных урусов, что готовы были взять ее безоружными!

Багатур вдруг решил, что начинать строить мост можно и по колено в воде, делать-то это предстояло рабам. Их осталось уже совсем немного, рабов кормили в последнюю очередь, а по округе удалось набрать всего человек десять немощных стариков, остальные либо разбежались, либо сидели в крепости. Стариков Субедей распорядился казнить на виду у железных урусов, а работать заставил согнанных немногочисленных женщин.

Вода спала и в меньшей реке, правда, пойма так и осталась непроходимой, там, видно, до середины лета будет мокро, но появилась возможность подходить к самому берегу реки и даже метать стрелы в крепость. Туда полетели первые зажигательные стрелы. Это вызвало ссору между Гуюком и Субедеем. Полководец не решился вызвать царевича к себе, но и сам поехать отказался. Каждый считал себя более значимой фигурой, а Гуюк еще и более родовитой. Собственно, так и было, ведь он чингизид, внук Потрясателя Вселенной. Но Субедей один из четырех Верных псов Потрясателя, что стоило куда больше, чем родственные связи. Субедею пришлось прислать к царевичу письменное послание.

Гонец с трудом переправился через небольшую речку, берега которой превратились в настоящее месиво с грязью по колено. Являться в таком виде к Гуюк-хану было оскорбительно для того, пришлось спешно мыться в ближайшей луже, выслушивая нелестные шуточки кебтеулов Гуюка, мол, вот какие грязные воины у Субедея, даже не могут вымыться у себя, перебираются на их сторону.

Царевич занимался привычным делом – пил и ел, причем больше пил. Ему надоело все: урусские города, которые невозможно взять быстро, леса, где нет прохода коннице, вода вокруг, необходимость сидеть без дела и ждать непонятно чего. В степи уже давно зеленая трава, а здесь какие-то цветочки из-под снега и грязь. Правда, в последние дни основательно зазеленело, но тут оказалось, что за время вынужденного стояния кони так основательно вытоптали все вокруг, что ничего расти просто не могло. Можно бы забраться в лес и попасти коней на полянках, но проклятые железные урусы словно крали этих коней, во всяком случае, никто из уходивших подальше не возвращался. Гуюк был готов отдать команду забрасывать проклятый город зажигательными стрелами день и ночь, только чтобы увидеть, как прыгают со своих горящих стен эти железные урусы.

Гуюк взял послание Субедея, но читать сам не стал, он был неграмотен. Зачем, если есть столько готовых не просто прочитать, но и толково разъяснить написанное, если что-то непонятно. Слуга, стоявший позади, с готовностью подхватил письмо, развернул и, пробежав глазами, тихо объяснил царевичу, что Субедей-багатур требует не поджигать город, потому что ему приказано взять в нем все целым. Это приказ хана.

Несколько мгновений посланный Субедеем кебтеул стоял под ненавидящим взглядом Гуюка, гадая, доживет ли до вечера. Наконец царевич решил ответить:

– Иди, передашь багатуру на словах, что я сам знаю, что и когда мне делать. А мои люди подчиняются только моим приказам.

Это была не просто дерзость, это было неуважение к воле джихангира. Отдавал ли себе отчет Гуюк, что играет с огнем? Кебтеул уже вышел вон, а царевич все смотрел на то место, где он стоял, не отводя задумчивого взгляда. Да, он понимал, что делал. Это откровенное неподчинение Бату-хану, но сейчас тому не до Гуюка, к тому же всегда можно сделать вид, что глупый кебтеул неверно передал слова царевича.

Но Гуюк думал не об этом, он пытался сообразить, чем Субедею грозит провал осады города. Бату-хан дал ему несколько дней, но половодье задержало штурм на целый месяц. За это время и люди, и кони просто оголодали, еще чуть – и начнется настоящий падеж лошадей, тогда беда. Уже сейчас далеко не все кони могут полноценно идти в атаку, у них подкашиваются ноги!

Несомненно, как только вода хоть чуть отступит, Субедей начнет штурм. С его, Гуюка, стороны штурмовать бесполезно, пока скользкий глинистый склон не подсохнет основательно, взобраться будет невозможно. Значит, основной штурм будет у Субедея, значит, ему и достанется все, что окажется в крепости. Гуюк ничуть не сомневался, что уж найденным зерном Субедей ни с кем делиться не станет, разве что отдаст хану, и то предварительно досыта накормив своих коней.

Может, сыграть на этом? Обвинить багатура в том, что скрыл добычу? Если ему вообще удастся справиться с проклятым городом. А если нет? Как бы тень злости хана на своего оплошавшего наставника не легла на царевича тоже.

Нет, он должен постараться, чтобы у Субедея ничего не получилось. Железные урусы сожгли одну осадную машину, если бы удалось уничтожить еще одну, то Субедей остался бы без ничего, а штурмовать эти стены можно бесконечно долго…

И Гуюк не стал отменять приказ забрасывать город зажигательными стрелами, но всерьез задумался над тем, как помешать Субедею взять город, а потом столкнуть лбами хана и его наставника.

Может, у него и получилось бы, но за стеной в Козельске ждать неожиданной помощи от царевича уже не могли. Кроме того, о ней и не подозревали, наоборот, на царевича злились даже больше, чем на Субедея, ведь с той стороны летели стрелы, от которых город начал гореть, как ни старались поливать крыши домов водой и засыпать песком. Пришлось все ценное, особенно оставшиеся горшки, перетаскивать подальше от северной, ставшей опасной стены.

Шли дни, я тайно считала. Сорок девять, завтра штурм. Подготовку, видно, заметили и со стен.

Андрей с Вятичем все утро были на стенах, потом Вятич позвал Анею, меня и сотников, Лушку тоже впервые допустили на совет. Сестрица сидела, молча блестя глазами, видно, почувствовав серьезность момента.

Речь Вятича была короткой, но мы все понимали и без слов:

– Пора. Татары закончили мост, завтра если не мы на прорыв, то они перетащат свои большие осадные машины. А с той стороны подошли Бури и Кадан. Все подсохло, теперь остался только штурм, пока те два царевича не переправились на нашу сторону, нужно уходить, иначе не прорвемся.

– Как пойдем, как решили?

– Да. Женщин поведет Анея, Луша в последней лодке. Андрей со своими будет прикрывать броском через Жиздру. Искупаетесь в холодной воде, но другого выхода нет. Иначе женщин выловят подальше по реке, татары уже прекрасно знают округу и сообразят броситься наперерез.

– Ясно, – кивнул Андрей.

– Анея, у вас все обговорено?

– Да, все готово. Дольше тянуть нельзя, вода начинает спадать.

– Добро. Теперь о прорыве. – Вятич повернулся ко мне. – Одновременно с нами от леса нападет Роман, они тоже готовы. А конную дружину поведешь ты, Настя.

– Я?!

Я могла ожидать чего угодно, только не того, что придется возглавить конную дружину.

– Да. Вас мало, но вы должны прорваться. Главное, не останавливаться ни на мгновение. Князь Роман от леса поможет.

– А ты?

– Я остаюсь в Козельске.

– Зачем?! – ахнула не одна я.

– Если мы просто откроем город, то вся масса бросится за нами. А так они будут думать, что это просто прорыв части дружины. Для них город не менее важен, чем уходящие люди, а может, и больше. Татары должны быть привязаны к городу.

– Но это же гибель!

– Не о том речь. Мы остались в Козельске по двум причинам – нужно было надолго связать татар, чтобы потеряли время и просидели до окончания разлива, а во-вторых, нужно уничтожить их как можно больше. Первую задачу выполнили, осталась вторая. Надеяться, что прорывающиеся конники побьют тумен татар, нельзя, им будет не до того. Значит, остается заманить их в город и уничтожить здесь.

– Вятич, с тобой же остается два десятка человек! Я думал, вы будете уходить другим путем…

– Да, Андрей, если останемся целы, будем уходить другим путем. Но перед этим постараемся заманить татар в крепость и уничтожить.

– Два десятка против тумена, а то и двух.

– Ну, тумен, я думаю, в крепости просто не поместится, но всех, кто прорвется, постараемся сжечь.

– Как?

– А тем самым греческим огнем!

– Это едва ли возможно сделать, Вятич. Нефть, конечно, разольется, но не по всей же крепости. А татары не дураки, если загорится в одном месте, просто сбегут. Может, не стоит рисковать?

– Настя, мы кое-что придумали, завтра увидишь.

Еще раз обговорив порядок действий и готовность к утру, мы разошлись. Я все же подошла к Вятичу:

– Ты с ума сошел, ставить меня во главе конных! Что, больше некого?

– Есть, но ты уже опытный воин, кое-что придется вспомнить из боев с Евпатием, этого не знают козельские, у тебя получится лучше. Главное помни – не останавливаться, ваша сила в неожиданности и напоре. Не бойся, все получится. Правда, на сей раз беречь свою голову придется уже самой.

– Глупую?

– Да нет, ты заметно поумнела за последние месяцы. Береги ее, она вам с Романом пригодится.

– Ладно тебе…

– Настя, правда, не лезь зря на рожон, для вас главное – прорваться.

– Я поняла.

– Если выживем, я тебя найду.

Немного погодя я нечаянно услышала немного странный разговор, говорили Анея и Вятич, и вроде речь шла обо мне, только непонятная речь…

– Ты о ком заботишься, о нем или о себе?

– О ней, – голос Вятича глух.

– Если она погибнет, с нас с тобой спросят.

– Оберег сильный, даже в Рязани спас и Евпатия тоже.

– Ты ей этого не скажи, не то полезет одна против всех татар Батыя убивать.

Вятич тихонько рассмеялся, как мне был знаком этот тихий, почти ласковый смех, от него так веяло добром и надежностью!

– Нашел кого притащить…

Я обомлела, меня сюда притащил Вятич?!

– Если выживут оба, не трогай, я сам отвечу. Если она, то отправишь обратно.

– Сам и отправишь.

– Я в Козельске остаюсь.

– Тебе нельзя.

– Не могу по-другому, уже однажды ушел от Евпатия, хотя мог бы остаться. До сих пор корю себя.

– Да ты скольких после того убил!

– Вот только это и утешает.

– Ох, и натворили мы с тобой дел, Андрей…

– Ничего, зато Батыя попугали славно, и до Новгорода он не дошел…

Вятич снова рассмеялся своим ласковым смехом, а меня мучило имя «Андрей». Почему Андрей? И вдруг я сообразила, что не знаю, как зовут Вятича, ведь это только его прозвище.

Я бы послушала еще, хотя подслушивать некрасиво, но всю малину испортила Лушка. Сестрица примчалась откуда-то и привычно затараторила:

– Княгиня Ирина ехать не хочет! Говорит, я вместе с Васенькой здесь останусь, мол.

Анее пришлось заниматься вопросами строптивой, а вернее, глупой княгини Ирины. Убедить ее не гибнуть зря в Козельске и не губить маленького князя удалось только с помощью отца Иллариона. Зато княгиня потребовала, чтобы в ее лодке были все ее служанки и близкие холопки. Это получалась шестая лодка, но таковая нашлась.

А вот сам Илларион плыть с женщинами отказался:

– Я уж здесь как-нибудь…

– Как это «как-нибудь»?! Татары живых, тем более в таких крепостях, не оставляют. Им ваш сан не страшен, убьют ведь.

– А я прятаться не собираюсь, вместе с теми воинами, что останутся, на стенах буду, и воевать буду. Словом уже ни к чему, так надо руками.

– Головой надо! – разозлился Вятич. – Здесь завтра такое будет, что пешим не выжить. А в лодке поможете хоть грести.

– Ты, воевода, конечно, опытный, но и я не так прост. Я не всегда священником был, а до того воином и в седле держусь лучше твоей Настасьи.

Я не успела возмутиться, как сам Илларион продолжил не терпящим возражения голосом:

– Только после дружины Федор в воеводы пошел, ты в волхвы, а я Господу служить… И каждый из нас по-своему людям полезен оказался. Теперь время такое, что всем вместе надо, потому и я рядом с тобой буду, хочешь ты того или нет.

Секунду Вятич смотрел в лицо Иллариону, потом рассмеялся:

– Твоя правда. Коня хорошего подбери, может, прорвемся…

– Настя, я хочу тебе кое-что сказать…

Я смотрела на Лушку и гадала, кто из нас двоих останется жив или, может, обе погибнем? Завтра решили прорываться, что им с Анеей, что Андрею, что мне, что остающемуся Вятичу будет не просто трудно, а смертельно трудно, но другого выхода просто нет, осталась единственная возможность уйти из Козельска.

– Что, Луш? Ты не бойся, вам удастся прорваться, мы постараемся отвлечь татар на себя.

– Я не о том. Помнишь, когда князь Роман уходил с дружиной в лес? Они тогда сильно поругались с Вятичем.

– Ну?

– Ты ушла, не слышала… Вятич тогда сказал Роману, что если он тебя любит, чтобы не смел не доверять тебе, что недоверием он тебя оскорбляет.

– А Роман?

– Он потребовал, чтобы Вятич не подходил к его невесте. Настя, ты что, невеста Романа?

– Нет пока, – я едва сдержала улыбку.

– А Вятич сказал, что будет подходить, потому что нужно уберечь тебя от глупостей, а вот когда выберемся из Козельска, он тебя передаст князю, и тогда пусть заботится сам! А мама сказала Вятичу: «Дурак!» Настя, почему?

– Не знаю.

– А я знаю! Князь сказал, что давно видит, как Вятич на тебя облизывается, да только не по его зубам орешек.

– Чем спор закончился?

– Мать прекратила, заорала, что не время девку делить! Вятич посмеялся, мол, мы не делим, я только обещаю князю ее от смерти уберечь, а тебе самой решать, кого любить и с кем быть. Но князь все равно сказал, что не с Вятичем!

– Почему ты мне этого раньше не рассказала?

– Мать не велела. А теперь чего уж…

– Да, теперь все равно.

Я подумала о том, что завтра гибель может уравнять всех нас. Думать о смерти не хотелось, но почему-то думалось. Впервые со времени осады Рязани я думала о возможной гибели, и это было очень плохо.

Вятич хорошо чувствовал мое настроение, а потому утром, едва увидев меня, вгляделся в лицо:

– О чем размышляешь?

– Так, ни о чем… Думаю, что нас раскидает в разные стороны и неизвестно, встретимся ли вообще.

– Не об этом ты думаешь. Настя, иди сюда, – он потащил меня за руку на стену, вдруг показал на лес. – Смотри, там Роман, который сегодня придет тебе на помощь. И ты просто не имеешь права погибнуть.

– Я не собираюсь погибать, – вяло возразила я.

– Не собираешься, но если не очнешься, то обязательно погибнешь.

– У меня Анеин оберег.

– Никакой оберег не поможет выжить, если ты сама этого не захочешь! Ты должна очень захотеть выжить, чтобы выйти за Романа замуж, слышишь? Тогда тебе не будут помехой ни татары, ни кто другой.

Нас уже звали со стены вниз, Вятич махнул рукой: «Сейчас иду» – и снова повернулся ко мне:

– Смотри, вот за тем лесом сразу направо ложбина, если вы сможете прорваться туда, Роман вас прикроет, а там вам татары почти не страшны, там проход между двумя оврагами узкий, их бить можно будет на подходе. Запомнила? Вон до того леса надо успеть проскочить!

Я только кивнула головой.

– И не смей думать о гибели, я обещал Роману, что ты останешься живой!

– Может, ты с нами?

– А в Козельске кто останется? Если сумеем вырваться, я вас найду. Пойдем, зовут.

Дальше началась подготовка к прорыву…

Глава 7

Женщин оставалось немного, чуть больше полусотни, потому уходить решили пятью большими лодками. Тяжеловато, конечно, но если растянуть намного, то караван получится слишком длинный. Но потом, подумав, добавили еще одну. В первой плыла Анея, в последней Лушка. Мать и дочь перестали спорить, как-то подтянулись, и Анея уже обращалась с Лушкой, как с равной. Как все же меняет людей и отношения между ними война!

Анея командовала женщинами и детьми с толком, каждая знала свое место, и не было ни бестолковой суеты, ни стенаний. Всем давно объяснено, что за домашний скарб или скотину держаться не стоит, все равно татарам достанутся.

Мои конные пока были на стенах, готовые по первому знаку спуститься к воротам, откуда нам предстояло идти на прорыв. А люди Вятича вдруг занялись каким-то странным делом, они принялись разбрасывать между домов и во дворах разное тряпье, остатки сена, срывая его с крыш.

– Вятич, зачем это?

– Помнишь, мы говорили, что вот это, – он вдруг показал на горшки с греческим огнем, – горит без остановки?

– Ну да…

– Сейчас обольем, а когда татары внутрь ворвутся, подожжем. Впустим их побольше, подожжем ворота и мост, чтобы обратно не вырвались, а потом и внутри города тоже. Только вы не перепачкайтесь.

– Вятич… а если… только не сгорите сами!

Он вдруг притянул меня к себе и поцеловал в голову:

– Живи, Настя. Если буду жив, найду тебя. Не рискуй без надобности, слышишь?

В моих глазах стояли слезы, я только кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не зареветь в голос. Мне было так спокойно под защитой Вятича, даже в дружине у Коловрата, когда каждый против сотни татар. И теперь этой защиты не будет… А Вятич… сумеет ли он выжить, ведь их так мало, а татары бросят на Козельск всех оставшихся.

– Иди, Настя, пора.

Я снова кивнула и отправилась к своей сотне.

У моей дружины личины, крепкие щиты и хорошо обихоженные кони. От их резвости зависит наша жизнь. Еще раз проверили подпруги, готовность оружия. По окрикам от водных ворот было понятно, что лодки тоже приготовились.

Я обернулась к своей сотне, хотя какая там сотня, едва ли половина ее:

– Впереди за лесом сразу направо ложбина между двух оврагов, надо успеть проскочить туда и там развернуться. Только осторожно, чтобы сами в оврагах не оказались. И главное – решительнее вперед, татары нас не ждут, пока не опомнятся, наше время.

И вот все готово. Со стены снова раздался волчий вой, обеспокоив наших, а главное, татарских коней.

– Пора!

Первыми распахнулись ворота к реке, и из них одна за другой спешно стали выплывать ладьи, старательно «укутанные» щитами. Женщины гребли просунутыми между щитами веслами, отталкивались длинными шестами, норовя поскорее выбраться на середину широко разлившейся реки.

– Ну, и нам пора!

Нам и правда было пора, пока татары не рванули за ладьями, мы должны их отвлечь.

– По коням!

Может, этот призыв и был странным для всадников тринадцатого века, но поняли-то его все. Я встретилась глазами с Вятичем, тот как-то грустно улыбнулся и кивнул. Моя рука, сжатая в кулак, поднялась в жесте «но пасаран!» – «они не пройдут!».

Одновременно раскрылись двое ворот: одни выпускали на Жиздру Андрея с его частью дружины, другие меня с моей.

Татары опешили, явно не ожидая ничего подобного, а от леса уже с криками неслась конница Романа. Вот это наскок, со всех сторон сразу!

Жиздра по весне разливается действительно широко, стрела с берега до середины если и долетит, то на излете, даже в щите не застрянет. Теперь главное для Анеи и Луши было увести свои ладьи за мыс и дальше за лес. Вот это самое трудное. Потому что Жиздра, как и Другуска, реки петлявые, повороты замучаешься перебирать, и сразу за Козельском такая же речная загогулина. Если татары успеют через лес раньше, то просто выловят ладьи за поворотом. Для этого и бросилась с берега в воду сотня Андрея. Конечно, сотни там не было, по привычке называли, но и другого выхода у нас тоже не было, приходилось кого-то оставлять в крепости, и мою сотню тоже не сократишь, иначе не прорвемся, только людей погубим. И как Андрею, через Жиздру нам уходить нельзя, татары следом ринутся, погубим всех. Вот и делились в надежде на неожиданность и еще на поддержку Романа от леса.

Получилось все!

Пока татары пытались решить, за кого браться сначала, ладьи одна за другой скрывались за поворотом. Но ордынцев слишком много, они успели сообразить и тоже бросились на другой берег Жиздры. Теперь надежда только на Андрея с его сотней.

А с левого берега Другуски уже мчалась конная подмога татарам. Теперь главное – успеть прорваться раньше, чем она переправится и ударит нам в бок.

Татарские всадники выскочили на другой берег Жиздры, их много, очень много. Если их не остановить, то ладьи с женщинами ордынцы за мысом перехватят. Дружина Андрея начала разворачиваться, чтобы ценой своих жизней заслонить лесную дорогу, хотя было понятно, что это ненадолго.

И вдруг на берегу откуда ни возьмись появился седой старик, подняв руку, он призвал дружинников к вниманию. Голос глух, но прекрасно слышно всем. Сказал коротко:

– Уходите. Я задержу.

И почему-то дружина ему поверила, Андрей махнул рукой:

– Вперед.

А ордынцы совсем рядом и что за заслон для них – одинокий старик, вставший на пути прямо посреди узкой лесной дороги? Но когда всадники на низкорослых лошадях были уже близко, Ворон, а это был он, вдруг вытянул руки ладонями вперед и монгольские лошади разом встали, едва не выкинув своих хозяев через головы, словно наткнулись на какое-то невидимое препятствие. Но всадников слишком много, на первых уже напирали задние, не понимавшие, почему остановка. Было видно, каких усилий стоит Ворону держать такую массу. Он опустил руки вниз и медленно через стороны поднял их. Словно повинуясь его движению, лес позади волхва… начал гореть! Огонь охватил кустарник по краю, потом подлесок повыше и, наконец, сами высокие деревья, мигом превратившиеся в факелы. Этого просто не могло быть, но это было – горел мокрый от дождей лес, причем только первые ряды, вглубь пламя не распространялось.

Монголы в ужасе остановились, но почти сразу, буквально расталкивая их, с криками и ударами плетью налево и направо вперед вырвался сотник. Он тоже на мгновение замер перед горящим лесом и стоявшим перед ним волхвом. Но сработала многолетняя привычка, рука сама подняла лук, и, выпуская стрелу, тенькнула тетива.

Мгновение Ворон стоял со стрелой в груди, потом как-то тихо улыбнулся и стал падать, при этом он снова повел руками вниз и через стороны вперед. И бушующий вал огня, повинуясь его воле, выплеснулся из леса на монгольских всадников, захватив весь берег! Вмиг смешалось все: лошади поднялись на дыбы, шарахнулись назад, уже не слушая команд своих хозяев. Но те тоже были не в состоянии оставаться на горящем берегу дольше, черная масса в панике обратилась в бегство. Они падали в реку, плыли, бросая коней, метались у кромки воды… и только убивший Ворона сотник горел факелом, издавая такой дикий вопль, что его услышали на другом берегу.

А сам Ворон лежал, перевернувшись на спину и глядя широко раскрытыми голубыми глазами в голубое весеннее небо… Ценой своей жизни волхв спас многие жизни козлян.

Мы этого не видели, потому что пробивались сквозь плотные ряды ордынцев. Но вопль горящего сотника услышали, слишком уж он был страшным и громким, пробился даже сквозь шум битвы. Навстречу от леса татар начал атаковать со своими князь Роман. Это привело ордынцев в настоящее замешательство. Казалось, их обложили отовсюду – с юго-запада от леса неслись всадники, из самого города вдруг рванулась конная дружина, которой там просто не могло быть, со стен продолжали лететь стрелы, на другом берегу раздавались дикие вопли, в панике удирали всадники и горел лес!

Нескольких мгновений замешательства противника нам хватило, чтобы прорыв удался.

За время сидения за стеной я уже успела отвыкнуть от конных боев, а потому в первое мгновение чуть не растерялась. Но сразу всплыли слова Вятича: «Ты должна хотеть успеть туда». Я вдруг очень захотела, просто невыносимо сильно.

Раздался мой боевой клич: «Йе-е-ха-а!» Мало того, я принялась просто орать что-то вроде «йе», «тр-р-р» и вообще все, что только приходило на язык, главное – громко и непонятно.

Нам очень помогло то, что большинство татарских всадников метнулось на другой берег Жиздры догонять наших и биться с Андреем. Те, кто остался на этом берегу, были пока пешими, их кони паслись, если это можно назвать так, чуть подальше, все же никто не ожидал конной атаки со стороны города. Бить пеших конным несложно, нужно только не дать им возможности схватить луки. На наше счастье и луки лежали в стороне, все же татары сидели у костров, Вятич с Романом верно согласовали время нашего прорыва, когда они принялись за еду.

Теперь для нас главным было время, нужно успеть прорваться, пока татары не пришли в себя и не схватились за оружие всерьез, пока еще пытались сообразить, что происходит и откуда нападают.

Часть все же очухалась и успела вскочить на коней. Мне навстречу несся рослый воин в огромном малахае из рыжей лисы. Почему-то подумалось: «Во дурак, в такую теплынь в мехах! Боится, что сопрут». От этой мысли стало смешно – и в жизнь вернулись краски. Татарин зло ощерился, и я даже успела увидеть, что у него недостает двух зубов, явно постарался кто-то из наших. Позволить выбить себя из седла или вообще убить вот этому беззубому уроду в меховой шапке я не могла, а потому, дико заорав, привычно всадила копье, но не в его щит, как он ожидал, а в морду его лошади. Опередила татарина на долю мгновения, но это сработало, лошадь, получив по зубам со всего маху, поднялась на дыбы – и копье всадника меня не задело. Вот так-то! Кто-то следом за мной добил беззубого, я успела заметить это краем глаза.

Но разбираться некогда, не один этот успел взяться за оружие, на пути еще много желающих проткнуть меня копьем или полоснуть мечом. Впереди попался татарин в странной одежде с нашитыми прямо поверх нее металлическими пластинами, видно, нормальной кольчуги не досталось. Но верткий, гад, оказался! И тут я вспомнила, что я вообще-то левша. Мгновенно перекинув меч в левую руку, а копье оставив в правой, я закрутилась не хуже татарина.

Мы со Славой понимали друг дружку уже без слов, кобыла словно осознала мою смену рук и сама принялась подстраиваться с нужной стороны. Татарин не успел понять, в чем дело, чем я воспользовалась, крутанув его меч копьем и всадив само копье, кажется, в не защищенное пластинами горло. Следующий татарин остался без руки тоже потому, что не смог вовремя сориентироваться, с какой стороны я подскакиваю. Вот где мне пригодилась моя леворукость!

Как жалко, что копье осталось в татарине, оно бы мне очень пригодилось. Надо иметь второй меч за спиной, ведь я могу биться обеими руками. В следующий раз обязательно возьму.

Но до следующего раза надо было просто дожить. Краем глаза я увидела, что Роман со своими налетел на татар основательно, его дружина просто отсекла от нас всех, пытавшихся прийти на помощь своим с того берега Другуски. По ходу мы просто разметали лагерь, оказавшийся на нашем пути, конных погубил пожар на берегу, устроенный по воле Ворона, а дружина Романа помогла справиться с остальными.

И вот уже край леса, о котором говорил мне Вятич, за ним ложбина между двух оврагов, в которые еще надо не влететь. Не влетели, конечно, потери были, без них не обходится ни один бой, но большинство все же прорвалось. За нами следом туда же примчалась дружина Романа, а вот татарам не удалось, потому что в кустах по сторонам засели лучники князя, встретившие татарских всадников тучей стрел!

Это дало нам возможность развернуться и приготовиться к появлению татар. Мы прекрасно понимали, что они не остановятся и немного погодя пойдут в атаку на нас уже большими силами. Что делать дальше, я просто не знала, потому сразу обернулась, ища глазами князя. Теперь мы поступали под его командование.

И тут… свет померк в моих глазах, потому что я увидела Романа Ингваревича и мгновенно поняла, что это конец. Князь был ранен, он держался в седле, видно, из последних сил. Подскочили дружинники, помогли сойти с коня. Я тоже кинулась к нему:

– Роман!

– Татары… не должны знать… что я по… погиб…

Каждое слово доставалось ему с огромным трудом. Я пыталась заставить замолчать, чтобы берег силы, но Роман остановил:

– Не перебивай… тяжело говорить… Настя, я любил тебя… живи… Возьмите мой шлем… нельзя, чтобы татары знали, я меня… убили…

– Роман, миленький, не умирай, слышишь, не умирай!

Я орала еще что-то, даже не понимая, что. Наверное, моя истерика над погибшим князем продолжалась бы до вечера, но донесся крик:

– Татары!

Решение пришло мгновенно. Уже через секунду дрожащие руки цепляли застежку плаща. Роман прав, татары не должны знать, что он погиб! Шелом с личиной пусть будет мой, а вот плащ княжеский.

– За мной!

Вряд ли все поняли, что произошло. Даже то, что Роман смертельно ранен, узнали еще не все, а уж о моем самозванстве тем более. Но сейчас это оказалось не важно, из-за леса между оврагами выворачивала татарская конница. На наше счастье, это не была тяжеловооруженная конница Батыя или Субедея – кешиктены, с теми бы не справиться. Я вспомнила Евпатия Коловрата и заорала:

– Охватить подковой и бить сверху!

Опыт боев с такими всадниками у меня за последние месяцы имелся уже приличный. У моей Славы тоже, она научилась не хуже монгольских коней кусаться и даже лягаться. А уж уворачиваться лучше нее не умел никто. Но сейчас нам нужно было не это, мы со Славой мчались вперед во главе, и вовсе не потому, что я по глупости затесалась в первых рядах, как было в самом первом бою, а потому, что вела дружину за собой!

И снова «Й-е-ха…» Когда успела схватить второй меч-то? И не заметила. Отлично, я вам сейчас покажу! Время явно замедлилось. Все, как я когда-то мечтала: удар налево – за Романа! Направо – за отца! Налево – за Вятича! Направо… налево… направо… Люди, кони, неважно кто, лишь бы убить, лишь бы еще одного, потом другого, еще и еще… Я мечтала превратиться в автомат по уничтожению ордынцев? Вот теперь получилось, да еще как.

И вдруг… никого, вернее, только спины удиравших татар. Растерянно оглянулась и увидела, что все поле позади усеяно трупами коней и людей. Мы побили татарскую сотню. Со злости побили так легко и быстро, что даже сами осознать не успели. Кажется, не одна я просто рубила налево и направо.

Снова собрались у тела погибшего князя. Я слезла с лошади, едва держась на дрожащих ногах, но в голове билась еще одна мысль: «Почему нет следующей атаки татар?» Долго думать не пришлось, кто-то из дружинников показал в сторону Козельска. Обернувшись, мы увидели столб черного дыма, поднимавшийся над лесом. Козельска больше не было.

– Татары жгут Козельск? – тихо спросил кто-то.

– Нет, это наши жгут татар в Козельске, потому и нет следующей атаки. Им не до нас.

– Как это «жгут»?

– Облили все горючей смесью и подожгли, когда татары ворвались в город.

– А сами?

Я только пожала плечами, с ужасом думая, что в этом аду погиб и Вятич. Но нам нельзя задерживаться, не ровен час, татары очухаются и снова пойдут в атаку. Теперь я ученая, знаю, как прятаться, хорошую школу прошла у Евпатия Коловрата. Потому с трудом поднялась на ноги:

– Князя на его коня, и вперед. Там похороним с честью.

Удивительно, но меня послушали.

От наскока со всех сторон татары опешили, а потому просто пропустили момент, когда можно было за выскочившей конной дружиной прорваться внутрь, ворота снова закрылись, и крепость сдаваться явно не собиралась. Значит, и там есть защитники? Сколько же их, если вокруг одни урусы? Поневоле поверишь, что их мертвые встают и снова идут в бой. Но невозможно же каждому отрубать голову? Эмиру Урману даже отрубили, а он снова жив…

Субедей даже нормального приказа отдавать не стал, просто зло ощерился как псам:

– Взять!

И тумен рванул по мосту в сторону крепости. Наступил тот миг, когда взять могли уже вообще голыми руками, настолько были злы на урусов. По мосту покатили большой таран, чтобы разбить ворота. Побежали рабы с огромными щитами для защиты тех, кто будет управлять тараном. Уже тянули камнеметные машины… Самая большая с трудом прошла по мосту, потом застряла на дороге, ведущей к воротам. И снова монголы костерили хитрость урусов на чем свет стоит, потому что все пространство перед стеной было изрыто огромными канавами, в которые легко проваливались колеса камнеметных машин, ломали ноги лошади. Да и пешим было трудно тащить лестницы, то и дело спотыкаясь и падая.

Но, осознав, что в крепости просто не могло остаться много защитников, татары штурмовали ее особенно рьяно.

Глава 8

Вятич отдал страшный приказ:

– Нам больше незачем защищать Козельск, нужно позволить татарам ворваться в город.

Но удивляться этим словам было некому, в городе действительно, кроме двух десятков защитников, никого не осталось. Все облито черной жижей с противным запахом, подготовлены факелы, Козельск готов для «сдачи». Теперь нужно только позволить татарам прорваться через ворота и, впустив их побольше, поджечь раскиданные по всему городу тряпье и сено.

А очухавшиеся осаждающие уже пошли на штурм. Вятич улыбнулся, это хорошо, отвлечет их от погони за конной дружиной. Со стены он видел, что Насте удалось уйти за лес, что туда же прорвался и Роман со своими. Значит, все в порядке, оставалось только выполнить свою задачу. Но сотник вдруг почувствовал, что ему совсем не хочется умирать, даже после того, как Настя спаслась и теперь рядом с Романом, жизнь все равно оставалась желанной.

Он посмотрел вниз на возившихся с большим тараном татар. Врете, мы еще повоюем! Настя права, пока жив Батый, они умирать не имеют права.

Рядом на стену вскарабкался Илларион.

– Ты чего здесь? Гляди, чтобы стрелой не сшибли.

– Сейчас тараном бить будут?

– Да, похоже.

– Вятич, тебя как звать-то?

Сотник несколько секунд смотрел на священника и вдруг рассмеялся:

– Андреем.

– А по батюшке? Не Воронович же?

– Нет, я Андрей Ильич, а Ворон меня только воспитал. У него своего сына такого же возраста вместе с женой сожгли.

– Храни тебя Господь, Андрей Ильич, – Илларион широко перекрестил Вятича и стал спускаться вниз.

«Вот еще один оберег, – усмехнулся Вятич, – только спасут ли?»

Стена вздрогнула от первого удара тарана в ворота. Татары прекрасно понимали, что много народа в Козельске остаться просто не могло, а потому торопились пробить брешь и хлынуть в город, пока там не начался пожар. Уже сколько городов оставляли их ни с чем, когда после прорыва укреплений все, за чем рвались внутрь крепостных стен, вдруг начинало полыхать пламенем.

Пробив, наконец, большим тараном ворота, ордынцы неожиданно для себя натолкнулись на вал, который пришлось брать наскоком. Ох и крепость! Есть у урусов такая поговорка: маленькая да удаленькая. К воротам стягивались все большие силы штурмующих. Со стен стрелы летели не слишком густо, видно, некому метать, потому можно было бы штурмовать и при помощи лестниц, но у этого Козелле-секе стены поставлены так, что и лестницу не обопрешь. Хитрый урус строил эту крепость.

Но когда ворота оказались пробиты, о лестницах просто забыли, в ворота хлынул поток татар. Вятич даже поморщился, глядя, как он, словно поток грязи, заполняет улицы города.

Увидев разбросанные вещи и солому на улицах, татары сначала даже приостановились, но сзади напирали желающие захватить что-то и себе, потому осторожность была мгновенно забыта. В городе все перепачкано какой-то вонючей гадостью, нападавшие поняли, что это для того, чтобы испортить им праздник. Они ругались, вытирали руки о свою одежду, пытались оттереть грязь с вещей снегом, уже мало обращая внимания на последних защитников Козельска. Город был пуст, со стен стреляли несколько человек, которых даже не стали убивать, не до них. Главное – добраться до корма, до зерна и сена. Каково же было разочарование первых, понявших, что драгоценное сено и даже овес просто раскиданы по улицам и тоже перемазаны этой вонючей гадостью. Лошади такого есть не станут. Злость на урусов росла с каждым мгновением, и каждый норовил добыть хоть что-то, что можно принести старшему, не будучи наказанным за вонь от черной жижи.

Маленькая крепость быстро оказалась набита ордынцами почти битком, а у ворот все напирали и напирали. На мосту толчея, кто-то даже упал в воду, раздавались крики, ругань, каждый стремился прорваться поскорее, чтобы успеть поживиться.

Субедей наблюдал за последним штурмом со стороны. Он оценил разумное поведение урусов, бросивших город, чтобы прорваться самим. Эти защитники умны, видно, оставили в самом городе пару десятков человек, чтобы те отвлекли от уходившей конницы. Полководец уважал мужество оставшихся, ведь они обречены на верную смерть, никто брать в плен людей, доставивших столько хлопот, не будет, слишком долго топтались под стенами маленького города, чтобы теперь жалеть его защитников. Ничего, сейчас не были важны сами горожане, для татар главное – добыча и даже не просто добыча, а еда. В предыдущий вечер за стеной что-то горело, оставалось надеяться, что это не корма, иначе Бату рассвирепеет окончательно.

Злиться было от чего. Они сидели около этого городка пять десятков дней, но взять его не удавалось. Если и поживиться будет нечем…

Черная волна захлестнула Козельск, едва ли не целый тумен уже был внутри. И вдруг… Субедей нутром почувствовал какую-то опасность, что-то такое разлилось в самом воздухе, ощутимо повеяло ужасом за мгновение до самого ужаса. Полководец повернулся к стенам города в тот миг, когда все началось. Никто не понял, что произошло, только окрестности потряс страшный вопль множества глоток, потому что ворота и проход, ведущий к ним, вдруг охватило пламя. Субедей не видел, что творится внутри, но внутренним чутьем понял, что горит и там. Багатур закрыл глаза и замер.

А в городе действительно со стен в толпу, растаскивающую крохи, оставленные козлянами, вдруг полетели… факелы. Вмиг занялось все: ворота, стена рядом, плетни, дома, разбросанные вещи, сами татары. Горела та самая вонючая черная грязь, которой был вымазан весь Козельск! У нескольких татар хватило духа выпустить стрелы в защитников на стенах, но большинство из двух десятков, поджигавших свой город, все же успели куда-то деться.

Татары, столько раз сами поджигавшие города и никого не жалевшие, теперь платили сполна. Они горели, а спасаться было просто некуда – вокруг стены, ворота одни, но именно там и начался пожар. Теперь вчерашние осаждавшие пытались взобраться на стены изнутри, но ни штурмовых лестниц, ни каких-то приспособлений не было. А входы на стены, которыми пользовались защитники Козельска, завалены все тем же горящим хламом.

Но страшнее всего то, что на татарах горела одежда! Привычка вытирать об нее грязные руки сделала свое дело, черная грязь размазалась по всему и теперь легко занималась от малейшей искры. Спасения не было и в воде, даже бросавшиеся с моста или от ворот в ров продолжали гореть, пылали и расплывавшиеся по воде маслянистые пятна. Над Козельском огромным погребальным костром татарам встал черный дым, видный издалека.

Этот дым увидели и в Серенске, возле которого располагалась ставка Бату-хана. В шатер к хану с сообщением пришел кебтеул:

– Горит Козелле-секе.

– Урусы сожгли?!

– Похоже на погребальный костер.

– Что?!

Погребальный костер складывали на третий день после взятия города, когда его уже окончательно разграбили. Не стоило сжигать то, что можно забрать. Кроме того, для такого костра следовало собрать всех (или почти всех) погибших монгольских воинов. Если в Козелле-секе горит погребальный костер, значит, воины Субедея взяли его три дня назад. Взяли и молчали?! И это когда все войско страдает от нехватки еды.

Одно из двух – или Субедей решил воспользоваться добычей в одиночку, или в городе ничего не нашлось – и столько времени потеряно зря. И то и другое очень похоже на настоящее предательство. Хан так и проскрипел сквозь зубы:

– Предатель!

Бату вышел из шатра и остановился, глядя на черный дым, поднимавшийся вдали. Большой костер сложил Субедей, значит, железные урусы взяли большую плату за свой город. Неужели багатур бросил на штурм своих кешиктенов? Но конница не штурмует города, значит, хитрый лис уложил какой-нибудь чужой тумен и теперь втихомолку радуется, что ему больше достанется добычи. Бату уже почти ненавидел наставника за все неудачи и потери, которые испытал в этом походе. Если бы он знал, что главное потрясение впереди…

По знаку хана приблизился один из охранников.

– Отправь узнать, что там происходит. Слишком черный дым, таких не бывает от погребальных костров.

Кебтеул склонился почти до земли и исчез. Хан даже не покосился взглядом в его сторону, прекрасно зная, что все будет немедленно исполнено.

Когда все загорелось основательно, Вятич скомандовал уходить. Конечно, это даже услышали не все, татары тоже не дети, они не сразу бросились грабить оставленные дома. Сначала основательно пометали стрелы на стены, несколько человек упали. Поэтому факелов вниз полетело меньше, чем рассчитывали, но и тех хватило, чтобы поджечь свой город. Жалко, конечно, но лучше пусть сгорит вместе с татарами, чем им же достанется.

Вятич с оставшимися отходил к тем самым воротам на Жиздру, через которые уходил Андрей со своей частью дружины, а когда-то раньше (как давно это было…) удирали в Рязань Настя с Лушкой. Там, у самой воды, стояли кони – Буран и еще три заводные лошади. Пусть мало, но это лучше, чем ничего. Ладно, главное – из крепости выбраться и через Жиздру перебраться, там новых коней можно приманить, вон их сколько мечется по берегам, испуганных, взбешенных…

Он выходил через эти ворота последним, держа в руках как особую ценность последний горшок с нефтью. Этот горшок полетел в ворота, и сами они, стена и земля вокруг загорелись. Молодцы все же византийцы, хорошую гадость придумали! «Хорошая гадость» – это звучало нелепо, но точно.

Вятича стрела догнала на излете, а потому только ударила, кольчугу не пробила, но попятнала ощутимо. «Ах ты ж!» – ругнулся сотник, однако, не оборачиваясь. Первым, кого увидели, выскочив на обгорелый правый берег, был Ворон. Вятич склонился над ним, осторожно закрыл голубые глаза, не мигая смотревшие в ясное небо. Тело волхва положили поперек седла и поспешили в лес.

По воле погибшего волхва обгорели только первые деревья, дальше огонь не распространился, потому спрятаться удалось легко. Собственно, их никто и не преследовал, все внимание было приковано к полыхающему Козельску, тут не до горстки урусов. Правда, с десяток татар все же переправились на правый берег, но куда-то делись, преследовать не стали.

Среди спасшихся оказался и Илларион. На вопрос Вятича, куда он теперь, недоуменно пожал плечами:

– С тобой. Не бойся, я меч в руках держать умею.

– Я помню. Только я искать наших.

– Я тоже.

– Вот по этой дороге можно прийти к Рязани. Бывшей Рязани.

– Нет, сказал же – с тобой.

Остальные тоже решили идти с Вятичем. Лошадей действительно поймали легко, правда, одному из дружинников, Егорше, пока досталась татарская, но тот не унывал:

– Ничего, изловлю и нашу.

Восемь дружинников уходили правым берегом Жиздры вверх по течению, чтобы обойти оставшихся татар и разыскать своих. Последние восемь из героически погибшего города Козельска, который догорал, сжигая вместе с собой почти тумен врагов.

Субедей был готов собственными руками разорвать придумавшего эту каверзу уруса! Он вырвал бы его сердце и скормил шакалам! Впервые полководец вынужден признать превосходство неведомого уруса. Так организовать прорыв… ах, если бы в монгольском войске набрался хоть пяток столь же умных царевичей. Скольких потерь удалось бы избежать и сколько городов взять.

Багатур не задавался вопросом о том, как удалось сжечь столько воинов в крепости, понятно, что без колдовства не обошлось, он злился, что этих воинов удалось туда заманить. Опытных воинов, прошедших с боями половину мира, как глупых жеребят пучком травы, посулом возможной добычи заманили за стены, чтобы уничтожить. Как же он сам-то поддался на такую приманку, как не догадался, что эти урусы придумают новую каверзу, иначе не оставили бы в городе так мало защитников. Им удалось все!

Полководец скрипел зубами, слушая доклад о том, что конная дружина урусов (которой просто не могло быть в этом маленьком городишке) одновременно пошла на прорыв из города и из леса. Но Субедей видел, что темник с опущенной головой чего-то недоговаривает, осторожно кося взглядом на стоящих охранников. Полководец махнул рукой, чтобы вышли.

– Говори.

– Субедей-багатур, эту дружину вел…

– Ну?! – Где-то глубоко внутри Субедей уже знал ответ и ужаснулся ему. Этого не могло быть, но это было, темник ответил именно то, чего боялся полководец:

– Эмир Урман…

В его голову полетела плеть, а Субедей просто зарычал. В приступе злости он сорвал повязку и прикрыл здоровый глаз. Темник, решившийся поднять глаза на полководца, едва не умер от ужаса – вместо второго глаза у Субедея была вставлена черная жемчужина, и теперь она поблескивала, отражая свет светильников, в то время как здоровый глаз был закрыт.

– Пусть никто не знает об эмире Урмане!

– Это невозможно, багатур. Многие люди видели его знамя и слышали крик.

– Пусть замолчат те, кто видел и слышал!

Повинуясь жесту полководца, темник выскочил вон, но мысли его были не о том, как теперь заткнуть рты свидетелям ожившего эмира Урмана, а о том, что Субедею не сносить головы. Это страшные мысли, о таком даже думать опасно, говорили, что багатур умеет их слышать, а любому понятно, что бывает с тем, кто неправильно подумал о Субедее… Но отделаться от такого ощущения темник все равно не смог.

Глава 9

У Бату-хана всюду свои соглядатаи, конечно, в его ставку тут же метнулся гонец с известием о страшной трагедии, унесшей жизни почти целого тумена в стенах Козелле-секе.

Это действительно была трагедия, как же втайне радовались те, кому не удалось попасть внутрь крепости и поучаствовать в ее разграблении. Никто не понял, почему вдруг гореть начало все, а спасшихся изнутри не нашлось, поэтому некому рассказать, как вдруг сверху полетели факелы и загорелась нефть из горшков со старого воза. Конечно, монголы посчитали это колдовством, никто не мог представить, что гореть способна вода во рву!

Бату слушал гонца молча, не выражая никаких эмоций. Да и что говорить? Нашелся хитрый урус, обманувший даже Субедея, которого, казалось, обмануть нельзя. Железные урусы маленького города взяли неимоверно высокую плату за него, при этом умудрившись спастись сами. Хан мгновенно понял одно: никто не должен знать, что в действительности произошло в городе, монголы должны забыть о нем! Бату хорошо помнил наставления Субедея: если хочешь, чтобы о твоей неудаче скорее забыли, забудь о ней сам. Выводы сделай, но забудь.

Но сейчас Бату-хана больше интересовало поведение наставника, неужели Субедей все же предал его? Или багатура покинула удача? И то и другое плохо, старый полководец в любом случае становился опасным. Если он попытался обмануть Бату, то сделает это еще не раз. А если Субедею больше не видать удачи, то к чему хану полководец-неудачник, таких слишком много в монгольском войске и без старого Субедея.

Бату почувствовал, что внутренне готов проститься с наставником и даже… жаждет этого. От понимания вот такой готовности стало не по себе, все же джихангиром Бату стал благодаря Субедею, никто не выбрал бы главой похода именно этого внука Потрясателя Вселенной, если бы не старый пес Чингисхана. Но всему свое время, Субедей выполнил свою роль, он может уйти. Оставалось только найти способ удалить полководца как можно дальше, не обидев его, чтобы не завести сильного и опасного врага в его лице.

Для себя хан решил, что сначала выслушает погубившего столько воинов и потерявшего столько времени багатура, а потом даст понять, что тому пора на покой. Субедей не глуп, он сам догадается, что лучше уйти добровольно, чтобы не быть казненным за неудачу. Бату не собирался наказывать багатура за Козелле-секе, прекрасно понимая, что любой другой на его месте оказался бы в таком же положении. Просто эти урусы так хитры, как никто другой. Но он ждал, что полководец приползет на брюхе вымаливать прощение.

Однако произошло все не так.

Первым в ставку примчался не Субедей, которому было бы положено уже ползать у ног хана, а царевич Гуюк. Он тоже был виновен, потому что и его воины стояли у Козелле-секе, только по другую сторону реки. Они не успели переправиться на помощь тем, кто упустил дружину, уходящую из города. Но с Гуюка спрос маленький, он отвечал за северную и западную стены города, а там ничего плохого не произошло. Урусы прорвались с южной и восточной сторон.

Царевич Гуюк примчался не столько виниться, он вообще не собирался делать этого перед Бату, сколько чтобы не пропустить миг, когда будет повержен всесильный Субедей, чьи воины держали восточную и южную стены сожженного города. Внутри погибло немало и кешиктенов самого багатура.

Гуюк подошел к стоявшему безмолвно Батыю и едва склонил голову в знак повиновения, никакого ползания у ног. Сегодня под джихангиром так основательно закачался его трон, что можно и не ползать. Для себя царевич уже решил, что завтра же потребует созыва всех участников похода и настоит на том, чтобы Субедея казнили как виновника в провале у Козелле-секе, а также, чтобы Бату больше не был джихангиром похода, слишком много неудач случилось в последние месяцы, а сожженные города хотя и дали огромную добычу, но потребовали большую плату за это. Монгольское войско впору восстанавливать после таких «успехов».

Бату, конечно, понял все мысли своего двоюродного брата, догадался, что тот задумал. Теперь главным стало не дать себя утопить, даже если для этого потребуется принести в жертву Субедея. Конечно, удаление из войска багатура неизбежно, только сделать это надо так, чтобы не пала тень на самого джихангира, еще один повод для нападок царевичей ему не нужен. Голос Бату был тих и строг, он не позволил Гуюку самому начать говорить:

– Где был ты, когда конница урусов прорывалась из города?

Царевич даже на мгновение потерял дар речи. Бату собирается обвинять его в неудаче, вернее, полном провале Субедея?! Но почти сразу взгляд Гуюка стал насмешливым:

– Мои воины держали свою сторону крепости, и они не допустили, чтобы урусы прорвались там.

Знай Бату расположение Козелле-секе, он мог бы сказать, что там и невозможно прорваться, но Гуюк не сам выбирал расположение своего тумена, Субедей встал с южной стороны, оставив царевича с запада, это было сделано для того, чтобы первому ворваться в город и захватить больше других добычи. Вот и получил, верно говорят: не думай, что ты лучше других, это плохо кончится.

Бату молчал, потому Гуюк решился чуть поиздеваться над багатуром, едва ли он рискнул бы это сделать, стой Субедей рядом, но полководец еще не прибыл, а у царевича было хорошее настроение. Ничто не радует так, как неприятности соперника.

– Помыслы багатура кручены, как шерсть молодого барашка, он не хотел чужой помощи и не просил ее. Когда мы сами решили прийти, было уже поздно. Урусы прорвались быстро, воины Субедея не успели оказать им сопротивление. – Царевич даже сокрушенно развел руками. – Нет ничего переменчивее воинского счастья, оно как погода, с утра светит солнце, а к вечеру затянет тучами.

Можно бы посмеяться и дальше, но Гуюк побоялся, что это уже слишком и может вызвать взрыв негодования самого Бату, у хана и так ходуном ходили желваки, но взгляд по-прежнему был бесстрастным. Ишь как его выучил Субедей.

Гуюк ненавидел Субедея за многое, за удачливость, за презрение к любой слабости, но больше всего за то, что верный пес Чингисхана предпочел ему Бату. Одной из причин постоянного пьянства царевича была и вот эта зависть к выбранному Субедеем Бату-хану и нежелание багатура считаться с ним, Гуюком. Но теперь ненавистный полководец повержен, как завтра будет повержен и его хан. Царевич твердо решил на совете добиваться устранения ставшего неудачником полководца.

Бату больше разговаривать не стал, круто развернувшись, ушел в свой шатер, не зовя с собой. Гуюк на всякий случай чуть постоял, ожидая, но ничего не выждал и отправился к себе. Ничего, ему сообщат, когда багатур приедет, тогда можно будет, словно по делу, снова зайти к хану и полюбоваться на то, как он унижает своего наставника. А если вдруг Бату не решится на это, то завтра на совете Гуюк во всеуслышание объявит, что хан прощает даже такие провалы и не способен спросить со своих полководцев…

Бату слишком вознес своего наставника в благодарность за избрание джихангиром. Но излишне острый клинок опасен тем, что часто режет собственные ножны. Об этом не стоило бы забывать избранному джихангиру, которого можно и переизбрать. Ничего, что Каракорум далеко, обойдутся присланным согласием, только сначала нужно убрать единственного способного помешать человека – Субедей-багатура. Старшего брата хана Орду Гуюк в расчет не принимал, тот не рискнет сказать против, а если и рискнет, то что значит голос одного царевича против многих?

Твердо уверовав, что Бату не решится наказать Субедея за провал в Козелле-секе, а значит, даст повод потребовать созыва всех царевичей, Гуюк заметно повеселел. Этим провалом Бату загонялся в угол. Наказать Субедея значило поссориться с ним, а не наказать – поставить себя против всех сразу.

Но у Гуюка была еще одна задумка – он торопился в степь. Хитрый Бату, несомненно, по совету своего наставника Субедея разлучил Гуюка с царевичем Мунке, отправив того на юг. Туда мог пойти любой другой, но Бату выбрал именно Мунке, хорошо зная, что это главная поддержка Гуюка, ведь Мунке всегда поддерживал брата и поддакивал ему. Гуюк остался один. Конечно, вокруг полно царевичей, но ни на кого положиться нельзя, любой способен предать и продать, слова следовало держать при себе невысказанными, взгляды бросать осторожно, каждый шаг продумывать. Такого ли достоин сын правящего Великого хана Угедея?! Кто такой Бату? Внук Потрясателя Вселенной, но не старший внук и сын нелюбимого сына. Его пора скидывать. И теперь Гуюк знал, какой силой он воспользуется. Он был готов действовать, слишком долго и терпеливо сносил обиды от хана, получал худшие куски, худшие города.

Монгольское войско не просто устало, оно смертельно устало, и многие готовы кинуться в степь, забыв о повиновении. Если бы не боялись гнева Бату, давно бы так и сделали. Конечно, у хана Золотая пайцза, но когда речь пойдет о жизни или смерти, слишком многие царевичи предпочтут жизнь, забыв о Бату. Это кешиктены или кебтеулы могут бездумно отдавать свои жизни по одному взгляду или слову джихангира, царевичи уже давно готовы лучше сменить такового.

Гуюку была нужна ссора с Бату-ханом, чтобы иметь повод и возможность уйти на юг в степь. И тогда пусть глупый верблюд Бату сидит под каждым маленьким городишком хоть по полгода, царевичи побегут вслед за Гуюком. А что касается гонцов с требованием вернуться или подчиниться, то можно сделать вид, что таковых не было.

Об этом же размышлял и Бату в ожидании, когда приедет Субедей. Он решил предложить багатуру самому повиниться перед царевичами и этим выбить у его противников оружие из рук. Субедей хитер, он придумает, как сделать так, чтобы наказание выглядело весомым, таковым не являясь. Бату-хан не хуже Гуюка помнил о переменчивом воинском счастье, но на наставника, потерявшего столько времени под маленькой крепостью и провалившего все, был зол.

Хан прекрасно представлял себе, какую угрозу представляет для него создавшееся положение. Но он достойный ученик своего учителя, а потому сможет извлечь выгоду даже из него!

Субедей сидел, прикрыв глаз и растирая изувеченную руку, именно ею умудрился швырнуть плеть в темника, теперь болела. На не знающего поражений багатура надвигалась старость, и вот с ней-то он поспорить не мог никак. Но Субедея беспокоило не это, полководец пытался понять, что происходит вот уже несколько месяцев.

Настоящему воину бог войны Сульдэ дает новое тело, но ведь этого бога не почитают урусы! Зато его почитают монголы и сам Субедей. Пусть твердят, что багатур полагается на помощь богов погибшего племени чжурчжэней, Субедей поддерживал эту уверенность в остальных ради того, чтобы боялись. Сам он почитал прежде всего Сульдэ, и бог всегда помогал, Субедей потому и был назван багатуром, что не проиграл ни одного сражения. Ни единого!

Но теперь оказывалось, что Сульдэ поддерживал его врага, эмира Урмана. Или это был все тот же Еупат? Или у урусов просто есть такой багатур, находящийся не на небе, а оставленный на Земле для защиты своих соплеменников? Сколь же должен быть силен этот багатур, если ему помогает даже монгольский бог войны! Но бог возвращал жизнь не одному эмиру Урману даже после отрубленной головы, он словно поднимал из мертвых сотни урусов, их разбивали, но они вставали и снова шли в бой все эти месяцы.

Из земли, где монгольские боги помогали врагам монголов, надо было уходить как можно скорее.

Но у Субедея был еще один шанс, вернее, не шанс, а маленький человечек, обратиться к которому он имел право всего один раз. Этого человечка ему дал Темуджин, сказав, что тот помогает всего трижды. Два шанса багатур уже использовал, остался всего один. Иногда Субедей размышлял, не стоило ли спросить у карлика совета перед тем, как отправляться в земли урусов? Но тогда он решил не тратить эту последнюю возможность, а теперь вдруг пришла мысль, что шанса может и не быть. Батый ни за что не простит такого провала под стенами маленького города. И Субедей решился.

Когда они только решали, идти ли на земли урусов зимой или подождать до весны, Бату, знавший о существовании советчика, настаивал, чтобы Субедей спросил совета, пришлось солгать, багатур чувствовал, что способен разобраться и сам, а совет может пригодиться позже. Потому даже Бату не подозревал, что человечек жив.

Теперь время пришло.

Человечек, кряхтя, выбрался из ящика с отверстиями, в котором сидел. Было заметно, что он с трудом передвигает затекшие ноги, выпрямляет спину, но глаза смотрели на Субедея насмешливо.

– Тебе нужен мой последний совет? Зря ты не спросил его, когда только собирался на эту землю, я сказал бы, что сюда не стоит ходить вовсе.

– Оставь, – поморщился Субедей. – Говори, что делать сейчас, вернее, объясни, неужели бог Сульдэ помогает урусам? И как его умилостивить, чтобы он перестал это делать?

– Ох, ох, ох, как много ты хочешь знать сразу. – Посмеявшись резким, презрительным смехом, советчик сразу стал серьезным, словно стер усмешку со своего личика.

Маленький, всего по колено Субедею, багатур мог бы прихлопнуть такого одним движением, как комара, он, похоже, совсем не боялся грозного полководца. Человечка не пугала жемчужина в глазу, а вернее, он сам и посоветовал Субедею вставить ее вместо вытекшего глаза. Это был первый совет, вторым оказалось имя джихангира похода – Бату, и Субедей ни разу не пожалел ни о первом, ни о втором совете. Что же он скажет теперь?

– Бог Сульдэ помогает всем настоящим воинам, независимо от того, кто они. Но если ты говоришь об урусах, то помощь вовсе не в том, чтобы давать новые тела, а чтобы давать хитрость и отвагу от одних многим. А если ты об Еупате и эмире Урмане, то… – человечек снова рассмеялся и снова вмиг стал серьезным, – никто не давал им нового тела. Еупат действительно погиб, а копье, которое ты отметил отвращающим знаком, просто унес один из оставленных в живых. Он успел добраться до эмира Урмана раньше вас, ползущих на брюхе по урусутским снегам. И эмира Урмана вы не убивали, – человечек поднял ручку, останавливая возмущение Субедея. – Урусы не так глупы, они понимали, что вы станете гоняться за эмиром, и он поменялся одеждой с другим. Он воевал в простой одежде и с копьем Еупата в руках.

– Это… это он убил Кюлькана?!

– А тебе жаль глупого Кюлькана?

Нет, Субедею ничуть не было жаль младшего сына Чингисхана, но… как же он сразу не догадался?!

– Оберегающий знак и у Еупата, и у эмира Урмана сильный. Есть еще у кого-то двоих, женщины и мужчины, но они недоступны, потому что чужие…

Про чужих Субедей уже почти не слушал, теперь ему было ясно все: они гонялись за тенью!

– Ты меня не слушаешь? Я говорю о том, что эмир Урман погиб, потеряв свою защиту. Но его именем будет воевать та, у которой знак защиты. Я могу пробраться к ней и украсть этот знак.

– Да, да, – отмахнулся Субедей, и это была последняя его ошибка. Человечек замолчал, как-то съежившись.

Снаружи раздался голос кебтеула, сообщавшего багатуру, что его зовет хан. Человечек поспешил спрятаться, но не в свою клетку, а ловко юркнув куда-то за ковер. Мгновение Субедей искал его взглядом, потом махнул рукой и отправился к выходу, поправляя свою повязку. Сейчас он расскажет Бату, как их обманули проклятые урусы. Придется признаваться, что человечек был до сих пор жив (интересно, куда он девается после трех советов?). А может, и не стоит признаваться, сделать вид, что сообразил сам? Да, так даже лучше. Субедей отправился к Бату-хану почти бодрым шагом, что как-то не вязалось с полным крахом осады города и поражением пытавшейся догнать урусов тысячи. Ничего, главное, теперь он знал, что бог Сульдэ не возрождает урусских мертвецов, что они смертны и потому их можно разбить!

Человечек пробормотал вслед полководцу:

– Иди, иди, шакал проклятый… Это последний твой день.

В этот миг его ловко схватила крепкая рука:

– Ага, вот ты где!

Кебтеул держал человечка крепко и отпускать не собирался, но тот, похоже, не боялся. Напротив, усмехнулся прямо в лицо:

– Беги и ты, Субедей от хана не вернется.

– О чем ты говоришь? – Кебтеул даже хватку ослабил.

– Бату не простит Субедею такого провала, а тот даже не выслушал, что нужно делать дальше. Беги, если успеешь, или быстро подлижись к Гуюку, у тебя еще есть время.

– Почему я должен тебе верить?

– А ты выйди и понаблюдай за шатром хана. Если Субедей не выйдет оттуда через некоторое время, то его вынесут ночью, завернутым в ковер.

– Почему в ковер?

– Да потому, что хан не рискнет объявлять всем, что убил своего наставника, и похоронит его тайно. Иди, не теряй время.

– А тебя запереть в ящик?

– Э, нет… меня возьми с собой, я тоже хочу посмотреть, прав ли. Если прав, ты меня отпустишь, а если нет, то отдашь Субедею, скажешь, что я пытался бежать, и он тебя наградит.

Бату был не просто раздражен, он был зол. Бог войны Сульдэ отвернулся от них, прежде всего от Субедей-багатура. Собрать больше половины войска вокруг маленького города и так провалить его осаду! Пятьдесят дней непрерывного обстрела и в результате сожженный город, да не просто сожженный, а вместе с несколькими тысячами отборных монгольских воинов! А урусы при этом ушли, причем в разные стороны – по реке и на конях. Хану уже сообщили, что среди конных снова был эмир Урман. Как мог Субедей снова упустить этого эмира? За одно это багатура следовало казнить.

Что будет говорить наставнику, не знал, но сознание все больше застилала злость. Поход грозил превратиться в посмешище, Гуюк и Борте и так каждый день насмехаются. Да, конечно, взяли богатые земли, но сколько же полегло воинов! Это раньше они могли не считать потери, в степи каждый день войско пополнялось куда сильнее, чем убывало, урусы же вступать в его ряды не собирались, даже Еупат, которому было предложено стать темником, презрительно плюнул в сторону хана. После того Бату уже не делал таких глупостей, он не предлагал урусам стать своими воинами. Поэтому пополнения не было, зато потери были.

И каждый город давался с трудом, каждое селение приходилось просто вырезать и сжигать, чтобы не получить удар в спину. Но они были, эти удары, постоянные и ощутимые, от самой Елисани. В войске откровенно говорили, что это бог Сульдэ возрождает Еупата и эмира Урмана. Если так дальше пойдет, то начнут разбегаться свои собственные воины.

Бату поежился, но не столько из-за невеселой мысли, сколько от того, что по спине гуляла какая-то настырная вошь, выловить которую самому не удавалось, а жен или наложниц Бату подпускать к себе после того страшного сна просто боялся. Войску было холодно, голодно, теплилась надежда пополнить запасы в этом Козелле-секе, но проклятые урусы сожгли город. Скоро воины начнут жрать собственных коней, что тогда? Монгол без лошади никто, а менять своих выносливых лошадок на захваченных урусских нельзя, те требуют ухода. Перебить урусских лошадей значит остаться без запасов совсем. Юртаджи без конца мотались по округе, выгребая и выгребая все съедобное из самых закоулков. Но урусы уходили в глубь лесов, куда добраться просто невозможно, сжигая свои дома и запасы, которые не могли унести. Огромное войско быстро распугало всю живность вокруг, и охотиться становилось с каждым днем труднее. А тут еще эта вода повсюду! Даже маленькие речушки превратились в непроходимые болота, в лес нечего и соваться, сколько воинов утонули в болотах, которые захватывали каждого, в них попавшего, но обратно не выпускали.

Все войско стремилось в степь, а тут этот городок. Разведка сообщила, что тот самый неуловимый эмир Урман наконец осел в городе. Бату решил поручить его взятие Субедею, чтобы его и ханский тумены смогли подкормиться, но багатур все провалил. Он не только не взял маленькую крепость, но и умудрился погубить там четыре тысячи отборных кешиктенов! А проклятый эмир Урман снова ушел со своей дружиной. Никто не простит Бату такого провала. А он сам простит Субедею?

Провинившийся багатур должен бы вползти в ханский шатер, не поднимая глаз, даже если это Субедей. Иного Бату и не ждал. Но Субедей не просто не полз, он явно не чувствовал себя виноватым, даже собирался что-то говорить! Как смеет вообще говорить тот, кто сделал хана посмешищем перед остальными царевичами?! Злость захлестнула Бату, если Субедей не смог справиться с небольшой дружиной эмира Урмана, не смог взять небольшой город, то к чему и нужен такой багатур? Царевичей смешить? Небось Угедею уже отправили сообщение о провале наставника Бату-хана, Гуюк и Борту не упустят своего…

Субедей действительно хотел рассказать Бату о том, что услышал от человечка, правда, выдав все за собственные догадки, сказать, что эмир Урман не бессмертен, что нужно просто быстро двинуться вперед за этим небольшим войском, и оно будет разбито, а другого у урусов просто нет… Много что хотел сказать, но встретился глазами с Бату и понял, что не скажет ничего. Не потому, что скроет от ученика свои знания, а потому, что его время вышло.

Хан медленно поднял глаза от богато накрытого стола на Субедея и тихо спросил:

– Что бывает с тем, кто не выполняет приказ джихангира?

Субедей усмехнулся, но не его вопросу, а тому, что Бату сам отрезает себе возможность узнать много нужного. Возражать или уговаривать выслушать не стал, устало вздохнул:

– Я готов ответить, хан.

Бату захлебнулся злостью окончательно, он даже слюной подавился, засипел:

– Он… готов… а меня посмешищем сделать…

Сказать больше ничего не смог и не хотел, только сделал всем понятное движение и отвернулся, ломая рукоять любимой плетки. Субедей не издал ни звука, только к ногам хана подкатилась черная жемчужина, выпавшая из глаза багатура. Бату вздрогнул, вдруг осознав, что остался вообще один. Он, может, и поменял бы решение, но было поздно.

Вдруг хана пронзило осознание, что он только что казнил не просто полководца, не просто багатура, а того, кто был главной движущей силой этого похода! Это не темник, которого можно прирезать за проступок, это даже не царевич, которых много в войске, это глава похода, во всяком случае, Субедей был таким вначале, сам Бату только звался джихангиром. Бату замер, не зная, как теперь быть.

Замер и выполнивший его приказ кебтеул, с ужасом пытаясь понять, правильно ли понял желание хана. Бедолага просто почувствовал, как, ломаясь, трещат его позвонки. Но Бату-хан не спешил приказывать схватить кебтеула, но и выбросить прочь тело убитого Субедей-багатура тоже не велел.

Вдруг послышался голос хана Гуюка, он явно направлялся к Бату-хану. Не пускать невозможно, но и пустить тоже… Бату сделал жест кебтеулу, и тот, подтянув тело убитого Субедея к стене, быстро накрыл его ковром и встал рядом. Хан кивнул, показывая, что кебтеул все сделал верно.

Так и есть, к шатру подошел Гуюк, предупрежденный доносчиком о том, что Субедей уже у Бату-хана. Не пустить царевича кебтеулы у входа не могли, ведь Бату не запрещал этого. Гуюк-хан шагнул внутрь, старательно переступая порог и наклоняясь, чтобы не задеть головой верх. После солнечного дня внутри казалось темно, несмотря на горевшие светильники. Бату сидел перед столиком с едой, старательно обгрызая мясо с кости. Ближе к углу, у стены, стоял кебтеул. И все, никакого Субедей-багатура в шатре не было. Позади хана согнулся в готовности услужить раб.

Бату медленно поднял глаза на вошедшего царевича:

– Я тебя звал?

– Где Субедей?

– Я тебя звал?! – повторил хан, отшвыривая кость в сторону.

Гуюк смутился, он готов был разорвать обманувшего его доносчика своими руками, опустив голову, царевич уже сделал шаг назад, готовый почти уползти прочь, и тут ему на глаза попалось нечто, заставившее замереть. На ковре валялась черная жемчужина! Гуюк вскинул глаза и встретился с таким жестким взглядом Бату, что обомлел окончательно. Мгновенно осознав опасность для себя лично, царевич согнулся снова:

– Не звал, хан. Прости, что потревожил твой покой.

Делал шаг назад и гадал, успеет ли добраться до своего собственного шатра. Остановил его голос хана:

– Что ты хотел спросить?

И снова встретились две пары узких глаз, и пересеклись взгляды, словно два клинка. Бедолаге кебтеулу, стоявшему на страже убитого Субедея, показалось, что в стороны даже полетели искры. Нет, недаром Субедей столько лет учил своего воспитанника, Бату-хан оказался сильнее, Гуюк опустил глаза, пробормотав:

– Хотел спросить, куда идти дальше, хан…

– Придет время, скажу. Иди.

Стоило Гуюку перешагнуть порог, как кебтеул по знаку Бату-хана потащил бездыханное тело Субедея подальше за занавес. Он прекрасно понимал, чем рискует сам, едва ли хан оставит его в живых, но кебтеул настолько привык, что его жизнь без остатка принадлежит джихангиру, даже мысли не мелькнуло бежать.

С того дня Субедей-багатур словно пропал, от его имени отдавались приказы, в кибитке кто-то ехал, но сам полководец не появлялся. Ходили нехорошие слухи, что он казнен, но кто посмел бы говорить вслух? Даже те, кто что-то подозревал, стойко молчали. Ближе всех к багатуру теперь был бывший кебтеул самого Бату-хана, которому хан явно благоволил. В конце концов решили, что багатур слишком тяжело перенес поражение в Козелле-секе и теперь болен.

Бату не стал дожидаться прибытия Кадана и Бури, повелев им уходить в степь самим. В степь было пора всем, но сам хан выехал в Козелле-секе посмотреть, что там. И без объяснений хан понимал, что взять эту крепость невозможно, особенно тогда, когда разлились реки. Но позволить сжечь в ней столько воинов…

Он сидел на коне, глядя на обгорелые останки крепости на холме на той стороне реки. Сейчас были построены мост и переправа, но хан не торопился к городу, погубившему не только множество воинов, но и его наставника, багатура, не проигравшего до проклятого Козелле-секе ни единого сражения. Они взяли просто немыслимую цену за свой город, причем сами заплатив не так уж много. И дело не в отсутствии добычи, не в том, что урусы снова сожгли свой город, а в том, как это сделано! Заманить внутрь стен столько воинов и сжечь… И снова там был эмир Урман. Этот неуловимый урусский багатур не давал покоя Субедею от самой Коломны, полководец убеждал Бату, что бог Сульдэ возродил багатура, дав ему после смерти новое тело.

Хан вдруг усмехнулся: получается, что эмир Урман, если он все же был причастен к свершившемуся в Козелле-секе, сумел победить Субедея. Пусть руками кебтеулов самого хана, но он лишил полководца жизни и при этом сохранил своих людей, уведя их дальше на юг. У Бату сжались кулаки, заходили желваки на лице. Поддавшись первому порыву, он казнил Субедея и теперь остался совсем один. Кроме Орду, рассчитывать ни на кого нельзя. Теперь к эмиру Урману у него свой счет, теперь кто кого. Теперь у Бату-хана был главный враг – эмир Урман!

Эмир уходит в степь, рассчитывая, что и монголы отправятся туда же? Верно, но только совсем не за Урманом. В степь пора и без урусов. Но Бату найдет в степи проклятого багатура урусов и на сей раз выйдет против него в бою, чего не стал делать против Еупата, и снесет ненавистному урусу голову, как тот снес Хостоврулу! Степь не лес, там он не сможет уйти в леса и спрятаться.

Но никто не должен вмешаться в это противостояние, Бату желал сам уничтожить того, кто заставил его уничтожить Субедея. Для этого Кадан и Бури пойдут другим путем, да и Гуюку рядом делать нечего, эмира должен взять сам Бату.

К хану подъехал верный старший брат Орду.

– Воины обнаружили в лесу женщин и детей урусов.

– Много?

– Немного.

– Казнить на месте гибели наших воинов. Всех и безжалостно, утопить в крови!

Татары действительно вывели из леса женщин с одной из лодок во главе с княгиней Ириной, те упустили два весла, княгиню укачивало и пришлось приставать к берегу. Но вместо того, чтобы уходить хотя бы берегом, женщины с этой лодки зачем-то остановились. А когда немного погодя увидели в небе черный дым, и вовсе потеряли способность что-то делать. Это было большой ошибкой Анеи – посадить в одну лодку княгиню Ирину и ее ближних холопок и приживалок, не способных ни к чему. Но княгиня отказывалась разлучаться не только с маленьким князем, но и со своими девками. И вместо того, чтобы всеми силами догонять остальных, они принялись молиться за спасение душ погибших. Так и попались татарам, прочесывающим лес.

Женщин во главе с маленьким князем Василием (хотя сами татары об этом не знали) притащили обратно в сгоревший Козельск. И действительно попросту зарезали, окропив их кровью сгоревшие останки своих воинов. Татары все же взяли плату за гибель огромного числа штурмовавших город. Правда, заплатили как раз те, кто ни сопротивляться, ни даже бежать не сумел. Глупая плата…

Тело убитого Субедей-багатура тайно вынесли из ханского шатра ночью и так же тайно еще через день сожгли вдали от приходивших в себя туменов. Для верности делавшие это кебтеулы даже перебрались на другой берег реки, где явно не так давно останавливались урусы. Для костра багатуру собрали немного валежника и использовали чей-то большой деревянный крест, свежеструганный. Такие урусы вбивают в землю, когда закапывают своих покойников. Видно, кого-то недавно хоронили. На кресте что-то было выцарапано, но кто же умеет читать, да еще и по-урусски? Крест был свежим и горел плохо, напитавшиеся влагой ветки тоже, долго не удавалось развести достойный костер. Да разве можно тайно соорудить достойный багатура костер, кебтеулы ежились от одной мысли, что Потрясатель Вселенной наблюдает за ними с Неба, осуждая за то, что так обошлись с его любимым Верным псом. Один из кебтеулов даже прощения попросил, мол, не наша вина, исполняем волю хана. При этом им не пришло в голову просить прощения у неведомого уруса, могилу которого они осквернили.

Боялись ли они? Боялись только одного – что неверно поймут повеления хана и не так выполнят.

А боялись не зря, следующий за тайной ночью рассвет был для них последним. Хан не собирался оставлять в живых столь опасных свидетелей. Но никто из кебтеулов не удивился столь жестокому приказу, они спокойно приняли свою собственную смерть, ведь воин должен быть к ней готовым в любую минуту.

Хан постарался, чтобы правда о действительных потерях у этого Козельска не стала известна никому, но среди воинов все равно ходили слухи о множестве погибших. С этим надо было что-то делать, и Бату нашел выход, он сам объявил о потерях, чего никогда не делал раньше, конечно, уменьшив их раз в десять. И вообще, Батый вознамерился выкорчевать саму память о городе.

Повеление хана гласило: никто впредь не должен упоминать имени Козелле-секе, его называть только Злым городом. Разрушить все, что осталось, до основания, чтобы даже место расположения города и его название забылись.

Кешиктенов Субедея Бату взял под свое командование, а остальных отправил несколькими путями в степь. Ушедших из Злого города под предводительством эмира Урмана железных урусов стал преследовать только сам хан.

Позади оставался сожженный, но не сдавшийся город, сумевший взять огромную плату с ордынцев. Хан вел своих воинов в степь подальше от урусских лесов и болот, а главное, от урусских непокорных городов и багатуров, кажется, имеющих сотни жизней про запас.

Ошибся хан, Козельск не только не забыли, но память о мужестве небольшого города, почти два месяца державшего осаду ордынского войска, осталась в веках. И город тоже возродился, и о прошлом ужасе говорит только название речки – Арденка. И вовсе он никакой не Злой, вернее, Злой, но только к врагам, а к тем, кто с добром приходит, очень даже добрый.

Глава 10

Конечно, я не знала, что мысленно Батый объявил мне войну так же, как давным-давно ему объявила я. Главного мы достигли – продержали монгольское войско возле Козельска так долго, что они оказались связаны половодьем. А теперь татары уходили в степь, и им было даже не до грабежа других, пусть и маленьких городов по пути. Остались целыми Кром, Мценск, Дедославль, Домагощ, Курск…

Почти не останавливаясь, мы уходили вдоль Жиздры, правда, спрямляя путь, стараясь не перебирать все ее повороты. Дошли почти до впадения Лукосны, об этом сказал Картач, объяснивший, что сейчас на Жиздре будет остров, можно переправиться и идти по другому берегу, это безопаснее. Говорил это дружинник мне, потому что на моих плечах все еще лежал княжеский плащ. Я кивнула, уйти на другой берег не мешало. Нужно остановиться и все осмыслить.

Посреди реки действительно был большой остров, вернее, Жиздра просто обтекала холм двумя рукавами. У меня привычно мелькнула мысль, что он очень удобен для крепости, хотя и маленькой. Вот воительница стала! Не о пикнике на полянке подумала, а о крепостных стенах.

Мы переправились и, чуть отойдя от берега, встали. По правому берегу Жиздры сплошной лес, а если татары придут по левому, мы загодя их увидим и в тот же лес уйдем. Нормально для ночлега, а завтра вперед, только вот кто бы еще сказал, куда.

Теперь предстояло решать, как быть дальше. Одно дело – отбить атаку татар, последовавшую после нашего прорыва, это получилось скорее на эмоциях, и совсем другое – понять, как действовать, уйдя от Козельска. Об этом почему-то раньше не задумывались совсем, главным казалось прорваться до дружины Романа.

Неожиданно для себя я оказалась во главе дружины. Пусть она не так велика, как была у Евпатия Коловрата, не так сильна, как у Романа, но это все равно дружина, и куда ей деваться, сказать не мог никто. Не распускать же по домам вооруженных, готовых биться с врагами воинов? К тому же домов у большинства просто не было. Мой, вернее, Настин, вон только что сгорел.

Некому оказалось прочитать над князем Романом Ингваревичем заупокойную молитву, некому произвести похоронный обряд по всей форме, но мы похоронили его как воина, и этого было достаточно. За время с начала нашествия на моих глазах хоронили столь многих, что все притупилось.

Но теперь погиб мой любимый, тот, с кем я готова была связать свою судьбу, даже понимая невозможность после этого вернуться обратно в Москву. Конечно, в Москве я не была девочкой-ромашкой, имела мужчин, хотя и не перебирала их. Но, попав в тело пятнадцатилетней девочки, я явно изменилась и сама, словно душа очистилась, забылся весь предыдущий опыт сексуальной жизни, все было словно впервые, много чище и лучше. И пусть в прошлой московской жизни мне было тридцать, Роман все равно моя первая любовь, а поэтому особенно дорогая.

Но я не могла показать всего этого дружинникам, не падать же, рыдая, на тело погибшего и крича: «На кого же ты меня покинул?!» Воины считают меня Николой, а потому женскую истерику и слезы просто неправильно поймут. Я кусала губы молча, даже когда завернутое в конскую попону тело Романа (где посреди леса взять гроб?) засыпали землей. Над его могилой поставили простой крест с именем.

Мне не позволили положить вместе с Романом ни шлем, ни плащ, сказав, что еще пригодятся, но я и в мыслях не держала, что пригодятся мне лично.

Меня мучило мое самозванство, ведь в порыве ярости можно надеть на себя шлем и плащ князя, а как это делать дальше? Какое я имею право брать на себя имя и, главное, ответственность за людей? Самое интересное, что это, похоже, никого не волновало, опытные воины явно были готовы мне подчиняться! Пока уходили от возможного столкновения с татарами, пока хоронили князя, я о таком не думала, но теперь…

Ужас трудного дня чуть отступил, мы сидели у костра, греясь, пахло кашей с вяленым мясом, потрескивали сучья в огне, пофыркивали лошади, тихо журчала вода. Я задумалась, глядя на огонь, настолько, что не сразу услышала шум. К кострам в сопровождении нашего берегового дозора вышли несколько человек, ведя коней в поводу. Подняв глаза на пришедших, я растерянно ахнула:

– Вя… тич!

Это были козляне, те, что остались в городе, когда мы ушли!

– Вятич, миленький, ты живой?!

– Да вроде… – развел руками сотник, смеясь такому моему наскоку.

Вокруг тоже смеялись, словно появление этих восьмерых решало все наши проблемы. Как для кого, а для меня так и было.

– Где князь Роман?

– Погиб, – я опустила голову. – А Анее с женщинами удалось уйти? Там кто-то страшно орал на берегу.

– Удалось, их Ворон спас. Сам погиб.

– А Андрей со своими?

– Ушли. Кто у вас сейчас во главе, мы по пути татарина поймали, на коне связанный лежит?

– Я… Только… – решение пришло мгновенно, я взяла шлем Романа и протянула его Вятичу, – теперь ты будешь главный. Возьми княжий шлем, Роман сказал, что нельзя, чтобы татары знали о его гибели. Правда, я надевала его, когда татар отбивали. И плащ тоже.

Я словно винилась в том, что полдня была самозванкой. Вятич внимательно смотрел мне в лицо, потом окинул взглядом подтянувшихся к нашему костру дружинников и отвел мою руку:

– Думаю, ты по праву надела эти шелом и плащ. Чем вам не глава дружины?

Дружинники согласно зашумели, а я зашипела:

– Ты с ума сошел?! Какой я глава дружины?

– А почему бы нет? В бой водила?

Вокруг засмеялись:

– Водил, да еще как!

– Толково командовал…

– Да, татар подковой зажали так, что почти никто не ушел!

Вдруг кто-то сообразил:

– А чего это ты про Николу как про девку говоришь?

Я медленно стянула с головы шапку, вздохнув:

– Потому что я и есть девка…

Из глаз чуть не брызнули слезы.

– Ты?!

Вокруг стало так тихо, что слышен плеск воды о коряги у берега. Тишина длилась всего несколько мгновений, которые мне показались вечностью, а потом взорвалась криками:

– Ай да девка!

– С такими и татар бить не страшно!

Ну вот, они все знают и теперь сами поймут, что негоже мне носить княжий плащ и шелом. Но дружина, похоже, думала иначе, старый сотник хлопнул себя по бокам:

– Вот у нас ныне князь, такого ни у кого нет! Ты, дочка, не бойся, коли с толком командовать станешь, как сегодня, так любой с радостью выполнит. А ежели кто против что скажет, так мы его! – Дружинник показал, как зажмет в кулак возможного ослушника.

Его активно поддержали остальные. Я растерянно оглядывалась. Опытные воины, прошедшие много боев, умелые и сильные, признавали мое старшинство над собой?! Так не бывает. Хотелось потрясти головой, чтобы проснуться.

Вперед протолкнулся молодой дружинник, когда-то утверждавший, что я ну просто очень похожа на дочь козельского воеводы Настю. Увидев меня без шапки, Игнат заорал во все горло:

– Ну, я ж говорил, что он очень похож на Настю!

– А как тебя зовут-то, девонька? – поинтересовался все тот же седой сотник.

Мне стало смешно.

– Настя.

– Ты ли, че ли? – вытаращил на меня глаза Игнат.

– Я, Игнат, я.

Бедолага с чувством бросил свою шапку оземь:

– Ах ты ж!

Это вызвало гомерический хохот у остальных, сильно разрядив обстановку. Давненько нам не доводилось смеяться, тем более так…

Вятич наклонился к моему уху:

– С назначеньицем вас, Настасья Федоровна.

– Я… не могу… Вятич, скажи, что я не могу… – Во мне росла настоящая паника.

– Это почему же? Очень даже можешь. А если совет будет нужен, я рядом.

– Конечно, нужен! Ты меня не бросишь?

– Ну кто-то же должен беречь твою глупую голову…

Почти до рассвета мы с самыми опытными дружинниками обсуждали, что делать дальше, распределяли оставшихся людей по десяткам, обговаривали возможный маршрут движения, где можно обновить оружие, где подкормить коней, пока еще травы мало, где взять еду себе, не одной же дичиной жить… Но главное – как и теперь не давать покоя Батыю с его войском. У нас больше не было защиты вроде крепостных стен Козельска, предстояло решить, где и как воевать дальше.

Утром в разные стороны поскакали гонцы с сообщением о гибели Козельска и о том, что татар в нем убито много.

Проверив подпруги у своей Славы, я птицей взлетела в седло, скомандовав:

– По коням!

Нам предстояло еще много боев с Батыевым войском, ведь свою мечту убить Батыя и прогнать монголов с Русской земли я не оставила. Пока прогнать не получалось, нужно хотя бы выманить. Куда угодно – в половецкие степи, в горы, хоть на Южный полюс, только подальше от русских городов и весей.

Вятич прислушался:

– Чего ты там шепчешь?

– Я все равно убью Батыя!

– Маньячка.

– Пусть!

В веке тринадцатом вперед уходила дружина под руководством девушки двадцать первого века, правда, сами дружинники этого не знали, это было бы уже слишком, достаточно того, что здоровенными мужиками командовала просто девчонка.

Content

Наталья Павлищева
«Злой город»

Часть 1 С Евпатием Коловратом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2 Злой город Козельск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10