Дарья Иволгина

Степная дорога

Глава первая

БЕГСТВО АЛАХИ

Холодным, ясным светом заливает Вечную Степь полная луна, и горит на западном небосклоне Иныр Чолмон – звезда вечерняя, женщина с ледяным лицом, которой любо глядеть, как кипят на земле кровопролитные битвы. Страшная у нее красота, недобрая. В такие ясные дни, когда Иныр Чолмон глядит с небес, мать и тетка всегда запрещали рассказывать у очага сказки и истории. Сидели молча, изредка лишь перебрасываясь самыми простыми, обыденными фразами.

Ныне же… Эта ночь будет для Алахи не похожей на все остальные. В Степи светло как днем. Каждый камень, каждый куст видны. Столь отчетливы были нынче ночью любые очертания, что поневоле не по себе сделается. Ох, не одобряют сейчас Боги эту маленькую девочку, что пустилась в путь одна-одинешенька, презрев и материнский запрет, и молчаливую угрозу, виданную ею в черных глазах старшего брата: мол, только попробуй ослушаться – шкуру спущу и сжевать заставлю, не погляжу, что сестра…

Алаха была младшей. Не просто меньшой дочерью своих родителей, вечной заботой матери, непреходящей тревогой тетки-шаманки, а для брата, для Ариха, – то верной отважной подружкой, то досадной помехой, это уж как самому Ариху взбредет в голову. Настроение у брата менялось часто. Алаха уже притерпелась к этому. И все равно – иной раз так обидно делалось, так обидно! Не всегда и слезы удавалось сдержать.

Да, добро бы просто – меньшенькая, дочка-последыш. Так вот ведь несчастье: Алаха была младшей ВО ВСЕМ РОДУ. Последней. На ней пресекался род. А стало быть, если по другому счету смотреть, с другого бока зайти, то оказывалась она как бы ПЕРВОЙ.

"У таких, как ты, – особенное предназначение", – втолковывала верткой, живой девчонке шаманка – сестра отца.

Девочка слушала, хмурила длинные брови-стрелы. И спешила поскорее уйти от пугавших ее разговоров – от нескончаемых взрослых бесед о ее роде, о предназначении, о Пути Света и Пути Мрака, что пролегают по стволу Мирового Древа… Шаманка Чаха, знала об этом много. Племянница виделась ей светлой, чистой, словно бы умытой светом, словно искупанной в лазури Вечно-Синего Неба.

Но кому захочется в тринадцать лет смирно сидеть на пятках, сложив руки на коленях, эдакой смиренницей, внимая неспешным поучениям тетки! Да еще когда брат снова собирается на охоту, седлает лошадь, сажает на рукавицу любимого кречета, берет два колчана с легкими тонкими стрелами!

Алаха украдкой поглядывает на брата. Тот очень красив – краше всех на свете! По крайней мере, так считает Алаха. Брови у Ариха длинные, над переносицей сходятся, будто ссорятся. Глаза у Ариха – темные, зоркие, веки тяжелые, а губы – губы нежные, точно у девушки. Но над верхней губой уже вырос темный пушок. Скоро уже будут у брата усы – длинные, тонкие, вислые усы, как у войлочного предка, сшитого Чахой и живущего у входа в шатер.

Широкие плечи и сильные руки, гордая осанка, а пуще всего неласковый, быстрый взгляд – все это выдает в молодом Арихе охотника и воина, опору племени, его будущее. Уже собираются под его руку такие же молодые удальцы – младшие сыновья наложниц, не нашедшие себе достойного места в родном племени, а то и просто изгои, возмечтавшие о лучшей участи, нежели одинокие, иной раз и разбойные скитания по степи. Век одиночки в Степи недолог. Вот и ищут те, кого злая судьбина почему-либо лишила родных, – к кому бы прибиться. По совету Чахи, всех принимает Арих, называясь Вождем Сирот.

Слушает теткины поучения Алаха, а сама косит блестящими глазами на брата и чувствует: близко-близко подступают слезы… Вот уж и в носу защипало, и губы запрыгали предательски… Не сдержавшись, крикнула девочка:

– Возьми меня с собой на охоту, брат!

Но сегодня не такой день, чтобы можно было просить Ариха о снисхождении. Брат только плечом небрежно повел и отвернулся. Еще и проворчал сквозь зубы пренебрежительно:

– Толку с тебя на охоте… девчонка!

Вот тут-то и хлынули из последних сил сдерживаемые слезы. Потоком!

Вскочила! Руками на тетку замахала, ногами, забыв себя, затопала:

– За что вы мучаете меня? Зачем ты ко мне пристаешь с этим проклятым "предназначением", Чаха? Я давно уже знаю, что отца моего убили, что племя наше – сброд, а не род, что я – последняя! О, Чаха! За что ты ненавидишь меня? И ты, Арих! Зачем ты смеешься надо мной, брат?

И закрыла лицо руками – тонкие смуглые пальцы в серебряных перстнях (дочь вождя!), а слезы между ними струятся – как алмазы.

Злые слезы, нехорошие.

Арих только буркнул про себя – мол, замуж сестенке пора, чтоб рога пообломала и норов, не девически буйный, поукротила, – да сел на любимую свою лошадку, низкорослую, косматую, и уехал, не оборачиваясь. Хоть бы разочек оглянулся! Хоть бы рукой на прощанье махнул!

Нет. Не захотел.

"Девчонка".

Арих – что. Он – мужчина, молодой вождь. Весь мир принадлежит ему, если только Арих захочет.

А ей, Алахе, только и остается, что стеречь да умножать хозяйство. И еще рожать и выкармливать детей. А как встанут подросшие сыновья на окрепшие ноги, так и поминай их как звали: уйдут не оглянувшись на мать. Вот как Арих сегодня.

Глядит на рыдающую девочку Чаха, молчит, только головой тихонько покачивает. Ничего. Подрастет – поймет. Всякая доля и сердцу мила, и перед людьми почтенна, что мужская, что женская. Горька только доля рабская – да это Алахе, милостями Неба, не грозит. Не бывает воина без домашнего очага, не нужна охотнику богатая добыча, если никто не ждет его в шатре. И мертв вождь, когда не растут вокруг него сыновья и дочери, когда не породниться ему с другими вождями. И Боги не захотят глядеть на такого мужчину, который не взял себе жену и не умножил свой род…

Ничего, пусть поплачет девочка. Чахе в юные годы куда горше рыдать пришлось. И ни одна живая душа во всей Вечной Степи о том до конца правды не знает. И не узнает – никогда.

Никогда…

Теребя кисти шелкового платка, покрывающего черные, без единого седого волоса, косы, молчит шаманка. И слышится строптивой племяннице нечто такое в этом молчании, что сами собою умолкают горькие жалобы, высыхают на глазах злые слезы.

Взяв руку Чахи, Алаха вдруг прижимается лицом к узкой смуглой ладони:

– Ох, Чаха… Ох, Чаха… Ох…

***

Ночь приняла юную беглянку равнодушно – не осудила ее поступка, но и поощрять не захотела. А степь глухо пела под копытами:

– Как быть? Как быть? Как быть?

Горькая обида стискивает горло Алахи. Еще до того, как брат не взял ее с собою на охоту, они поссорились. Они и прежде не всегда были во всем между собою согласны, но то были обычные размолвки, какие всегда случаются между родичами. Никогда не доводилось Алахе усомниться в том, что брат ее любит.

Никогда – до этой последней ссоры.

Потому что в этот раз сказал ей Арих:

– Не лезь в мои дела, Алаха. Ты – девчонка, а подрастешь – станешь женщиной, отдам тебя замуж. Не ищи другой жизни, не смеши людей. Знаешь, на что годны женщины? В юности – служить утехой мужчине, в зрелости – стать матерью сыновьям, а все прочее время – ни на что они не годны…

Сказал сгоряча, не подумав о том, насколько больно ранят сестру его слова.

Алаха вся вспыхнула от подобных речей. Раньше, пока не было у брата новых товарищей, пока не прибились к нему удальцы со всех четырех концов Вечной Степи, – никогда не вел Арих подобных разговоров. Вождем себя почувствовал.

Да и сейчас, по всему видать, ровно не свои слова говорил, а повторял за кем-то.

Вскинула голову Алаха, нашла в себе сил молвить брату спесиво:

– Глупость мужчин поистине необъятна, Арих! Дивлюсь на тебя, когда говоришь такое. Женщина может делать все, что делает любой воин: стрелять из лука, рубить саблей, охотиться на птиц и зверей. А сверх того дано ей дарить жизнь!

Думала уязвить брата, а он лишь засмеялся обидно и ответил:

– Скоро настанет твое время, Алаха, отдам тебя замуж. Посмей тогда повторить все эти дерзости в лицо своему супругу – и если он не прибьет тебя за глупость, то я буду очень удивлен!

Алаха залилась краской, прикусила губу, но ничего не ответила. Что можно ответить полному молодого мужского высокомерия воину, вожаку отчаянных голов, которому едва минуло семнадцать лет? Алаха безмолвно поклялась никогда не отдавать себя во власть мужчины – каким бы прекрасным он ни был и как бы ни понуждали ее к браку родные.

"Убегу!"

Решение зрело несколько дней. В полнолуние, когда неулыбчивый лик Богини Кан встал над степью, радуя почитателей круглым совершенством щек, Алаха вывела гнедого меринка и тайно пустилась в путь.

Поначалу все прислушивалась: нет ли погони. Но никому в становище, похоже, и дела не было до бегства последней в роду. От этой мысли делалось еще горше.

"И пусть! Пусть!.."

Печально смотрела на неразумную беглянку Кан-Луна, всеобъемлющая материнская любовь…

Южнее тех мест, где исстари кочевали со своими стадами предки Алахи, сказывают, стоит тайная твердыня – храм и при храме монастырь, где живут те, кто посвятил свои дни служению этой милосердной Богине. Их послушать – миром правит Любовь.

И хоть выросла Алаха среди любящих ее родичей, хоть знала она и ласку матери, и заботу тетки, и дружбу старшего брата, а все же мир представлялся ей жестоким, черствым, как старая лепешка, холодным. И глупыми казались Алахе эти неведомые жрицы Богини Кан с их наивной верой.

…А еще, рассказывала Чаха, есть там статуя этой Богини, такая прекрасная, что и глаз не оторвать. Стоит она безмолвно, протягивая вперед руки с заключенным меж ладоней сосудом или драгоценным камнем, не разберешь, – чтобы пришли к ней те, кто исстрадался душой, кого изъязвила духовная жажда, чтобы приникли все несчастные иссохшими губами к живительному источнику, чтобы исцелились женской любовью – всепрощающей, всеприемлющей…

Только бы это оказалось правдой! Только бы приняла печальная Кан Алаху – последнюю в роду! Только бы не изгнала…

Алаха сама не заметила, как слезы вновь побежали по щекам. Она словно увидела себя с поднебесной высоты, словно взглянула глазами Матери-Луны: одинокая девочка в неохватной степи. До чего жалкая, до чего же беспомощная! Сердце щемит. Прижать бы к груди неразумную, приласкать, пригладить – взъерошилась ведь, точно малый зверек, вздумавший напугать крупного хищника: гляди, мол, какой я огромный да грозный!

Нет, довольно! Алаха решительно тряхнула головой, отгоняя недостойную грусть. Не хватало еще разнюниться. Она начинает новую жизнь, полную опасностей, но в то же время упоительно-свободную! Для начала побывает в святилище Кан, а там – весь мир… А слезы пусть останутся в прошлом. Навсегда.

Девочка придержала коня и высоко поднялась в стременах – коротких по степному обычаю. Луна озаряла ее тонкую фигурку. В таинственном, немного искажающем, словно бы ЛЮБЯЩЕМ свете, изливающемся с неба, широкоскулое лицо девочки с узкими черными глазами, нежным ртом и ямочками на круглых щеках казалось старше. Оно выглядело почти взрослым и было сейчас по-настоящему прекрасным, как будто благодаря Кан и ее материнской любви Алаха за одну ночь чудесным образом превратилась в ту красавицу, которой обещала стать через несколько лет.

Две длинных тонких косы, как два хлыстика, свободно падали ей на спину. Яркий шелковый платок, синий с красными узорами, надвинут на самые брови, а нашитые на него золотые монетки тускло поблескивают.

Печальна улыбка Матери-Луны. Куда ты торопишься, чадо неразумное! От кого бежишь!

Послушно ложится степь под копыта гнедого меринка. Все дальше от Алахи становище – десяток юрт, поставленных кругом, словно бы замыкающих внутри себя материнскую юрту, где хранятся Очаг и родовые боги. Мать стережет огонь рода, бережет мир, властно и мудро распоряжается в небольшом, буйном племени. На всех у нее найдется управа. И пришлые молодцы, оставившие или потерявшие родных, научились чтить мать своего вождя как родную. Поэтому и не сделались сбродом, не превратились в шайку разбойников. Благодаря женщине они обрели и новый род, и новое достоинство. Да только Арих, глупый, не понимает этого…

Но нет, все это для Алахи теперь – воспоминание. Все-таки сумела меньшая дочь вырваться из-под материнской власти! Не уберегли последнюю в роду, не сдержали тугой уздой…

Она свободна.

Отчего же все сильнее стискивает душу Алахи какая-то доселе неведомая тоска?

Запрокинув голову, девочка испускает протяжный крик, подражая волчьему вою. А затем громко смеется, скаля зубы.

Вот так! Вот так-то!

***

Ушла зловещая звезда Иныр Чолмон, и Мать-Луна скрылась за необъятным степным горизонтом; край неба посветлел. Необоримой темной громадой высятся впереди Самоцветные Горы. Страшное место, заклятое! Как и все дети Степи, Алаха никогда прежде не бывала так близко от Самоцветных Гор. Незачем. Вот и еще один запрет преступила…

Иной раз, следуя за своими стадами, доходили кочевники до таких мест, откуда становятся уже ясно различимы угрюмые вершины, царапающие Вечно-Синее Небо. Одно это уже – грех перед Богами; а то, что творится в этих недрах… об этом даже и не рассказывали, страшась гнева Богов.

Да, видеть Горы приводилось. В степи далеко видно – горизонт словно убегает от человека, расступаясь перед его взором. Но оказаться в предгорьях, так, чтобы тень от самой высокой из Самоцветных Гор накрыла тебя вместе с конем… такого Алахе испытывать еще не доводилось.

Ежится Алаха. Зябко ей от этих мыслей.

И то благо, что ничего не знает маленькая девочка о великих Самоцветных Горах… Ну, может быть, самую малость: далеко на темный запад возвышаются они, глубоко под землею черный корень их, слепой белизной окутаны вершины их, смерть и горе клубятся во чреве их… Но зато нет краше самоцветов огненных! Так напевает иной раз Чаха, когда, задумавшись, смотрит в огонь.

Внезапно Алаха остановилась. Она заметила впереди людей.

***

Это был небольшой караван, двигавшийся от отрогов гор в сторону степи, забирая в южном направлении. Алахе не пришлось даже напрягать зрение, чтобы сразу понять: ей повстречались не кочевники. Кто-то другой.

Девочка невольно вздохнула с облегчением: сызмальства она была приучена считать недружелюбным любое степное племя, кроме своего собственного. "В Вечной Степи у нас нет друзей, – не раз говорил ей брат. – Помни об этом, Алаха!"

Нет, люди, медленно двигавшиеся по степи в холодный предрассветный час, Вечной Степи не принадлежали. Но кто они такие? Может быть, торговцы? Алахе доводилось слыхать о людях, которые проделывают долгий, опасный путь по чужим землям, чтобы доставить туда редкие товары и обогатиться тем, что могут предложить местные умельцы и охотники.

Возможно, это и торговцы…

Алаха заколебалась. В ее душе любопытство отчаянно боролось с благоразумием. Слыхивала она и о таких, кто приторговывает живым товаром. А одинокая девочка в степи – легкая и лакомая добыча, за нее немало дадут на рабских рынках Нардара или Саккарема. Схватят, скрутят за спиною руки, увезут за край горизонта и продадут с торгов – юную, свежую. Рассказывай потом хозяину, что ты – последняя в роду и дано тебе от Владычицы Степей, от Земли-Этуген, любое умение, присущее юноше, а сверх того – дар носить и рожать детей… Плачь, умоляй о пощаде – не послушает, не пощадит. Навек запрет в гареме, сделает наложницей, рабыней.

Алаха остановилась. Погладила меринка по холке. Еще раз присмотрелась к чужакам. Теперь они были ближе, хотя и ненамного. Внезапно девочка рассмеялась, блеснув зубами на смуглом лице. Напрасно себя стращала! Глупые все ее страхи. У путешественников она разглядела всего три лошади, и те не верховые, а вьючные. Два быка тащили телегу с поклажей; люди же шли пешком.

Пеший караван продвигался медленно. Оно и немудрено: почти все путники с трудом переставляли ноги. Вид их показался Алахе донельзя странным: костлявые, изможденные мужчины с очень белым, болезненным цветом кожи. Алаха никогда прежде не видела таких белесых людей и теперь не могла сдержать отвращения. Такого цвета могильные черви!

Эти люди выглядели изголодавшимися, хворыми; многие – с несвежими повязками на старых ранах, словно они несколько дней назад побывали в сражении. И все же они не выглядели воинами. Несмотря на то, что среди путников не было здоровых, по-настоящему крепких людей, от каждого из этих странных мужчин веяло странной силой, полной темной угрозы.

Рабы, подумала Алаха, содрогаясь. Рабский караван из Самоцветных Гор! Так вот как это, оказывается, выглядит! До сих пор она только слышала о подобном. Сегодня судьба впервые привела увидеть.

Два десятка усталых, исстрадавшихся мужчин. И ни одной женщины.

Алаха ударила меринка пятками и с гиканьем помчалась навстречу каравану. Если эти люди попытаются причинить ей зло, она сумеет уйти от погони. Этим несчастным вовек не догнать в степи меньшую дочь вождя.

***

Путешественники тоже заметили всадника, стремительно приближавшегося к ним. Молодой человек, ведший в поводу головную лошадь, остановился. Остановился и его товарищ, крепкий, широкоплечий, с первой проседью в темных вьющихся волосах. Эти двое уж точно никогда не были рабами – исполненная достоинства осанка, взор открытый и ясный, загорелые здоровые лица. Даже на справную дорожную одежду можно не глядеть – достаточно встретиться с ними глазами.

– Кочевник, – проговорил тот, что был помоложе, и в нерешительности оглянулся на сотоварища.

Тот приложил ладонь щитком к глазам, всмотрелся. Вздохнул, покачав головой.

– Почти не вижу… Далеко. Не пойму, кто он, – передовой, одиночка? Отбился от своих? Разведчик? Может быть, разбойник? Здесь, говорят, и такие встречаются… Знаешь ли, Соллий, как бывает? Повстречается тебе в степи верховой, и кажется – будто никого больше здесь нет, только он да ты, а степь пуста от горизонта до горизонта – ни единой живой души… На наш с тобой погляд степь везде одинаковая, ровная и однообразная, как сковородка. Здесь, вроде бы, и схорониться негде. А потом, вослед за передовым, целый отряд выскакивает – ровно из-под земли. Один раз и со мной так случилось.

– Как же ты жив остался? – спросил Соллий, тревожно щуря глаза и вглядываясь в даль.

– Сам не знаю. Я… честно признать, я бежал, а они не стали меня преследовать. Больно уж неказиста показалась им добыча, должно быть. – Рассказчик хмыкнул чуть смущенно. – Ох, что-то плохо я стал видеть. Старею, должно быть.

Соллий вздохнул.

– Зрение тут не при чем, брат Гервасий. Сам ведь учил меня: все люди перед Отцом одинаковы, а разнятся обличьем только ради удобства. У нас с тобой глаза круглые и приспособлены для чтения книг, а потому и близоруки. Люди же степей узкоглазы и поэтому хорошо зрят на дальние расстояния; а мошки у себя под носом иной раз и не различают…

Брат Гервасий только хмыкнул.

– А знаешь ли что, Соллий, – проговорил он вдруг, – ведь этот всадник – женщина. Гляди, косы, шелковый платок…

Пока Соллий и брат Гервасий всматривались в неожиданного всадника, гадая, кто он и с какой целью несется сюда во весь опор, остальные их спутники стояли молча, хмуро уставясь в землю. Словно скот, подумал Соллий, поглядывая на них с невольным раздражением, которого сам стыдился. И ничего поделать с собой не мог. Соллий вырос в светлой, полной надежды и милосердия вере Близнецов. Никогда он не знал над собою принуждения, а если и подчинялся наставникам или брату Гервасию, то исключительно по доброй воле. Божественным Братьям Соллий служил с любовью чистой и истовой и твердо усвоил: истина делает человека свободным. По незрелому разумению Соллия, никакая неволя не должна сгибать человека и никакому принуждению не сломать дух истинно верующего. Веры от человека не отнять – ни кнутом, ни голодом, ни непосильной работой. Ни надсмотрщик, ни кандалы, ни злая судьба – ничто и никто не волен над истинным светом. Но эти люди не выглядели светоносными сосудами – как называл истинно верующих тот же брат Гервасий. Они представлялись Соллию сосудами отчаяния, боли, тупой покорности.

Брат Гервасий и Соллий возвращались из Самоцветных Гор. Не в первый уже раз Ученики Богов-Близнецов наведывались со своей миссией в эти страшные края – многие всерьез полагали рудники вратами преисподней. Заплатив немалую мзду вершителям рабских судеб – смотрителям рудника и распорядителям работ – спускались в недра. Терпеливо выискивал единоверцев среди множества несчастных – с тем, чтобы выкупить их и вывести к свету. Всякое добро восславляет Божественных Братьев – а там, где невозможно сделать большего, надлежит довольствоваться и малой мерой.

Сейчас главная забота Учеников – доставить спасенных в ближайший город, где есть храм Близнецов. Многие нуждаются в исцелении не только омертвевших от страдания душ, но и в помощи обыкновенного лекаря. Да при этом еще такого, чтобы не задавал лишних вопросов – мол, откуда такие страшные шрамы и почему рану не залечили вовремя; чтобы не делал "одолжения", снисходя до бывших каторжников своим высоким лекарским искусством, чтобы не морщился брезгливо и не пугался, завидев клеймо Самоцветных Гор – три зубца в круге. А такие лекари – только из числа служащих Братьям. Среди обычных лекарей не встречал что-то Соллий подобной готовности служить ВСЕМ людям, без разбору…

Кочевники обычно не трогали эти караваны – много ли возьмешь со скорбных да убогих! Так что путь до Саккарема предстоял довольно спокойный, хотя и нелегкий.

Однако на этот раз у сотоварищей имелась еще одна забота – пусть поменьше, зато куда как покаверзней. Имела она обличье вполне человеческое, носила имя – Салих из Саккарема и с первого взгляда не внушала никаких опасений. Но это только с первого взгляда.

Ибо оказался этот Салих из Саккарема человеком настолько злокозненным, что едва не послужил причиной серьезной размолвки между Соллием и братом Гервасием.

***

Случилось все на второй день после того, как караван покинул Самоцветные Горы. Глядел Соллий на спасенных людей, своих единоверцев, и больно ему было. Сомнения начинали глодать его сердце: неужто и впрямь бывает такая беда, что даже вера не спасает человека – гибнет сперва душой, а потом и телом? Молодой Ученик Соллий, вспыльчивый, к людям подчас излишне недоверчивый. Не таков брат Гервасий – этот всего навидался и оттого сделался мягким, точно масло.

Но вот привиделось что-то Соллию, прочел он что-то нехорошее в глазах одного из выкупленных рабов. Кивнул, чтобы тот приблизился, и заговорил с ним.

Спросил о родных.

– Я из Саккарема, господин, – ответил бывший раб хмуро.

– Я тебе не господин, – нахмурился и Соллий.

Бывший раб вскинул глаза – дерзкие.

– А кто ты мне, если взял меня из лютой доли, выкупив за деньги?

– Я – твой брат, – ответил Соллий. – Называй меня "брат Соллий".

– Брат Соллий, – произнес бывший раб, словно пробуя эти слова на вкус. И усмехнулся. – Моя мать называла меня Салих.

– Если ты родом из Саккарема, Салих, то не лучше ли для тебя будет отправиться прямо к твоей матери? – спросил Соллий, решив отринуть все недостойные подозрения и говорить с хмурым этим человеком спокойно, дружески – так, как советовал брат Гервасий.

Однако не так-то просто это оказалось. Салих упорно отвергал протянутую руку.

– Лучше уж сразу убей меня, господин мой и брат Соллий, – проговорил он. – А родичей моих, коли встречу, то самолично жизни лишу…

И покривил тонкие, обметанные лихорадкой губы.

– Как так? – Соллий глянул прямо саккаремцу в глаза и словно волной жара на него плеснуло, такой лютой ненавистью пылали они.

Захлебнувшись горьким воспоминанием, Салих почти сразу утерял осмотрительность.

– А ты сам посуди, господин мой брат Соллий! – Обращение прозвучало почти издевкой. – С десяти лет ем чужой хлеб – тверже камня он. Пью горькую воду – такая вода лишь сушит горло, а жажды не утоляет вовсе… А последнему хозяину и вовсе я не угодил, гляди ты! Он, собачий хвост, продал меня на рудник. Одна только Праматерь Слез и ведает, как я эти полтора года прожил, – да Ей ведь и молиться-то бесполезно…

Соллий так и вздрогнул. Наихудшие подозрения его оправдались. "Праматерью Слез" кое-где, в том числе и в Саккареме, называли древнюю Богиню, прародительницу всего живого. Говорили, будто некогда была она Небесной Девой и медленно ехала по небу в телеге, запряженной сивой коровой, направляясь к горизонту. А по земле несся на белом жеребце юный Герой. Там, где сходятся край неба и край земли, сошлись и эти двое, и народились от них сыновья и дочери. Но прежде сыновей, прежде дочерей появились на свете слезы – их пролила Небесная Дева, утратив невинность и вместе с невинностью навсегда потеряв дорогу обратно, на небо…

Редкий человек поминал теперь Прародительницу Слез. Разве что рабы помнили о Ней – порой только одно им и оставалось, что уповать на Ее милосердие…

– Да, – медленно проговорил Соллий, – стало быть, я не ошибся, Салих. Ты обманул брата Гервасия, не так ли? Ты все вызнал: и как Ученики приветствуют друг друга, и как они чтут Близнецов, и почему Они едины, хотя Их – двое! Нетрудно же было тебе обмануть брата Гервасия, да будет благословение Божественных Близнецов его доброму, доверчивому сердцу! Да уж, что тебе стоило произнести "святы Близнецы, чтимые в трех мирах"? Да есть ли для тебя хоть что-то по-настоящему святое!

Салих вскинул глаза. Теперь в них горели безрассудство и отчаяние.

– Да! – вырвалось у него. – Слова дешевы, господин мой! Нет у меня веры в Богов! И ваших Близнецов, из которых один почему-то старше, а другой – младше, я почитаю не больше, чем кого-либо другого! Боги оставили меня. Они всегда оставались слепы и глухи, сколько бы я Их не звал. Не знаю, за что Они от меня отвернулись, но с того самого дня, когда мой отец… – Он замолчал, потому что внезапно у него перехватило горло.

– Мне все равно, – сказал после долгого молчания Салих. – Ни от кого не ждал пощады и у тебя просить не стану. Думал вырваться из Самоцветных Гор… любой ценой. Ложь, если подумать, – невеликая плата за свободу. Если, господин, ты, конечно, дашь мне после этого свободу.

– Любой ценой, – повторил Соллий, чувствуя, как немеют у него от гнева губы. – Да знаешь ли ты, богохульник, какова эта цена! Ведь мы могли спасти не тебя, безбожника, а истинно верующего, нашего подлинного, не притворного брата! Человека, который искренне и от души служил бы Близнецам и учился у Них свету! А ты своим грязным обманом вынудил нас потратить на тебя то, что было собрано с таким трудом, ценой таких лишений!

– Ну-ну, – молвил Салих с кривой улыбкой. – Давай, святоша, поплачь. Пожалей о добром деле. Спас безбожника и богохульника, ублюдка, проданного родным отцом. А сколько новых рабов смогут купить на ваши деньги смотрители рудника?

– Нисколько, – хмуро отозвался Соллий. – Мы платили им не деньгами.

– Наркотики, – сразу догадался Соллий. – Ай да Ученики! Ай да целители человеческих душ! Сердобольные ханжи…

Он отвернулся. И без того сказано было уже слишком много.

***

Брат Гервасий был наставником Соллия. Оба считали себя Учениками Младшего из Божественных Братьев – того, кто милует ослушников, целит увечных, жалеет черствых, возвращает самоуважение падшим. Но глядя на молодого своего сотоварища, все чаще и чаще задумывался брат Гервасий: а не ошибся ли Соллий в призвании? Не лучше ли ему, пока не наворотил бед, взять иной послуг и обратиться душою к Старшему, искореняющему Зло мечом и словом?

Вот и сейчас. Напустился на этого несчастного, озлобленного саккаремца. Небось, в догматах экзаменовать бедолагу надумал. Так ведь не из Духовной же Академии парень – почитай, из самого ада его выхватили… Ну, может быть, верует как-нибуь неправильно. Путается кое в чем. Невелика беда. Придет в себя, поразмыслит, с Учениками поговорит, если будет охота – и разберется. Во всем разберется. Нужно только дать ему время. Брат Гервасий верил, что время целит любые раны.

А Соллий – вон, от праведного гнева уже бледен. Вот-вот огонь из ноздрей у него извергнется.

Брат Гервасий осторожно взял его за руку.

– Да что случилось, брат? ты сам не свой!

– Обманщик, – тяжело дыша, выговорил Соллий. – Вон он… обманщик. Солгал… Воспользовался…

– Не спеши, не спеши, – принялся уговаривать Соллия брат Гервасий. – Кто знает, может быть, сам того не ведя, этот несчастный сказал нам правду. Желая солгать – не солгал. Глядишь, и он обратится на путь истины. Позволь ему ближе узнать Учеников, узреть свет Божественных Братьев.

Во взгляде Соллия читалась мука.

– Я никогда, – прошептал он еле слышно, – никогда, слышишь, брат? Я никогда не смогу простить ему этого!

Салих смотрел в сторону. Молчал. Словно страшная тяжесть сдавила ему грудь, не давала дух перевести. Он видел, что Соллий уже вынес ему приговор, и приговор этот прост: вернуть лжеца в Самоцветные Горы – чтоб иным неповадно было! – и обменять его на любого из истинно верующих. Вот, стало быть, каково оно – милосердие блаженных Братьев…

Но брат Гервасий не торопился ни с выводами, ни с окончательным решением.

– Давай-ка лучше остановимся да передохнем, – предложил он спокойно, словно ничего и не случилось. – Нашим братьям не помешало бы несколько часов провести в полном покое. Путь до Дома Близнецов неблизок, а сил у них еще маловато. И помоги мне с этим вьюком – кажется, там у нас с тобою запасены соленые хлебцы?

***

– Нам нечего бояться, – в который раз уже повторял брат Гервасий. – Степняки не станут нападать на жрецов и тех, кто отдан под покровительство Богов.

– Варвары, – пробормотал Соллий, качая головой. Он не мог побороть недоверия к кочевникам Вечной Степи. Слишком часто их действия казались ему непредсказуемыми, а поведение выглядело подчас и вовсе необъяснимым.

– Может быть, они и варвары, – все тем же миролюбивым тоном согласился брат Гервасий. – Однако не забывай: они все же люди. Как ты и я.

– Люди… Да только такие ли, как мы с тобой?

– Помилуй, брат, – усмехнулся старший из Учеников, – даже мы с тобой разнимся, хоть и в одном Доме живем, под одной кровлей преклоняем голову. Что же говорить об ином народе…

Соллий устыдился своих страхов, едва увидел, что степной всадник – и впрямь девушка, почти подросток, пусть даже вооруженная грозным луком, но совершенно одна.

Отбросив за спину длинные тонкие косички и хмуря черные брови на плоском смуглом лице, она молча закружила на коне вокруг лагеря – явно в подражание воинам своего народа.

Брат Гервасий выступил вперед и, сложив на животе руки – крупные, с узловатыми пальцами, привычными к любой работе, – терпеливо ждал.

Гостья не спешила заводить беседу. Она даже и не скрывала, что высматривает: не припрятано ли в караване оружие, нет ли верховых лошадей и кто таковы здешние люди – не разбойники ли, не купцы ли.

– Что ей нужно? – осведомился Соллий, поглядывая на девочку с нескрываемой неприязнью. – Маленькая дикарка…

– Тише, тише, – проговорил брат Гервасий. – Жди, пока она заговорит. Может быть, ее и вправду направило к нам ее племя. Только какое? Знать бы, кто нынче кочует в предгорьях…

Тем временем Алаха повернула меринка и степенным шагом приблизилась наконец к Ученикам.

– Мир вам, достопочтенные, – произнесла она с преувеличенной важностью и медленно склонила голову.

– И тебе мир, достойная дочь достойной матери, – отозвался брат Гервасий так же величественно.

Лицо Алахи оставалось бесстрастным.

– Благодарю за добрые слова, – молвила она.

Неожиданно Соллий поймал себя на том, что поневоле залюбовался этой юной дикаркой. Как превосходно она держится! Какое глубокое, врожденное достоинство в каждом ее жесте, в каждом движении! Словно не девчонка, заплутавшая в степи, повстречала чужой караван, но сама венценосная шаддаат удостоила подданных посещением.

Брат Гервасий спокойно сказал:

– Мы остановились ради отдыха, столь необходимого усталым ногам пешего странника, а заодно и намеревались подкрепить наши силы скромной трапезой. – Чтобы глядеть в лицо девочке, сидящей на коне, брату Гервасию пришлось задрать голову. Он знал, что люди степи не любят, когда собеседник не смотрит им в глаза. Уставился себе под ноги – значит, о чем-то печалится, а печаль – вещь опасная. Горе – оно что блоха: скакнет с человека на человека и закусает до смерти. А если в сторону взгляд отвел – и того хуже: значит, замышляет недоброе.

Алаха молча смотрела на Ученика. Невозможно было догадаться, о чем она сейчас думает.

А брат Гервасий и не затруднял себя подобными догадками. Просто добавил:

– Позволь нам пригласить тебя в наш лагерь. Мы будем рады разделить с тобой хлеб, красавица.

Девочка выдержала долгую паузу, холодно рассматривая немолодое уже лицо брата Гервасия, обветренное, усталое. Затем с подчеркнутой сдержанностью спросила:

– Эти люди в вашем караване – рабы?

– Это наши братья, – ответил Ученик Близнецов.

– Не очень-то похожи на вас ваши братья, – заметила девочка. – Какой брат держит брата вдали от благодатного света Родителя Луны? – Этим иносказанием в степях именовали Солнце.

Алаха еще раз оглядела длинный ряд изможденных путников и добавила:

– Какой брат станет бить брата кнутом? Не лги мне, старый человек, не пятнай свои седины. У твоих спутников следы от кандалов!

Эта тирада, произнесенная ровным, почти равнодушным тоном, была исполнена такого презрения, что Соллий вдруг ощутил острое желание оправдаться перед надменным ребенком, юной варваркой, неподвижно сидящей перед ним в седле. Утренний ветерок слегка шевелил бахрому ее пестрого шелкового платка; сама же Алаха казалась каменным изваянием.

– Ну так прими наше приглашение и раздели с нами трапезу, – повторил брат Гервасий невозмутимо. – Тогда ты услышишь ответы на все твои вопросы. В моих словах нет лицемерия, и в поступках наших ты не найдешь неправды.

Девочка в ответ и бровью не повела.

– Твой вид внушает почтение, – сказала она. – Меня учили уважать таких, как ты. Горе мне, если ты солгал, старик! – Неожиданно она улыбнулась, блеснув зубами. – Знаешь Небесного Стрелка, Когудэя? О-о, он бросает с небес громовые стрелы… – Тут она вдруг засмеялась и заговорила тоненьким голоском: – Вот в такусеньких, малюсеньких зверюшек, в тушканчиков, в беленьких сов, в гадкого одноглазого крота… Он поразит и тебя, если ты окажешься равен им в ничтожестве!

С этими словами она спешилась и уселась на землю напротив Учеников.

Брат Гервасий, улыбаясь, подал ей кусок белой пшеничной лепешки. Запас таких лепешек они везли из самого Саккарема, по опыту зная, каким сытным является этот хлеб, долго сохраняющий чудесный запах, – запах домашней печки, материнских рук, запах всего того, что вызывает в человеке – подчас помимо его воли – добрые, ничем не замутненные, самые ранние воспоминания детства. Брат Гервасий справедливо полагал, что для спасенных из средоточия Зла людей это может оказаться куда важнее, чем обыкновенная пища.

Он не ошибся. Вернее – почти не ошибся. Потому что нашлось одно исключение. Впервые взяв в руки лепешку и поднеся ее ко рту, Салих вдруг побледнел и отложил хлеб. Брат Гервасий предположил, что саккаремцу сделалось дурно. И не ошибся – тот даже не притронулся к еде. Сидел, молча уставясь в одну точку, и глядел мрачнее тучи. Брат Гервасий не стал задавать ему вопросов. Зачем? Настанет время – расскажет сам. А не расскажет – значит, так тому и быть.

Отведав хлеба, Алаха преобразилась. Куда только исчезли ее надменность и настороженность! Она весело смеялась добродушным шуткам брата Гервасия, несколько раз довольно ядовито задевала хмурого Соллия и даже на бывших рабов начала поглядывать с любопытством. И изможденные люди, недавно покинувшие ад подземных рудников, невольно улыбались, поглядывая на красивую смеющуюся девочку. И каждый в мыслях начинал представлять себя отцом вот такого взрослеющего ребенка – или братом, призванным оберегать подросшую сестру от встречного недоброго человека… От одного только вида Алахи на душе теплело.

Вдруг Алаха словно споткнулась. Замолчала, перестала беспечно улыбаться. И с откровенной прямотой – как принято в Степи между теми, кто разделяет между собою хлеб, – спросила брата Гервасия:

– Кто этот человек? Почему он похож на обреченного на смерть?

И бесцеремонно показала пальцем на Салиха.

– Он… гм… Он – один из нас, – ответил брат Гервасий. Но посмотрел при этом не на Алаху, а на Соллия.

Соллий вспыхнул.

– Брат Гервасий слишком добр ко… всякому сброду! – произнес он отчетливо. – Этот человек, прекраснейшая, – он низкий лжец! А ты, наша гостья, не только хороша собой, как утренняя заря, ты еще и проницательна, как солнечный свет! Должно быть, счастливы твои отец и мать, породившие такое дитя. Ты сразу увидела, что Салих из Саккарема здесь чужой!

Алаха встретилась с Салихом глазами, и внезапно ее словно окутало ледяным холодом. Из странных светлых глаз мужчины глядела смертная тоска.

– Мне страшно, – прямо сказала Алаха. – То, что я читаю в лице этого человека, внушает мне ужас. Отчего он стал таким?

– Видишь ли, моя беки (госпожа), – осторожно начал брат Гервасий, – как оно случилось. Мы – Ученики Божественных Близнецов. Наш Дом время от времени отправляет нас с благой миссией отыскивать наших собратьев, верующих так же, как и мы, но попавших в беду. Мы должны выкупать их и доставлять в Дом Близнецов, где они обретают мир и покой. И вот всех этих людей мы выкупили из рудников Самоцветных Гор. Но один из них, как потом оказалось, лишь притворно разделял нашу веру; на деле же он – безбожник, и в душе его живет одно только черное отчаяние…

– Это дурно, – важно согласилась Алаха.

– Соллий считает, что его необходимо вернуть на рудник и обменять там на другого раба…

– Показать человеку край кафтана, а после отобрать у него и рубаху – разве есть в этом справедливость? – Алаха покачала головой, явно подражая кому-то из взрослых. – Я не стану судить чужой обычай. Кто я такая, чтобы выносить здесь решение? Моя достопочтенная тетка сказала бы, что это невежливо.

Но при этом Алаха так выразительно выпятила нижнюю губу, что сделалось яснее ясного: маленькая варварка намерена проявить самую невоздержанную невежливость.

Брат Гервасий улыбнулся.

– Я вижу, ты добра, прекрасная беки. Вдвойне повезет твоему будущему супругу – да пошлют тебе Близнецы славного и любящего мужа!

Опять они о муже! Будто нет для девушки иной радости, как только увидеть себя во власти чужого, незнакомого человека – мужчины! Алаха уже и сейчас делала всю женскую работу: выделывала шкуры, снятые с лошадей, коров, оленей; шила полушубки, кафтаны, изготавливала сапоги с войлочными чулками, умела при случае починить повозку – не говоря уж о таких обыденных вещах, как разделка мяса, приготовление солонины, сушеного молока, кумыса, арьяна. Она умела даже варить арьку – хмельной напиток, который валит с ног вернее удара шестопером по затылку!

Но все эти умения иной раз казались Алахе лишними. К чему они? Охота, война, воля, братство – все, что составляет жизнь мужчин – таких, как Арих, молодых, бесстрашных, – вот что привлекало ее больше всего на свете.

Ничего. Сейчас Алаха докажет этому немолодому жрецу, что не для одного только замужества пригодна дочь ее родителей. Она вполне в состоянии принимать мудрые, взрослые решения.

– Так вот в чем вина этого человека! – степенно произнесла она. – Он внес несогласие в ваше братство! Ибо, вижу я, твой сотоварищ, почтенный Соллий, желает избавиться от него; ты же, полный сострадания, намерен оставить его в караване.

– Это так, – кивнул брат Гервасий.

Соллий нахмурился. Он не считал правильным такое откровенничанье с этой вздорной, заносчивой девчонкой, прискакавшей откуда-то из степей.

Алаха сказала:

– Вы были бы рады, если бы этот человек оставил вас, не так ли?

В ее деловых ухватках сквозило нечто, показавшееся брату Гервасию одновременно и забавным, и трогательным. Она словно пыталась что-то доказать ему… Однако отвечал Ученик маленькой девочке сдержанно и без тени улыбки:

– Не стану скрывать, беки: мы испытываем серьезные затруднения.

– Предположим, нашелся бы покупатель на этого раба, – неспешно продолжала Алаха.

– Он больше не раб, – возразил брат Гервасий.

Алаха выразительно подняла одну бровь и повернулась к Соллию.

– Ты тоже так считаешь, почтенный?

– Я предпочел бы вернуть деньги, потраченные на выкуп этого человека, – прямо сказал Соллий. – Возвращать его на рудник, ты права, было бы безнравственно. Но… – Он в раздумье покачал головой. – Потакать его лжи – безнравственно тоже! Таково мое мнение, и я не считаю нужным скрывать очевидное.

Алаха усмехнулась, едва заметно приподняв уголки губ.

– В таком случае, могу ли я взять на себя смелость и предложить вам за него шестнадцать золотых монет? Это старинные монеты, их нашила на мой платок моя почтенная тетка. Это прекрасные монеты, и они тяжелые, поскольку они из чистого золота.

Смуглые пальцы привычно нащупали золотые кругляшки на лбу, на висках, на затылке.

– Старье, – прошептал Соллий. – Они давно уже вышли из оборота. На что нам такие деньги? На них и пары морковок не купишь.

– Академия Аррантиды даст за них целое состояние, – возразил брат Гервасий. – Монеты – хранители истории, а эти, кроме того, что древние, еще и настоящие… И редкие. – И обратился к девочке: – Не спеши поражать нас щедростью, беки. Довольно будет и пяти монет с твоего убора. Это намного превышает наши расходы.

– Возьми тогда и шестую монету, – сказала Алаха. – Пусть никто не назовет меня скупой. Я желаю поднести дар вашему Богу. Пусть знает, что Степь чтит Богов!

Глава вторая

ШАМАНКА И ЕЕ БОГИ

Караван ушел.

На прощание брат Гервасий отвел Салиха в сторону и что-то сказал ему вполголоса – должно быть, напутственное, потому что Салих только губы покривил и отвернулся. Не нуждался он ни в напутствиях, ни в наставлениях. Не верил ни в богов, ни в добрые намерения людей – давно и прочно не верил. "Поживи сперва так, как я все эти годы прожил, почтенный Ученик, – и погляжу я, в какие клочья истреплется твоя вера…"

Брат Гервасий только головой покачал. Добавил несколько слов и, не дождавшись никакого ответа, отошел.

А Соллий – тот даже не посмотрел в сторону Салиха. Молодой Ученик чувствовал себя жестоко обманутым. И решительно не желал понимать, отчего брат Гервасий, готовя караван к новому переходу, тихонько посмеивается. Лично он, Соллий, ничего обнадеживающего или радостного в случившемся не обнаруживал.

Алаха, снова в седле, бесстрастно следила за тем, как отдохнувшие люди, один за другим, поднимаются с земли. Вот и повеселели иные, ощутив себя сытыми. Натруженные ноги у многих немилосердно гудели и бессловесно взывали по пощаде, однако не зря же в старину говаривали: дорогу к лучше доле пройдешь и поневоле. Видеть над головой синее небо, звезды и Отца-Солнце – за одно только это великое счастье многие согласны были, не жалуясь, истоптать ноги до самых колен. Лишь бы прочь от рудника, лишь бы подальше от проклятых Самоцветных Гор…

Но брат Гервасий, не впервой сопровождавший подобные караваны, вполне справедливо полагал, что коли есть хоть малая возможность обойтись без кровавых мозолей и прочих излишеств, то поистине грех было бы ею не воспользоваться. И потому всегда носил при себе целебные мази, приготовленные на меду, травах и бараньем сале. Они и раны заживляли, и снимали жгучую боль, облегчая дорогу идущим.

И вот ушли Ученики Богов-Близнецов, увели с собой бывших товарищей Салиха. И остался Салих наедине с Алахой.

Он растерялся.

Открытое пространство степи и раньше страшило его – после полутора лет, проведенных в теснине рудников. Да и прежде бывать в степи ему не приводилось. Жил хоть у разных хозяев, но почти всегда – в городах. А тут… Куда ни глянешь – везде ровная земля, без единого холма. И так на много верст. Необозримые просторы угнетали, заставляли вжимать голову в плечи.

Он и не заметил, когда и как успела Алаха вытянуть из кожаного, украшенного полосками белого меха, колчана маленький тугой лук и положить на тетиву, сплетенную из бычьих жил, легкую охотничью стрелу (что не боевая – то даже Салих понял: больно тонок наконечник, нарочно – чтобы мех добычи не попортить). Но и такой стрелы в умелых руках довольно, чтобы привести любого человека в покорность: небось, угодит в ногу или в бок – не покажется мало и добавки просить не станешь. А как бросят тебя, подраненного, в степи одного – так и околеешь с голоду и от злой раны. Или просто скрутит тебя отчаяние в смертную дугу – и поминай как звали. Девочка-то хоть и дитя еще годами, а шутить не станет. Госпожа. Хозяйка. Он поневоле усмехнулся. Стоило ли дожить до неполных тридцати, чтобы оказаться в рабстве у этого дикого ребенка? Не лучше ли разом покончить с адом, в который превращена его жизнь?

Но Салих недаром умудрялся оставаться в живых все эти бесконечные, страшные годы неволи. Он знал, ДЛЯ ЧЕГО живет. Нужно только выждать. Терпеливо, не ропща на судьбу. И рано или поздно, но сжалится над ним Владычица Слез…

– Иди, – сказала Алаха. И тронула коня.

Салих послушно побрел следом. Они двигались медленно, и девочка волей-неволей радовалась этому. Ей необходимо было время, чтобы собраться с мыслями, которые, как назло, разбегались во все стороны.

Поначалу Алаха просто хотела показать учтивым чужеземцам, что Степь знает обычаи, хранит законы гостеприимства и умеет отвечать добром на добро. Что ж, она, Алаха, дочь и сестра вождей, сумела оказаться на высоте. Она избавила двух жрецов от раздоров, она смогла мудро разрешить их спор – таким поступком гордился бы и убеленный сединами шаман! Это очень нравилось Алахе. Она с удовольствием представляла себе, как станет похваляться этим перед братом и теткой.

И она была весьма гостеприимна. Она одарила жрецов золотом! Они ушли довольные и там, у себя в храме, в далеком городе, расскажут о встрече с дочерью Степи…

Да. Они-то ушли, унося с собой золото и добрую память. А ей оставили этого раба. Теперь у нее появилась своя личная говорящая собственность.

Только после того, как караван скрылся из виду и Алаха осталась с Салихом наедине, она вдруг осознала, что потерпела поражение в главном. В том, ради чего нынче ночью оседлала гнедого меринка. Ее бегство не удалось. Она вынуждена будет вернуться к матери и тетке, в разношерстное племя своего брата. Ей даже подумать было жутко о том, как она появится в становище.

Однако другого выхода она не видела. Не оставаться же ей вовек один на один с этим чужим человеком, с мужчиной. Племя сумеет надеть на раба узду покорности; одной девочке, даже вооруженной луком и стрелами, это не под силу. Не всегда же он будет больным и слабым…

Конечно, она могла отпустить его, прогнать. Но кто поручится, что он действительно уйдет и оставит ее в покое? Кто запретит ему подобраться к ней ночью и сонной перерезать горло? Чтобы завладеть конем и оружием, человек в Степи иной раз готов на все.

Не совсем же глуп этот раб, чтобы не понимать: без коня, без припасов, в одиночку – чужак, оказавшийся в степи, не проживет и десяти дней.

Нет. Ей придется возвращаться туда, откуда она без оглядки бежала, глотая слезы обиды.

Приняв решение, Алаха больше не колебалась. Повелительным жестом подозвала к себе Салиха (он плелся сзади, с трудом волоча ноги).

– Ты! – сказала она. – Шагай быстрее!

Он покачал головой.

– Вряд ли у меня это получится, госпожа.

Услышав это обращение, Алаха с подозрением покосилась на Салиха: уж не насмехается ли он. К ней никто до сегодняшнего дня так не обращался. Но Салих был вполне серьезен. Он слишком хорошо осознавал, что с этой девочкой шутить не следует. Она и сама, должно быть, не догадывается, насколько он сейчас от нее зависит. А Салих хотел жить. Хотел. Потому что время для смерти – и это он твердо знал – для него еще не наступило.

Алаха нахмурилась.

– Я хочу быть в юрте моей матери до восхода новой луны. Если мы будем и дальше ползти, как подстреленная жаба, то не доберемся туда и к следующей ночи.

– Что же делать, госпожа? Ноги почти не слушаются меня.

Алаха внимательно поглядела на босые, сбитые в кровь ноги своего невольного спутника. Он не лгал – впору было подивиться тому, что он вообще ухитрялся до сих пор не упасть.

Вот и еще одна проблема, о которой Алаха не позаботилась, принимая свое благородное решение. Как быть с рабом, который не держится на ногах? В Степи никто не ходит пешком. Сама Алаха, окажись она без коня, вряд ли одолела бы дорогу до материнской юрты. А у Салиха действительно невыносимо болели ноги.

Посадить его на коня? Будь на месте чужака свой, Алаха бы именно так и поступила. И задумываться бы не стала. Но этот человек, Салих, – не свой. И никаких оснований доверять ему Алаха не видела. Посадишь такого в седло, а он обхватит тебя сзади за горло, сдавит – и прощай, Алаха… Не успеешь оглянуться, как превратишься в корм стервятникам.

Оставался только один выход…

– Я позволю тебе сесть на моего коня, – сказала девочка, – но только ты садись впереди меня, ясно?

Салих заморгал от неожиданности. Он никак не ожидал такой доброты от своей новой госпожи. Выходит, напрасно гневил он Богов, думал, что оставлен Ими на произвол судьбы, брошен погибать в одиночестве. Невзирая на всю его неблагодарность к Ним, привели выбраться из гибельного места. Послали ему навстречу эту своенравную степную красавицу. И каприз ей непостижимый внушили: спасти чужого, озлобленного, отчаявшегося человека…

– Ну, иди же, – холодно повторила Алаха.

Она внимательно следила за ним своими узкими черными глазами, в которых он не мог прочесть решительно ничего. И хорошо, наверное, что не мог. Потому что Алаха усадила его на коня так, как воины ее народа обычно возили женщин – украденных невест, а то и просто военную добычу, которой суждено доживать век, сколько бы его ни осталось, в рабстве у первой жены. Ни один кочевник Вечной Степи не согласился бы на такой позор.

Но саккаремец этого, похоже, не знал. Даже и не догадывался о том, какую насмешку уготовила ему юная его госпожа. Ковыляя, приблизился и поблагодарил ее самым искренним образом.

Алаха вынула ногу из стремени и протянула Салиху руку – без этой поддержки вряд ли он сумел бы сесть на гнедого меринка.

Прикосновение его руки поразило Алаху. Ладонь саккаремца оказалась жесткой, как рассохшаяся земля. Даже тверже. На этой руке не было мозолей. Она сама была одной сплошной мозолью.

Меринок недовольно зафыркал, ощутив на спине двойную ношу, но Алаха, склонившись к его уху, принялась что-то ему нашептывать, и вскоре животное совершенно успокоилось. Даже и повеселело как будто.

Теперь они продвигались хоть и нескорым шагом, но все же значительно быстрее, чем до сих пор. Несколько раз Салих проваливался в тяжелый, болезненный сон. Алаха будила его безжалостным ударом кулака.

– Упадешь с коня, разобьешься, – спокойно объяснила она своему спутнику, со стоном потирающему затылок. – Я тебе добра желаю.

И усмехалась.

Она уже приготовилась выдержать все насмешки своего брата – а они непременно начнутся! Уж Алаха-то знала своего брата Ариха. Он не упустит случая выставить ее полной дурой. Ничего, она уже успела придумать, как станет ему отвечать.

***

Появление Алахи наделало в становище немалого шума. Первым – словно Боги нарочно так распорядились – заметил вернувшуюся беглянку Арих. Сперва он даже рот разинул от изумления. Как шел – так и замер, выпучив глаза.

Алаха остановила коня. Глянула на брата с деланным равнодушием. А у самой сердце забилось где-то под горлом: сейчас начнется!

Арих быстро – слишком быстро, на взгляд Алахи! – пришел в себя. Одарил сестру улыбкой. Нехорошей такой улыбкой, недоброй.

– Никак это ты, моя досточтимая сестра? – заговорил он ядовито. – А мы тут, прозябая в нашем ничтожестве, решили уж, что ты вознамерилась покинуть нас навсегда.

– Я была в степи, – сдержанно ответила Алаха. – Хотела поохотиться. – Она коснулась своего лука. – Ведь ты не считаешь больше нужным брать меня с собой, когда едешь распугивать дичь!

– Что же ты не потратила ни одной стрелы? Я вижу, они целы в твоем колчане!

– Неужто нет у тебя заботы поважнее, чем считать стрелы в чужом колчане?

Постепенно возле брата и сестры начали собираться любопытствующие – друзья и соратники Ариха. Все они усмешливо поглядывали на девочку и ее спутника, окружив их плотным кольцом.

– А ты, сестра, стало быть, встретила заботы поважнее моих?

– Выходит, так, – не смущаясь, подтвердила Алаха.

– Что же это за заботы такие, которые бродят по степи, словно отбившиеся от стада коровы? – осведомился Арих, вызвав веселый смех у своих товарищей.

Но Алаху голыми руками не возьмешь.

– Эти отбившиеся от стада заботы похожи на тебя, Арих, – парировала Алаха. – И на любого из вас, ибо именуются они МУЖЧИНАМИ. Я встретила целый караван и заключила союз с предводителем!

– Не этот ли предводитель оборвал золотые монеты с твоего платка? – Арих не на шутку был разозлен колкими словами сестры.

– О, напротив! Я поднесла ему дар. – Алаха оставалась невозмутимой, как камень. – Этого требовала обычная вежливость, брат. Я думала, тебя этому учили.

– Небось ограбили девчонку! – выкрикнул кто-то из толпы. – А она теперь нос дерет. Думает таким образом скрыть и глупость свою, и позор!

Не глядя в ту сторону, откуда донесся выкрик, Алаха отвечала:

– Спесью глупость не покроешь, это верно замечено. Вот и подумай, вождь молодых воинов, брат мой, как следует подумай: будь те, кого я повстречала, и впрямь грабителями, сумей эти грабители меня ограбить – неужто взяли бы они всего шесть монет? Неужто оставили бы мне коня? Они забрали бы и все мое золото, и мой шелковый платок впридачу, и коня с упряжью! Они оставили бы меня в степи голую – спасибо, если живую! Вот и рассуди, брат, кто перед тобой правдив и честен, а кому спесь да глупость глаза застят!

Молодой воин, в которого целила Алаха, густо покраснел, а прочие захохотали.

– Ну а этот верзила – кто он такой? – спросил Арих. Он видел, что первую стычку с сестрой проиграл, и решил взять миролюбивый тон. – Я уже ничему не удивлюсь, сестра. Там, где речь заходит о младшей дочери моей матери, можно ожидать чего угодно.

– Она нашла себе в степи мужа! – крикнул юноша, которого Алаха только что поставила на место. Лицо его горело, словно от пощечины, и он жаждал отомстить за свой позор.

– ПОЙМАЛА мужа – так вернее будет! – поддержал товарища второй.

– Смотри, она и в седле его держит, как невесту! – выкрикнул третий.

Арих досадливо поморщился. Неужели они еще не поняли, с кем имеют дело? Алаха кого угодно сделает полным дураком, да так, что ты еще сам ей в этом поможешь. Нет уж. Лучше пока что помолчать.

Алаха вдруг с размаху ударила Салиха по ушам. Он вскрикнул от боли и неожиданности, качнулся – и девушка сбросила его на землю. Застонав, он съежился и медленно закрыл голову руками, выставляя локти, – явно в ожидании новых побоев.

Но Алаха даже и не посмотрела на него.

– А это – мой раб, – заявила она. – Теперь он будет делать за меня всю скучную работу! А кто из вас его хоть пальцем тронет – знайте: меньшая дочь моей матери умеет охранять свое добро!

– Не сомневаюсь, – пробормотал кто-то рядом с Арихом. И плюнул.

– Но ты же не воин, сестра, – произнес Арих значительно мягче. Теперь он решил встать на сторону Алахи. Больно уж победоносно глядит девчонка. Как бы всерьез не взялась смешивать вождя с грязью перед его же людьми. Алаха на такое способна. Она вообще на многое способна, маленькая строптивица. Арих слишком хорошо знал это.

– Что с того, что я не воин, – упрямо возразила Алаха. – Женщины тоже владеют рабами. А этот человек достался мне честь по чести, так что никто при этом не потерпел ущерба.

– Пусть очистится от скверны и служит тебе, – сдался Арих. – Но помни, сестра: если он принес с собой беды, болезни или демонов, – тебе придется тяжко расплачиваться за это.

***

Теперь у Салиха болел еще и бок, ушибленный при падении с лошади. Он ни в чем не винил Алаху. Конечно, она обошлась с ним, прямо скажем, не слишком мягко. Но вероятно, иначе было просто нельзя. Во всяком случае, она спасла ему жизнь и избавила от куда более лютой доли, чем та, что ожидает его в степи. Он знал, что в небольших варварских племенах положение невольников сходно с положением детей: воли у них никакой, зато и спрос с таких невелик.

Алаха не позволила Салиху войти в "курень" – так она назвала поставленные в круг большие двухколесные кибитки, в центре которого находился высокий белый шатер, украшенный нарядным пестрым знаменем с развевающимися на ветру полосками белого меха.

– Как красиво! – сказал Салих, указывая на белую юрту.

Алаха высокомерно пояснила:

– Это обиталище моей властительной матери, госпожи над всеми. Ты должен знать об этом. Никогда не приближайся к этой юрте, если тебя не позвали.

Некоторое время Салих молча смотрел на свою хозяйку. Они сидели вдвоем на земле, чуть в стороне от становища, – совсем небольшого, как мог теперь определить Салих. Он знал – слыхал от сведущих людей еще на руднике – что иной раз, когда в Степи перекочевывает на более богатое пастбище сильный, многочисленный род, то стороннего наблюдателя жуть берет: кажется, будто движется по бескрайнему степному пространству целый город, с башнями, дворцами. Теперь саккаремец готов был признать: не преувеличивали рассказчики, не ради красного словца приплетали в свои побасенки такие диковинные подробности, что впору руками развести в изумлении. Даже небольшой род Алахи обладал прекрасными, добротными вещами. А юрта ее матери – видимо, главы рода, – выглядела по-настоящему роскошно: белый войлок, нашитые по всему диаметру узоры из выделанной лошадиной шкуры – фигурки скачущих лошадей, бегущих волков, нарисованные синей краской спиральные узоры… Да, это был настоящий дворец!

А может быть, подумалось Салиху, он так остро воспринимает красоту чужого жилья лишь потому, что совсем недавно вырвался из настоящего ада. Из такого места, где не то что просторная войлочная юрта – убогий пастуший шалашик из засохших веток подлинно дворцом покажется.

Да. Слишком много лет был лишен Салих самого необходимого из того, что потребно человеку от века: домашнего очага. Чужой очаг не греет – у него было довольно времени, чтобы убедиться в этом на собственной шкуре.

Алаха выглядела задумчивой и немного мрачноватой. Похоже, ее нешуточно сбивала с толку вся эта история, которую она же сама и затеяла. Вон, какая притихшая сидит. Вертит между пальцев сухой стебель. Что-то в уме прикидывает, сама с собою рассуждает.

Салих исподтишка за нею наблюдал. Сейчас она казалась ему совсем маленькой девочкой. Любопытно бы узнать, сколько ей лет? Пятнадцать – не больше. По здешним меркам она, должно быть, уже заневестилась. Салих знал, что это обстоятельство должно было найти какое-то отражение в ее одежде, уборе, украшениях. Но Алаха принадлежала к чужому, совершенно незнакомому народу. И сколько он ни приглядывался, сколько ни пытался разгадать смысл ее колец, браслетов, узоров на поясе и платке – безмолвный язык степных символов оставался для него непостижимым.

Салиху вдруг отчетливо стала внятна разница в их возрасте. Алаха, сообразил он, как раз годилась ему в дочери. СТАРШАЯ ДОЧКА. От этой неожиданной мысли у него сдавило горло и что-то сладко заныло в груди. Сложись жизнь иначе – растил бы собственных детей. Баловал бы их подарками – как отец, бывало, его самого баловал… А уж в такой гордой, такой красивой Алахе и вовсе души бы не чаял…

Непрошенное воспоминание об отце ожгло, точно кнутом. Салих даже замычал сквозь зубы от невыносимой душевной муки. Неужели не будет конца этой памяти?

Алаха строго посмотрела на своего раба.

– Как тебя лучше называть? – спросила она.

Он вздохнул.

– Принято ли у вас давать своим слугам другие имена? – вопросом на вопрос ответил Салих. – Думаю, не следовало бы мне начинать новую жизнь с нарушения обычая.

Алаха задумалась. В словах незнакомца был резон. Но на ее памяти новые рабы в их становище не появлялись. Пленники, захваченные Арихом в одном лихом набеге, почти сразу сделались его побратимами. Женщин взяли в жены товарищи брата. Имен, насколько могла припомнить Алаха, никто из них не менял.

– Ты будешь зваться тем именем, которое изберешь сам, – сказала наконец Алаха.

– Мой отец называл меня Салих, – проговорил раб.

– Салих… Пусть так и остается, – с важным видом кивнула девочка. И тут же нахмурилась. – Ты сказал – ОТЕЦ?

– Да. Что в этом дурного или странного, госпожа моя? У всякого человека есть отец. Без отца, прости, еще никто из людей не сумел появиться на свет.

Алаха метнула в него гневный взор.

– Уж не вздумал ли ты насмехаться надо мною, Салих?

– И в мыслях не было. Прости – я всего лишь попытался насмешить тебя, да вышло неудачно.

Алаха еще немного помолчала, оценивающе поглядывая на своего собеседника. Она все-таки подозревала его в насмешничаньи. Наконец снизошла – пояснила:

– О своих отцах говорят лишь свободнорожденные. Те, кто знает своих предков наперечет на десяток поколений. А рабы зачинаются случайностью, рождаются милостью и живут беспрозванно. Я знаю! Меня учила этому моя досточтимая тетка.

– Но я и не был рожден в рабстве, – сказал Салих. – Потому и осмелился говорить перед тобою о своем отце.

– Диво! – изумилась Алаха. – Как же он, несчастный, должно быть, страдает, зная, что сын его заживо погребен в рудниках!

– Не следует жалеть его, госпожа. Когда мы с ним расставалсь, у него как раз народился еще один сын. Надеюсь, мой отец избавлен от тягот одинокой старости.

Алаха вдруг вытянула шею, высматривая кого-то за спиной Салиха. Она явно утратила всякий интерес к предыдущей теме разговора, поскольку произошло нечто куда более важное.

Вот Алаха улыбнулась… что-то прошептала, вскочила на ноги…

Салих обернулся. К ним направлялась высокая, очень худая женщина. Пять длинных тонких кос с вплетенными в них поющими подвесками, бубенчиками и войлочными фигурками птиц, волков, белок и людей падали ей на плечи из-под затейливого мехового головного убора. На ней был широкий войлочный халат, распахнутый на груди, так что под первым халатом был виден второй, нижний, – из темно-зеленого, украшенного золотом шелка. Вся верхняя одежда женщины была расшита полосками меха, войлочными фигурками и разноцветными лентами. Ее плоское лицо, уже немолодое, с трагической складкой у рта, показалось Салиху каким-то зловещим.

– Она – итуген моего рода, – быстро проговорила Алаха. И видя, как на лице Салиха появилось недоуменное выражение, пояснила с досадой на глупость чужестранца: – Шаманка. ЖРИЦА, по-вашему. Она говорит с Богами, с духами. Ходит на небо, под землю, куда захочет.

– Понятно, – пробормотал Салих.

– Ничего тебе не понятно! – рассердилась Алаха. – Она – итуген! Она все видит, обо всем может узнать, если захочет. Ей скажут духи.

Между тем шаманка приблизилась и остановилась. Салих в растерянности поднялся на ноги. Итуген молча ждала чего-то. Оглянувшись на Алаху, Салих увидел, что девочка знаками приказывает ему опуститься на колени. Он решил не спорить и подчинился. Могущество немолодой женщины в странном одеянии было слишком очевидно.

– Пусть он встанет, – проговорила шаманка. У нее был тихий, очень низкий голос. Казалось бы – по-матерински ласковый, однако в нем звучали властные ноты.

– Встань, – тотчас же велела Алаха.

Шаманка посмотрела на девочку с легким укором. Однако когда она вновь заговорила, в ее глазах мелькнули веселые искорки.

– Ты, никак, собиралась покинуть нас, Алаха-беки?

Алаха потупилась.

– Мой брат… Он наговорил мне обидных слов, вот я и поехала в степь одна – искать себе утешения.

– Нашла? – Теперь шаманка уже не скрывала насмешки.

– Ох, тетя Чаха! – взмолилась девочка. – У меня вся душа в колючках, которыми забросали меня Арих с дружками. Неужто теперь и ты возьмешься меня язвить?

"ТЕТЯ ЧАХА! – ошеломленно подумал Салих. – Так вот кого девчонка имела в виду, когда говорила о своей досточтимой тетке! Похоже, с этой Алахой и впрямь нужно держать ухо востро".

Он поежился. Его вдруг пробрал озноб.

А шаманка продолжала, не обращая на Салиха ни малейшего внимания – словно он и не стоял тут в ожидании, пока решится его судьба.

– Так почему ты решила вернуться?

– Я… этот человек…

Чаха медленно, с укоризной покачала головой.

– Не слезы твоей матери, не привязанность к своему роду – не это заставило тебя повернуть коня обратно?

Алаха расплакалась. Она рыдала громко, по-детски, не стыдясь бурного всплеска чувств. Шаманка молча наблюдала за ней, даже не пытаясь утешить.

"Теперь до слез довела бедную". – Салих неожиданно рассердился на Чаху. Его страха перед могущественной женщиной как не бывало. Кем бы она ни являлась, какой бы таинственной силой ни обладала – какое она, в конце концом, имеет право глумиться над ребенком? Что с того, что девочка решила бежать из дома? Если с нею тут все обращаются так, как брат и тетка, – ничего удивительного, что Алахе захотелось иной участи. Салих успел уже досыта налюбоваться на ее ядовитого братца с сотоварищами. А теперь вот и тетка с ее змеиным языком…

– Госпожа! – внезапно проговорил Салих, обращаясь к шаманке. Его голос прозвучал хрипло, однако Салих откашлялся и продолжал уже увереннее: – Госпожа! Зачем ты обижаешь ее? Она ушла от вас – таким было ее решение. Она свободная девушка, над нею нет ни мужа, ни хозяина. Так за что бранить ее? Если тебе так нужно излить на кого-нибудь свой яд – вот я. Ведь это из-за меня ей пришлось вернуться!

Салих замолчал.

Шаманка обратила к нему бледное плоское лицо с узкими глазами – странно светлыми, точно у рептилии. Салиху показалось, что на него глядит непроницаемая маска духа или злого демона, сделанная из кожи и дерева и искусно раскрашенная. Он вжал голову в плечи. У него снова мороз пошел по коже. Теперь он даже не понимал, как вообще отважился раскрыть рот, как посмел возражать этой страшной женщине!

Алаха всхлипнула:

– Он не виноват, тетя. Какой с него спрос, если он над жизнью своей не волен?

Шаманка вдруг расхохоталась.

– Ах, какие!.. Смотри ты, без году неделя друг друга знают – а уж готовы друг за друга до смерти биться! Быстро же это делается, как я погляжу…

Салих понял намек быстрее, чем Алаха. Кровь бросилась ему в лицо.

Но шаманка опередила его. Выбросив вперед руку, ткнула его в грудь указательным пальцем.

– Молчи, раб! Молчи и слушай. Твоя хозяйка – сокровище нашего рода! Многое из того, что я делаю, – ради нее. Знай это. Я очищу тебя от скверны; ты же служи ей, храни ее, не подпускай к ней зла, какое обличье бы оно ни приняло, умри вместо нее, если приведется. Пусть она будет для тебя всем; сам же ты должен оставаться для нее ничем. И так пусть будет ВСЕГДА!

Она взяла в руки одну из своих кос, тронула войлочную фигурку, вплетенную в волосы. Фигурка изображала фантастического хищника с разинутой пастью.

– Вот он нашептывает мне, чтобы я избавилась от чужака, выпустила его кровь на волю.

Салих как завороженный смотрел на фигурку. Ему вдруг почудилось, что войлочный зверек оживает в пальцах Чахи.

Женщина протянула руку за спину и перебросила на грудь другую косу. Показала фигурку в виде поющей птицы.

– А вот он напевает мне, чтобы я оставила тебе жизнь.

Она замолчала, глядя на Салиха с нескрываемой насмешкой. Она видела, что он напуган почти до смерти. А ведь она еще ничего не сделала! Она не открыла перед ним и сотой доли своего могущества. Должно быть, он это почувствовал…

– Я послушаю совета птицы, – сказала наконец Чаха.

– Благодари, – прошипела Алаха за спиной Салиха.

Он наклонил голову.

– Благодарю тебя, госпожа.

***

Чаха была младшей сестрой отца Алахи. Она родилась два года спустя после того, как молодая жена хаана разрешилась от бремени сыном – крепким, здоровым мальчишкой. Ничто не предвещало беды, когда женщина забеременела снова. Счастлив был хаан, радовалась его жена.

Но девочка родилась болезненной и хилой. Она плакала день и ночь, не давая роздыху ни своей матери, ни помогавшей ей старой рабыне.

Ребенок вел себя странно с первых часов своей жизни. То вдруг принимался жадно сосать материнскую грудь, то бросал ее так же непостижимо и странно отказывался от молока вообще.

Чтобы дитя не умерло от голода, мать жевала лепешки, затем выплевывала полупрожеванный хлеб, заворачивала в платок и давала вместо груди. Дочка сосала эту соску и вроде бы наедалась. Но все равно она кричала, не переставая.

От страха и тревоги мать постарела на десяток лет. Она предвидела, как встретит подобную дочь ее муж, хаан. Однако минул первый месяц – настала пора пройти очистительные обряды и впервые с того дня, как пришли предвестники скорых родов, предстать перед мужем.

В те годы их род был богатым и могущественным. Законы соблюдались строго. От обычаев никто и не думал уклоняться – не то что теперь, когда племя ослабло.

Робея, молодая мать показала хаану зачатое им дитя. Старики присутствовали при этом. Именно при них, самых уважаемых, самых надежных свидетелях, хаан должен был открыто признать ребенка своим.

Но он молчал, испытующе глядя в лицо жены. За тот месяц, что они не виделись, она очень постарела. Под глазами залегли круги, щеки впали, лицо сделалось маленьким, усохшим, как у старушки. И вся она – еще совсем недавно молодая, цветущая женщина – как-то сгорбилась и съежилась.

Ребенок на ее руках кричал и плакал.

Наконец хаан молвил:

– Ты должна избавиться от этого ребенка. Он сделал тебя непригодной для супружеского ложа. Он высосет жизнь из нас и все равно ему будет мало. Уж не подменыш ли это?

– Нет, господин, – тихо сказала женщина. – Рабыня верно стерегла мое лоно. Это именно то дитя, которому я дала жизнь.

– Ребенок нездоров. Не стоит тратить на него силы!

Старики закивали. Они вполне одобряли решение хаана. Правильно! С первого же взгляда заметно: с этим ребенком что-то не так! Разве обыкновенные, здоровые дети плачут все время, не переставая? И хотя юрта роженицы находилась за пределами куреня, в стороне от прочих, и вроде была отъединена от обыденной жизни племени, а все же кое-какие слухи о странностях новорожденной девочки доходили. Непостижимым образом просачивались сквозь толстые войлочные стены – не иначе.

Молчал только один человек – шаман Укагир. Он был уже очень стар. Но до сих пор ни одно серьезное решение без его участия не принималось. Хаан не осмелился бы ему перечить.

Молодая мать, зарыдав, прижала к себе ребенка да так и повалилась мужу в ноги. Он посмотрел на нее с жалостью и отступил на шаг.

– Встань, жена, и не плачь больше. Не стоит этот чотгор. Наверняка какая-нибудь бесприютная душа умершего неестественной смертью похитила душу этого ребенка и заняла ее место, вселившись в это хилое тельце. Два года назад ты подарила мне прекрасного здорового сына. Он был рожден в срок, хорошо выкормлен и уже сидит на коне. Он вырастет воином, будет храбрецом. Найди в нем отраду и утешение, а от этого чахлого дьяволенка нужно избавиться.

Но женщина продолжала рыдать и биться головой о землю. Головной убор упал с ее волос, косы рассыпались. Многие свидетели этого зрелища отвернулись, не желая смотреть на позор замужней женщины, супруги хаана, которая прежде всегда умела блюсти достоинство.

Потеряв терпение, муж топнул ногой.

– Я велел тебе отдать ребенка старикам! Они знают, как следует поступать в подобных случаях!

– Оставь мне дочь! – умоляюще прошептала жена, подняв к хаану распухшее от слез, ставшее жалким лицо – некогда столь любимое.

У него дрогнули губы.

– Милая, – уже мягче произнес он. – У тебя будут другие дети, здоровые. Будут и дочери.

Слезы потоком текли из ее глаз. Она склонилась над ребенком, закрыла его своим телом и только слабо покачивала растрепанной головой в знак несогласия.

Вот тогда-то и вмешался старый шаман Укагир.

– Позволь ей оставить ребенка, – сказал он. – Возможно, когда-нибудь эта дочь станет опорой твоему роду и не позволит ему пресечься. Пусть мать растит и кормит ее в своей юрте, а когда настанет срок, мы поймем, как поступать с твоей дочерью раньше – выдать ли ее замуж или же посвятить духам.

Наступила тишина, прерываемая лишь громким криком младенца и всхлипываниями матери. Наконец хаан наклонился и взял ребенка на руки.

Мать вскрикнула и попыталась отобрать свое дитя. Но муж только провел ладонью по ее мокрой от слез щеке.

– Не бойся.

И подняв маленькое тельце ребенка над головой, громко, во всеуслышание, признал эту дочь своей.

***

Старый Укагир умер год спустя. За это время Чаха подросла. Она перестала непрерывно плакать, начала нормально питаться. Спала по ночам, днем играла. Мать надеялась, что девочка стала наконец обыкновенным ребенком. Так оно поначалу и было. Только Чаха очень часто хворала.

***

В шестнадцать лет она слегла. Неизлечимая болезнь подкосила ее. Ни один лекарь, ни один шаман не в силах был избавить дочь хаана от злых демонов, сосущих ее жизнь. Глядя на умирающую Чаху, ее мать невольно вспоминала тот давний день, когда лишь заступничество старого шамана спасло жизнь крошечному крикливому существу, едва появившемуся на свет. Теперь женщина начинала сомневаться в правоте Укагира – и своей. Впрочем, с матери-то что взять! Разве может она рассуждать здраво, когда речь идет о ее ребенке? Другое дело – старый шаман. Он должен был увидеть в этой болезненной девочке нечто, дающее Чахе надежду. Но какая страшная, какая бесполезная судьба оказалась уготована девочке! Не было в ее короткой жизни ни одного дня, когда она бы не хворала, когда была бы весела и беззаботна, как все другие дети. А вот теперь она угасает, точно лампа, в которой кончается масло.

Словно прочитав мысли матери, Чаха вдруг открыла глаза и произнесла:

Гаснет, гаснет в доме

Маленький светильник.

Прошу, не надо

В последний раз

Масло в него подливать.

Мать вздрогнула всем телом:

– Что ты говоришь, Чаха?

– Мне приснилось эти слова… Это чьи-то стихи?

– Не знаю. Спи, моя бедная девочка…

Чаху даже не пытались просватать. Кто прельстится больной женой, вечно печальной и одинокой? Вряд ли она когда-нибудь сумеет родить ребенка. Да и с работой она управлялась плохо. Слабенькая. Вот горе-горюшко…

***

На глазах у Алахи и Салиха шаманка разложила большой костер. Работала в одиночку, никого к своему делу не подпуская. По правде сказать, она и внимания на племянницу с ее пленником не обращала. Настанет и для них черед, а пока она занималась только огнем.

Шаманское пламя – не такое, как, скажем, очажное или странническое, что запаливают, располагаясь на ночлег, одинокие коломыки, бороздящие пространства Вечной Степи. Хоть и говорит пословица, что ни один огонь без доброго слова не загорается – все же к костру Чахи это имело куда больше отношения, нежели к какому иному.

Вот и складывала ветки и сушеный навоз, сноровисто и ловко, да постоянно что-то при этом приговаривала. То вдруг принималась напевать монотонно – тянула сквозь зубы одну ноту, точно жильную нитку, приготовленную для шитья войлочных сапог. То замолкала посреди пения и останавливалась – как будто прислушивалась к чему-то. Ни Салих, ни Алаха никаких звуков не слышали – ни голосов, ни чириканья птиц, ни звериного рева, хотя Чаха то и дело принималась передразнивать тех, кто ей невидимо и неслышимо отвечал.

– С кем она разговаривает? – тихо спросил Салих.

Алаха прошептала:

– Итуген призывает духов, которые помогают ей шаманить…

– А почему мы ничего не слышим?

…Нет, Салих, конечно, знал, что степные шаманы заключают союз с духами и те являются на призывания человека и помогают ему. Знал он и то, что духи бывают коварны: иной раз могут и навредить, если не держать их в узде. Но прежде никогда не видел шаманов и не имел с ними дела. И уж чего он никак не мог понять – это почему же духов, коли они явились на зов и готовы приступить к таинственной работе камлания, не видно и не слышно?

Алаха шепотом сказала:

– Моя досточтимая тетка – великая шаманка. Ты что, усомнился в этом?

Салих покачал головой.

– Я слишком мало знаю, чтобы усомняться в чем-либо, госпожа…

– И не усомняйся! – вскинула голову девочка. Тряхнула косичками. На шелковом платке зазвенели золотые монеты. – Конечно, есть такие шаманки – их называют ФОЛБИН – которые умеют так призвать духов, чтобы их могли видеть и слышать со стороны. Любой посторонний! И хоть моя тетка – не фолбин, она все равно большая, большая шаманка! Она – великая итуген!

– Я же не спорю, – тихо сказал Салих.

Алаха прищурила на него глаза, но ничего не добавила.

Тем временем Чаха, которая уже давно вела с кем-то невидимым тихий разговор, остановилась и коротко, язвительно засмеялась. Словно в ответ подул ветер, подняв с земли кучу щепок и сухой травы, и осыпал шаманку мусором с головы до ног. Она сердито крикнула, махнув рукой. Ветер стих.

Салих прикусил губу.

Они с Алахой сидели на земле друг против друга и ждали, пока Чаха позовет их, чтобы провести обряд очищения. Чахе не нравилось появление чужака. Да и кому бы оно, если рассудить, понравилось! Чужой человек мог оказаться и демоном, похищающим детские души, и злым духом, и просто лиходеем… Для того и созданы обряды очищения, чтобы можно было выйти за пределы родного куреня, а после вернуться и не приманить за собою в юрту никакой чужеродной напасти.

Ожидая, пока шаманка их позовет, Салих поглядывал на свою хозяйку. Он завидовал умению Алахи сохранять полную неподвижность. Девочка, казалось, обратилась каменной статуей. Ни одна ресница не дрогнет. Вот бы ему, Салиху, такую выдержку! Он почувствовал, что его вновь начинает бить крупная дрожь. Салих не стыдился признаться себе в том, что испытывает ужас перед всеми этими шаманскими приготовлениями. По всему видать – испытание, что на сей раз ему уготовано, – не из легких.

Наконец Салих решился на отчаянный шаг.

– Алаха, – позвал он.

Впервые он осмелился вот так прямо назвать девочку по имени.

Она медленно перевела взгляд на него. Лицо ее оставалось все таким же бесстрастным, но в глубине глаз затеплился гнев.

– Как ты смеешь… – начала она шепотом. И оборвала фразу, не закончив, – задохнулась.

Но Салих быстро проговорил заранее заготовленное – только бы успеть, только бы опередить гнев Алахи, не дать ему разгореться!

– Отпусти меня, Алаха. Мне страшно.

Она покривила губы. Даже не сочла нужным скрыть презрение. Зачем? Этот чужак, как видно, совсем конченный человек.

Заметив это, он поспешно прибавил:

– Ведь у меня даже нет при себе оружия.

Алаха кинула, нехотя признавая его правоту. Салих – пленник. Будь он свободен, владей оружием – тогда другое дело. Вооруженный человек не может испытывать страха. Какой страх, если в руке удобно и надежно лежит оплетенная сыромятным ремнем рукоять верного меча? Только и ждет оружие своего часа, чтобы с ликующей песнью вылететь из ножен и обрушиться на голову ненавистного врага! Нет ближе сотоварища, чем острая сабля, нет дороже друга, чем закаленная сталь.

И горе тому, кто разлучен со своим оружием! Кто станет презирать раба, который обречен всю жизнь трястись от испуга? Такова его доля – всю жизнь проводить в страхе. Так заповедано Богами.

– Страх – вот твоя участь, раб, – вымолвила Алаха.

– Отпусти меня. Я уйду, – попросил он еще раз. – Поверь, настанет такой день, когда я отплачу тебе за доброту.

– Зачем тебе уходить? – спросила Алаха. – Один в Степи ты погибнешь.

– У меня есть одно дело, которое я должен завершить у меня на родине, в Саккареме. Если я умру сейчас, оно так и останется невыполненным.

– Какое это дело? – спросила Алаха с видимым безразличием. Однако ж заглядывая в себя, она ясно угадывала любопытство, которое сумел разбудить в ней странный невольник.

– Месть, – глухо проговорил он.

Алаха покачала головой.

– Плохой ты советчик сам для себя, Салих. Уйди один в степь – и умрешь. Тогда твое дело в Саккареме действительно пропадет. Жди! Придет время и для твоей мести!

Она сама не понимала, зачем обещала ему это. Может быть, вдруг взмечталось оказаться рядом и увидеть тех, кому вознамерился отомстить бывший каторжник из Самоцветных Гор. Кто они, в чем перед ним грешны и как примут смерть от его руки?

Впрочем, сейчас действительно не время думать обо всем этом…

Шаманка закончила петь и, повернувшись лицом к Салиху и Алахе, поманила их к себе обеими руками.

– Идем, – сказала девочка. – Пора.

Она легко поднялась на ноги и шагнула навстречу своей тетке. Салих побрел следом, с трудом преодолевая противную слабость в коленях. Страх гнул его к земле, не давал роздыху. Сердце стучало гулко, точно молот подземного кузнеца.

Алаха бы сказала – семидесяти двух плешивцев, что выковывают на небе громовые стрелы, подумал он ни с того ни с сего. Он слышал это предание еще на руднике и часто пытался представить себе этих небесных ковалей с раскаленными молотами в руках. Гром от их наковален, мнилось ему иной раз, сходен с тем, что слышен на руднике, когда отработанную породу спускают в отвалы…

Огонь, разведенный шаманкой, пылал, возымаясь в небо огромным столбом – точно крепостная башня. Невыносимый жар опалял лицо, грозил, коли зазеваешься, свить волосы в хрупкие, ломкие спирали. Но несмотря на близость ревущего пламени, Салих обливался холодным потом. Пытался в душе воззвать к Богам – но не смог. Забыл Их имена. Только билось где-то в самой глубине сознания тонкой ниточкой угасающего живчика: ВЛАДЫЧИЦА… МАТЬ…

Шаманка еще раз сделала приглашающий жест и, отступая спиной, ВОШЛА В КОСТЕР! Торжествующе взревев, огонь поглотил ее.

– Боги… – прошептал Салих, попятившись.

– Идем, – повторила Алаха. Она схватила Салиха за руку и потащила его к самому костру.

…Такого он никогда допрежь не испытывал. Он словно оказался выброшенным за грань времени, за край земли. На миг ему и впрямь почудилось, что он чувствует шевеление под ногами огромного панциря и различает впереди, в золотисто-красном огненном мареве ворочающуюся голову гигантской черепахи, на которой покоится мироздание. Какие-то невидимые существа окружали его со всех сторон. Кто были они? Быть может, духи, помогавшие шаманке? Те, что явились по ее зову и после долгих препирательств подчинились ее воле? Или кто-то иной?

Невидимки переговаривались между собою на незнакомом, гортанном языке. Несколько голосов были мужскими, два или три – несомненно, женскими.

Что-то странное, доныне ни разу не испытанное, происходило в центре шаманского костра с давно загрубевшей душой Салиха. Будто чьи-то ласковые руки, похожие на руки матери, осторожно распутывали узлы, грубо затянутые чужими, злыми людьми. Прохладные пальцы прикасались к самому болезненному, что носил в себе Салих, – и боль отступала, взамен страданию приходили отдохновение и покой. Тяжкие воспоминания, страшные думы, жгучая горечь, много лет не дозволявшая вздохнуть полной грудью, – все это вдруг отступило, точно убоявшись кого-то светлого, сильного и смешливого.

Только в эти мгновения Салих и понял, как же устал он носить в себе ненависть.

Когда неведомая сила выбросила его из костра на землю, лицо Салиха было мокрым от слез.

***

Юрта, где угасала юная Чаха, находилась на отшибе – согласно старому обычаю, ее поставили подальше от человеческого жилья. А перед входом еще и дополнительно подняли черный шест – знак того, что поблизости уже вьются злые духи, готовые допить до последней капли жизнь младшей дочери хаана. Так было принято в ее роду – рядом с умирающим не должен был находиться ни один человек, за исключением, быть может, какого-нибудь преданного раба, который затем последует за своим хозяином в могилу.

Чаха считала этот обычай мудрым. Вернее, у нее не было своего мнения: просто так заведено от веку. И спорить нечего. Незачем подвергать родичей опасности. А чужого человека, буде такой объявится, предостережет от опасности черный шест перед юртой. Человек живет сообща с другими людьми, но уходит из жизни одиноко.

Последней оставила Чаху мать. Рано постаревшая, истерзанная вечным страхом за младшую, любимую дочь, женщина долго не хотела уходить. Плакала, целовала бледные, тонкие пальцы Чахи. Сетовала на судьбу, жаловалась на Богов. Даже старого шамана Укагира корила. Зачем только позволил оставить жизнь хворому младенцу? Не такой горькой была бы их разлука…

Чаха утешала мать, как могла, но сил у девушки оставалось уже немного. Она начинала бояться, что умрет у матери на руках – и тогда скверна от близости смерти надолго останется на жене хаана. Не следует подвергать ее такой опасности.

И мать ушла.

Чаха спала и видела странные сны. Она знала, что скоро должна умереть. Об этом говорили все: и служанки (те сбежали, как только им позволили, – только черные пятки сверкнули!), и шаман, поначалу пытавшийся лечить девушку, но затем быстро отступившийся, убоясь безнадежного дела, и даже мать, истаивавшая в те дни слезами…

Смерть не страшила девушку. Ее мир сжался до размеров черной юрты, где ее положили умирать. Горизонт, некогда бескрайний, подвижный, зовущий к себе, сделался теперь войлочным; Отца-Солнца больше не стало – его заменили угасающие угли очага.

У Чахи ломило все тело, голова раскалывалась. Смертная зевота уже одолевала ее.

Чаха грезила.

Двумя душами наделен всякий человек, рожденный под Отцом-Солнцем. Есть у него душа Смерти и душа Бессмертия.

Бессмертная душа – это душа правой руки и света солнечного. Она легко покидает тело и легко в него возвращается. Она странничает, где ей вздумается, в наднебесных мирах и в мирах подземельных, среди духов-МАНАРИКТА, трясущихся в вечном экстазе посреди грозовых облаков, среди степенных духов-предков и соблазняющих видений, насылаемых духами-искусителями. Пока человек спит, душа его бродит, свободная, а после вновь приходит в свой смертный дом – тело спящего, и тот пробуждается.

Шаманы – те умеют по своей воле посылать эту душу на встречу с демонами и даже самими Богами. А после гибели плотской оболочки бессмертная душа уходит в Вечно-Синее Небо – уходит навсегда.

Но есть в человеке и вторая душа – смертная, душа левой руки, душа туманов, лунной мглы, тления, забвения и печали. Она никогда не оставляет человека и даже после смерти его подолгу живет в трупе, покуда тот не разложится полностью. Вот почему не следует сидеть на могилах недавно погребенных людей – настигнет тебя чья-то тоскующая смертная душа, навалится, и можешь ты захворать смертельным недугом. А когда тело покойника наконец разложится, смертная его душа превращается в легкий смерч и вскоре исчезает, растворившись над степью, как пыль.

Но во время предсмертного сна казалось Чахе, что обе ее души, вопреки обыкновению, отправились в странствия. И шли они рука об руку, точно две сестры, и были и похожи на самое Чаху, и совершенно на нее не похожи. Бессмертная душа виделась здоровой, красивой девушкой с густыми волосами и странными светлыми глазами; смертная же выглядела хрупкой и нежной. Она льнула к товарке, словно ища у той поддержки.

По пути им встречались диковинные существа, и Чаха, которая непостижимым образом могла их видеть, понимала, что это – духи.

Все это было необъяснимо, странно, прекрасно и в то же время вызывало страх.

И вот тлеющие уголья в очаге вспыхнули ярче, воздух над ними сгустился, закрутился, свиваясь клочьями пара, и из маленького смерча выступил крошечный человечек, ростом не выше пятилетнего ребенка. Он осторожно приблизился к спящей девушке и тихонько подул ей в лицо.

Чаха открыла глаза – светло-зеленые, такие же, как были у ее бессмертной души в том видении. Она не была уверена в том, что не продолжает грезить, и потому ничуть не испугалась, завидев перед собою незнакомого пришельца. К тому же он оказался очень красив: с круглым бледным лицом, густыми ресницами, словно нарисованными тушью черными бровями и улыбчивым ртом. Стройный, широкоплечий, узкобедный, крошечный юноша был бы воин хоть куда – девушкам загляденье, замужним женщинам воздыханье, а мужчинам – кому брат, кому и враг – не будь он таким миниатюрным.

– Кто ты? – спросила Чаха.

Это прозвучало совсем невежливо. Разве так привечают в своей юрте гостя? Поначалу нужно выждать, покуда он войдет, поклонится, назовет свое имя, род, край света, откуда прибыл. Затем следует степенно поблагодарить за внимание и предложить чужестранцу молока или молочной водки – АРЬКИ, свежих, ароматных лепешек, испеченных младшей женой на плоском камне, что лежит посреди очага в ее юрте; справиться – не потребно ли ему чего из одежды или утвари и ладно ли он устроен в становище. И только после этого можно начинать разговор…

А она, Чаха, вот так – прямо в лоб:

– Кто ты?

Но маленький воин ничуть не оскорбился таким явным пренебрежением обычаями. Улыбнувшись, он ответил:

– Я – аями твоего рода.

– Ты дух? – спросила Чаха. Она слабо понимала происходящее. То ей казалось, что прекрасный крошка – продолжение чудесного сна, постепенно уводящего ее вслед за обеими душами на те небеса, откуда нет возврата; то вдруг начинала догадываться, что все это происходит с ней наяву.

– Я – аями твоего рода, – повторил маленький юноша. – Почему ты дважды задала один и тот же вопрос? Я только что ответил тебе!

– Прости, – сказала Чаха. – Я всего лишь глупая девушка, вот и веду себя глупо! Скажи, не испытываешь ли ты нужды в чем-либо и ладно ли устроился в моем становище?

Он засмеялся. Браслеты и ожерелья, украшавшие его запястья и шею, зазвенели, загремели и словно бы тоже засмеялись вослед.

А Чаха только сейчас и заметила, как нарядно он одет. Почему бы это, подумала она в смятении.

– Я тебе нравлюсь? – спросил юноша.

– Да. – Чаха ответила, не задумываясь. – Ты очень красив.

– Зови меня Келе, – просто проговорил юноша.

– Келе… – Чаха улыбнулась. Давно забытая радость вдруг наполнила ее душу. Какой удивительной, какой светлой, оказывается, может быть смерть!

– Я красив, не так ли? – Келе слегка подбоченился. Это выглядело и трогательно, и забавно.

– Очень! – искренне согласилась с ним Чаха.

И тут Келе ошеломил ее.

– Я пришел стать твоим мужем.

Девушка прикусила губу. Да впрямь, смерть ли это к ней пожаловала? Или какой-то странный дух явился с совершенно иной целью – не сгубить молодую жизнь, а напротив, отвести от нее беду? Никогда в жизни Чаха не помышляла о замужестве. Даже на парней не засматривалась. Зачем? Кому она, такая, глянется? А если и вздумал бы кто ее просватывать – первая мысль: не потому ли хочет в жены взять, что с хааном породниться задумал? А тогда – ничего путного из такого замужества не выйдет. Одна только досада на бездетную и вечно хворую жену.

– Как же я могла позабыть! – спохватилась Чаха. Горькая память вмиг вернулась к ней, точно черным покрывалом накрыла, губя радость от встречи с Келе. – О, Келе! Я никак не могу стать твоей женой!

– Почему? – Он выглядел теперь растерянным и опечаленным.

– Ведь я умираю…

Он тотчас же улыбнулся – широко и радостно.

– Нет, – сказал он. – Ты больше не умираешь. Прислушайся к себе, спроси свое тело.

Чаха шевельнулась на своем смятном ложе, пропитанном смертным потом. Тело отозвалось неожиданно: Чаху наполняла никогда прежде не испытанная радость. Это была радость здорового, молодого, полного жизни тела. Мышцы – впервые за все шестнадцать лет – хотели работать: напрягаться, сокращаться. В груди что-то пело, словно там поселилась какая-то веселая пичуга. Тяжесть, много лет стягивавшая сердце железным обручем, куда-то исчезла – бесследно.

Девушка села – рывком, не страшась больше, что тело отзовется болью. Отбросила с лица спутанные волосы.

Крошечный юноша откровенно любовался каждым ее движением.

Чаха смутилась.

– Почему ты так смотришь на меня?

– Ты красива, моя Чаха, – сказал он, отирая лицо. Чаха увидела, что Келе плачет.

– Ты плачешь? – удивилась она. – Почему?

– Ты любишь меня?

Чаха вдруг сжалась. Она наконец поверила, что все происходящее – не сон. Этот странный пришелец действительно вышел из жара ее очага. Он в самом деле исцелил ее. Одним только прикосновением – или желанием, волей? – изгнал всех демонов, что сосали ее силы на протяжении бесконечных мучительных шестнадцати лет наполненной страданиями жизни.

Взамен же он хочет, чтобы она сделалась его женой.

Но кто он, посягающий на ее женское естество? Он назвал себя АЯМИ… Дух? Демон? Какое из семидесяти двух небес назовет он своим обиталищем?

Словно прочитав смятенные ее мысли, Келе тихо, ласково проговорил:

– Не нужно бояться меня, Чаха. Ведь я не причиню тебе зла.

– А я и не боюсь вовсе! – запальчиво возразила Чаха. Она была дочерью хаана, и гордая кровь ее отца не позволяла ей клонить голову. Она и болезнь свою несла, не роняя достоинства – не каждому такое дано.

– Какого приданого ты захочешь, Келе? – спросила она, вскидывая голову.

Он выглядел искренне огорченным.

– Ты боишься, моя Чаха. Ты не доверяешь мне. Я сказал тебе все: я пришел, чтобы стать твоим мужем.

– Но ведь ты… мы вдвоем… мы не сможем жить среди моего народа, Келе!

Чаха представила себе, как покажется среди соплеменников с таким крошечным мужем, как введет его в юрту своего грозного отца-хаана, как представит его брату, Касару… Насмешки – вот лучшее из всего, что ждет их. О худшем же Чаха предпочитала и не помышлять.

– Значит, ты согласна стать моей женой? – настойчиво спросил Келе.

– Да… – прошептала Чаха. – Но подумай, Келе…

– Ты останешься со своим народом, – обещал после короткого молчания Келе. – А я буду жить со своим. Но я стану приходить к тебе. Я буду навещать тебя очень часто, Чаха! Жди меня в своей юрте. И пусть другого мужа у тебя не будет.

– Меня никто не возьмет.

– Теперь, когда ты здорова? Многие увидят твою красоту, и прозреют те, кто доселе был слеп. Но ты храни верность нашему браку, Чаха, иначе…

Он помрачнел.

– Наш род карает измену смертью, – сказал он наконец. – Я не смогу пойти против обычая.

– Тебе и не придется, – утешила его Чаха. – Ведь я всегда буду верна тебе, Келе.

– Ты должна сделаться шаманкой, – сказал Келе, помолчав еще немного. – Итуген. Великой итуген! Я научу тебя всему, что знаю. Люди станут почитать тебя.

Чаха закрыла лицо руками. Она снова вспомнила старого шамана Укагира. В детстве она слышала так много рассказов о могущественном старике, который своим вмешательством спас ей жизнь, что порой ей начинало казаться, будто она даже помнит его – рослого крепкого старика с тонкой белой бородой на лице как пергамент.

Стать шаманкой… Нет, не о такой доле ей мечталось!

А Келе взял ее за руку, принялся уговаривать.

– Я открою тебе путь наверх, покажу дорогу вниз! Я дам тебе в помощники духов, ты научишься повелевать ими! Ты узнаешь Отца-Солнце и его дочь, Луну. И они будут узнавать тебя при встрече!

Чаха опустила голову. Она вспомнила. АЯМИ – так называется дух, который является к человеку и понуждает того становиться шаманом. Иной аями непритворно любит избранника, учит его и в беде не бросает. А бывает же и по-другому.

Явится такой дух, смутит покой, внесет смятение в человечью душу, уговорит бедолагу сделаться шаманом. Еще и духов-помощников с собой приведет. А те знай шумят, устраивают беспорядок, тревожат других людей! И нет на них управы. Все им потеха, что человеку стыд. А незадачливый шаман еще живет с таким духом как с мужем или женой. Да еще других духов, неровен час, ублажать приходится. А когда аями вволю натешится, то убегает и больше никогда не является, зови – не зови. Еще и болезнь напоследок наслать может.

О таком она когда-то слышала…

Келе вдруг заплакал.

Чаха испугалась.

– Что с тобой, Келе?

Он только покачивал головой, так что ожерелья печально и тонко пели, и тихо причинал на неизвестном Чахе языке. Потом прошептал с укоризной:

– Я был в твоих мыслях, Чаха. За что ты так обидела меня? Я еще не сбежал и не обманул тебя!

– Это правда, что аями может убить человека? – вместо ответа спросила Чаха.

Келе посмотрел на нее сквозь слезы.

– Так ведь и человек может убить аями…

И то ли Келе сделался вдруг ростом с обычного человека, то ли Чаха вдруг умалилась, только сделались они равны друг другу. И в первый раз за все шестнадцать лет ощутила Чаха мужской поцелуй на своих губах. А черная смертная юрта, что стояла вдали от жилища здоровых людей, превратилась в брачный чертог.

Глава третья

"…НАМ ЗАВЕЩАНА ЛЮБОВЬ"

– Не должен был ты так поступать! – горячился Соллий. В который уже раз возвращался он к старому разговору – все не давал ему покоя тот случай в степи…

Брат Гервасий с усмешкой поглядывал на молодого своего сотоварища. Ради пустого – как он искренне полагал – спора не считал нужным прерывать дела, которым усердно занимался с самого утра: растирал в ступе порошок, которому, смешавшись с жиром и густым отваром целебной травы, надлежит в конце всех превращений сделаться мазью, которая как рукой снимает любое воспаление.

Но Соллий все не мог утихомириться. Сколько уж дней прошло, а гляди ты, не отпускало Соллия беспокойство. Мнилось молодому Ученику, что поступил брат Гервасий довольно опрометчиво – дабы не молвить "глупо"…

– Говорим, говорим о справедливости! Везде ищем ее божественные зерна! И людей тому же учим – а сами так ли поступаем, как проповедуем? Собственными руками творим самый что ни есть неправедный произвол! – От обиды, что брат Гервасий, кажется, вовсе и не слушает его, Соллий готов был расплакаться. Не с пустыми же словами, в самом деле, к наставнику пришел – с тем, что подлинно жгло его сердце!

Брат Гервасий, слишком хорошо понимая это, наконец на миг оторвался от ступки.

– А не приходило ли тебе в голову, брат мой Соллий, что справедливость – понятие божественное, слишком неохватное для того, чтобы объять его слабым человеческим разумением? Смело же ты судишь, как я погляжу! Несправедливость, значит, мы с тобой в степи сотворили! Так?

Взгляд ясных светлых глаз брата Гервасия вдруг сделался пронзительным и даже каким-то жестким, однако Соллий выдержал его, не дрогнув.

– Да, я так считаю. Сказано: "По грехам и добродетель; иной раз справедливость есть меч разящий, остро отточенный."

Брат Гервасий еле заметно улыбнулся.

– А не в том ли высшая справедливость состоит, чтобы творить во имя Близнецов и Предвечного Их Отца добро, даруя благо подчас тем, кто еще не заслужил такой милости? Для Предвечного нет ни прошлого, ни будущего. Он – вне времени. И прошлое, и будущее существуют для Него одновременно. Стало быть, былые и будущие заслуги для Него суть одно и то же…

Соллий досадливо отмахнулся.

– Мудрено рассуждаешь!

Брат Гервасий пожал плечами.

– Это ты до сих пор рассуждаешь да умствуешь, Соллий. Беспокойная в тебе душа, нет в ней внутренней тишины. Нехорошо это, неправильно. А я-то, в отличие от тебя, давно уже все выбросил из головы и просто занимаюсь своим делом. И тебе советую…

Соллий, густо покраснев, вышел из лекарской лаборатории. Какое там – "вышел"! Точно стрела, пущенная из лука, вылетел! Брат Гервасий проводил его взглядом, куда более тревожным, чем можно было бы предположить, слыша его спокойный, всегда ровный голос.

Не в первый раз уже задумывался брат Гервасий над судьбой Соллия. Правильную ли дорогу избрал для себя молодой Ученик? Не сбился ли с пути еще в самом начале? По собственному опыту знал брат Гервасий, как тяжко иной раз бывает выбраться из того бурелома, в который волей недобрых сил вдруг превратилась твоя жизнь. И как непросто отыскать ту единственно верную тропку, что не заведет в болото, не исчезнет в непролазной чаще, а напротив – выведет на широкий тракт, по которому идти радостно! Не всегда был брат Гервасий Учеником Младшего из Близнецов – того, чьим именем вершатся дела милосердные…

Соллий же, если судить по чести, и выбора-то никогда толком не имел.

Кем была та несчастная, которая в недобрый для себя час подарила жизнь крошечному, никому не нужному существу? Бродяжка ли прохожая, над которой зло подшутили на большой дороге недобрые люди? Или балованная дочь знатных родителей, что нагуляла нежеланное дитя в тайной утехе? Этот вопрос так и остался без ответа. Да так ли уж и важен он был, ответ?

Дом Близнецов принял подкидыша как дар Богов. Братья растили мальчика, насколько доставало разумения. Кормили, одевали, учили. С самого раннего детства Соллий знал, что предназначен для одного – единственного, о чем имел ясное представление, – для служения Близнецам.

Брат Гервасий стал его наставником три года назад. Обучал молодого, ершистого Ученика лекарскому ремеслу. Вместе они творили дела милосердные, однако с каждым годом Соллий вызывал у своего наставника все больше тревог и опасений. Мальчик превращался в юношу, юноша становился мужчиной, и нрав у этого мужчины обещал быть крутым и очень непростым.

Наверное, так и должно быть, в который уже раз принимался уговаривать себя брат Гервасий. Если рассуждать по совести, то не было у парня никакого детства. Хоть и растили, хоть и баловали подкидыша всем Домом, втихомолку друг от друга совали ему сладости, а то и водили на ярмарку поесть чудесных гостинцев и поглазеть на выставленные там по праздникам различные дива, хоть и был мальчик всему братству родным – а главного для ребенка, ласки материнской, он так и не изведал. Тут уж уговаривай себя, не уговаривай, что лучше никакой матери, нежели дурная, которая рожденное ею дитя могла на улице бросить, а против исконной потребности всякого ребятенка иметь родительницу, что называется, не попрешь.

С возрастом Соллий начал чувствовать, а затем и понимать, и с каждым годом все острее и болезненнее, что был сызмальства обделен. За непонятную вину так страшно наказан. Выпадали у Соллия и такие дни, когда он готов был позавидовать даже чумазым уличным ребятишкам, что вертятся возле прохожих и на рынках, предлагая разные мелкие услуги, выпрашивая денежку, а то и просто норовя пошарить в кошельке у какого-нибудь незадачливого ротозея. Любой из них, думалось в черные минуты Соллию, знает, кто его мать. Пусть она стара и некрасива, пусть одета в лохмотья, пусть может в дурной час и прибить за какую-нибудь провинность! Все равно, к ней можно прийти с любой бедой, зарыться лицом в подол ее ношеной, латаной-перелатанной юбки и выплакать все свои горести…

А маленьким оборвышам, издалека поглядывавшим на приемыша Близнецов, всегда чистенько умытого, всегда одетого в добротные красно-зеленые двуцветные одежды, казалось, наверное, что счастливее Соллия никого на свете нет.

Хотя в чем-то они, наверное, все-таки были правы.

Соллию, никогда не гнувшему спину над непосильным трудом, всегда заботливо накормленному, не приходилось заботиться о куске насущного хлеба. Он много и с удовольствием учился, рано начал читать, радуя усердием наставников. И Дом свой любил непритворно, всей душой.

Чтение книг, написанных в разное время прославленными Учениками Божественных Братьев, с юных лет утверждало Соллия в стремлении жить служением – человечеству и светлым Богам. Наставники поощряли юного Ученика. И только несколько лет назад брат Гервасий начал задумываться: правильно ли воспитывали они пылкого молодого человека? Не рано ли начинает он судить всех, кто имел несчастье оступиться? И все чаще встревоженный старый Ученик примечал за Соллием стремление железной рукою загнать все человечество на единую стезю добродетели…

Вот и нынче – вишь как раздухарился! Наставник, по его мнению, поступки необдуманные совершает…

Соллию эта перепалка с братом Гервасием тоже недешево обошлась. И обида на непонимание – разве не сами братья учили его презирать грех лжи! – и желание доказать свою правоту, и боязнь задеть наставника – все это долго еще кипело в душе, не позволяло сосредоточиться на работе.

Соллий сидел в библиотеке, разбирая старинную рукопись, которая досталась Дому по завещанию одного купца из Аланиола, что в Аррантиаде. Купец, именем Гафан, как всякий торговец, был, конечно, изрядным разбойником. И за себя постоять, в случае чего, умел, и другого обидеть особо не затруднялся, коли это могло послужить к наживе. Однако на склоне дней вдруг посветлел душою – случается такое даже с закоренелыми злодеями, а Гафан, надо думать, таковым не стал, несмотря на весьма бурную жизнь, прожитую им. Начал старик читать книги, купив для этого десяток довольно ценных рукописей. И совсем уж неожиданно отписал в завещании одну драгоценнейшую рукопись Дому Близнецов.

По описи значилось, что рукопись эта, именуемая "Прохладный вертоград" и содержащая в себе немалые сведения в области врачевания, накопленные за несколько столетий учеными лекарями и собранные в единый свод мудрейшим Мотэкеббером, состоит из двухсот пятнадцати страниц, каждая – из выделанной буйволиной кожи, покрытая тончайшим золотым напылением. По этому напылению черными чернилами каллиграфически написан текст, причем каждый новый раздел начинается с искуснейшей миниатюры.

Так было указано в описании, приложенном к завещанию; однако книга, которую торжественно доставили в Дом Близнецов, оказалась – ко всеобщему изумлению – испорченной. В ней не хватало сорока страниц, причем именно тех, где помещались миниатюры. Потеря представлялась невосполнимой, поскольку именно иллюстрации могли прояснить многие "темные места", коими изобиловала старинная рукопись.

Вот над этими-то неясностями и бился Соллий, уже не первый месяц тщась прояснить хоть немногие из них. Не раз досадовал он вслух на похитителя: "картинки" ему, неведомому дурню, глянулись! Сидит теперь, небось, где-нибудь у себя в берлоге. Любуется, удовольствие получает. Еще и перед друзьями похваляется. Мол, сокровищем завладел. Невежда.

Или, что представлялось Соллию еще хуже, вор мог оказаться вовсе не невежественным любителем "картинок". Наоборот – высокообразованным ценителем произведений искусства. В таком случае, вина его вообще не имеет границ. Он-то, в отличие от полуграмотного воришки, должен представлять себе, какой ценностью обладает рукопись, какое значение она имеет для тех, чье ремесло – целительство, помощь страдающим людям!

Но кем бы ни оказался вор, а о том, что многие людские страдания, проистекающие от недугов, возможно было бы существенно облегчить с помощью этих "картинок", – об этом он не подумал. Пристрастие к прекрасному – оно, оказывается, тоже иной раз не к добру ведет.

К концу дня Соллий так устал, расшифровывая многочисленные сокращения, превращавшие старинный текст в настоящую шараду, что у него уже в глазах рябить начало. Дописал, превозмогая себя, скорописью на чистом листе последний абзац. Решил, что перебелит уже завтра – на свежую голову. И глаза будут лучше видеть, и рука будет не в пример тверже, чем сейчас, когда уже какие-то корявые чертики перед глазами в воздухе зарябили.

"О видах мяса. Мясо медведей непитательно и неудобоваримо, вызывает дрожание в нервах и бессилие в членах. Мясо старых кур является сухим по природе; бульон же из него, будучи выпит, изгоняет влажность из кишок…"

Соллий отложил остро отточенную палочку. Помотал головой, силясь прогнать усталость, но понял: тщетно. Сегодня он больше ничего путного сделать не сможет. Что ж, завтра тоже будет день. Так, бывало, приговаривал брат Нонний, загоняя спать расшалившегося мальчишку, которому все было мало – хотелось бегать с мячом по длинным, прохладным галереям. Соллий вздохнул. Брат Нонний давно уже умер. Светлый, радостный был старик. И скончался легко – во сне. На его могиле так и написали: "Здесь спит Нонний".

– Все еще работаешь?

От неожиданности Соллий вздрогнул. По пустой, темной библиотеке шел к нему брат Гервасий. От него, как всегда, терпко пахло какими-то пряными снадобьями.

– Я уже закончил, брат Гервасий. Завтра продолжу.

Брат Гервасий взял со стола лист, исписанный Соллием. Близоруко щурясь, прочел:

– "Мясо медведей непитательно…" – Отложил лист, усмехнулся: – Для какого-нибудь изнеженного арранта оно, может быть, и вправду несъедобно, а вот охотники и воины не стали бы брезговать медвежатиной. Кое-кому она и вовсе жизнь спасала…

Он присел на край стола, задумался о чем-то далеком.

Соллий потер усталые глаза тонкими красноватыми пальцами.

– Позволь, я соберу записи в папку, чтобы ничего не перепутать.

– А ты ставь на листах номера, чтобы в случае чего легче было разложить их по порядку, – посоветовал брат Гервасий.

Соллий поморщился.

– Терпеть не могу цифры в рукописях.

– Так ведь это черновик…

– Все равно. Уродство.

Брат Гервасий пожал плечами.

– У всякого своя блажь, – заметил он.

– Не будем начинать сначала, – взмолился Соллий. – Я и без того едва держусь на ногах. Оставь мне хотя бы этот недостаток, наставник. Не могу же я быть совершенством.

– Ты далек от совершенства, брат мой Соллий, – вздохнул брат Гервасий. – Не тратил бы ты столько сил на эту рукопись. Не все в ней верно, да и неполна она, сам знаешь. Стоит ли биться над лекарским рецептом, когда окончания у него все одно не сыскать? Состав мази, знаешь ли, – не стишок, недостающее, исходя из собственного разумения, не допишешь.

– Может быть, здесь и содержатся ошибки, однако всегда можно присовокупить к основному тексту исправляющие и дополняющие комментарии, – возразил Соллий. – Для того у меня собственная голова имеется, чтобы не доверять слепо любому чужому мнению. Да и ты не откажешься помочь советом, не так ли?

– Подскажу, – кивнул брат Гервасий, – и с охотой. А вот от писанины уволь.

– Писать я и сам горазд, – улыбнулся наконец Соллий. – К этому делу меня еще брат Нонний приохотил, звездный свет ему под ноги, праведнику… Так что ты говорил такого о медвежьем мясе?

– А… – Брат Гервасий усмехнулся и покачал головой, словно припоминая что-то очень давнее. – В детстве оно мне жизнь спасло…

***

Село стояло на крутом берегу, в самых верховьях Светыни. Исстари славилось своими ремеслами, но больше всего, сказывали, рождалось там добрых кузнецов. Если иные и покидали родные края, то везде оказывались желанными насельниками. Повсюду их привечали, заранее радуясь тому, что прибыло умелых рук.

Там, среди лесов, на высоком берегу реки, прошли первые годы брата Гервасия. Только звали его тогда, конечно, не братом Гервасием – другое имя носил. Мало сохранилось людей, которые могли бы окликнуть его этим прежним, давно оставленным именем…

Местила, местный кузнец – лучший среди умельцев! – целых пять лет ждал рождения сына. Лето сменялось осенью, в поле снимали урожай за урожаем, зима уходила, уступая дорогу светлой весне и свежим всходам – все кругом плодоносило и радовалось жизни. И только молодая жена кузнеца, русоголовая милая Ульяница, никак не могла подарить мужу ребенка.

И хоть царило в их дому мир и согласие, а стали находиться советчики – подсказывали кузнецу взять вторую жену. Негоже, чтобы в доме было без малютки! Присватывать даже пытались Местиле хороших девушек, да только не соглашался кузнец. Уперся – и ни в какую! Мол, разродится еще Ульяница, нужно только срок ей дать. И слова худого жена от него не слышала.

Сама еще пуще мужа убивалась. Тайком и плакала, и к бабке-повитухе бегала, чтобы та наговором помогла или какой-нибудь травкой. А Местила знай утешает ее да уговаривает. Мол, будут еще деточки.

Видать, по сердцу Богам пришлась такая верность между супругами. И то сказать, подобную любовь нечасто встретишь. Спустя пять лет понесла Ульяница и в срок разродилась мальчиком. Кузнец от счастья едва ума не лишился.

И лишь спустя несколько месяцев с тревогою приметила старая бабка, местилина мать: что-то часто синеют у ребеночка рубки. Видать, слабо, неровно бьется маленькое сердечко. Не сгубила бы бедняжку врожденная немочь!

Чей дурной глаз на ребенка лег? Кто поперек дороги кузнецу прошел? Дознаваться без толку; надо сынка спасать!

А малютке все хуже. Слабеет, угасает на глазах. Иной раз уже и задыхаться начинает. Ульяница губы в кровь кусает, по ночам, таясь, плачет. Кузнец и вовсе спать перестал – сторожит сынка, прислушивается.

Так бы и случилось, как опасалась бабушка, если бы не пришла удача: довелось мужикам медведя в лесу завалить. Снова сжалились Боги над кузнецом! И принялись выкармливать едва годовалого Ляшко – так кузнецова сынка поименовали – медвежьей печенью и медвежьим сердцем, отпаивать его звериной кровью, заворачивать в бурую шкуру со страшными когтями.

И случилось то, о чем просили Богов отчаявшиеся родители: окреп Ляшко, отступила Морана смерть от дитяки!

Вот тогда-то и обещал кузнец прилюдно: по истечении двух семилетий отдаст спасенного сынка на служение людям; а Боги – те, что милость к нему явили, – пусть объявят свою волю, когда настанет срок… Знал бы кузнец, кто из Богов тогда его услышал, – зарекся бы, наверное, подобные обещания давать, да еще во всеуслышанье!

Прошли годы, сравнялось Ляшко пятнадцать лет. Тогда-то и явился в село Ученик Богов-Близнецов. Родичи Ляшко о таких Богах и не слыхали, были им рассказы странника в диковину. А тот странничал не первый уже год, в беседы вступал охотно и отлюдей, охочих до любопытного разговора, всегда получал каши горшок да хлеба ломоть.

Местила тоже занятные беседы любил. Пустил к себе коломыку, и его рассказами несколько дней все семейство тешилось.

Ульяница после рождения Ляшко вся преобразилась. Потом еще троих родила, двух сынков и напоследок доченьку. От материнства расцвела, еще краше сделалась.

Детей, братьев и сестру Ляшко, чудной странник особенно притягивал. Добрым лицом, занятными побасенками, а особенно тем, что с ним – со взрослым! – можно было болтать как с ровней, не боясь преступить строгий обычай и порушить степенность, коей должны отличаться благовоспитанные дети.

Разговоры разговорами, баловство баловством, а за всем этим не забывал странник и главного своего дела – открывать людям правду о Богах-Близнецах. Ту, ради которой в путь пустился, презрев и уют домашнего очага, и семейное тепло – то, ради чего большинство людей и живет на земле, и умирает, если придется, с оружием в руках…

И только когда объявил отцу ляшко, что хочет учиться лечить людей и просит для того отпустить его в Дом Близнецов, припомнилось Местиле давнее слово…

До сих пор иногда дыхание пресекается, когда вспоминает брат Гервасий прощание с отцом и матерью. Хотя лет с тех пор прошло уже немало. Сейчас брат Гервасий старше, чем Местила – тогда. Порой так и тянет положить в дорожную кису хлеба ломоть и сыра кругляк и отправиться в пешее странствие к родным местам. Проведать братьев и сестренку, узнать, как живы отец с матерью. Но столько дел в Доме, столько забот – не вдруг их оставишь. А время, хитрое, неумолимое, так и протекает между пальцев. За трудами не заметил ведь, как первая седина испятнала бороду…

***

– Значит, медвежья печень помогает при слабости сердца? – Соллий быстро сделал заметку на полях своей рукописи. – Вот спасибо, наставник! Непременно внесу в комментарий к переводу.

– Внеси, внеси, – проворчал брат Гервасий, пряча глаза: некстати растревожили его воспоминания!

– Я ведь как хочу сделать, – Соллий пустился в рассуждения. Намолчался за день, надумался – теперь, когда сыскался слушатель, не мог остановиться. – Разделить лист надвое. Справа писать перевод сочинения Мотэкеббера, а слева – комментария, дополнения и, если потребуется, опровержения – вот как в этом случае с медвежьим мясом.

– Бабкины знания иной раз оказываются дороже книжной премудрости, – улыбнулся брат Гервасий. – Книжник – он за другим книжником записывает. Может и приврать для красоты. А старухиных познаний хоть и два корешка да одна травка с наговором, зато творят они подчас с таким скудным запасом самые настоящие чудеса!

***

Назавтра спокойно поработать Соллию так и не удалось. Силком выволокли из библиотеки, без всякой жалости отобрали у труженика рукопись и направили за ограду, в мир. Мол, там ты важнее. Помощь твоя, брат Соллий, потребовалась – и не книгам, а живым людям. Предназначил себя Младшему Брату – ступай и твори добрые дела.

– Почему бы другого кого-нибудь не послать? – ворчал Соллий, запасаясь необходимым для такого случая лекарским инструментом.

– Человек умирает, просит о помощи, – отвечал брат Гервасий. – Возьми-ка еще отвар мяты. Бодрит и освежает. Лишним всяко не будет. И поменьше рассуждай, Соллий! Поменьше умничай!

– Как раз, когда я добрался до интереснейшего фрагмента! – не переставал сокрушаться Соллий. Даже от сборов оторвался, прижал руки к груди, в глазах слезы блеснули. – Представь, о желчекаменной болезни…

– Ступай, ступай, – приговаривал, хлопая огорченного Соллия по спине, брат Гервасий. – Тебя ждет другой "интереснейший фрагмент"… бытия. "Человек" называется.

Несмотря на все увещевания, Соллий покинул обитель в настроении, далеком от кроткого и доброжелательного. Конечно, он всегда, по первому зову готов помогать страждущему, но…

Как успел выяснить Соллий, звал кого-нибудь из Учеников некий Балдыка, родом, кажется, сольвенн – впрочем, сие никак пока не подтверждалось. Зареванная служанка, стучавшая у ворот Дома Близнецов, толком ничего не объяснила. Сказала только, что хозяину совсем худо и что просит он, заклиная Божественными Братьями и Отцом Их Предвечным, прислать к нему ученого лекаря.

– И чтоб непременно книгочея просил, – добавила девушка.

Просьбу Балдыки решили уважить. Потому и обошлись с Соллием столь беспощадно.

Соллий решил не ломать себе голову над странной прихотью больного. Книгочея ему подавай, надо же! Может быть, он боится дурноглазья? Иные суеверы полагают, будто лишь лечащие по книгам чисты, мудры и достойны доверия, в то время как те, кто целит по наитию, двумя корнями и одной целебной травкой вкупе с наговором – вот как бабушка брата Гервасия – те и сглазить могут. Еще хуже лихоманку наслать.

Да мало ли что может взбрести в голову какому-то Балдыке!

Однако Балдыка оказался вовсе не "каким-то". В этом Соллий убедился воочию, едва только увидел большой, богато обставленный дом, принадлежащий больному.

Врача уже ждали. Все та же заплаканная девушка без лишнего разговора потащила Соллия наверх, в господские покои. Только шепнула на ухо:

– Ему хуже.

И почти силком втолкнула лекаря в комнату, где лежал больной.

С первого взгляда Соллию стало ясно, что человек, простертый перед ним на широкой кровати, застланной шелковыми покрывалами, умирает. И, что также бросалось в глаза, доподлинно знает об этом. Однако не в том долг целителя, чтобы рассуждать о странностях нрава человека, позвавшего на помощь, но в том, чтобы по возможности облегчить страдания, если уж отогнать злодейку-смерть не достает ни умения, ни запаса сил…

И потому Соллий без лишних слов вынул из заветной кисы, привешенной к поясу, корешок с обезболивающими свойствами и протянул Балдыке:

– Попробуй пожевать это, почтеннейший, да смотри – не глотай сразу. Пусть под языком полежит. Должно полегчать.

Балдыка – тучный немолодой мужчина с окладистой бородой – доверчиво, как дитя, сунул снадобье в рот. У Соллия, на что полагал себя, по юношеской глупости, закаленным в подобных вещах, при виде этой доверчивости защемило сердце. Ох, прав оказался брат Гервасий, во всем прав: к зрелищу смерти не притерпишься, сколько ни старайся, сколько ни мни себя жестокосердым и твердым. А если паче чаяния случится такое – плачь по самому себе как по безнадежно больному, ибо отмерла в тебе какая-то самая важная, самая существенная для лекаря часть души.

– Не трудись, – тихо молвил умирающий. – Меня не спасешь. Зря только снадобья переведешь. Полегчало вот от твоего корешка – и ладно.

– Позволь хотя бы попытаться… – начал было Соллий, но Балдыка только рукой махнул:

– Не позволю. Нечего нам с тобою время терять. Тебя как зовут? Соллий? Меня – Балдыка, знаешь уже, поди… Я тебя, Соллий, не для того позвал, чтобы ты понапрасну лекарствами меня пичкал. И тебе морока, и мне лишние мучения. А с этим светом, хоть и мил он мне, не скрою, я давно уже простился…

– Для чего же… – снова попытался заговорить Соллий, но Балдыка с неожиданной для умирающего силой стиснул его руку:

– Ты – из Дома Близнецов, верно?

– Да…

– Я просил прислать ко мне книгочея!

Соллий во все глаза глядел на Балдыку. Человек, можно сказать, одной ногой уже в могиле. Долгая, неизлечимая болезнь выбелила его некогда загорелую кожу, одела лицо морщинками. Пальцы истончали – а ведь некогда, по всему видать, хваткой обладали медвежьей. Для чего такому человеку на смертном одре потребовался книгочей? Каких знаний жаждет его душа – жаждет столь сильно, что и последних мгновений жизни расточить на ученую беседу не пожалеет?

Собравшись с силами, больной заговорил снова:

– Купец… аррант… завещал вам один манускрипт…

Соллий так и подскочил на месте, выронив кису. Балдыка усмехнулся, откровенно довольный произведенным эффектом:

– Что, удивил я тебя напоследок?

Соллий вдруг весь напрягся. Шею вытянул – да так и застыл. Почуял нутром: услышит сейчас что-то настолько важное, что и загубленное, пропавшее для работы утро покажется светлым. И даже лекарское бессилие перед смертью, торжествующей здесь победу, – даже оно не в силах омрачить надвигающейся радости.

– Под периной у меня поищи, – сказал Балдыка. Чуть повернув голову, ревниво стал следить, как Соллий торопливо шарит под пышной пуховой периной. – В головах смотри, непутевый, – добавил досадливо.

Соллий наконец нащупал и вытащил сверток, перевязанный широкой шелковой лентой.

– Этот? – выдохнул он, поднося к глазам Балдыки драгоценную находку.

– Да ты разверни… разверни… – попросил Балдыка.

Соллий осторожно снял обертку, отложил в сторону ленту – да так и задохнулся. Перед ним оказались те самые сорок листов книжных миниатюр с недостающим текстом и пояснениями. Прикасаясь к ним с благоговением и опаской, как к сокровищу, и все еще не веря, что не грезит от усталости, пав лицом на рукопись в библиотеке Дома Близнецов, Соллий трясущимися пальцами перебрал листы. На каждом подолгу задерживал взгляд, любуясь тонкой, почти ювелирной работой художника.

Не только точность деталей, сразу проясняющая более половины тех невнятных рассуждений, над расшифровкой которых столько времени бился Соллий, но и своеобразный, довольно острый юмор отличали стиль неведомого мастера. Вот больному желчекаменной болезнью делают сложнейшую операцию, а молоденький помощник лекаря выпучил от удивления и ужаса глаза – кажется, вот-вот бедняга хлопнется без чувств. А вот лекарь рассматривает на просвет мочу больного в банке, а кошка вьется у него под ногами, явно изнывая от любопытства…

– Нравится? – спросил Балдыка.

Ученик Богов-Близнецов вдруг обнаружил, что, потрясенный чудесной находкой, совершенно позабыл о том, в каком месте находится. Голос Балдыки вывел его из оцепенения.

– Как к тебе попали эти листы, почтеннейший? – не удержался от вопроса Соллий.

Балдыка усмехнулся и потер бороду.

– Видишь ли, сын мой, я работал секретарем у покойного Гафана.

– У того купца, что завещал рукопись Мотэкеббера нашему Дому? – переспросил Соллий озадаченно. – СЕКРЕТАРЕМ?

Да уж. В такое непросто было поверить. Больно уж не вязался облик Балдыки, схожего со старым, отошедшим от дел цирковым борцом или, к примеру сказать, заслуженным вышибалой в каком-нибудь придорожном трактире, с мирным, требующим тишины, терпения, известной гибкости ума секретарским ремеслом.

Балдыка, конечно, знал об этом не хуже Соллия. И потому хмыкнул.

– Удивлен? Эх ты… Ученик. Многому еще научат тебя твои Боги… Да, я грамотен – можешь себе представить! Из всех людей Гафана – да ляжет звездный свет ему, милостивцу, под ноги! – я один и умел кое-как сложить буквы в слово, да так, что после это слово еще и разобрать можно было… Потому и поручил он мне эту книгу.

– А книга… Как рукопись Мотэкеббера оказалась у Гафана? – спросил Соллий. Заранее – нутром! – чуял: ох, не след любопытствовать об этом. Ну, добыл купец Гафан книгу – и добыл. дело прошлое. Главное ведь не то, каким образом и где завладел купчина сокровищницей человеческого знания. Главное – оказалась она в конце концов именно у тех людей, которым нужнее всего: у лекарей. Служителей Младшего из Братьев. И уж Дом Близнецов сумеет сберечь лечебник для будущего. Перепишет, снабдит комментариями, дополнит. Сделает достоянием многих.

И имя купца Гафана, записанное на полях первой страницы, будет сохранено потомками. С благодарностью сохранено! И потому незачем вдаваться молодому Ученику в совершенно излишние подробности.

И это Балдыке было ведомо. Прожженная бестия, отменный знаток людей – и особливо слабостей человеческих – таким и должен быть "секретарь" такого человека, каким являлся купец Гафан.

– Покойный Гафан книгу эту сменял у одного дурака, – промолвил больной и закашлялся. Долго кашлял, нехорошо, взахлеб, платок к бороде прижимая. А когда отнял – и платок, и борода оказались окрашены кровью.

– На бочонок грошового вина сменял, – добавил Балдыка. Поморщившись, отложил платок, потянул витой шелковый шнур, висящий возле постели.

Вошла все та же служанка. Испуганно глянула на Соллия. Тот почувствовал себя неловко. Каким-то боком все время так выходило, словно он, Соллий, виноват в том, что Балдыке ничем нельзя помочь и спасти его может только чудо. А творить чудеса – не в смертного лекаря власти. К великому огорчению Соллия. Ибо многое он сейчас бы отдал за возможность если не полностью избавить Балдыку от жестокой участи, то, по крайней мере, облегчить его страдания.

Девушка подала умирающему воды и свежее полотенце, а окровавленный платок поскорее спрятала и унесла.

– Ну вот, – как ни в чем не бывало продолжал Балдыка, – стало быть, досталась книга Гафану, покойничку, самым что ни есть гнусным обманом… Он-то, хоть и был не бог весть каким грамотеем, хоть и подписывал свое имя двумя корявыми загогулинами, а оценить драгоценную рукопись сумел. А страницы с рисунками я украл у него давно. Когда забрал свою долю из гафановых денег и своими делами жить начал. Теперь уж недолго осталось… Пусть, думаю, послужат эти листы людям. Прежде-то я от них оторваться не мог. Всякий вечер, как лавку запру, так сундук открываю и разглядываю. Веришь ли, всегда там что-нибудь новенькое отыскивалось. То вдруг птичка, раньше не замеченная, выскочит, а то приметишь, какое потешное лицо у слуги на рисунке – и смеха не удержишь… А теперь вот и я… по примеру Гафана, значит… по его следу…

Соллий встал. Собрал листы, разложенные на постели больного, прижал их к груди и низко поклонился старому торговцу.

– Святы Близнецы, чтимые в Трех мирах, – медленно, торжественно возгласил он, ибо ничего более подходящего случаю, чем братское благословение Учеников, на ум ему не пришло.

– И Отец Их… – прошептал Балдыка. – Живи, молодой Ученик, с доброй памятью обо мне, разбойнике…

Соллий еще раз поклонился ему и поскорее вышел, унося с собой драгоценную находку.

Оказавшись в библиотеке Дома и вложив чудом обретенные листы в те места книги, где их так недоставало, Соллий открыл первую страницу рукописи. Перечитал словно бы новыми глазами давнюю запись на полях: "ДА ПОСЛУЖИТ В НАЗИДАНИЕ ЗДОРОВЫМ И К ИСЦЕЛЕНИЮ СТРАЖДУЩИХ. ДАР ДОМУ БЛИЗНЕЦОВ В МЕЛЬСИНЕ ОТ ГАФАНА-КУПЦА."

Соллий обмакнул в чернила остро отточенную палочку и твердым почерком приписал:

"…И БАЛДЫКИ СОЛЬВЕННА, ТОРГОВЦА ТКАНЯМИ В МЕЛЬСИНЕ. МОЛИТЕСЬ, БРАТИЕ, ЗА ОБОИХ – ДА ЛЯЖЕТ ЗВЕЗДНЫЙ СВЕТ ИМ ПОД НОГИ! ПО ГРЕХАМ И ДОБРОДЕТЕЛЬ; НАМ ЖЕ ЗАВЕЩАНА ЛЮБОВЬ".

Несколько дней спустя брат Гервасий прочитал эту приписку, когда зашел в библиотеку продиктовать Соллию новые комментарии к его труду. А прочитав, вдруг как-то просиял: возможно, и поторопился старый наставник с грустными выводами насчет Соллия. Не исключено, что именно в служении Младшему на многотрудном поприще милосердия Соллий обретет истинное свое призвание.

***

Все в новой его жизни казалось Салиху дивом. Казалось, не нашлось бы среди окружающих его сейчас вещей, людей и их обычаев такого, что не вызывало бы у него искреннего и глубочайшего изумления. Алаху же невежество чужака попеременно то смешило, то раздражало.

Заметив висящих у входа в юрту Трех Небесных Бесноватых – наиболее чтимых в роду Алахи идолов – Салих остановился, поглядел на них с каким-то непонятным для Алахи умилением и уже потянулся было, чтобы взять их в руки, когда девочка, опомнившись, хлопнула своего раба по спине.

– Стой! Что ты делаешь?

Он обернулся, все еще глупо улыбаясь:

– Разве это не твои куклы, госпожа?

– Это… это духи! Боги! – оскорбленно ответила Алаха. На ее щеках вспыхнул румянец. Какой беды мало не натворил! И то неизвестно, не прогневались ли Трое – норов у них покруче, чем у Алахи и ее брата вместе взятых, а могуществом они превосходят самого великого из хаанов Вечной Степи! Что с того, что на сторонний погляд кажутся они малы и неказисты!

На длинном куске белого войлока крепятся в ряд три фигурки, сшитые из черного войлока и украшенные вышивкой и бисером. Их лица с круглыми ртами и глазами-щелками нарисованы краской. Алахе они всегда казались разными, вечно меняющими выражение, точно войлочные идолы и впрямь были живыми существами и умели гримасничать.

К войлочному телу каждого из Трех было пришито еще по одному человечку, вчетверо меньшему, сделанному из тонких серебряных пластин. Когда идолы гневались или хотели о чем-то предостеречь людей, или, скажем, требовали подношений, серебряный человечек внутри войлочного начинал звенеть. Тогда звали шаманку, и она вопрошала Трех Небесных Бесноватых. Они, как правило, охотно отвечали ей – ведь они были духами домашнего очага и по-своему любили людей, гревшихся одним с ними теплом и евших одну с ними пищу. Трое давали добрые советы. Они предупреждали об опасностях и несчастьях. По слову шаманки для идолов иной раз убивали овцу, черную или белую. Мясо животного ели на торжественном пиру, где выпивалось огромкое количество кумыса и арьки. Кости, оставшиеся после трапезы, сжигали. Сердце животного всю ночь на особом блюде стояло перед идолами, а утром его куда-то уносили.

Алаха от всей души чтила идолов. Она так привыкла к тому, что один только вид Трех Небесных Бесноватых внушает нормальному человеку глубочайшее уважение, что даже растерялась, когда Салих допустил столь ужасный промах. Воистину – дикарь он, этот человек из Самоцветных Гор!

Потому только и сумела, что вымолвить в ответ на целый рой невысказанных вопросов, готовых уже вылететь из уст невоздержанного чужака:

– Это идолы! Кланяйся им!

Слегка помедлив, он все же склонил перед войлочными фигурками голову. Мимолетно подумал: видел бы сейчас его брат Соллий! Тот, что хотел вернуть лжеца в Самоцветные горы…

Но боги Алахи – в отличие от Божественных Близнецов – похоже, и не требовали от человека искренней веры и почитания. Они легко удовлетворялись внешними признаками уважения.

Юрта показалась Салиху самым теплым и уютным домом из всех, где ему когда-либо случалось преклонить голову. За исключением отцовского дома, конечно. Но в отцовском доме в последний раз он был так давно, что это воспоминание даже самому Салиху уже начало казаться всего лишь плодом воспаленного воображения.

В доме Алахи (про себя, мысленно, Салих – человек оседлого образа жизни, несмотря на постоянное вынужденное скитальчество из огня да в полымя – сразу стал называть обиталище своей хозяйки "домом") – в доме пылал очаг. По стенам висело самое разнообразное платье, и повседневное, и нарядное, украшенное шитьем, и теплое, зимнее, на меху. Здесь же хранилась домашняя утварь, а также луки, колчаны, полные стрел, две тонкие кривые сабли. Пол был густо застлан коврами и шкурами.

Пока Салих стоял у порога и озирался, щуря глаза и свыкаясь с новым обиталищем, его, в свою очередь, с любопытством разглядывали подруги Алахи и служанки ее матери. Все эти девушки и женщины, одетые, по степным меркам, довольно богато, переглядывались и пересмеивались. То и дело какая-нибудь из них, пристально посмотрев на Салиха, вдруг прыскала и тотчас принималась шептать на ухо соседке. Та, в свою очередь, заливалась веселым смехом, а еще две уже тянули шею, желая принять участие в новой шутке над пришлецом.

Салих не без оснований подозревал, что все эти шуточки отпускаются в его адрес. И вряд ли девушки говорили о нем что-то лестное. И добро бы только девушки! Одна вполне пожилая матрона – похоже, пестунья Алахи, нянька или кормилица – отпустила скабрезное замечание, от которого девушки дружно захохотали, Алаха покраснела, а Салиху сделалось очень не по себе. Хотя, казалось бы, на рудниках успел наслушаться всякого… Но то было на руднике, среди грубых каторжников. Им и ответить можно было подобающе, если, конечно, язык подвешен как надо и в кулаках уверенность еще осталась. А что прикажете делать здесь, в бабьем царстве? Салих нахмурился, опустив голову.

И этим тотчас же не на шутку прогневал свою маленькую госпожу!

Алаха даже ногой топнула от негодования. Запунцовела.

– Беду накличешь! – вскрикнула она. – Что потупился? По ком скорбишь? Зачем смотришь себе под ноги? Почему спрятал глаза?

– Ни по ком я не скорблю… – пробормотал Салих, чувствуя себя дураком – уже в который раз.

– Тогда для чего ты смотришь под землю?

– Я не смотрел под землю…

– Духи смерти, – Алаха понизила голос, – они там, под землей. Сторожат человека. Только и ждут случая встретиться с ним глазами…

– Я… разглядывал ковер, – брякнул Салих первое, что пришло на ум.

Служанки опять дружно расхохотались, а Алаха досадливо махнула рукой.

– Ты совсем глуп! Ты хуже несмышленого ребенка! Я попрошу матушку Ширин водить тебя за руку! – Она кивнула в сторону "почтенной матроны", которая незадолго до этого одним замечанием сумела вогнать в краску бывшего каторжника.

Салих молчал, не пытаясь ни объясниться, ни оправдаться. Что толку в словах? По собственному горькому опыту он знал: хозяева не любят, чтобы слуги огрызались или умничали. Сказано "виновен" – значит, молчи и жди, какое тебе определят наказание. Сказано "глуп" – не противоречь, не то и вправду выйдешь полным дураком. Не было никакого смысла вступать с Алахой в препирательство и растолковывать ей, что в других странах рабу наоборот предписывается иметь взгляд опущенный, голову скорбную, поступь бесшумную. Сколько народов, столько и обычаев. К примеру, гордые венны сложили пословицу: "голоден поле перейдет, наг – нет". А сольвенны по-своему ее переиначили: "гол поле перейдет, голоден – нет". И ведь по-своему и те и другие правы. А на родине Салиха, в Саккареме, говорят: "сыт да одет – вот и молодец". Поди разбери, как вывернул бы эту пословицу народ Алахи…

Алаха уселась перед Салихом на низенькую, застланную козьей шкурой скамеечку и подняла палец в знак того, что будет говорить. Служанки замолчали, не желая перебивать госпожу. Салих заметил, что Алаха, несмотря на свой почти детский возраст, пользуется в этой юрте большим уважением. Когда она повышала голос, некоторые девушки поглядывали на нее даже со страхом.

– Запоминай, – начала Алаха степенно, произнося слова нараспев, явно в подражание кому-то из старших. – Запоминай, дабы не навлечь на нас гнева Богов. Никогда не делай запретного! Ибо ТЕБЕ за любой грех одно наказание – смерть.

"От плети шаг до смерти", вспомнилась Салиху старая невольничья присказка. А здесь, в степи, и одного этого шага рабу, похоже, давать не принято. Сразу – смерть. Может, оно и к лучшему…

– Никогда не садись с ножом у огня, – начала Алаха. – Не касайся огня лезвием, не руби и не режь ничего вблизи очага.

– Почему? – неожиданно для себя громко спросил Салих. Больно уж диковинным показался ему первый запрет. И не захотел, а вспомнил, сколько раз рубил дрова у самого костра, сколько выстругал палочек, на которые насаживал для копчения рыбу или лягушек…

– Ножом можно отнять у огня голову! – пояснила Алаха и слегка поклонилась Бесноватым. – Простите меня, Небесные, что в вашем присутствии вслух вспоминаю о подобном.

Служанки отводили глаза, отворачивались, когда Салих смотрел на них, пытаясь по выражению их лиц понять, что происходит: милость ли ему оказывают, заранее предостерегая от нарушения запретов, или же зло высмеивают в присутствии рабынь. Ему так и не удалось это выяснить.

– Храни тебя Боги от того, чтобы ломать кость о кость, – продолжала Алаха, полузакрыв глаза и слегка откинув назад голову. Салих вдруг догадался: этой позой девочка имитирует шаманку, погруженную в свои видения.

Помолчав немного, Алаха добавила назидательно:

– Смертная душа человека живет в его костях и при жизни, и после смерти, доколе кости не рассыплются прахом. Убьешь кость – убьешь обитавшую там душу и выпустишь на волю злого бесприютного духа…

– Я понял, – тихо сказал Салих.

– Не проливай на землю молока, не касайся при входе ногой порога, не дотрагивайся до стрел кнутом, не разоряй птичьих гнезд, не бей лошадь уздой…

Алаха замолчала.

Выдержав долгую паузу и поняв, что больше говорить она не желает, Салих поклонился:

– Благодарю тебя, госпожа.

Глава четвертая

"НЕВЕСТА СТАРИКА"

Алаха обошлась со своим пленником так, что любой другой, окажись он на месте Салиха, небось, весь извелся бы да так и зачах – от одной только уязвленной мужской гордости. Да и сам Салих еще несколько лет назад не пережил бы подобного обращения. Но Самоцветные Горы и не таких строптивых ломали. И разве отказался бы он тогдашний – с незаживающими язвами от кандалов на щиколотках, с ненавистным кайлом в руках – поменяться долей с кем угодно? Даже, пожалуй, с последней служанкой в небогатом доме. Страх сознаться! Особенно – тому, кто вырос в краях, где мужчины, подвыпив в доброй компании, непременно возносили благодарственные молитвы Богам за то, что те не сотворили их женщинами. И однако ж дело обстояло именно так: Алаха на смех себе и девушкам усадила молодого, полного сил мужчины за женскую работу. И он, наружно, для порядку, хмурясь, втайне радовался этому.

Домашний очаг! Для человека, никогда не знавшего его тепла – а такие несчастные встречались Салиху за долгие годы неволи – он, может быть, и неотличим от любого костра, разведенного наспех случайными попутчиками где-нибудь на привале. Но тот, кто хоть недолго соприкасался с его животворным жаром, вечно будет чтить его святость, согреваясь не только телом, но и душой. Салих считал себя счастливцем: в детстве ему довелось узнать, как горит огонь, когда любовь и почтение к домашним Богам наполняют складывающего дрова в очаге.

И потому Салих был благодарен Алахе. Что и говорить, она здорово посмеялась над ним, вручив ему костяную иглу и прочную нить, свитую из бараньих жил. И, вероятно, "втоптала в грязь" его мужское достоинство. Но… всей этой "унизительной" работой он должен был заниматься у домашнего очага. И это оказалось важнее всего остального.

Конечно, девушки были рады такой потехе – глазеть, как нескладный мужчина, слишком рослый и для степной одежды с чужого плеча, и для этой юрты, хоть и была она просторна,– как сгибается он в три погибели над кусками дубленой кожи, силясь сшить их как положено. Загрубевшие пальцы не слушались. Искалеченные каторгой, едва-едва сходились они на игле. А та, вертлявая, словно в насмешку, то и дело выскальзывала. Так и норовила соскочить с нитки и затеряться в складках одежды или под ногами. Отыскать ее – еще полбеды. А как взять, если пальцы почти не сгибаются? Как надвинуть ушком на нить? Тут уж сама Владычица Слез, наверное, не выдержала бы – расхохоталась… Да и пусть себе, подумал Салих, в очередной раз вступая в неравный бой с лукавой иглой, нечасто выпадает ей, заступнице, посмеяться…

А девушки совсем забросили рукоделие. Сидят, точно в балагане или на ярмарочном представлении. Хихикают в ожидании, пока забавник что-нибудь еще учинит потешное. И – стоит ему оправдать их надежды – взрываются веселым, дружным смехом.

Их смуглые лица с черными глазами в пушистых ресницах поначалу казались Салиху одинаковыми. Иные замазывали черной краской переносье, другие чернили также подбородок и губы. Были и такие, что лица не красили, зато увивали косы множеством тряпочек, так что голова начинала казаться какой-то диковинной взлохмаченной подушкой.

И ни одна не была красивее Алахи. Не потому даже, что девочка – госпожа! – была одета куда роскошнее служанок – своих и своей матери. Что-то в ее гордом лице с тонкими неправильными чертами завораживало.

Впрочем, Алаха – еще дитя, и не следует думать о ней как о взрослой девушке.

Да. Но с другой стороны, это дитя смело распоряжалось и своей жизнью, и жизнями других людей. И делало это подчас мудро, а иногда и милосердно.

Годы прошли для Салиха не напрасно – он успел узнать, как жестоки бывают дети. Особенно подростки лет пятнадцати. Сила в руках уже появилась, а ошибок и бед в жизни еще не встречалось. Чистые, невинные, как родниковая вода, они ждут такой же чистоты от других. Ждут? Нет, они требуют! И, не встретив, разочаровываются. А иногда, разочаровавшись, мстят. Страшно, жестоко мстят.

Алаха вела себя так, словно знала: чем старше человек, тем несовершеннее он, тем больше на нем налипло грязи. И каким-то образом умела относиться к этому снисходительно.

И все же не следует думать о ней как о взрослой…

Салих усмехнулся. Покачал головой. А ну, сердце, остановись! А ну, дыхание, замри! А ну, мысли, повернитесь в другую сторону – бегите прочь от Алахи!

Не выйдет.

То-то и оно, что не выйдет.

А что посмеялась над ним, а заодно и девчонкам такую радость доставила… Так не со зла же.

***

Впрочем, судьба распорядилась так, что Салиху недолго выпало наслаждаться уютом и покоем. Насколько вообще можно говорить о "покое", живя среди женщин, которые так и норовят подшутить и насмеяться.

Это случилось под вечер. Синие сумерки окутывали степь, точно покрывало, упавшее с плеч Прекраснейшей, о которой грезят арранты. Дневные звуки – мычанье коров, блеянье овец, молодецкие выкрики сторожащих стадо парней, приглушенные голоса женщин, то и дело взрывающиеся смехом, – все это стихо, сменяясь постепенно звуками ночи: стекотаньем насекомых, внезапно услышанным журчанием воды, шорохом трав.

Салих выбрался из юрты, посасывая наколотый иглой палец. Не давалась ему эта хитроумная женская работа, хоть ты убейся! А ведь женщины народа Алахи умеют делать множество самых разнообразных и сложных вещей: шить и чинить одежду, дубить и выделывать шкуры, мастерить сапоги – мягкие, с тонкой подметкой, негодные для пешего, но превосходные для конника. Делают они и теплые шубы на меху для того, чтобы было в чем пережить суровую степную зиму. Готовят самую разнообразную пищу – и ту, что едят в сытости, и ту, которой довольствуются в скудости. Насмотревшись на все это, Салих сильно теперь сомневался в том, чтобы лихие горделивые молодые воины, приверженцы и друзья Ариха, смогли бы совершать свои подвиги, не будь рядом с ними женщин.

Впрочем, не его ума это дело… Он стоял под открытым небом и полной грудью вдыхал пряный степной воздух. На миг ему даже показалось, что он дышит свободой – после стольких лет! Однако это, разумеется, было лишь минутным заблуждением, которое той самой злой судьбе, что столько лет гнала Салиха по свету, угодно было разрушить почти сразу.

Он услышал голоса. Резкие голоса, злые. Несомненно, говорившие ссорились между собой. Но то была не случайная ссора, из тех, что вспыхивают и угасают сами собой, – неизбежная среди молодых людей со взрывным темпераментом. Нет. Горечь копилась давно и в том, что сейчас она вышла на поверхность, не было неожиданности ни для кого из споривших.

Говорил мужчина – прислушавшись, Салих догадался: Арих!

– Твоя дерзость выплескивается из берегов, точно ручей в весенню пору! Сперва ты убегаешь из становища. Хорошо. Все знали: Алаха молода и горяча, ей нужен ветер, чтобы остудить лицо, когда оно вдруг запылает! Затем ты возвращаешься. Хорошо. Любимая дочь своей матери, младшая в роду – превосходно, что она будет со своим народом. Но ты возвращаешься не одна! Ты приводишь с собой пленника – мужчину. И что ты делаешь? Усаживаешь его за женскую работу! Все смеются, всем весело. А ты тем временем скачешь по степи, охотишься с соколом, стреляешь по дичи, ночуешь под кустом. Уж не решила ли ты сделаться мужчиной? Берегись, Алаха! Я присматриваю для тебя хорошего мужа…

Голос Алахи дрожал, когда она отвечала брату:

– За этот год ты почувствовал свою силу, брат! Ты ощутил себя вождем! Почему? Только потому, что юные головорезы смотрят на тебя снизу вверх, как на великого хаана? Ой, не следовало бы тебе забываться, Арих! Ты слишком молод…

– Кто говорит мне это? Дитя! Всего пятнадцать больших лун сменило одна другую с того дня, как ты запищала в юрте нашей матери. Я помню тебя крошечной, со сморщенным красным личиком…

– Мне все равно, что ты говоришь и о чем думаешь, – тихо сказала Алаха. – Мне горько подумать, что я любила тебя, брат!

– Разве ты сейчас не любишь меня? – Теперь и Арих говорил негромко, печально.

– Нет! – воскликнула Алаха. Салих представлял себе, как яростно засверкали ее черные глаза. – Нет, я больше не люблю тебя! И ты – ты больше никого не любишь! Ты знаешь только свое честолюбие! Посмотри на Вечное Небо, Арих! Взгляни на кошму, на которой сидишь!

– О чем ты говоришь? – Салих рассердился. – Я ненавижу, когда ты начинаешь подражать Чахе. Ты не шаманка!

– Я знаю, о чем говорю. Не будешь смотреть на небо – потеряешь и кошму. Ты неосмотрителен и тороплив. Многие из твоих теперешних друзей захотят забрать твой колчан и сесть на твое место!

– Мне не нужны твои советы, девчонка, – проговорил Арих презрительно. – Я требуют от тебя одного: чтобы ты вела себя как подобает молодой девушке. Иначе я не смогу выдать тебя замуж.

– Не обо мне ты заботишься, – ответила Алаха. – Тебе нужен новый союзник. Кого ты присмотрел мне в мужья? Какого-нибудь немолодого хаана, которого решил задобрить, отдав ему собственную сестру? Ты хочешь, чтобы я просидела всю жизнь в его вонючей юрте, латая ему одежду, угождая его старой жене, отбиваясь от его похотливых старших сыновей, соперничая с его старшими дочерьми! А когда он умрет, его первая жена отправит меня провожать его в могилу – ведь именно такова участь младшей жены! Доброе будущее уготовил ты мне, брат! И все ради того, чтобы накормить свое ненасытное честолюбие…

Она заплакала. Это были злые слезы, и они скоро высохли.

И тогда Арих приблизился к ней и коротко ударил ее по лицу.

– Молчи! Ты – девчонка и будешь мне подчиняться!

Алаха вскрикнула, потянулась к ножу, который носила на поясе. Арих отступил на шаг и, прищурившись, с нехорошей усмешкой уставился на сестру.

– Ну, что же ты? – поддразрил он. – Давай! Напади на меня с ножом! Я хочу посмотреть, как ты это сделаешь!

– Ты мой брат, – дрожа, вымолвила Алаха.

– Да, да, я твой брат, – продолжал дразнить Арих. – Но я еще и глава нашего племени. Я буду поступать со своими подданными так, как сочту нужным. Я – хаан!

– Кто сказал тебе об этом? Твои лживые друзья?

Она набросилась на него с ножом. Арих едва успел перехватить ее руку и так сильно сжал тонкое запястье девочки, что оружие выпало из ее пальцев. Она боролась молча, как зверек. Несколькими сильными ударами Арих оглушил ее и отбросил на землю.

– Хватит, – сказал Салих, неожиданно выступив из темноты.

Арих подскочил, как ужаленный, и приготовился к схватке с новым, теперь уже нешуточным врагом. Но увидев, что перед ним всего-навсего безоружный раб Алахи, рассмеялся.

– Я не дерусь с рабами.

– Но ты дерешься с детьми, – возразил Салих.

– Я не дрался с ней, – высокомерно ответил Арих. – Я ее побил за дерзость и неповиновение.

Однако Салих видел, что молодой вождь смущен.

– Нет, – продолжал настаивать невольник Алахи, – ты не погнушался начать драку с девочкой. Конечно, тебе легко удалось повалить ее на землю. Ведь она почти ребенок!

– Ступай на свое место, – сквозь зубы процедил Арих. – Не серди меня, раб!

Алаха села на земле, провела ладонями по грязному, заплаканному лицу. Салих увидел, что Арих разбил ей губу. Девочка слизнула кровь и тихо всхлипнула. От этого что-то перевернулось в груди саккаремца. Он пригнул голову и молча набросился на молодого хаана.

Арих, не ожидавший подобной дерзости со стороны жалкого, засаженного за женскую работу пленника, не устоял на ногах. Оба покатились по земле. Алаха выпрямившись и сжав кулаки, следила за дракой. То и дело она вытирала кровь, бегущую из носа.

Конечно, Салиху, наголодавшемуся, не раз битому, трудно было состязаться в воинском искусстве со степняком, который все свои мальчишеские и юношеские годы только и делал, что скакал верхом и бился на саблях с такими же, как он, удальцами. Оба противника это хорошо понимали. Однако Арих не учел, что имеет дело с человеком, который больше года вгрызался тяжелым кайлом в упрямую горную породу. И если ловкости и умения Салиху явно не хватало, то тяжкой звериной мощи ему было не занимать. Да и ростом он вышел куда повыше своего недруга.

И еще одно обстоятельство, в котором Салих не признался бы даже самому себе: Алаха. Увидев ее несчастное, разбитое в кровь лицо, он утратил старый, годами воспитанный страх перед вооруженным – свободным! – человеком. Маленькая госпожа обижена, она чувствует себя несчастной, униженной. Больше ничто значения не имело.

Поэтому ничего удивительного в том, что Арих в конце концов оказался побежденным, не было. Неумелые, беспорядочные, но сильные, порожденные яростью удары в конце концов попали в цель. Странно всхрапнув, Арих вдруг обездвижел под кулаками своего разъяренного врага.

"Праматерь Богов! – подумал Салих в ужасе. – Уж не убил ли я его?"

Он приник ухом к груди поверженного соперника. И с облегчением услышал, как тихо, словно бы очень далеко, бьется его сердце.

Вот и все, пронеслось в голове. Вот и кончилась жизнь, о которой столько мечталось: крыша над головой, домашний очаг… Пусть невольником, пусть посмешищем – но дома, рядом с той, что не выходит из мыслей уже который день…

Он не знал, какое наказание ему определят. Скорее всего, самое обычное в подобных случаях: смерть. Что ж, Самоцветные Горы уже были. Вряд ли смерть страшнее.

Алаха, утирая слезы, подошла ближе, глянула на поверженного брата с тревогой, а на своего непрошеного заступника – с настоящим ужасом.

– Ты… – выдохнула она.

– Жив он, жив, – успокоил ее Салих. – Видать, головой приложился и… как это говорится? Заснул. На какое-то время.

– Кто просил тебя вмешиваться? – неожиданно напустилась на него Алаха. – Почему ты влез в мой разговор с братом? Какое тебе дело до этого? Твое место – там, в юрте, среди девушек!

– Мое место – рядом с тобой, госпожа, – тихо сказал Салих.

– Это не тебе решать, раб!

– Ты все решила за меня, госпожа, когда отдала шесть монет со своего убора брату Соллию…

Она помолчала, кусая губу. Потом вздохнула:

– Теперь ты умрешь.

– Я был счастлив, – отозвался Салих. – Какое после этого имеет значение,когда мне умереть, раньше или позже?

Быстро взглянув ему в глаза, Алаха отвернулась. Обычно она быстро принимала решения. И никогда не отступала. И все же ей было очень тяжело… Так тяжело, как еще ни разу в жизни.

– Я приведу двух лошадей, – сказала она. – А ты ступай в юрту и возьми там самое необходимое: колчан и лук, пилку для острения стрел, иглы, какой-нибудь горшок для варки, баклагу с водой, сушеное мясо и сухое молоко. Да, и еще два одеяла. Все запомнил?

Салих кивнул. Молоко он сушил сам: долго кипятил кислое молоко, пока оно не стало густым, затем процедил сквозь тонкую ткань и, порезав кубиками, разложил в тени. А мясо сушила одна толстушка с выкрашенной черной краской переносицей – она уже не раз стреляла глазками в сторону Салиха, явно намекая на то, что новая "подруга" ей нравится… Даже слишком нравится. При воспоминании об этом взгляде Салиха вдруг окатило жаркой волной. Он не помнил, чтобы какая-нибудь женщина столь откровенно давала ему понять, что ждет его к себе ночью. Тогда он пренебрег приглашением служанки. И теперь, когда понял, что Алаха решилась бежать из становища – на этот раз окончательно – и берет его спутником, возблагодарил Вечно Синее Небо, Мать Кан, Праматерь Слез и даже Богов-Близнецов за принятое несколько дней назад решение.

Они справились в считаные минуты. Умение быстро собираться в дорогу так, чтобы потом не испытывать нужды ни в чем необходимом, было одним из драгоценных свойств любого кочевника. Каждый из них с детства знал, какие вещи в пути нужны, а без каких умелый человек с легкостью может обходиться. И Алаха отнюдь не была исключением.

Салих ни о чем не спрашивал. Оба спешили: нужно было успеть исчезнуть в бескрайней степной ночи прежде, чем Арих очнется и решится на какие-либо действия. А что именно он задумает – в этом вряд ли могли быть сомнения. Его, сына вождя, молодого хаана, на глазах у девчонки поколотил какой-то колодник! Найти и убить. И дерзеца, и ту, что стала свидетельницей арихова позора.

– Он выследит нас, – сказала Алаха, когда огни становища остались позади.

– Нет, если мы направимся в сторону города, – возразил Салих. – До рассвета мы успеем оказаться в предгорьях. Там можно будет спешиться и…

– Поменьше болтай, – хмуро оборвала Алаха, забыв о том, что первая начала разговор.

Взглянув на свою маленькую хозяйку, Салих понял, что она вот-вот расплачется, и замолчал.

***

Но погони, как ни странно, за ними не было. Алаха молча гнала коня в сторону Самоцветных Гор. Салих еле поспевал за ней. О чем она сейчас думает? О чем горюет? О том, что потеряла – и, вероятно, навсегда – свой род, свою семью, некогда любимого брата? Но если та судьба, о которой она говорила Ариху, когда они только начали ссориться, действительно ожидает маленькую Алаху в самом ближайшем будущем, то не стоит и печалиться. Невелика потеря!

Только на рассвете они остановились. Салих молча наломал веток какого-то сухого кустарника и запалил огонь. Алаха сварила немного воды и развела в кипятке кубик молока. Выпив, оба согрелись, и их потянуло в сон.

– Я посторожу, госпожа, – сказал Салих. – Спи.

Она надула губы, хотела возмущенно фыркнуть, но неожиданно вместо этого зевнула.

Салих улыбнулся. Спустя мгновение девочка уже крепко спала.

***

– Прости меня, госпожа, – сказал Салих, когда солнце начало припекать по-настоящему, и Алаха проснулась, – но почему бы не отправиться в путь уже сейчас? Мне кажется, пора бы двигаться дальше. Погоня, если она началась, приближается.

– Арих не станет догонять нас, – ответила Алаха, потягиваясь и сладко зевая. Судя по всему, она, несмотря на шаткость и, если вдуматься, ужас их положения – одинокие путники, порвавшие с родом, с племенем, изгои! – неплохо выспалась и выглядела свежей и почти довольной жизнью.

Однако сама мысль о том, что Арих спустит им с рук и самовольство, и дерзость – ведь вздумали перечить ему, вождю! – и странное заступничество сперва раба за госпожу, а затем госпожи за раба, и совместное их бегство, – одна эта мысль казалась Салиху невероятной.

– Почему ты считаешь, что твой брат, госпожа, допустит, чтобы виновники ушли безнаказанными?

Алаха усмехнулась. Горькая это была усмешка.

– Я знаю своего брата, поверь. Захоти он настигнуть нас, он бы это уже сделать. Ни одному всаднику не уйти от Ариха в этой степи.

Салих подумал, что она права. Даже ему, невольнику, удалось полюбоваться молодецкими скачками юных воинов, где Арих всегда выходил победителем. А уж Алахе наверняка доводилось видеть куда большее. Вряд ли найдется воин, способный одолеть ее брата – в конных ли состязаниях, в схватке ли на мечах.

– А во-вторых?

– Во-вторых, мой брат знает меня так же хорошо, как я его. Пусть он поймает нас, пусть только посмеет поднять на меня руку! Да если он решится на такое и приведет меня назад на аркане, как пленницу, опозоренную, то я расскажу все! Я прилюдно расскажу, как ты побил его! Все узнают, что невольник, над которым смеялись даже женщины, одолел самого сильного, самого славного воина нашего рода! Этого Арих никогда не переживет. Нет, он не допустит, чтобы я очернила его перед всеми… Перед его воинами… Перед нашей матерью!

– Но ведь он может убить тебя, Алаха, – сказал Салих. – Он вполне может убить тебя прежде, чем ты сумеешь причинить ему такой вред.

Конечно, Салих сильно сомневался в том, чтобы Арих пошел на такое страшное преступление, как убийство родной сестры. Убийство последней в роду, избранницы Богов. Однако не следовало забывать: отчаявшийся человек способен на то, что не пришло бы в голову даже самому отпетому негодяю. А Арих был именно отчаявшимся. И оттого опасным вдвойне.

Но Алаха снова покачала головой.

– О, нет! Ведь тогда кто-нибудь из его товарищей расскажет нашей матери о том, что Арих убил ее последнюю дочь. Ни мать, ни тетя Чаха не простят ему этого. А Чахи он боится. Ее все боятся…

"Кроме тебя, маленькая отважная девочка, при виде которой Прекраснейшая побелела бы от зависти!" – подумал Салих, но вслух произнес совсем другое:

– Почему ты так уверена, что он возьмет с собой кого-нибудь из своих товарищей?

Алаха лихо прищурилась и стала удивительно похожа на своего брата.

– Да потому, раб, что в одиночку ему нас не одолеть.

"Нас"! От этого коротенького словечка теплая волна окатила Салиха с ног до головы, и предательский жар разлился по животу.

– Один он нас не одолеет, – повторил Салих.

Видимо, голос его прозвучал как-то странно, потому что Алаха бросила на него удивленный взгляд, однако говорить ничего не стала.

***

Они были в пути уже несколько дней. Те запасы, что в спешке захватил из становища Салих, подходили к концу. А путники все не решались оставить степь, все кружили в предгорьях.

Алаха боялась больших городов, однако гордость не позволяла девочке сознаться в этом своему спутнику. Она никогда еще не видела домов, которые стояли бы неподвижно, вросшие в землю. Поначалу, когда Салих начал рассказывать ей об этом, она даже рассердилась. Решила, будто он ее дурачит. Даже прибить хотела, рукой замахнулась. А рука у нее, даром что маленькая, с тонкими пальчиками, – тяжелая. Салих видел, как девочка почти шутя натягивает тугой лук из двойного рога.

– Да нет же, госпожа, – повторил Салих, когда гнев Алахи немного улегся, – там действительно никто не возит свои дома на телегах.

– И что, они так и стоят? Никогда не переезжают с места на место? – Алаха покачала головой, все еще не веря услышанному. Слишком это было все ново, слишком, с ее точки зрения, нелепо.

– Да, так и стоят, – улыбнулся Салих.

Заметив эту улыбку, Алаха сразу окрысилась:

– Не скаль зубы, ты!.. Немного достоинства в том, чтобы скакать из места в место, меняя хозяев и жилища, оставляя одно племя ради другого! Что с того, что ты повидал и города, и горы, жил и в селениях, и в юрте? Зато ты – раб, у которого и родни-то не осталось!

Скрывая заносчивостью смущение, она, сама того не ведая, больно задела его. Слишком часто он говорил себе те же самые жестокие слова, нарочно растравляя старую рану – чтоб болела, чтоб не давала покоя, чтоб не позволяла умереть раньше времени, не отомстив за искалеченную жизнь!

– Ты права, госпожа, – тихо сказал Салих. – Много достоинства ли в том, чтобы бродить, не имея крова над головой и не зная, где твой очаг – тот, который по праву назовется родным? Но моя искалеченная жизнь имеет свои преимущества: я, по крайней мере, знаю, чего ожидать от городов и населяющих их людей.

– Чего? – спросила Алаха, высоко подняв брови – как бы снисходя к столь низменной теме.

– Ничего хорошего, – утешил ее Салих. – Люди в городах больше всего на свете любят наживу. Возводят каменные стены, отгораживаясь от всего честного белого света. В комнатах-клетушках не вздохнуть, такой тяжелый там воздух. Узкие улицы похожи на западню, а всякий встречный норовит тебя толкнуть, обругать и…

– Пойдем лучше в горы! – горячо проговорила Алаха.

Она давно уже склонялась к мысли обустроить новую жизнь где-нибудь в предгорьях. Там, как ей казалось, она встретит людей себе по нраву: отважных, сильных, которые с радостью примут беглецов и почтут за честь назвать их своими сестрой и братом. Только вот не было в Самоцветных горах таких людей. Никто не встретит их там. Не селятся люди на этих склонах. Потому что в глубине, в мрачных недрах, где в неверном свете горняцкой лампы изредка вспыхивает в черной породе жила…

Салих вздрогнул и тряхнул головой, разом обрывая страшное воспоминание.

– Нет, госпожа, в горы нам лучше не ходить.

Алаха упрямо сжала губы.

– Я не хочу жить в городе.

– Мы не будем жить в городе, госпожа, ведь там у нас нет своего дома. Но в городе можно узнать, нужны ли где-нибудь рабочие руки, и какие в мире происходят события. Возможно, мы услышим там нечто такое, что укажет нам путь…

Салих уговаривал, а сам готов был разрыдаться. Он знал, ЧТО ожидает его в городе. Вернее – КТО. И хотел, и страшился этой встречи. Потому что свершив месть, он не сможет больше жить по-прежнему.

Да и сможет ли он мстить теперь, когда с ним – эта девочка, хрупкая и незащищенная, несмотря на все свои навыки молодого воина? Может ли он позволить себе эдакую роскошь: подставить голову под топор палача и тем самым обречь Алаху на полное одиночество.

Ну-ка, брат, вспомни: какая участь ждет в большом городе в Саккареме юную, неопытную девушку, да еще такую красавицу? Конечно, если ей не посчастливилось и рядом с нею не щетинится ножами, клыками, когтями верный страж – друг, брат, муж, покровитель… или, скажем, раб. На худой конец.

И все же… А куда им идти? Если задуматься, то так получается, что вроде бы некуда. Хотя, конечно, такого, чтобы совсем уж некуда, не бывает…

Одно Салих знал точно: в горы он не сунется. Ни за какими благами.

Однако судьбе угодно было распорядиться иначе.

Прерывая бесконечный спор, Алаха вдруг приподнялась в седле. Всмотрелась в даль, щуря узкие глаза. Ее красивое смуглое лицо вдруг сделалось напряженным.

Салих подъехал поближе.

– Что там, госпожа?

– Не знаю… – медленно проговорила она. Теперь Алаха совершенно изменилась. Только что это был ребенок, застенчивый и заносчивый одновременно, изо всех сил пытающийся казаться старше своих лет. Но стоило появиться какой-то опасности, пусть пока еще очень отдаленной и не вполне внятной, как девочка превращалась в настоящего молодого воина, зоркого, собранного и опасного. Ничего удивительного, что даже Арих вынужден с нею считаться, подумал Салих, глядя, как она осторожно вынимает из колчана лук.

Однако воспользоваться оружием им не пришлось. Во всяком случае, поначалу. Прошло несколько томительных минут ожидания – Алаха, естественно, не соизволила поделиться со своим спутником результатами наблюдений за чем-то неведомым, происходившим вдали. С ее точки зрения, вполне достаточно, если она, Алаха, видит и знает о приближении чужаков. А Салих – он пусть смотрит на госпожу и подражает ей.

Возможно, кстати, она права…

Но вот и Салих уже различал нечто странное… нечто, надвигающееся со стороны гор. А оттуда, по мнению Салиха, ничего доброго исходить не могло. Поневоле он сжался, втянул голову в плечи. Если бы хоть какое-нибудь оружие…

Словно прочитав его мысли, Алаха протянула ему кинжал:

– Возьми.

Он отпрянул.

– Госпожа…

Закон везде один и тот же: раб – безоружен. Оружный уже не раб…

– Бери, бери, – повторила девочка. – Хоть дурное, а подспорье.

И засмеялась, недобро оскалив зубы.

"Нечего раскисать, – подумал Салих, досадуя. – Ишь, возрадовался, садовая голова – оружие она ему доверяет! Как дала, так и отберет. Навек останешься при ней дворовым псом… – И совсем уж некстати пришла другая мысль, перечеркивающая остальные, привычно горькие: – Да лучше всю жизнь за ней, как собака, ходить… чем горделиво шествовать вдали от нее." Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от того, что считал явной нелепицей.

Тем временем то, странное, приближалось. Оно ЛЕТЕЛО. По воздуху. Мерно взмахивали крылья, оперенье сверкало в солнечных лучах, как золотое. Или то было не оперение? Чешуя? Дракон?.. Нет, драконы – это только в сказках. А это…

– Симуран! – воскликнула Алаха. – Хвала Трем Небесным!

Крылатый пес, чья доброта вошла в пословицу. А на спине у него – хрупкий всадник, не вдруг поймешь, юноша или девушка – такое нежное у него лицо. И сложение почти птичье – легкие кости, узкие плечи.

Салиху доводилось слышать о виллинах. Их называли "Крылатыми", хотя на самом деле крыльев у них не было. Крыльями Боги одарили симуранов, которыми виллины пользовались как Бескрылые – лошадьми.

Салих поежился. Он и в самом деле ощутил себя сейчас бескрылым. Тяжеловесным, прикованным к земле собственным несовершенством, мало на что годным.

Алаха широко раскрыла глаза, глядя, как могучий крылатый зверь опускается на траву. От поднятого крыльями симурана ветра рукава и подол ее платья захлопали.

– Никогда прежде… – прошептала она, забывшись при виде великолепного зрелища. – О, как прекрасно!

Да, это было прекрасно: и добродушно покоряющийся всаднику крылатый пес, и сам юноша, который если и отличался от обычного человека, то лишь изысканной красотой тонкого лица и изяществом легких движений. Но когда он заговорил, оба – и Салих, и Алаха – невольно вздрогнули: речь виллина напоминала, скорее, птичью.

Они видели, что юноша чем-то встревожен, но не могли понять причины его беспокойства. А он продолжал настойчиво повторять что-то, указывая на север. Внезапно холодок страха пробежал у Салиха по спине. Он явно почувствовал что-то… что-то непонятное. Только что все было хорошо. Приветливо светило солнце. Симуран, чудесный зверь, лежал на траве. Отдыхая, он раскинул лапы, как самая обычная собака. И только добродушные, умные глаза глядели почти по-человечьи. Да еще крылья…

Но главным для Салиха было даже не эта удивительная встреча. Главное – рядом была Алаха. Обеспокоенная их будущей судьбой, вырванная из привычной обстановки, но здоровая и почти веселая. Салиху хотелось верить: настанет время – и он сумеет сделать так, чтобы эта девочка была по-настоящему счастлива. Пусть не в степи, пусть в городе или в селении. Неважно. Лишь бы хотя бы изредка видеть ее улыбку.

Но вот светлый день словно бы померк, и темная тень ужаса опустилась на душу Салиха. Он не вполне понял, как это случилось. Вскинул глаза и встретился взглядом с ясными, почти прозрачными глазами виллина. Ужас исходил из них.

– Ты что-то видел, крылатый господин? – спросил Салих, стараясь говорить вежливо. Он толком не знал, как следует обращаться к виллинам. В Самоцветных Горах поговаривали, будто там, наверху, живет чудесный вольный народ… Но слишком многое из мрачных каторжных недр казалось недостижимым, и Салих почти не слушал разговоров о "воле". Теперь он жалел об этом.

Виллин не понимал вопроса, заданного на человечьем языке. Слишком бедна речь, отягощенная словами. Он снова и снова посылал к Салиху картину, увиданную им сверху: беда, беда, беда…

– Госпожа, – тихо обратился Салих к Алахе, – мне кажется, Крылатый видел нечто в Степи… Нечто ужасное.

– Я не понимаю его речей, – отозвалась Алаха. Она тоже глядела настороженно. – Мой род никогда не встречался с виллинами. Шаманка говорит, что этого нельзя делать.

– Почему?

– Она не объясняет. Один раз только упомянула, что род ее мужа не любит Крылатых.

– Ее мужа? – Салих был поражен. Насколько он успел понять, Чаха никогда не имела мужа. Девушки в шатре Алахи говорили об этом как о чем-то само собой разумеющемся.

– Не время говорить о тете Чахе, – нетерпеливо оборвала Алаха. – Крылатый что-то хочет сообщить нам… Опасность? Беда?

Она показала на свой лук, на кинжал, который Салих все еще сжимал в руке.

Виллин вдруг приложил узкую ладонь к груди Салиха. Того словно ударило. Он вряд ли смог бы описать свои ощущения.

– Нам лучше пойти в том направлении, какое он покажет, – сказал он Алахе, когда пришел в себя от пережитого потрясения.

Виллин еще раз настойчиво махнул рукой, показывая на северные отроги Самоцветных Гор. "Там".

Ни слова больше не говоря, Алаха села в седло. Салих последовал ее примеру.

Виллин улыбнулся и направился к симурану.

Теперь они двигались на север – втроем. Должно быть, сторонний наблюдатель немало бы дивился, глядя на этот разношерстный отряд: саккаремец, с головы до ног разрисованный шрамами от старых побоев, высокомерная девочка из Степи в ярком шелковом платке, обшитом золотыми монетами, и виллин на симуране, то летевший над головами всадников, то далеко обгонявший их.

Тревога росла. Где-то на севере случилась беда. Вот что хотел передать им виллин. Он звал на помощь. Но сумеют ли они помочь? И что там могло случиться?

Ответ пришел на закате, когда кони стали уставать, а Салих, который вообще был плохим наездником, начал валиться с седла. Виллин внезапно снизил симурана и жестами показал своим спутникам, чтобы они спешились и поднялись по горной тропе. Ни слова не говоря, Салих и Алаха последовали этому совету. Они не знали, какая опасность их поджидает, но виллин, вероятно, знал, что делает.

Отсюда, сверху, степь казалась беспредельной, а люди – крошечными муравьями.

Виллин осторожно тронул Салиха за плечо. Тот поглядел в ту сторону, куда указывал Крылатый, и замер.

Длинная процессия шестововала по дороге. Длинные тени, отбрасываемые горами, накрывали конных и пеших. Всадники на высоких конях, каких не встретишь обычно в степи, ехали шагом. Длинные попоны синего, пурпурного, желтого цвета словно лоснились, облитые красноватым светом заходящего солнца. Кисти и бахрома шевелились на слабом ветру. Одетые в фиолетовые и золотые одежды люди шли медленно, словно на похоронах. Время от времени доносился тихий, мерный бой барабана. Затем показалась телега, влекомая белым быком, разукрашенным лентами и цветами. В телеге стояла молодая женщина. Даже отсюда, со скалы, Салих видел, что она молода и красива. Она казалась чрезмерно тучной и очень высокой, однако черты ее бледного лица были безукоризненны. Огромные черные глаза, неподвижно смотревшие в одну точку, казались безумными. Пышные рыжие волосы были заплетены в шесть кос, перевитых многочисленными пестрыми лентами. В ушах девушки в такт движению телеги качались огромные золотые серьги.

– Она похожа на невесту, – прошептала Алаха. Салих удивленно заметил, что маленькая его госпожа произнесла эти слова едва ли не с завистью.

Виллин смотрел на процессию с болью и ужасом.

– Нет, – проговорил Салих, – здесь творится что-то другое… Взгляни на Крылатого. Он встревожен. Не на шутку встревожен.

– Жертвоприношение, – уверенно сказала Алаха. – Вот что это такое.

– Ты хочешь сказать, что они собираются убить эту девушку во имя какого-то злого божества?

– Такое случается, – пожала плечами Алаха. Она хотела казаться невозмутимой, но Салих видел, как подрагивают ее губы.

– Мы не сможем отбить ее у всех этих людей, – сказал Салих. – Бедняжка обречена на смерть. Все, что мы можем, – это умереть вместе с ней. А это…

Алаха прищурилась:

– Тебе никак страшно?

– Госпожа, – осторожно проговорил Салих, – я всего лишь думаю о том, как уберечь тебя от совершенно ненужного риска.

– О себе лучше позаботься, трус! – фыркнула девочка.

– Я и так забочусь о себе, – ответил он серьезно. – Если ты умрешь, моя жизнь утратит всякую цену.

Он почти пожалел об этих словах, неосмотрительно сорвавшихся у него. Однако Алаха, к счастью, не обратила на них внимания.

– Что же нам делать? – пробормотала она, снова вынимая из колчана лук.

Виллин стремительно протянул тонкую руку, останавливая Алаху. Затем приложил палец к губам и снова указал на долину.

Процессия остановилась. Несколько человек начало ходить по кругу, выпевая без слов какую-то тихую мелодию. Звучала она, как показалось Салиху, зловеще. Девушку сняли с телеги и, обратив лицом к скале, повели куда-то. Вскоре она исчезла из виду – нависающий скальный карниз скрыл ее из глаз.

– Я знаю, – сказала вдруг Алаха.

Салих повернулся к ней:

– Что?

– Я знаю, что здесь происходи, – повторила девочка. – Моя тетка рассказывала когда-то… Это было очень давно. Но я не забыла! Она рассказала только один раз. Никогда больше не повторяла. Иногда я даже думала, что мне это приснилось… Но теперь я точно знаю: Чаха действительно об этом говорила.

– Куда они отвели девушку? – спросил Салих. – Кто они такие?

– Это венуты, – сказала Алаха. Она говорила тихим, монотонным голосом, вызывая из глубин своей детской памяти давнее, пугающее воспоминание. – Мы никогда не смешивали свою кровь с этим народом. Так было заповедано Богами! Венуты – проклятые. Много сотен лун назад один из них оскорбил Кугэдея…

– Кого? – переспросил Салих.

В любое другое время он не отважился бы на такую дерзость – прерывать госпожу посреди рассказа. Но сейчас – и он чувствовал это не хуже Алахи – любое недопонимание, любая неточность могут оказаться роковыми.

– Это предок нашего общего рода, – пояснила девочка и в знак почтения к называемому протянула руку к небу. – Многое о нем говорят, да не все стоит слушать. Однако чти Кугэдея – и он будет милостив к тебе! Он стар и вспыльчив, а иногда падок на лесть, но сердце у него благородное и доброе. Было два брата: от одного пошел наш род, от другого пошел род венутов. А Кугэдей заснул на солнышке, ибо был уже стар и любил понежиться. И вот подкрался к нему козел и начал жевать его бороду – а борода у Кугэдея была длинной-предлинной! Младший брат увидел это и стал смеяться. А Кугэдей проклял жалкого насмешника, и тот превратился в тушканчика. С той поры едва завидит Кугэдей кого-нибудь из пустынных грызунов, так сразу достает из колчана молнию… Так велика его ярость.

Выслушав эту историю, Салих улыбнулся. Алаха гневно покосилась на него, но Салих тут же пояснил:

– Я чувствую, что уже начинаю любить Кугэдея – потому и улыбаюсь, госпожа.

– Тебе же лучше не гневить его, – фыркнула девочка. – Иначе и ты будешь прыгать по пескам, ныряя в норки и таясь от пернатых хищников… Венуты пытаются замолить ошибку своего предка и для того раз в пять лет приводят в горы молодую девушку – самую красивую и благородную из всего народа.

Виллин слегка шевельнулся и коснулся плеча Алахи. Та проговорила:

– Мы успеем спасти ее, Крылатый господин. Поэтому я и позволила себе потратить время на долгий рассказ.

Ни Алаха, ни Салих так и не смогли догадаться, как виллину удалось понять, о чем шла речь. Но он успокоился и снова начал глядеть на простирающуюся внизу долину.

Тихим голосом, почти шепотом, Алаха продолжала:

– Они объявляют ее невестой старика, надевают на нее десятки самых роскошных одежд, обвешивают ее драгоценностями, привязывают к ногам десять пар сапог, а потом везут сюда, в горы.

"Вот отчего она показалась такой полной, – подумал Салих. – Воистину, век живи – век учись. Сколько народов, столько и обычаев. Но почему, милосердные Боги, почему больше половины обычаев такие жестокие? Или, может быть, это ко мне жизнь поворачивается только страшной, отвратительной своей стороной?"

– Они убивают ее? – спросил Салих.

Алаха кивнула.

– Они замуровывают ее в пещере.

Салих почувствовал,как по коже у него пробежали ледяные мурашки. Он невольно представил себе, каково это – оказаться заживо погребенным в могиле. И медленно умирать от жажды и голода, задыхаясь в спертом воздухе…

– Несколько раз мне снилось, будто я – такая девушка, – сказала Алаха, словно прочитав мысли Салиха. Впрочем, это нетрудно было сделать. – Я просыпалась с криком и в слезах, и мать подолгу просиживала рядом со мной, пытаясь меня успокоить.

– Почему же бедная девушка не плачет, не сопротивляется? Неужели она считает, что Богам будет угодна эта жертва?

– Чаха говорила, что венуты опаивают ее какими-то снадобьями. Сейчас девушка почти ничего не понимает из того, что с нею происходит. Оттого она и ведет себя так покорно… Но оказавшись в пещере, она непременно должна очнутся от дурмана. Иначе, по мнению венутов, жертва бесполезна. Невеста старика обязательно должна осознавать, что умирает…

– На этот раз все случится по-другому, – прошептал Салих. Он старался не думать о том, что сейчас происходит возле пещеры, но помимо его воли мороз то и дело пробегал у него по спине.

Если Салиха, обыкновенного человека, к тому же давно очерствевшего душой после всех испытаний, что выпали на его долю, так болезненно тревожила мысль о страшной участи, уготованной ни в чем не повинной девушке, – то, должно быть, какой ужас испытывает сейчас виллин! Салиху доводилось слышать о том, что Крылатые читают мысли… Даже не мысли – они умеют бессловесно воспринимать чувства своих собеседников и зрительные картины, встающие перед их внутренним взором.

Ему захотелось ободрить Крылатого. Коснувшись тонкой руки виллина, Салих едва заметно покачал головой.

– Она не умрет, – прошептал он. – Благодарю тебя, Крылатый господин, за это.

Виллин улыбнулся, и он этой улыбки его прекрасное лицо преобразилось. Оно словно осветилось изнутри потаенным пламенем.

Ждать пришлось недолго. Песни и глухие удары барабана стали громче – процессия покинула горы и снова показалась на степной дороге. "Прекраснейшую чтят из любви, Морану Смерть – из страха", говорят арранты. Салиху невольно вспомнилось это присловье, когда он с высоты скального карниза пытался всмотреться в лица проходивших внизу жрецов. Каковы они, что чтят Морану Смерть? Оставил ли непреходящий ужас перед страшной их госпожой какие-либо следы в чертах их лиц, в выражении их глаз? Но он ничего не смог разглядеть. Отсюда люди, только что совершившие страшное дело, казались самыми обыкновенными. Даже какими-то, пожалуй, скучными.

Да! Вот оно, правильное слово! Именно – скучными. Разве выглядят скучными те, кто принес дары Прекраснейшей? Разве тоска глядит из глаз жрецов Богов-Близнецов? Даже фанатичный, мрачноватый Соллий, о котором Салих предпочитал не вспоминать, – даже он просветлялся лицом, когда заговаривал о чтимых им Божствах.

А здесь… Ни улыбок, ни ожидания радости, ни того особенного света, который иногда вспыхивает в глазах тех, кому довелось только что общаться со своим божеством…

Между тем процессия прошла под самым карнизом. Алаха невольно потянулась за луком.

– Ты только выдашь нас, госпожа, – прошептал Салих. – Пусть их. Пускай уходят. Боги, которые глядят на нас с Вечно Синего Неба, знают, какое зло сотворено этими людьми.

– Стоит ли ждать, пока лопнет терпение Богов? – ответила Алаха почти в голос. На ее лице отчетливо был написан яростный вызов. – У Богов собственные мерки. Для них и сто, и двести лун – не срок… Оттого людям и кажется, что терпение Богов безгранично. Нет, я предпочла бы отомстить своими руками…

– Ты можешь погибнуть, – сказал Салих.

– Пусть! – Алаха решительно схватила лук.

– Остановись, госпожа! Если мы умрем, то умрет и несчастная девушка.

Алаха прикусила губу, нехотя соглашаясь со своим невольником.

– Но мы все равно настигнем их, – прошептала она. – Мы истребим их до последнего человека.

Салих покачал головой.

– Ты благородна, госпожа моя, и любая несправедливость, любая жестокость больно ранит твое сердце. Но разве все венуты виновны перед Богами?

Алаха безмолвно кивнула. Даже теперь, бледная от гнева, с поджатыми губами, она казалась Салиху удивительной красавицей.

– Но ведь та девушка – она тоже из племени венутов, – напомнил Салих.

– Она теперь чужая им, – сказала Алаха упрямо. – Ее народ отказался от нее… Как твой – от тебя, а мой – от меня.

Она выговорила эти слова совсем просто, но заключенная в них горькая правда вдруг поразила Салиха в самое сердце. Он хорошо изведал на собственной шкуре, что такое – быть изгоем, не иметь родичей, не иметь богов своего очага. Никого, кто заступился бы за него перед чужими людьми и чужими Богами.

А теперь еще и Алаха…

Однако предаваться тягостным раздумьям было уже некогда.

Процессия скрылась вдали. Можно было спускаться и начинать поиски пещеры. Салих надеялся, что они сумеют обнаружить ее по свежей кладке.

Но все трое потратили немало времени, прежде чем обнаружили следы страшной усыпальницы для погребенной заживо. И то не столько по кладке – она была положена так искусно, что полностью скрывала могилу от постороннего взгляда, – а благодаря стражнику, выставленному неподалеку от места жертвоприношения.

Первым заметил его виллин. Безмолвно указал рукой. Алаха кивнула и положила на тетиву своего двойного лука длинную стрелу с тонким наконечником – охотничью. Боевых у нее не было.

Один неожиданный меткий выстрел – и воин в желтом шелковом халате, вооруженный кривым мечом, вскрикнув, схватился за правую руку и упал на бок.

Все трое выскочили из засады и побежали к раненому. Салих на ходу вытаскивал из ножен кинжал. Он знал, что раненого венута придется добить – придется в любом случае, иначе он выдаст своему племени освободивших девушку. А венуты, если судить по их страшному культу, который он считали культом Кугэдея, – люди безжалостные и мстительные. Они пойдут по следу и рано или поздно выследят "святотатцев". Салих предпочитал не думать о последствиях подобной встречи.

Первым добежал до венута виллин. Теперь тонкое лицо Крылатого было суровым и сосредоточенным. Он казался похожим на вестника небесных Богов, когда безмолвно кружил возле раненого, словно пытаясь прочесть его мысли или что-то увидеть его внутренним взором.

Стражник в желтом халате корчился на земле и изрыгал самые ужасные проклятия. Лучше бы Алахе их не слышать, подумал Салих. Даже его, каторжника, пробрало отвращение, когда он поприслушивался к речам, которые исторгали из уст раненого боль, ярость, бессилие.

Салих стремительно опустился возле него на колени и приложил лезвие к горлу раненого.

– Где пещера? – отрывисто спросил он. – Показывай, быстро!

Мыча и дергая головой, стражник попытался вырваться. Салих безжалостно ударил его в бок.

– Где? – повторил он. – С тобой церемониться не будут!

Помолчав, венут снова разразился бранью. Салих еще раз ударил его. На этот раз он попал по раненой руке. Венут взвыл нечеловеческим голосом и, побелев, как сметана, откинул голову назад. Он потерял сознание.

Но ответа от него уже не требовалось. Виллин стоял у скальной стены, осторожно проводя по ней пальцами. Салих заметил, что руки у него слегка подрагивают.

Нашел! Услышал ли безмолвный призыв несчастной жертвы, почуял ли сгусток страха, оставшийся здесь? Салих предпочитал не думать о том, каким именно образом Крылатый господин обнаружил гробницу. Главное, она здесь.

Одним быстрым движением Салих перерезал венуту горло и отскочил, спасаясь от хлынувшей потоком крови.

Алаха задрожала от отвращения.

– Мой народ ненавидит кровь, – объяснила она, отворачиваясь и закрывая лицо руками. – Это нечистая смерть. Духи не примут мертвеца, запятнанного кровью.

– Смерть вообще не бывает чистой, – отозвался Салих угрюмо. – Идем, госпожа. Нам больше нечего делать возле этого человека.

– Его мертвая душа придет за тобой, – убежденно проговорила Алаха. – Ты выпустил на волю зло.

– Плевать мне на то, что я выпустил, – Салих уже начал терять терпение, – нужно посмотреть, как разбирается эта кладка.

Им пришлось работать до вечера. Раствор, которым венуты скрепили камни, уже начал застывать. Салих упросил Алаху не портить рук и не ломать ногтей. Девочка хмуро сидела в стороне, наблюдая за тем, как трудятся ее раб и Крылатый господин. Наконец Салих сдался.

– Господин, – обратился он к виллину, – у тебя симуран… Не знаю, как мне просить тебя, не знаю, вежливо ли это. Прости меня, если я оскорбил тебя.

Виллин улыбнулся.

Ободренный этой улыбкой, невольник Алахи сказал:

– Там, внутри Самоцветных гор, работают люди. Они разбивают каменную породу, добывая драгоценные камни… У них есть железные орудия… Ломы, кирки… Без таких орудий нам не освободить бедную девушку.

Крылатый молча пошел к своему симурану. Вскоре всадник и чудесный пес уже летели над горами. В лучах закатного солнца эта картина выглядела такой прекрасной, что Салих едва не разрыдался. Давно уже он не ощущал себя таким счастливым…

***

Виллин вернулся не один. С ним было несколько его соплеменников, таких же тонкокостных, изящных, легких. И таких же нежных и сострадательных. Но самое главное – он привез кирки! Где он добыл их? Побывал ли во глубинах ада, о которых волей-неволей вынужден был вспомнить Салих? Нашел ли там, где обиталище Крылатых? Об этом Салих так никогда и не узнал.

С привычной тоской обхватили руки железный лом. Память тела действует порой куда более властно, чем память разума и даже память сердца. Так ухватка всегда выдаст, к какой работе человек приучен.

А Салих приучен к кирке и лому. Что ж, вот и пригодилась выучка. В несколько приемов сокрушил верхний слой породы. Осторожней, напомнил он себе, там, внутри, живой человек. Насмерть перепуганная девушка.

Но и этому научили его Самоцветные Горы. Не просто разбить камень – так выкрошить породу, чтобы не повредить заключенные в нее драгоценные камни. А та, которую признали в народе самой красивой и самой благородной, – разве не драгоценнее она самого дорогого, самого превосходного самоцвета?

Того, что случилось потом, Салих не мог забыть до самого своего смертного часа.

Отвалился очередной камень, и прямо на Салиха уставилось бледное девичье лицо с широко раскрытыми глазами. И в этих глазах стояла смерть. Она отражалась в них, как в озерах. Выкрашенные серебряной краской брови лоснились, подведенные красным губы едва трепетали – только по этому признаку Салих и определил, что девушка еще жива.

Она задыхалась под тяжестью множества надетых на нее платьев. И каждое – не просто из плотного шелка или добротной шерсти. Нет, они были еще и расшиты камнями, золотыми бусами, тугими лентами, полосками меха, костяными пластинками.

Еще один взмах кирки – и открылась грудь девушки, почти раздавленная множеством ожерелий. Тут были и каменные, и золотые, и две витые гривны – явно взятые либо в бою, либо в обмен у кого-то из более северных народов. Руки, закованные по локоть в браслеты, как в кандалы. Пальцы, не сгибающиеся от множества надетых на них колец…

Перед глазами Салиха мелькали драгоценные камни, золото, дорогие одежды. С каждым новым ударом все новое великолепие представало свету.

– Это настоящая сокровищница, – прошептал Салих, оттаскивая в сторону последний камень. В голове у него мутилось. Одна мысль всплывала и тут же исчезала, уступая место другой, подобно сказочным дворцам, которые возводит волшебник по просьбе героя, – возводит и тут же рушит, чтобы создать новые, еще более прекрасные.

Девушка покачнулась и упала бы на острые камни, если бы виллины не подхватили ее. Тонкие сильные руки поддержали ее и бережно уложили на землю.

Салих отбросил кирку, без сил повалился рядом. Дыхание с хрипом выходило из его груди. Он едва удерживался от того, чтобы расхохотаться – яростно, неудержимо. Несметные богатства! Милосердные Боги, неужели судьба наконец-то обратила к нему свой благосклонный лик? Неужели теперь, после стольких беспросветных лет, настал золотой век? Можно отомстить, можно освободиться от давнего груза, можно… можно наконец стать счастливым!

Последняя мысль выскочила совсем уж неожиданно, и Салих поспешно отмел ее. Он плохо представлял себе, как может выглядеть счастье. Что это за зверь и в каких лесах он водится – этого Салих теперь уж и не ведал.

Он подавил нервный зевок и вдруг всхлипнул – сухо, без слез, одним горлом.

И тут новый звук заставил его забыть обо всем.

Спасенная девушка застонала.

– Она приходит в себя, – спокойно проговорила Алаха.

Но это спокойствие было только внешним. Девочка покусывала нижнюю губу и стискивала пальцы – все случившееся было слишком необычным, чтобы оставить бесстрастным даже ее, дочь и сестру вождей, своенравную избранницу Богов.

Виллины быстро, безмолвно снимали со спасенной одежды и украшения. На земле росла гора шелка, бархата, парчи, золотого и серебряного шитья, поясов, гривен, монист, ожерелий, браслетов, колец…

Наконец девушка осталась в одной рубашке. Под тонким полотном угадывалось совсем хрупкое гибкое тело. Лицо, когда с него стерли краску, оказалось по-настоящему красивым – той красотой, при взгляде на которую человек невольно думает: "Она станет матерью миловидных детей".

И все же при виде "невесты старика" Салих с удивлением понял, что – будь его воля – он вряд ли захотел бы ее в жены. В самых отдаленных, в самых дерзновенных своих мечтаниях совсем иной видел он и жену свою, и детей. Были они небольшого роста, темноволосы, скуласты, с широко расставленными глазами – вечно прищуренными под тяжелыми веками…

Виллины и Алаха о чем-то разговаривали. Вернее, пытались разговаривать. Девочка плохо понимала, чего они добиваются. Салих вдруг забеспокоился. Ему показалось, что вся эта гора драгоценностей вдруг исчезнет по мановению какого-нибудь злого духа. Или что Алаха отдаст все это виллинам. Маленькая госпожа или не понимала, какое огромное сокровище оказалось вдруг, по воле слепого случая, у нее в руках, или же готова была расстаться со всем этим из гордости.

Салих прикусил губу. Сейчас он готов был пойти на что угодно, лишь бы завладеть драгоценностями.

Но виллинов, похоже, мало интересовали золото и камни. Не беспокоились они и из-за шелковых одежд. Их тревожило одно: судьба спасенной девушки. Та уже распахнула глаза, в ужасе осматриваясь по сторонам.

Заметив рядом симуранов, она вдруг рванулась и закричала. Ее удержали, ласково, но настойчиво.

Алаха холодно усмехнулась, глядя, как обмякает пленница, как слезы подступают к ее глазам, как бурные рыдания наконец вырываются из ее груди.

"Святы Близнецы в обоих мирах! – прошептал Салих себе под нос. Он не верил в двухцветных братьев, как не верил, впрочем, ни в каких Богов, но сейчас вдруг, сам не зная почему, призвал их на помощь. – Благословенные Братья, что же нам делать? Что я сам, дубина бессердечная, делаю? Потерял голову, увидел золото – и забылся. Бедная девочка, ей сейчас похуже, чем мне тогда, в тот день, когда я, прикрываясь вашим именем, выбрался из Самоцветных гор…"

Он решил вмешаться. Встал, перешагнул через рассыпанное по земле золото. Опустился перед рыдающей девушкой на колени.

– Тише, тише, красавица, – проговорил он. – Будет тебе.

– Кто вы… кто вы… – повторяла она, задыхаясь. – Зачем, зачем… Старик прогневается…

– Старик и без того, небось, на вас гневается, – успокоил ее Салих. Он говорил нарочито грубо. – Вишь, придумали: хоронить заживо самую красивую девушку! Неужто такой он зверюга, этот ваш старик?

– Не богохульствуй… – прошептала девушка.

Салих только рукой махнул.

– Что нам теперь делать? – спросил он, толком даже не зная, к кому обращается – к своей госпоже, к виллинам, к себе самому или к Богам. – Взять ее с собой? Оставить у Крылатых? И как поступить со всем этим барахлом?

– Здесь собраны великие ценности, – проговорила Алаха, и у Салиха отлегло от души. Значит, она все-таки понимает… – Не тебе, раб, называть их "барахлом". По правде сказать, ты и тысячной доли этих богатств не стоишь…

– Это правда, – признал Салих.

Крылатые переглянулись. Один из них осторожно заговорил, подбирая слова человечьего языка – видимо, немногие, которые знал:

– Берите все. Уходите. Опасность…

– Вы не хотите взять хотя бы немного? – спросила Алаха. Она сделалась чрезвычайно деловитой. Такой хватки Салих у нее не ожидал. Словно всю жизнь торговала в лавке и действительно знала цену вещам.

Виллины переглянулись. Потом один из них выбрал тонкое колечко, второй взял нитку жемчуга, третий – изящную золотую гривну. Они брали эти вещи так, как берут грошовые сувениры, – просто на память о событии или встрече.

– Остальное – вам, – пояснил один из них.

Салих задохнулся, почувствовав в горле ком.

Алаха вежливо поблагодарила их и махнула своему рабу, чтобы он увязывал вещи в одеяла.

– Что мы будем делать с девушкой, госпожа? – быстро задал вопрос Салих.

Но оказалось, что у Алахи и на этот счет готово решение.

– Она поедет с нами, раз Крылатые не хотят брать ее с собой. Венуты могут вернуться, хотя бы для того, чтобы сменить часового. Им не следует знать, в какую сторону мы направились, поэтому пойдем через перевал. Крылатые проводят нас. А она… – Алаха бросила на девушку быстрый взгляд, как показалось Салиху, недобрый. – Если она попадет к венутам в руки, они убьют ее за святотатство. Да еще выведают о нас – кто мы, куда направлялись, сколько нас, как вооружены… Так что самое верное – взять ее с собой и не спускать с нее глаз.

– Старик покарает, – подала голос девушка.

– Тебя никто не спрашивает, – оборвала Алаха. – Мой раб возьмет тебя в жены.

Салих выронил тяжелый золотой браслет и попал себе по ноге.

– Как я могу взять ее в жены, госпожа? – Он понял, что в горле у него пересохло.

– Ей нужна какая-нибудь защита, – невозмутимо объяснила Алаха. – Вот ты и будешь ее защищать.

– Я ТЕБЯ должен защищать, госпожа.

– Я не желаю обсуждать свои решения с невольниками, – высокомерно произнесла Алаха.

– Госпожа, это невозможно. Она – свободная девушка.

Алаха дернула углом рта.

– Ну так и ты будь свободен, Салих! Перед всеми Богами объявляю: ты, стоивший мне шесть монет с моего головного убора, – ты, Салих, неведомо чей сын, будь свободен и ступай от меня на все четыре стороны!

Салих побелел, как молоко.

Медленно выпрямился. Отодвинул ногой узел с драгоценностями. Приблизился к маленькой своей госпоже. Та гневалась – раздувала тонкие ноздри, покусывала губы, пухлые, как у ребенка, щурила и без того узкие глаза. Ресницы встопорщила, подумал Салих. Сердце у него упало куда-то в живот. Было и страшно, и весело.

– Повтори, госпожа, свои слова. Повтори их перед всеми!

– Ты мне не нужен больше, Салих. Ты свободен. Забирай эту девку, возьми часть драгоценностей – и убирайся.

Он подошел к ней вплотную. Подняв голову, она смотрела на него неотрывно. Салих удивленно заметил, что Алаху трясет от ярости.

– За что ты гонишь меня, госпожа? – спросил он совсем тихо.

– Я тебя не гоню! – заносчиво ответила она. – Оставайся, если хочешь!

– Спасибо, – сказал Салих. Он повернулся к ней спиной и снова взялся увязывать вещи. Времени было в обрез.

Глава пятая

ДОМ В МЕЛЬСИНЕ

Когда выбор невелик – между веревкой и удавкой – выбирают все-таки веревку… Что ни говори, а предмет куда более мирный. И не только для смертоубийства сгодится, но и для вполне мирных целей.

Вот и у Салиха выбор оказался куда как невелик: либо идти за перевал – и тогда непременно зацепишь Самоцветные Горы, как ни рвется душа прочь, подальше от этого страшного места, либо держать путь в Степи… Но в степях – венуты, разъяренные содеянным. Ведь, по их разумению, поступок Салиха и виллинов – истинное святотатство. Такое, за которое не отомстить – преступление, а мстить – не до первой крови, до последней. Покуда вся на землю не вытечет…

И потому согласился Салих с виллинами: идти в горы. А оттуда – в Саккарем и Мельсину.

Спасенная девушка, отпоенная горячим молоком, постепенно приходила в себя. Особо долгие церемонии разводить с нею было некогда: погоня могла начаться с часа на час. Поэтому ее только накормили и переодели в удобную для путешествия теплую одежду, а остальное оставили на потом.

Она назвала свое имя – Одиерна. Поначалу казалась застенчивой и молчаливой. Но это – поначалу; уж кто-кто, а Салих слишком хорошо знал: не след судить о человеке, покуда тот несчастен и унижен. Сколько раз бывало: появится у хозяина новый раб, и тихоня-то он, и задушевный человек, так и хочется такого пожалеть, сделать за него лишнюю работу, отдать лишний кус хлеба, лишь бы, сердечный, улыбнулся… А пройдет неделя-другая, поуспокоятся раны, поутихнет страх, пообживется человек на новом месте – и куда только подевался прежний тихоня? Наглец, так и норовящий сесть тебе, мягкотелому болвану, на шею…

Алаха Одиерну невзлюбила. С первого мгновения, как увидела. Видать, и вправду была "невеста старика" чересчур хороша. Да только не Салиху о том судить, если шипом в сердце вошла ему другая. И, кажется, навсегда. Глазами любви на все глядел и оттого видел и людей, и вещи немного не такими, какими они казались всем остальным.

Но об этом никто, и первая – Алаха – знать не должен.

Простились с виллинами уже за перевалом. Тяжко груженные кони ступали медленно, осторожно. Алаха ехала верхом. На этом настоял Салих. Степнячка плохо ходила пешком. Уж конечно, гордая дочь вождей ни за что не призналась бы в том, что ступни ног, натруженные за день, болят так, что не дают заснуть. Не показала бы кровавых мозолей. И шла бы вровень со всеми, да еще не хромая. Но только всего этого не требовалось. И оттого ехала маленькая госпожа на лошади – легкая ноша, почти невесомая.

А Одиерна шла пешком. Она тоже неважным оказалась ходоком, но для нее уж коня не нашлось.

Потому что расстаться с сокровищами венутов, которые те предназначали в приданое "невесте старика", Салих ни за что не желал.

***

Дом купили на окраине Мельсины. Как боялся Салих встречи с родным городом! Думалось: увидит эти улицы с глухими стенами домов, эти глиняные заборы и бегущие вдоль заборов каналы, глянет на зацветающие по весне кусты с щедрой россыпью желтых, розовых, белых цветов, появляющихся еще до листьев – и оборвется в груди сердце, не выдержит тяжести давних, детских воспоминаний.

Но ничего этого не случилось. Они вошли в город под вечер. Девушки закутались плотнее в плотные шерстяные покрывала, чтобы не привлекать ничьего внимания. А кто вызвал бы большее любопытство – красавица Одиерна, желанная добыча для любого торговца рабами, или своенравная Алаха – тут уж трудно предугадать. Салих предпочел бы не рисковать.

Ни одна из девушек никогда не бывали в городе. При виде высоких стен, прочных домов, каменных и кирпичных, обе невольно жались к своему спутнику. Алаха, не переставая, бормотала под нос какие-то охранительные молитвы. Не то к своим Бесноватым взывала, не то ворчала на Небесного Стрелка – того самого старика, из-за которого, по ее мнению, они оказались в этом странном месте, похожем на ловушку.

Салих поневоле вынужден был взять на себя главенство их маленьким отрядом. Не говоря уж о том, что в Саккареме не слишком-то прислушивались к женщинам. И оттого, сохраняя глубочайшее почтение к Алахе и держась подчеркнуто вежливо с Одиерной, он ловко распоряжался всеми делами – и вечером, на постоялом дворе, где остановились путники, и утром, когда выспрашивал, имеется ли в городе небольшой дом на продажу.

Именно Салих настоял на том, чтобы скрывать не только лица девушек, но и всякий намек на истинное их богатство. Расплачивался прижимисто, ворчал над каждой монеткой и ушел в город, сопровождаемый неодобрительными взглядами харчевника. Скупердяев никто не любит, а коли ты бедняк – так не ночуй под крышей, не столуйся в приличном месте. Так считал этот почтенный господин.

И был, конечно, прав.

Да только Салих – не бедняк и не скупердяй. Салих – богач. И очень, очень осторожный богач…

За заботами о своих спутницах, да и о своей безопасности тоже, за тревогой о драгоценностях и одеждах, спрятанных в тюке, увязанном в простое дорожное одеяло, – за всем этим Салих совершенно позабыл старую свою боль.

И только оказавшись на базарной площади – ударом! – вспомнил.

Ничто не изменилось здесь с тех пор, как маленький мальчик, держась за отцовскую руку, вышел из родного дома… как оказалось – в последний раз. Все так же кипел торг, все так же прилавки и открытые уличные лотки, выставленные везде на прилегающих к площади улицах, ломились от изобилия и разноцветья товаров. Все те же, казалось, лица были у купцов и перекупщиков, у солидных покупателей и домашней прислуги, бойко выбирающей из корзины пучок зелени к обеду…

Все те же голоса, все те же зазывающие выкрики: "Сладкие булочки!", "Земляника, земляника!", "Вяленая ры-ыба! Вяленая ры-ыба!". Все те же одуряющие запахи: пряности и зелень, сладости, благовония, нагретая на солнце медь кувшинов, пахнущие пылью изделия гончаров и какой-то сладковатый, всегда казавшийся таинственным запах новой ткани, скатанной в большой рулон…

Чтобы справиться с волнением, Салих вынужден был остановиться, закрыть лицо руками. Но запахи окружали его со всех сторон, властно вторгались в ту область воспоминаний, которая, мнилось ему – глупому! – давно уже была закрыта для внешнего мира. У него закружилась голова, и чтобы не упасть прямо на мостовую, он взялся рукой за стену дома.

– Тебе нехорошо, почтенный?

Не отнимая ладоней от лица, Салих молча покачал головой.

Но сострадательный прохожий не уходил. Так и стоял рядом, пристально всматриваясь в странного человека, который вот-вот упадет без сознания прямо посреди базарной площади.

– Нет, почтенный, я вижу, что ты болен, – повторил прохожий. – Не нравится мне, какой у тебя цвет лица.

– Какой? – глухо спросил Салих.

– Там, где ты не прячешься за ладонями, я вижу сплошную белизну… Не бойся меня. Если ты болен, я попытаюсь тебе помочь.

– Я здоров, – тихо проговорил Салих. – Оставь меня в покое, добрый человек. Я верю в твои благие намерения, но вовсе не нуждаюсь в твоей помощи.

– Как знать? – тут же возразил прохожий. – Кто из нас может на самом деле знать, нуждается ли он в помощи? Если уж на то пошло, все мы – брошенные родителями дети, странники в этом великолепном, парадоксальном и иногда чрезвычайно недобром к людям мире…

Салих понял, что наскочил на философа. И, что было куда хуже, – на философа, который откровенно скучал без собеседника.

– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, – еще раз сказал Салих.

– Иные боятся сознаться в болезни, – понизил голос болтун, – потому что, по распоряжению городских властей, всех хворых, из опасения повального бедствия, высылают за пределы городских стен. Ну, не всех, конечно. Только тех, у кого нет ни кола ни двора. Остальные лечатся… А кое-кого подбирают жрецы из Дома Богов-Близнецов…

Салих наконец опустил руки. Дольше стоять с закрытым лицом было просто глупо.

И едва не поперхнулся.

Прямо перед ним стоял и широко улыбался брат Гервасий.

– Мне так и показалось, что это ты, нечестивец, – произнес Ученик Близнецов. – Ну и ну! Меня учили, что всякий день начинается с чуда – солнечного восхода. Но когда он еще и продолжается удивлением – вот тут стоит призадуматься!

– Мир тебе, брат Гервасий, – сказал Салих. И поклонился.

Он старался держаться спокойно и вежливо, выказывая почтение к возрасту и сану собеседника. Но на самом деле сердце его упало. Ему было страшно. А что если Ученик заявит свои права на него, Салиха? Мол, этот человек – невольник, принадлежавший Дому Близнецов… Или еще что-нибудь в этом же роде, если не похуже. Ведь здесь, в городе, Алаха вряд ли сможет его защитить.

И ни один судья не станет слушать человека с рудничным клеймом на плече. Не говоря уж о других отметинах прежней, далеко не простой жизни Салиха при разных хозяевах.

Брат Гервасий, похоже, даже не подозревал о том вихре отчаянных мыслей, что проносился в голове у случайно встреченного знакомца.

– Я рад, что ты цел и невредим, – сказал старый Ученик. – Мой коллега, брат Соллий, правда, высказывался в твой адрес несколько резковато при последней нашей встрече… Но Соллий молод и многому еще научится. У него вся жизнь впереди… Как и у тебя, друг мой.

"Друг мой… " – растерянно подумал Салих. Теперь он чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

– Я… рад нашей встрече, господин, – выдавил он первое что пришло на ум.

Брат Гервасий рассмеялся.

– Ты напуган – только вот чем?

Салих покачал головой.

– Слишком уж все неожиданно…

Он решился: поднял голову и посмотрел старому жрецу прямо в глаза. Он сам не знал, что ожидал в них увидеть, – но встретил лишь прямой, открытый взгляд. И в груди потеплело, а горло вдруг перехватило. Я дома, подумал он неожиданно. Я в Мельсине – я дома…

– Где твоя маленькая хозяйка? – продолжал расспрашивать его брат Гервасий. – Неужели ты сбежал от нее?

– Нет… Она здесь, в Мельсине.

– Должно быть, бедная девочка страдает среди этих каменных громадин. Она привыкла к открытым пространствам Вечной Степи – город должен представляться ей западней.

– Так и есть, – признал Салих, – но выбора у нас не было…

Старик поглядел на него усмешливо.

– Скажи мне, нечестивец: стал ли ты наконец свободным человеком? Или до сих пор числишь себя среди рабов?

– Стал… Да, наверное, стал, – вздохнул Салих. – Свобода приносит с собой новые заботы, более тяжкие.

– Ничего, она того стоит. Послушай моего совета: ничего не бойся. Если будет надобность – приходи в Дом Близнецов. Думаю, я смогу тебе помочь.

Он хлопнул Салиха по плечу, как равного, и повернулся уже, чтобы уйти.

– Господин… Брат Гервасий! – позвал его Салих.

– А? – Старик обернулся, прищурился. – Что тебе, нечестивец?

– Не говори никому, что встретил меня в Мельсине… пожалуйста.

Салих покраснел.

Брат Гервасий тихонько засмеялся.

– Ты все еще чего-то боишься… Ладно, нечестивец. На этот счет можешь быть спокоен. Никому не скажу. Но ты помни: будет беда – зови. Спасать таких болванов, как ты, – мое призвание…

И он ушел – растворился в толпе, оставив Салиха в полном недоумении.

Эта встреча, однако, оказала на него и благотворное действие. Салих встряхнулся, отмел на время все воспоминания в сторону – и занялся делом. Спустя некоторое время он уже свел нужное ему знакомство в меняльной лавке и, сопровождаемый вертким болтливым приказчиком, шел смотреть дом – "приличный небольшой домик на окраине, в тихом месте, – как раз такой, как нужен господину".

Здесь все называли его "господином". Конечно, раз он готов платить немалые деньги за покупку. И как вообще прикажете именовать человека, который вознамерился приобрести в собственность не что-нибудь, а дом?

И оттого холодок страха – уж больно невероятным выглядит все происходящее! – то и дело пробегал у него по спине.

Дом Салиху понравился. Действительно небольшой, уютный, с маленьким зеленым двориком. И даже с фонтаном – правда, теперь засоренным. Приказчик уверял, что прочистить его – дело нескольких дней.

Бывший владелец просил не так дорого, как поначалу опасался Салих. Но вот и в цене сошлись, и деньги за несколько браслетов и гривен были выручены – Салих объяснил, что продает приданое своей второй жены – и в присутствии двух почтенных, достойных доверия свидетелей заключили сделку, – и стал бывший невольник владельцем своего собственного дома.

Счастье это было невероятным и оттого тревожащим. И – как слишком хорошо знал Салих – очень шатким. Малейшее дуновение ветра могло его развалить…

***

Перебрались в новое жилище в тот же день. Салих спешил увести девушек с постоялого двора. Все ему казалось, что какая-то опасность им грозит. Впрочем, чутье зачастую его обманывало. Зато никогда не обманывало давнее, кнутом вбитое, крепкое недоверие к людям. От людей подальше, к печке поближе – вот и все, чего ему хотелось.

Алаха вела себя странно. Непривычно. Подавленно молчала, глядела себе под ноги. Усвоила какую-то мелкую, семенящую походку – как ходят здешние женщины, когда на голове несут полный воды кувшин. В разговоры не вступала. Все смотрела куда-то в сторону, отводя глаза, точно боясь заплакать.

Одиерна – та вообще жалась по углам. Все ей было страшно, от всего вздрагивала, как пойманная птичка.

И ни одна не желала работать по дому…

Нет, не таким представлялся Салиху в самых безумных мечтах СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ДОМ. Не таким! Виделся ему и очаг, и выпекающиеся на кухне лепешки, и тушеное мясо, и острый соус, и пучки резко пахнущей зелени… Все это можно было купить на рынке и кое-как приготовить собственными руками. А потом? Сидеть в одиночестве и молчании, обмакивая мясо в соус, заворачивая его в лепешку, жевать, не чувствуя вкуса?

Для чего ему дом, если нет хозяйки? Нанять прислугу? Нет уж. Он сам себе прислуга. И Алахе – тоже. А Одиерна… Замуж бы ее выдать, что ли. Одна только беда с нею.

***

Так минула неделя, за ней потянулась другая. И день ото дня становилось все хуже и хуже. От такой болезни никаким лекарством не исцелишься. Да и слова-то такого нет, чтобы хворь, одолевшую и Салиха, и двух его спутниц, назвать по имени и тем самым изгнать за порог. Кого на помощь покликать? Каких Богов? Может, Бесноватые пособят?

Может, и пособят… а скорее всего – нет.

Салих был близок к отчаянию.

В сумерках сидел он один на пушистом ковре, оставшемся от прежних хозяев, – те продали дом почти со всей утварью, за что Салих заплатил чуть дороже, чем намеревался. Лампу не зажигал – незачем. Вечер принес с собой прохладу и тишину. Да, тихая окраина, как и было обещано. Салих горько усмехнулся. Слишком тихая, на его вкус. Не звенели в доме голоса, не раздавались песни. И Алаха, как подстреленная лань, где-то прячется…

– Господин!

От этого обращения, произнесенного тихим грудным голосом, Салих подскочил.

– Кто здесь?

– Я, Одиерна…

Салих перевел дыхание.

– Зажги свет, – приказал он почти сердито.

Девушка нашла лампу. Вскоре дрожащий огонек озарил прекрасное юное лицо. Глазищи-то, подумал Салих, ведь как озера глазищи… И ресницы пушистые. И губы, как изогнутый лук. А шея тонкая, нежная… За что только такая красота пропадает?

– Садись, Одиерна, – показал он на ковер рядом с собой.

Она тихонько устроилась напротив, смирно сложив руки на коленях. И опять молчком.

– Говори, раз пришла, – сказал Салих.

Она посмотрела на него с опаской.

– Знать бы мне, господин… – начала девушка и вдруг разрыдалась.

Салих растерянно смотрел на ее слезы. Никогда еще на его памяти она не плакала. Только в первый раз, может быть, когда они с виллинами избавили ее от страшной участи. А потом – ни-ни. Ни когда он заставил ее пройти пешком весь путь по горам. Ни чуть позднее, когда они заблудились и несколько дней голодали. Ни на постоялом дворе в Мельсине, когда будущее представлялось неясным, а настоящее таило в себе угрозу.

И вот теперь, когда все опасности, кажется, позади – плачет навзрыд, захлебывается слезами.

– Что ты… Что с тобой, Одиерна? – Салих и сам почувствовал, как нелепо прозвучал вопрос. И какой грубый у него голос…

Она пала головой в колени. Замолчала на миг и вдруг тихонько простонала – так жалобно, что Салих невольно сорвался с места, схватил ее за плечи и встряхнул.

– Что с тобой, Одиерна? Что случилось? – повторил он. – Говори же, говори!

– Зачем… Зачем вы только отобрали меня у старика? – задыхаясь, выговорила девушка. – Госпожа меня ненавидит! Целыми днями глядит горящими глазами и губы покусывает… Сведет она меня со свету! А ты, господин, ты…

– Какой я тебе господин! – вырвалось у Салиха. – Сговорились вы, что ли, мучить меня! Алаха выкупила меня у людей, готовых свести меня обратно на каторгу, в рудник…

– Куда? – Девушка так и застыла у него под руками.

Салих прикусил губу. Он уже забыл, как действует на нормальных людей всякое упоминание о рудниках Самоцветных Гор.

– В рудник, в Самоцветные Горы, – еще раз сказал он. – Будто ты не знала…

– Нет…

Теперь она смотрела на него с ужасом. Да, конечно. Каторжник, преступник. Убийца, наверное. А она, нежная и прекрасная, ночевала с ним под одной крышей, ела из его рук, когда была еда, пила из одной чашки… "Господином" называла…

Салих усмехнулся.

– Неважно. Не знала – так теперь будешь знать.

– А госпожа… Алаха, она знала?

А, вот что тебя, красавица, беспокоит! Салих улыбнулся еще шире.

– Да. Алаха – знала. Говорю тебе, она избавила меня от худшей участи…

Одиерна вздохнула.

– Ах, все равно…

Салих выпустил ее, и девушка чуть отодвинулась.

– Ну так что, Одиерна, для чего ты пришла сюда?

– Мне страшно, господин… Алаха молчит и точит злобу, в доме больше никого нет, а с тобой не поговорить – ведь ты занят…

– Напрасно ты так долго мучилась в одиночестве, – сказал Салих. – Я всегда нашел бы для тебя время.

– Благодарю тебя. Я хочу сказать: венуты не оставят меня в покое. Рано или поздно они выследят нас. Ты продал драгоценности – ты правильно поступил, господин, избавившись от них. Но выпустив их из рук, ты бросил их в мир. Люди моего племени упрямы. Они будут искать, пока не найдут.

– Ты заметила что-то подозрительное? – быстро спросил Салих.

– Нет…

Она права, подумал Салих. Надо было продать драгоценности в другом городе. И бежать оттуда как можно скорее. Глупо покупать дом в Мельсине. Это слишком близко к Степи. Венуты выследят их.

Да – но в Мельсине у Салиха было еще одно дело… То самое, ради которого он оставался жить все эти бесконечные годы. И покинуть Саккарем, не завершив его, Салих не мог.

***

Встретиться с Алахой удалось лишь на следующий день. Салих застал ее во дворе. Она сидела возле засоренного фонтана и мрачно бросала в маленький бассейн комочки глины. Завидев Салиха, она яростно сверкнула глазами.

Он остановился в нескольких шагах перед ней.

– Доброе утро, госпожа.

Алаха вскочила и вся словно взорвалась:

– Брось притворяться смиренником, ты, неблагодарный вонючий пес! Ты, грязный раб! Я прилюдно отпустила тебя на волю, чтобы только не видеть твоей гнусной хари! Зачем ты увязался за мною?

Салих молчал. Такой он маленькую госпожу еще не видел. А она кричала, позабыв себя:

– Я заступилась за тебя перед жрецами! Перед этими почтенными людьми, которых ты обманул! Дрянь, мерзавец! Лучше бы тебе сгнить на каторге!

– Наверное ты права, – спокойно отозвался Салих. – Коли все так, то незачем мне и жить…

Теперь она наступала на него, в ярости притоптывая маленькими босыми ногами.

– Ты завел меня в эту ловушку! Мы сидим тут, как в западне, и ждем смерти! Все здесь пропахло гнилью и гибелью! Все здесь разлагается заживо!

Он опустил голову. Девочка страдала без своей степи. Но все это время она кое-как скрывала свои чувства, и Салих даже не догадывался об их силе и глубине.

А напрасно…

– Я ненавижу тебя! Ненавижу этот город, этот дом! Все, все здесь мне ненавистно! – выкрикнула Алаха.

– Прости, – тихо сказал Салих.

Она подошла к нему вплотную и несколько раз ударила по щеке – с размаху, изо всех сил, так, что в ушах зазвенело.

Салих поймал ее за руку.

– Что ты делаешь?

– Пусти! – прошипела Алаха, вырываясь, но он держал ее крепко.

– За что ты бьешь меня, госпожа? Может быть, я поступил дурно – прости. Лучше у меня пока что не получается…

– Ты… держишь меня здесь в плену, – сказала Алаха.

От неожиданности он выпустил ее.

– Как – в плену? В своем ли ты уме, моя повелительница?

– Как ты смеешь, ты… ты… навоз, червяк, животное!

Она осыпала его оскорблениями, а он слышал только одно: Алахе было нестерпимо больно. Молча он опустился перед ней на колени. Она замолчала.

– Что же ты? – спросил Салих. – Брани меня, бей! Я заслужил.

Алаха резко повернулась и убежала в дом. Чувствуя себя полным дураком, Салих уселся на траве перед засоренным фонтаном и бросил в зацветшую воду очередной комочек глины.

***

– Что тебе нужно, дитя? Откуда ты взялся?

Арих говорил сердито: мало радости болтать посреди степной дороги с неведомо откуда выскочившим перед лошадью мальчиком лет десяти. Да еще в присутствии друзей – молодых удальцов, скорых на насмешку.

Мальчик же действительно точно из-под земли явился. Или с неба упал. Только что только ковыль серебрился под ветром – и на тебе: стоит мальчишечка, глаза быстрые, как стрелы, черные, рот от уха до уха, длинные волосы заплетены у висков в тонкие косицы, стянутые серебряными шнурами. Сапожки на нем расшитые звездами, мягкие, для ходьбы негодные. Между тем, сколько Арих ни оглядывался, лошади, на которой мог приехать странный ребенок, так и не углядел. Убежала, должно быть.

Надвинулся на ребенка конем, пугая. А тот и не испугался. Откинул голову назад, засмеялся. И прилюдно спросил, ничуть не выказывая почтительности к столь великолепному воину:

– Ты, верзила! Ведь ты – Арих, тут нет ошибки?

Вот так. Прямо в лоб. "Арих".

– Слыхал я это имя, – отозвался Арих уклончиво. А у самого руки так и чесались прибить мальца. Да нельзя: свои же друзья засмеют. Скажут: с пацаном воевать взялся. – А ты где его слышал?

– Ветром донесло, – дерзко заявил мальчишка. – У всех оно на слуху, о преславный!

Что за несчастливая судьба! Сперва родная сестра, теперь какой-то мальчик в богатых сапожках…

Рука сама потянулась к рукояти меча. В последний только миг остановилась, отдернулась: еще только не хватало зарубить маленького!

– Кто растил тебя? – сказал Арих.

– Дедушка. – И улыбается широко и весело. Забаву себе сыскал!

– Передай своему дедушке: пора, мол, тебе, старче, на покой. Из последнего ума выжил, да и того, видать, немного имел. Разве это воспитание?

– Да-а? – лукаво протянул мальчик. – Ну так поведай мне, дураку, а я уж передам своему глупому дедушке.

Ох, как не нравился Ариху этот мальчик! Что-то нехорошее в нем чудилось. Но отступаться поздно. И потому сказал Арих:

– К старшему почтение выказывай. Меньшого не обижай. Везде блюди справедливость. Рука должна быть твердой, взгляд – ясным, речь – правдивой. Так учили меня, а до меня – моего отца, а до моего отца – моего деда…

Мальчик поклонился, мотнул косичками.

– Непременно передам деду. Пусть порадуется старик, пусть повеселится.

Слова прозвучали довольно двусмысленно, но Арих решил не обращать на это внимание. Он уже понял, что мальца не переспоришь. Не везло брату Алахи в словесных поединках в последнее время.

"Острый язык – оружие слабых телом", – подумал он себе в утешение. И произнес, наклоняясь с седла:

– Ты, видать, заплутал в степи, а лошадь твоя убежала, маленький хаан. Я отвезу тебя в свою юрту, а после дам знать твоему отцу.

– Ай-ай! – закричал мальчик. – Далеко мой отец! Дай лучше знать моему деду!

– Да хоть бы и деду… – проворчал Арих, втаскивая мальчишку в седло. – Глуп ты со своим дедом, как я погляжу. Право слово, никого еще глупее тебя я не видывал! А ну как наскочил бы ты в степи на недобрых людей? Схватили бы тебя, связали – поминай как звали, никто бы никогда и не нашел такого красивого мальчика…

– А я на добрых людей наскочил? – поинтересовался мальчик, удобнее устраиваясь позади Ариха.

– Увидишь, – фыркнул Арих.

И тут незнакомый мальчишка поразил его чуть ли не в самое сердце:

– Отвези меня лучше не в свою юрту, а в юрту твоей тетки Чахи…

Арих так и замер. Не обманули предчувствия – не простой это ребенок. И НЕ БЫЛО С НИМ НИКАКОЙ ЛОШАДИ! Точно – с неба свалился или из-под земли выскочил… Вишь – сразу о шаманке спрашивает.

– Откуда тебе знать Чаху?

– Кто же не знает Чаху? – удивился мальчик. Похоже – искренне удивился. – У нас ее всякий знает…

– Где это "у нас"? – совсем уж рассердился Арих. Надоели ему эти загадки!

– У нас, – повторил мальчик. И вдруг погладил Ариха по спине: – А ты не можешь ехать быстрее?

***

Чаха смотрела на гостя молча. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она даже моргать, кажется, забыла. Точно изваяние стояла на пороге. Ее шаманское одеяние, расшитое бахромой и перьями, – и то казалось живее шаманки. Ветер трепал подол и рукава, заставлял шевелиться бахрому, трогал мягкими невидимыми пальцами волосы женщины и длинные полоски выделанной лошадиной кожи, свисающие с ее головного убора. И только темное лицо Чахи оставалось точно высеченным из камня.

Мальчик тоже замер. Расставил в стороны руки, словно хотел поначалу обнять шаманку, а затем передумал. Испугался или просто не посмел. Рот приоткрыл. Куда только подевались и улыбчивость юного насмешника, и острый его язычок, и веселый нрав! Даже дурные манеры забыл.

Потом Чаха подняла голову и посмотрела на Ариха – тот сидел на лошади, наблюдая за теткой и ее странным гостем. Ждал чего-то.

– Ступай, Арих, – сказала шаманка. – Добро. Спасибо тебе.

Арих молча отвернул коня и умчался. Он чувствовал себя обманутым и разозленным.

А Чаха даже внимания на это не обратила. Меньше всего сейчас ее занимали настроения ее буйного племянника.

– Ну, – сказала она, обращаясь к мальчику, – здравствуй, Хурсай…

Тихо ступая по пыли своими роскошными мягкими сапожками, мальчик приблизился к Чахе, задрал к ней голову. Она наклонилась, взяла его на руки.

– Какой ты стал большой… Какой ты стал красивый, Хурсай…

– Мама… – выговорил мальчик. И заплакал, уткнувшись ей в плечо.

***

Вот уж о чем никто не знал, так это о тайном браке Чахи. Келе, который исцелил ее от смертельной болезни и научил шаманскому искусству, посещал Чаху в черной юрте, куда не осмеливались заглядывать люди. Чаха не боялась, что кто-нибудь случайно застанет у нее духа-аями: люди боялись встреч со смертью и избегали навещать умирающих. А о том, что угасающая дочь вождя еще жива, они узнавали по тонкой струйке дыма, поднимающейся над юртой.

Полная луна с тех пор умерла и после трех дней отсутствия вновь начала набирать силу. Келе приходил каждый вечер. Он приносил с собой свежие пшеничные лепешки, источающие дивный аромат, свежие фрукты, мясо, кислое молоко в кожаных баклагах. Они ели и валились на вытертые шкуры, служившие Чахе постелью. Иногда Келе брал девушку за руку, и она засыпала. И тогда он уносил ее в долгие странствия.

Она видела небо и понимала, что оно устроено подобно перевернутому котлу. Иной раз наднебесные силы приподнимали небо, и в зазор между небом и землей врывались летучие звезды и ослепительные молнии. Ничего прекраснее Вечно-Синего Неба не знала Чаха – и теперь, когда ей приходилось видеть его так близко, она понимала: ничего прекраснее и не было создано Богами.

Медленно, величаво вращался небесный свод вокруг Алтан-гадас, Золотого Кола, вбитого в землю и уходящего глубоко в подземный мир, где острым его концом пригвожден к самому дну преисподней злобный демон, чье имя не называют. Пролетая мимо Алтан-гадаса со спящей Чахой на руках, Келе бормотал ей на ухо, одновременно лаская его губами: "Вот Золотой Кол, Чаха, смотри, моя Чаха, – вот Золотой Кол… Девять плешивых кузнецов ковали его. Великие шаманы, великие итуген ходят вверх-вниз, держась за гладкие золотые бока. Это – путь в преисподнюю, Чаха, к злым духам… Они дадут тебе все, о чем попросишь ты, – но берегись, как бы они не завладели твоей душой. Это – путь в наднебесные тверди, Чаха, к светлым духам. Попасть к ним труднее, но их не следует опасаться…"

И еще видела Чаха Землю, имевшую облик старой женщины. И знала, что устала Земля вынашивать в своем лоне урожай за урожаем.

И шел по равнине старик в белой шубе, опираясь на золотой костыль, и был это Тапах Чолмон, звезда утренняя, товарищ Солнца. И радовалась Земля его песням.

А однажды унес Чаху Келе высоко-высоко – так высоко они еще никогда не забирались. Дышать было трудно, сердце в груди так и обмирало, но руки Келе держали крепко, и не было тревожно Чахе.

И увидела она оттуда, с самой высокой высоты, что доступна смертному человеку, как скачет по Степи юноша на белом жеребце и как медленно едет по краю Неба девушка в телеге, запряженной черной коровой. И хоть двигалась девушка медленно, а юноша мчался во весь опор, все же он с трудом поспевал за нею. У края горизонта встретились они. Девушка сошла с телеги, юноша соскочил с коня, и ни слова не говоря, бросились они друг другу в объятия.

Чаха заплакала. Она проснулась вся в слезах и поняла, что у нее будет ребенок.

Когда она сказала об этом Келе, тот лишь кивнул.

– Я знал, что это должно было случиться.

– Но как мне скрыть ребенка, муж мой? Можно спрятать от посторонних глаз поцелуи возлюбленного, но куда спрячешь растущий живот? Рано или поздно моя мать или другие женщины дознаются о моей беременности. Как я объясню им, откуда взялось дитя?

– Никто не увидит, – сказал Келе. – Ты забыла, Чаха, что мы с тобою – из разных народов. Мое семя маленькое… Его совсем не будет видно в твоем животе. Он достаточно просторен для сынка, которого ты родишь.

– Откуда ты знаешь, Келе, что родится именно сынок?

– От таких браков, как наш, никогда не появляются на свет девочки… – Келе вздохнул. – Это закон. Никому не рассказывай о нашем сынке, носи его в себе тайно. Когда настанет тебе время родить, уходи в Степь. Я встречу тебя там, Чаха.

Он ласково поцеловал ее в лоб и шагнул прямо в горящий очаг. Спустя мгновение Келе исчез.

– Я люблю тебя, Келе, – прошептала Чаха, кладя ладонь себе на живот. – Я так люблю тебя!

***

Келе оказался прав. Никто не заподозрил Чаху в том, что она готовится стать матерью. Много говорили о ее неожиданном исцелении; дивились, приносили Богам благодарственные жертвы, поздравляли мать девушки, вспоминали даже старого шамана, который много лет назад предсказал болезненному ребенку добрую будущность.

Воспоминание о старом Укагире оказались как нельзя более кстати: никто даже не удивился, когда Чаха объявила о своем намерении сделаться шаманкой – итуген – и принять посвящение.

Ребенок, росший в ее чреве, был очень маленьким. Иногда он принимался шевелиться. Чаха улыбалась, чувствуя, как дергаются крошечные ножки, как зреющая в ее чреве новая жизнь тайно водит ручками, вертит головой. Он будет похож на отца, думала Чаха, он родится таким же красивым, таким же веселым, как Келе.

Время появиться на свет ребенку аями пришло в середине зимы, когда над Вечной Степью завывали снежные бураны. Одна метель сменяла другую; яростные бури словно пытались настигнуть друг друга в бешеной погоне по бескрайним степным просторам. Вокруг юрты завывал ледяной ветер, и земля, казалось, поднялась до самого неба, а небо, изливаясь бесконечным снегопадом, так и норовило пасть на землю.

В такой день Чаха, завернувшись в длинную шубу и обув меховые сапоги с подшитыми к войлоку чулками длиною до середины бедер, выбралась из своей юрты. Женщины, с которыми она делила кров, даже не пытались остановить ее. "Она шаманка – итуген – она знает, как поступать". Чаха читала это в их глазах, когда они безмолвно провожали ее взглядами.

Чаха усмехнулась. Если бы только эти простодушные девушки были правы! Увы, Чаха и сама не ведала, что творит. Она просто знала: настал срок родить сына Келе. И сделать это надо за пределами родного очага.

Но где? Она огляделась. От горизонта до горизонта бушевали снега. Лицо, густо смазанное бараньим жиром, все равно обжигало морозом. Глаза слезились от ветра.

А маленький человечек там, внутри, бил ножками и просился на волю.

– Подожди, – тихо обратилась к нему Чаха. – Нам нужно найти убежище…

Превозмогая себя, она побрела по снегу прочь от становища. Ветер бил в спину, норовил забраться под шубу и выстудить тело до последней косточки. Казалось, прошла вечность этой борьбы с бураном, но когда Чаха обернулась, то поняла: она прошла совсем небольшое расстояние. Юрты еще видны.

Она снова двинулась вперед. Страха она не испытывала. Маленькое существо, казалось, поняло, о чем просила его мать. Оно замерло и притихло в ожидании.

– Скоро, – прошептала Чаха, – уже скоро, мой родной…

Новый порыв ветра швырнул ей в лицо целый сугроб. Она закашлялась и пошатнулась.

– Келе! – в отчаянии закричала Чаха. – Келе, где ты? Помоги же мне!

Она остановилась. Прислушалась. Как будто в таком реве, посреди бурана, кто-то может расслышать ее зов! Будь Келе даже в двух шагах, вряд ли он в состоянии разобрать, человеческий ли голос к нему взывает – или это вой ветра, так сходный с волчьим!

Но ответ пришел. В груди Чахи неожиданно разлилось странное тепло, и прямо в ушах прозвучал ласковый, такой знакомый голос:

– Иди прямо, Чаха. Иди, я веду тебя за руку…

Чаха слабо улыбнулась. Она только сейчас поняла, как тосковала по своему маленькому, смешливому, обидчивому и нежному супругу.

Медленно опустилась она в снег и закрыла глаза…

…и Келе оказался рядом! Такой, каким запомнился с последней их встречи. Он смеялся, глядя на жену искрящимися глазами, а на руках у него лежал совсем крошечный ребенок.

– Смотри, – молвил Келе восхищенно, – вот он, наш сынок…

Чаха улыбнулась. Радость согревала ее, наполняла душу до краев.

– Спасибо тебе, Чаха, – говорил Келе. – Моя прекрасная итуген! Кто еще может похвалиться таким сыном?

– Дай мне его, – попросила Чаха. Неожиданно радость померкла. Смутная догадка мелькнула в ее уме – мелькнула лишь затем, чтобы мгновенно превратиться в уверенность. – Ты хочешь забрать его?

Келе посмотрел на нее испуганно.

– Но я должен… – сказал он. – Разве я не говорил, что мы не сможем жить среди моего народа?

– Да, но…

– Наш сын принадлежит к моему народу, не к твоему… Разве ты не видишь?

– Вижу. – Чаха заплакала.

Келе, искренне огорченный, сел рядом. На бессильно откинутую руку жены положил младенца. Тот был голенький. Странно – никому в этом мире не было холодно, хотя краем сознания Чаха знала, что вокруг по-прежнему завывает пурга.

Тонкие пальцы Келе нежно перебирали волосы Чахи.

– Мы расстаемся не навеки, моя Чаха, – говорил он. – Ты будешь шаманкой. Ты нужна своему народу! Наш сын будет знать о тебе. Я расскажу ему. Я всем расскажу!

– О чем?

– О тебе! О том, как ты прекрасна, как ты мудра, как ты отзывчива и ласкова…

– Ребенку нужна мать, – слабо запротестовала Чаха. – Как бы ты ни любил его, Келе, без меня он погибнет!

– Моя сестра недавно родила дочь, – сказал Келе. – Она выкормит и нашего малыша. Помни о нем, Чаха, как помнишь обо мне. Его имя – Хурсай. Теперь иди… Иди…

Он поднял ребенка. Малыш смешно взбрыкнул ножками, сморщил личико и заревел. Келе с нежностью посмотрел на него.

– Кричи, сын, кричи! Пусть во всех трех мирах слышат: Чаха родила для Келе сына!

– А-а-а! – надрывался ребенок.

– Прощай, Чаха, – сказал Келе. – Прости меня.

Он повернулся и исчез. Там, где только что стоял аями с малышом на руках, вился белый столбик снега.

***

– Хурсай, – повторила Чаха. – Какой ты стал большой, красивый…

Мальчик победно улыбнулся.

– Разве мой отец не говорил тебе, что будет хорошо заботиться обо мне?

– Говорил… – Чаха вдруг поняла, что боится задать вопрос, который так и вертится у нее на кончике языка.

А мальчишка – лукавый разбойник! – точно проник в самые тайные мысли своей никогда прежде не виданной матери:

– Что же ты не спросишь меня о моем отце? Вы расстались давным-давно… Почему тебе не любопытно, что с ним сталось? Неужели ты не хочешь узнать, почему он столько времени не давал о себе знать?

– Слишком много вопросов, – сердито ответила Чаха. За притворным негодованием она прятала смущение и сама понимала: слишком неискусной была ее маскировка. – Я угощу тебя молоком, разбойник, и свежими лепешками. А ты расскажешь мне… все-все… И о своих проделках, и о том, как ты рос, и о тех, кого ты любил, и… о своем отце.

– А еще про дедушку, – охотно добавил мальчик. Он протянул к Чахе руки, она подхватила его и, прижимая к себе, понесла в юрту.

Смотреть, как сын сидит перед нею на шкурах и угощается свежей лепешкой. Держит ее обеими руками, жадно откусывая то с одного боку, то с другого – как едят все лакомки. Пьет молоко из большой глиняной плошки – аккуратно, чтобы не облиться, а потом облизывает белые "усы" со смеющейся смуглой рожицы.

О таком счастье Чаха даже не мечтала. С тех пор, как она родила сына и рассталась – и с ним, и с Келе – шаманка накрепко закрыла от людей свое сердце. Любить, иметь семью, детей – для нее это было запретным, невозможным. А о малыше, который исчез в снежном буране, она вообще старалась не думать. У него своя судьба. Мальчик живет среди своего народа и, наверное, счастлив – как все любимые дети. А в том, что Келе любит сынишку, Чаха ни мгновения не сомневалась.

Ей же оставалось шаманить. Ходить в верхние и нижние миры, встречать и укрощать духов, договариваться с божествами и демонами, испрашивать благоволения Богов для своего племени.

А тут еще ее брат поднял мятеж против старейшин племени. Набрал сторонников, выступил слабыми силами и был позорно разбит. Бежал, спасаясь от верной гибели, и с ним ушли в Степь его семья. И молодая шаманка Чаха ушла тоже…

И забылось все, что случилось с ней в юности.

Забылось ли? Может быть, таилось в самых дальних уголках души…

И вот прошлое явилось к ней в гости. Сидит, чавкает над лепешкой, постреливает по сторонам лукавыми черными глазами.

И говорит, обтирая рот и шумно рыгая:

– О, мама! Как же я, оказывается, люблю тебя!

Слезы сами собою хлынули у Чахи из глаз. Подхватила сынка, прижала к сердцу.

– И я, малыш, и я тебя очень люблю!

– Ну пусти! – Он вырвался. – Нечего меня мусолить. Я мужчина.

Чаха поспешно разжала объятия.

– Конечно, мой родной. Конечно же, ты мужчина.

– Я пришел говорить с тобой о деле, – обретая неожиданную важность, изрек мальчик. – Отец мой Келе просил тебе кланяться. Моими устами он говорит: "Чаха, прекраснейшая женщина! Я всегда любил тебя! Я буду любить тебя неизменно!"

– Где же он был все эти годы? – не выдержала Чаха. – Я так ждала его, так тосковала…

– Он был в плену, мама. Это было ужасно…

– Долго?

– Не знаю, как это по вашему счету. Наверное, долго. Мы ждем его возвращения – теперь уже скоро.

– С кем же вы воевали?

– Я могу назвать тебе их имя, но оно ничего не скажет ЧЕЛОВЕКУ…

Чаха махнула рукой.

– Неважно, неважно. Главное – скоро Келе будет в безопасности…

Мальчик поглядел на нее искоса.

– О, ты действительно его любишь… Меня прислал к тебе дедушка. Некоторые называют его "стариком"… Где моя сестра, Алаха?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что шаманка вздрогнула.

– Что?

– Алаха, – повторил мальчик, – где она?

– Алаха бежала. Я думаю, Арих оскорбил ее. Арих становится слишком заносчивым. С ним все труднее уживаться. Особенно таким гордым, независимым людям, как твоя двоюродная сестра.

– Бежала… Да, дед не ошибся. Это была она. Мама! Нельзя терять времени. Ты знаешь народ венутов?

– Конечно. Сейчас они очень сильны и многочисленны. Они кочуют к северу отсюда…

– У них есть ужасный обычай. Раз в пять или десять лет они посылают дар Небесному Старику. Живую девушку в богатых одеждах, с приданым из множества колец, браслетов, ожерелий, замуровывают в скалу…

– Слухи об этом ходят по всей Степи, сынок. Некоторые пытаются найти эти могилы, чтобы разграбить их и забрать себе приданое несчастной жертвы. Но никому еще этого не удавалось. Венуты слишком хорошо умеют прятать свои тайны.

– И никто, ни разу не пытался спасти "невесту старика", – добавил мальчик.

Страшное предчувствие сжало сердце Чахи.

– Ты хочешь сказать, что моя племянница, это маленькое безрассудное чудовище, нашла венутскую могилу и спасла "невесту старика"?

Мальчик кивнул.

– Вот именно, мама. Именно так она и поступила. Стража, который караулил могилу, нашли с перерезанным горлом. Пещера была вскрыта, девушка и драгоценности исчезли.

– А следы?

– Две лошади ушли в горы… Но самое любопытное не в этом. Лошади шли без всадников. Это поняли даже следопыты-люди, хотя обычно люди видят куда меньше, чем можно разглядеть. "Невеста старика" и ее спасители просто исчезли, растворились в воздухе. Это сбило преследователей с толку…

– Венуты преследуют их?

– Разумеется. – Мальчик прищурил глаза. – Неужели они оставили бы это святотатство безнаказанным?

– Разве это святотатство! – вырвалось у Чахи. – Спасти от жестокой участи ни в чем не повинную девушку…

– С точки зрения венутов – несомненно. Не трать времени на пустые причитания, мама. Алаха и ее спутник… кстати, кто он?

– Невольник, которого она зачем-то выкупила у Учеников Богов-Близнецов, – машинально отозвалась Чаха. – Он предан ей, как пес.

– Мне тоже так показалось, – хмыкнул мальчик. – Не разберешь этих людей! И что только у них на уме! Разные глупости…

– Продолжай, – взмолилась Чаха. – Что сделала моя племянница?

– Я уже сказал тебе: освободила "невесту старика". И забрала все ее приданое. Венуты рвут и мечут. Они пытались выследить беглецов, но это им пока не удалось.

– Но если лошади шли без седоков, то куда же делись люди?

– Улетели по воздуху, – рассмеялся мальчик. – Я не шучу, мама, не хмурь брови. Там побывали виллины, Крылатые, со своими симуранами. Это и спасло жизнь твоей племянницы, которая, похоже, слишком много тревожится о других и слишком мало беспокоится о себе самой.

– Ты прав, – вздохнула Чаха. – Но в любом случае – благодарю тебя за добрую весть! Алаха в безопасности.

– Она с "невестой" и своим рабом ушла за горы. По-моему, они поселились где-то в Саккареме. Не думаю, что моей сестре там хорошо. Она привыкла видеть Степь, а не каменные стены домов. Хуже другое. Венуты будут мстить за поругание своих святынь.

– Для этого им нужно сперва найти Алаху.

– Они не станут искать Алаху. Они будут мстить ее роду…

– Ее роду… – повторила Чаха. – Нам грозит опасность?

– Вам всем. – Мальчик поднялся. – Мама! Я пришел забрать тебя отсюда. Венуты идут на вас большой армией. От вас не останется даже воспоминания. Я знаю, что не спасется никто. Мой отец не простит мне твоей гибели…

– Я не могу, – отозвалась Чаха. – Как я оставлю мой народ? Я не сделала этого в дни мятежа моего брата. Не сделаю и сейчас.

Мальчик задрожал всем телом.

– Я боялся, что именно так ты и ответишь! – Слезы хлынули у него из глаз. – Мама, мама! Прошу тебя, пойдем!

Чаха смотрела на слезы своего сына и чувствовала, что сердце ее разрывается.

– Пойдем, пойдем! – Теперь он схватил ее за руку своей маленькой горячей ручкой и изо всех сил тащил за собой. – Не оставляй меня больше, мама! Отец скоро вернется! Я не хочу…

– Послушай меня, сынок. – Чаха села на корточки, положила ладони на содрогающиеся от рыданий плечи мальчика. – У каждого человека своя судьба. Всякий разделяет участь своего народа. Твой отец знал это, когда забрал тебя, новорожденного. Ты принадлежишь к аями, я – к людям. Мне нельзя жить с вами. Мы можем любить друг друга, можем встречаться, но пути наши – различны…

– Пойдем со мной, мама… Дедушка разрешил… – прошептал мальчик, глотая слезы.

– Я не могу, – спокойно, тихо произнесла Чаха. – Ступай, сынок.

Он вырвался и бросился бежать. Чаха упала лицом вниз, словно пытаясь удержать тень своего убегающего сына, и безмолвно, содрогаясь всем телом, зарыдала.

Глава шестая

БАЗАРНЫЙ ВОР И ЕГО МАТЬ

Салих не нашел в Мельсине ничего. Ни старого дома, где более тридцати лет назад он появился на свет – на беду ли, на радость, того никто не скажет, покуда Боги не сочтут всех Салиховых дней и не оборвут истончившуюся нить его жизни. Ни соседей, ни родичей – семья торговца шелками исчезла бесследно.

Салих не мог сказать, хорошо это или плохо. Долгие годы он обдумывал встречу с отцом, с матерью. Представлял себе, как увидит их постаревшие лица. Сотни раз проговаривал заранее заготовленные слова. Иногда это были горькие слова, иногда – злые, мстительные, а иной раз, очень редко, чаще всего ночами, – жалобные, искренние.

Но печальной этой радости, похоже, лишили Салиха Боги.

Расспросы ни к чему не привели. Слишком много лет прошло…

Теперь он раскаивался, что поспешил осесть в Мельсине. Одиерна и Алаха старались пореже видеться друг с другом. Кроме того, Одиерну терзал страх перед соплеменниками. Она была уверена, что рано или поздно венуты выследят их и страшно отомстят за преступление. А Алаха… Но кто знает, что творится на душе у своевольной и скрытной девочки?

От звенящей тишины, стоявшей в доме, Салих спасался в маленькой чайной, где проводил долгие вечера среди невеселых и небогатых ее завсегдатаев. Часть из них были откровенными ворами. Они и не скрывали этого: похвалялись друг перед другом "подвигами", бранили обедневших купцов – мол, с них и взять-то теперь стало нечего. Жестокий закон светозарного шада – рубить руки до локтя всякому, кто заберется в чужой кошель – был словно не про этих удальцов писан.

Впрочем, Салиху это было безразлично. По неписаной воровской этике, эти люди не станут его обкрадывать – сосед. Почти, можно сказать, родич.

С наступлением сумерек в чайной зажигались немилосердно коптившие масляные лампы и начиналась игра – в кости, в замусоленные кожаные карты. Играли, как это ни смешно звучит, вполне честно. Кости не утяжеляли с одного конца специальными свинцовыми наплавлениями. И карты никто не помечал и не загибал.

Проигрывали и выигрывали небольшие суммы, играли, скорее, ради интереса. И Салих, немало времени проведший за игрой, пока скитался по рабским баракам и пересылкам, нередко принимал участие в этом незатейливом развлечении. Он хорошо знал и воровской язык, и ужимки, и присловья этого несчастного, убогого люда, и потому многие держали его за "своего".

Что ж, ему приходилось общаться с людьми и похуже… А знакомство с мелкими жуликами в таком непредсказуемом городе, как Мельсина, вполне может пригодиться.

Но истинная причина его частых визитов в чайную была все-таки иная. Он старался поменьше бывать дома.

Вот так. Столько лет мечтать о собственной крыше над головой, а теперь, едва лишь ее обретя, безоглядно бежать оттуда. В любую грязную чайную на окраине города, лишь бы только не в этот молчащий, словно проклятый, дом.

Он пил чай и думал, много думал. Как ни странно, об Одиерне больше, нежели об Алахе.

Что – Алаха! Здесь ему все было понятно. За Алаху он готов отдать и жизнь, и душу.

А она несчастна – и по его вине.

С Одиерной – дело иное. Бедная девочка ни в чем не виновата. Не она выбирала, среди какого народа ей появиться на свет. Не она решала, а какие-то насмешливые Боги, чьих имен Салих не знал (знал бы – послал бы им проклятие!), – какие-то неведомые высшие силы постановили Одиерне вырасти красавицей. Не случись всего этого, не попала бы она в беду. Кто виноват? Так сложились обстоятельства.

Салих ни мгновения не сожалел о том, что пошел следом за виллином и спас несчастную "невесту". И Алаха – он был уверен, хотя они ни разу об этом не говорили – не жалела о сделанном.

Но теперь все трое, похоже, зашли в тупик. И выход из этого тупика один: избавиться от Одиерны. От ее страхов, от идущих за нею по следу венутов, от необъяснимой злобы Алахи на красавицу.

Легко сказать: избавиться! Как это, скажите на милость, сделать?

На невольничий рынок девушку свести, что ли?

Салих усмехнулся. Хорош спаситель! Избавил от смерти, называется. И неизвестно, кстати, какая участь ожидала Одиерну НА САМОМ ДЕЛЕ. Может быть, там, в загробном мире, ее ждали почет и слава. Ведь недаром венуты именовали свою жертву "невестой старика". А кто он, этот старик? Каков он? Может быть, добрейшей души старикашка…

Нет. Если так думать – далеко можно зайти. Эдак он додумается вернуть Одиерну ее сородичам – пусть себе замуровывают девчонку заживо, коли им того хочется. А самому благочестиво сложить руки и поклониться Богам-людоедам, а потом с просветленной душою удалиться.

Спасибо.

В конце концов Салих решил для себя так: виллины, светлые и мудрые Крылатые, не могут ошибаться. Если они сочли необходимым освободить Одиерну, значит, ее и впрямь нужно было освободить.

Переложив всю ответственность за содеянное на виллинов, Салих неожиданно почувствовал себя лучше.

Но главный вопрос оставался: что же делать с Одиерной?

Продать ее в рабство (предварительно ограбив, ибо драгоценности из ее приданого были уже отчасти проданы и превращены в этот самый безрадостный дом)? Все в душе Салиха возмущалось против этой мысли.

Выдать ее замуж? Да, конечно, можно было бы найти "вполне приличного человека", который с радостью взял бы в жены такую красавицу. Но, если задуматься хорошенько, то что это, как не та же продажа в рабство – только под другим названием?

Одиерна должна встретить кого-то, кого по-настоящему полюбит. Без этого она никогда не будет счастлива.

А как она, спрашивается, может кого-то встретить, когда целыми днями прячется в доме? Не за руку же ее водить, всем напоказ? Вот, мол, глядите – это прекрасная Одиерна, которая должна встретить свою любовь.

В этом месте ровное течение мыслей Салиха вдруг завертелось, словно в водовороте, и неудержимо пошло ко дну. Ничегошеньки он придумать не мог.

***

Раз в пять-шесть дней Салих наведывался на базар. Покупал щедро: и мяса, и овощей, и фруктов. Нагружал большие корзины, однако от услуг носильщиков, которые терлись у торговых рядов с утра до вечера в поисках заработка, неизменно отказывался.

Салиха уже знали. Стоило ему появиться, как торговцы начинали зазывно улыбаться. В отличие от носильщиков – те хмурились и отворачивались.

А Салих словно заново учился жить среди людей. Жить свободной жизнью человека, который сам себе хозяин. Решил с утра сходить на базар – и сходил. Захотелось весь день проваляться в прохладе и тени, у фонтана (пусть даже и засоренного! дойдут когда-нибудь руки и до фонтана, будет он вычищен и снова запоет прозрачная струя) – и пожалуйста, валяйся себе на здоровье с чашкой воды, подслащенной медом, или с гроздью винограда. Бывали дни, когда Салиху и в самом деле не по себе становилось от безмерности своей свободы.

Не дом, а какой-то приют для убогих и страждущих духом, думалось ему в такие минуты.

На этот раз на базаре Салиху не пришлось долго бродить по рядам. Крик "держи вора!" раздался совсем близко. Подобные вопли оглашали базар ежедневно, бывало – по нескольку раз за день. Иногда вора даже ловили и с торжеством уводили на суд светозарного шада. Впрочем, надо полагать, до шада даже не доходило: дело было, как правило, слишком очевидным, а наказание за такие преступления определены давно, раз и навсегда.

Что, впрочем, никого не останавливало. Кражи повторялись изо дня в день с завидной регулярностью.

Однако, надо заметить, что и ловили воров далеко не всегда. Как правило, ловкачу удавалось скрыться.

Но то были опытные карманники, частью знакомые Салиху по вечерним посиделкам в грязной маленькой чайной. На этот раз вору, похоже, скрыться бы не удалось. Судя по тому, как неловко метнулся он в сторону, а потом начал петлять, точно заяц, между торговых рядов, был он человеком в своем деле неопытным. И сообщников у него на площади, похоже, тоже не было. В этом также заключалась большая ошибка. В противном случае можно было бы незаметно передать украденное "случайному прохожему", после чего с торжеством объявить себя жертвой злого оговора. И точно: обыск ничего не даст. Нет при человеке украденного. Нет – и все тут! Торговцу еще и извиняться придется за то, что оболгал честного обывателя.

Неловкий воришка бросился бежать и вдруг споткнулся. Выпрямляясь, он столкнулся с Салихом лицом к лицу. Салих увидел звериный ужас в его широко раскрытых глазах и, сам не зная зачем, быстро сказал:

– Брось кошель!

Парень глотнул ртом воздух, взмахнул руками и, забирая вбок, побежал дальше. Салих подхватил свою корзину, из которой уже высовывался огромный пучок лука, и так повернулся, что преследователи незадачливого воришки наскочили на нее.

– Куда лезешь?! – заорал Салих. – Не видишь, человек идет!

– Держи вора! – вопили вокруг.

– Кто вор? – еще громче закричал Салих. – Это вы мне? Негодяи, ублюдки, навозные кучи!

– Вора!.. – надрывались преследователи и громче всех – раскрасневшийся мужчина лет сорока в богатой одежде. Судя по всему, он-то и был обокраден.

– А, вора! – обрадовался Салих. И возглавил погоню, размахивая своей корзиной, которая заслоняла обзор и мешала блюстителям порядка смотреть, в какую сторону побежал парнишка.

Салих сам не знал, зачем он это делает. Из обычной жалости? Конечно, печально, если такому молоденькому пареньку действительно отрубят руки – по самые локти. Да и не похож он на заматерелого преступника. Хотя – и тут Салих вздохнул – встречались ему безжалостные убийцы и изощреннейшие жулики, имевшие ясные глаза и чистые лики ангелов.

Тем не менее погоня, сбитая с толку, спустя недолгое время иссякла сама собой. Ухмыляясь, Салих вернулся на базар и купил еще кусок мяса, коробочку острых сушеных приправ и большую желтую, как воск, дыню.

Затем, в странно хорошем настроении – чего с ним не случалось уже давно – свернул в боковую улицу и направился в сторону своего дома.

Паренек поджидал его за углом. Салих сделал вид, что не замечает его, и прошел мимо. Не хватало еще заниматься воспитательной работой. Довольно и этой дурацкой благотворительности, ради которой ему, Салиху, почтенному домовладельцу, пришлось носиться по рынку, размахивать корзиной и орать разные глупости в толпе возбужденных оболтусов.

Однако паренек не отставал. Наконец он взмолился:

– Господин!

Салих остановился. Огляделся по сторонам. Улица была пустынна. Они ушли довольно далеко от многолюдного базара, и теперь разве что редкий прохожий мог увидеть двух беседующих посреди улицы людей.

– Что тебе нужно от меня, вор?

– Я не вор…

– Оно и заметно! – фыркнул Салих. – В таком случае, ступай себе с миром, а меня оставь в покое.

– Но я должен поблагодарить тебя, господин…

– Хорошо, благодари. Только поскорее. Сам видишь, корзина у меня тяжелая…

– Я мог бы услужить тебе.

Салих недоверчиво осмотрел своего назойливого спутника с головы до ног. Неужели венуты все-таки выследили его? Слишком уж быстро! Впрочем, надо отдать должное и самому Салиху: он не слишком усердствовал, заметая следы и скрываясь от возможных мстителей за совершенное в горах "святотатство".

Но паренек, во всяком случае, не был похож на степняка. И губы у него дрожат по-настоящему. Вишь, перепугался!.. И поделом. Боишься – не воруй.

– Я не нуждаюсь ни в чьих услугах, вор, – сказал Салих холодно. – Для чего ты поджидал меня? Думал наняться ко мне на работу? Ведь не ради же благодарности ты потратил столько времени, да еще подвергаясь опасности быть узнанным тем толстосумом, которого ты так нелепо пытался обокрасть!

– Ты прав, господин, – смиренно согласился парень. – Я действительно подумал… Ведь я не вор, поверь мне. Будь я вором, разве пришлось бы мне удирать по всему рынку, точно зайцу от собак! Должен признаться тебе: я – косорукий болван, не обученный никакому ремеслу. Гожусь, наверное, только в слуги: что-нибудь подать, доставить письмо, донести тяжелый груз. Да, еще я умею обращаться с лошадьми.

– Из всего этого я делаю неутешительный вывод, сынок: ты вырос в достатке, а теперь разорился, лишился и денег, и родителей, которые о тебе заботились столь самоотверженно, что не научили даже сопли вытирать как следует, – и вот теперь благородный отпрыск разоренного семейства пытается прокормиться самостоятельно…

Салих сам не ожидал от себя подобного яда. Теперь мальчишка, наверное, обидится и уйдет.

Но, видать, судьба прижала его по-настоящему. Паренек проглотил и это оскорбление. Только сглотнул судорожно и опустил голову.

– Во всем ты прав, господин. Не знаю, почему ты так терпелив со мной… Думаю, я вполне заслужил подобной участи.

– А, так ты проиграл отцовское наследство в кости или на скачках? Туда тебе и дорога. – Салих сам не знал, почему так злился на этого недотепу. Может быть, потому, что тот вызывал у него жалость. А Салих не доверял этому чувству.

– Все куда хуже, чем ты подумал, господин… – сказал парень и остановился. Явно ожидал, что сейчас Салих начнет любопытствовать: почему да как. Завяжется разговор, слово зацепится за слово, а там, глядишь, и впрямь избавитель и благодетель предложит ему хорошую работу…

Не дождешься, юнец. Не на такого нарвался.

– Ладно, мне недосуг, – резко оборвал Салих. – Прощай.

И двинулся по улице.

Паренек, помедлив, побежал следом.

– Господин!

Салих снова остановился.

– Что тебе еще?

– Дай мне… немного денег.

– Я могу надавать тебе по шее, – предложил Салих вполне дружеским тоном. – Могу подать парочку советов. Вот один из них: держись от меня подальше. Ясно тебе?

Но даже и теперь назойливый базарный знакомец не отставал.

– Прошу тебя… Моя мать – она голодна…

– Какое мне дело до твоей матери, щенок! – разозлился наконец Салих.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Парень упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал.

Салих поставил корзину на землю. Трясущимися пальцами вытащил из кошелька монету. Стиснул ее в ладони, едва сдерживаясь, чтобы не запустить плачущему пареньку в лоб. Наконец пересилил себя и сказал:

– Перестань. Утри нос и глаза. Донесешь мне корзину – получишь пару медяков.

Парень проворно вскочил. Все еще шмыгая носом, схватил корзину. Быстрым шагом двинулся вперед. Салих едва поспевал за ним.

– Не беги, не беги, – заворчал он в спину своему носильщику. Совсем как настоящий хозяин, вечно недовольный работниками. – Куда торопишься? Не с краденым идешь.

– Прости. – Паренек сбавил шаг. – Я так обрадовался! Забыл, что не всем семнадцать лет…

Вот так, получи, "господин Салих"! И то правда – не всем семнадцать лет. Кое-кому и поболе… Этот сопляк тебя за старика держит, "господин"…

– Как тебя звать, резвый скакунок? – спросил Салих. И тотчас добавил, по возможности презрительно (разозлился на намек насчет возраста): – Это так, на всякий случай. Чтобы знать, кого разыскивать, если ты сбежишь с моей корзиной или сопрешь из нее что-нибудь ненароком.

Неплохой ответный удар. Паренек даже вздрогнул.

– Я не вор, господин, – повторил он в который раз. Коснулся ладонью груди: – Клянусь тебе, я не вор…

– Я спрашивал не о том, вор ли ты, – фыркнул Салих. – Я хотел услышать твое имя.

Юноша обернулся и приостановился – не называть же свое имя вот так, на ходу. Впрочем, ради заработка он был готов на любое унижение.

– Моя мать дала мне имя Мэзарро… – начал он и тотчас запнулся: – Что с тобой, господин?

Было, от чего удивиться. Салих, только что такой уверенный в себе, насмешливый и высокомерный, внезапно побелел, как стена. Даже губы посинели. На бледном лице вспыхнули глаза – сейчас они казались огромными и почти черными.

– Что?.. – вырвалось у него. – Что ты сказал?

Юноша недоумевающе уставился на своего работодателя.

– Я назвал свое имя… – пробормотал он. – Мэзарро…

– Мэзарро. – Салих с трудом перевел дыхание. – Так, этого только не хватало. Мэзарро. Скажи-ка мне, Мэзарро, жив ли твой отец?

– Мой почтенный отец скончался два года назад. Разорение довершило разрушительную работу болезни, от которой он страдал много лет – да примут Боги его душу!

– Да сожрут его душу демоны преисподней, – прошептал Салих. – Если это, конечно, ОН. А чем он занимался, твой ПОЧТЕННЫЙ отец?

– Я не вполне понимаю…

– Ты не должен ничего понимать! – закричал Салих. – Ты должен отвечать на мои вопросы, ты, жалкий кусок дерьма!

– Он… он торговал шелком… – пролепетал юноша, невольно попятившись от Салиха.

– Так. Торговец шелком… Как зовут твою мать, Мэзарро?

– Она отзывается на имя Фадарат.

Салих прислонился к стене большого каменного дома, возле которого они остановились. Сердце у него стучало где-то в горле, грозя выскочить наружу. В висках гремело так, словно семьдесят семь плешивых кузнецов, о которых рассказывала Алаха, разместили там свою наковальню. В глазах стремительно темнело.

Крепкие руки юноши подхватили его – иначе Салих рухнул бы в пыль.

– Что с тобой, господин? Ты болен!

В молодом голосе – тревога и забота.

Боги, боги!.. Кто из вас смеется сейчас там, в надзвездной обители? Кто смотрит на свою отменную шутку с высот Вечно-Синего Неба?

Мэзарро. Фадарат. Какой болью отзываются в душе эти имена!

Салих услышал свой голос как будто со стороны:

– Почему ты называешь Фадарат "своей матерью"? Она – всего лишь наложница твоего отца!

Мэзарро вздрогнул, как от удара.

– Откуда ты знаешь все это, господин?

Салих не ответил. Почти ослепнув от головокружения, нащупал в корзине кувшин только что купленного кислого вина. Жадно глотнул. С трудом перевел дыхание.

Мэзарро глядел на него тревожно, испуганно.

– Глотни и ты, – сказал Салих, протягивая ему кувшин. – Боги, вот это насмешка… Вот это смех…

Мэзарро взял из его рук кувшин, отпил несколько глотков, закашлялся.

– Откуда ты знаешь мою мать, господин? – повторил юноша. – Прошу тебя, скажи мне все!

– Дай руку, – вместо ответа проговорил Салих, – да помоги подняться. Идем. Я хочу поговорить с тобой обо всем у меня дома.

***

Ни Алаха, ни Одиерна не вышли его встречать. Впрочем, он и не ожидал ничего иного.

Юноша почтительно пропустил хозяина вперед, вошел следом и огляделся посреди запущенного, но в общем очень уютного дворика.

– Ты живешь здесь один, господин?

– Нет. Если мои друзья захотят, то выйдут к тебе познакомиться. Сам по дому не шарь. Увижу, что выслеживаешь, – убью своими руками, понял?

– Понял…

По растерянному виду Мэзарро Салих догадался: ничего-то парень еще не понял.

Они устроились в тени. Вытащили из корзины остатки вина, фрукты. Мясо Салих прикрыл виноградным листом, чтобы не садились мухи. К вечеру он собирался поджарить его на вертеле, но сейчас было слишком жарко для того, чтобы разводить огонь на кухне.

– Итак, Мэзарро, ты говоришь, что отец твой, торговец шелками, разорился и умер, а мать твоя, которую называют Фадарат, сейчас голодает.

– Именно так обстоят дела, господин. Одним Богам ведомо, что с нами сталось бы, если бы сегодня я не встретил тебя!

– Ты ешь, ешь, – задумчиво сказал Салих. – А твоя мать… вернее, наложница твоего отца, – она ничего не рассказывала тебе о других своих детях?

– Ты, верно, старый друг моего отца… – Тут Мэзарро вспомнил, как яростно проклинал покойного его странный собеседник, и поспешно поправился: – Точнее, старый его враг. Не так ли?

– Возможно. Ну так что рассказывала тебе Фадарат?

– Когда-то у нее был собственный сын, родной… Она до сих пор оплакивает его. Говорит, что все несчастья начались с того дня, когда она потеряла его навсегда.

Салих слушал, мрачнея все больше.

– Она не рассказывала тебе о том, КАК она его потеряла?

– Нет. Просто говорит: потеряла… И плачет.

– И ты оставил ее голодную! – закричал вдруг Салих. – Ты бросил ее одну, а сам пошел шляться по базару! Бездарь! Неудачник! Даже украсть не сумел!

– Но господин… – Юноша встал. – Я же говорил тебе, что ничего не умею… Я искал разных заработков, чтобы прокормить ее и себя. Иногда у меня получалось, чаще – нет…

– Сядь, – хмуро сказал Салих. – Я погорячился. Расскажи мне еще о смерти своего отца. Долго ли он мучился?

– Под конец он потерял всякое самообладание. Просто в голос кричал от боли. Даже просил, чтобы ему дали яд… – Красивое молодое лицо Мэзарро исказилось от муки при этом воспоминании. – А совсем уже умирая, все звал какого-то человека… Все просил, чтобы привели его… Мол, хочет с ним попрощаться… Объяснить ему что-то… Или получить от него какое-то объяснение… Я даже не понял толком, о чем он говорит, – язык у отца уже заплетался…

– Какого человека?

– Он называл его "Салих"…

Салих глубоко вздохнул.

– Я хотел бы повидаться с госпожой Фадарат, – сказал он.

Мэзарро поднялся. Несколько мгновений он нерешительно вглядывался в лицо своего собеседника.

– Салих – это ведь ты, господин?

– Да, – хмуро отозвался он.

– Кто ты был для моего отца? В последние дни своей жизни он только и говорил, что о тебе. Кем ты ему приходился, Салих? Компаньоном, которого он обманул?

Салих молчал.

Мэзарро не отступался:

– Или другом, которого он предал? Любовником его жены? Прошу тебя, ответь! Много месяцев после смерти моего отца я пытался найти этого Салиха – тебя! Эта тайна измучила меня. Как долго я мечтал повстречаться с тобой и задать тебе этот вопрос! Если сохранилась в тебе хоть капля сострадания к глупым людям – прошу, ответь мне, кем ты был для моего отца? КЕМ?

– Сыном, которого он в трудное для себя время продал в рабство, – сказал наконец Салих. – Вот кем!

***

Не такой представлял себе Салих встречу с матерью. Когда-то, вгрызаясь молотком в непокорную каменную породу, яростно мечтал о том дне – казалось, никогда он не настанет! – когда войдет он в отцовский дом. Не беглым рабом, скрывающимся от преследоваетелей, не испещренным шрамами калекой-вольноотпущенником, которому под старость подарили ненужную уже свободу, чтобы не кормить отработавшего свое старика, – нет! Виделось ему, как входит он под отцовскую кровлю свободным, богатым господином, окруженным слугами и телохранителями. Он еще молод, силен, хорошо одет.

Навстречу выходит старый отцов слуга. Конечно, где ему узнать Салиха, когда мальчик был уведен из дома десятилетним? К тому же, он никак не ожидает увидеть перед собой сына наложницы. И потому никак не может заподозрить в этом статном богатом господине того ребенка, которого так жестоко предал собственный отец.

Салих высокомерно передает ему, что желает поговорить с господином этого дома об одном важном деле. Приходит отец – состарившийся, жалкий. И ему Салих не откроет себя. Спросит лишь, жива ли еще наложница Фадарат – та, которую хозяин дома купил когда-то на невольничьем рынке далеко на юге.

И ничего не пожелает объяснять. Просто предложит за нее такую сумму, какую и за молоденькую девушку не всякий богатей решится выложить.

А потом навсегда уведет свою мать из этого дома.

Ни с братом, ни с законной женой отца, ни с самим отцом – ни с кем из них не захочет даже слова перемолвить.

Вот так виделась ему в воспаленных мечтах эта несбыточная встреча.

А вышло иначе…

…Отец Салиха вовсе не был злым человеком. По-своему он любил сынишку, рожденного от наложницы Фадарат. Других детей у него долго не было. Та, которую он называл законной супругой, была неплодна, хоть тут убейся! Потому и наложницу в дом ввел. Подумывал даже о том, чтобы мальчишку назвать наследником всего состояния.

А состояние у салихова отца было немалое: несколько лавок, большая торговля шелком. Каждый год отправлял караваны на юг и на север.

Салих обожал отца. Его длинную бороду, завитую кольцами. Его темные глаза под густыми, хмурыми бровями. Его громкий, жизнерадостный хохот.

И отец нередко баловал сына. Брал с собой на охоту. Иной раз сажал впереди себя в седло. Дарил игрушки, сладости. И первая жена мирилась с этим. Даже к наложнице относилась с почтением, доходящим иногда до странного подобострастия.

Так продолжалось почти десять лет – пока отцова законная жена не могла родить. А потом какие-то Боги услышали ее мольбы, и она понесла.

Как переменилась эта женщина! Куда только подевалась ее приторная ласковость! Сделалась надменной, гордой, стала обращаться с наложницей мужа как с рабыней. А когда родила сына, то и вовсе потребовала, чтобы муж избавился от мальчишки Салиха.

В самом деле! Еще не хватало, чтобы этому сыну рабыни достались все лавки, вся мужнина торговля! И разве не вложил отец законной супруги часть своих денег в это благосостояние? Что ж, теперь все денежки достанутся какому-то Салиху, рожденному от купленной на базаре девки, а собственный, родной сынок окажется обойденным?

Да ведь это и не последний законный сынок! Теперь, когда разверзлось так долго закрытое лоно, пойдут дети – много детей, сыновья и дочери… Словом, напевала женщина своему мужу в оба уха – себя не помнила от гордости, от жадности, от желания все-все отдать одному только недавно рожденному сынку – Мэзарро, так его назвали.

Отец был так счастлив рождением законного наследника, что в конце концов послушал злой и завистливой жены. Времена настали для торговли не самые простые. Недавно потерял один караван – разграбили на дороге разбойники.

Решение зрело несколько дней. Но в конце концов созрело. Отец вызвал к себе мать, поговорил о чем-то с ней – Фадарат вдруг зарыдала, забилась, пала господину в ноги. А Салих, хоть и стоял рядом, но ничего еще не понял. Мало ли отчего прогневался отец! И не такое бывало. Случалось ему и прибить женщину, если та, по его мнению, напрасно перечила.

Отец же молвил кратко слова, показавшиеся Салиху странными – тогда: "Невелика потеря, родишь нового". И затихла наложница Фадарат, скрыв лицо за ладонями.

Такой и видел свою мать Салих в последний раз. Серебряные кольца на пальцах, тонкие цепочки тянутся от колец к браслету на запястье. Фадарат была полноватой женщиной, все еще статной и красивой.

Отец взял Салиха за руку и увел из дома. Мальчик шел вприпрыжку, радовался. Для него любая прогулка с отцом была неслыханным удовольствием. Он вертелся, глазел по сторонам, украдкой поглядывал на прохожих – как, завидуют ему встречные? Ведь он идет с отцом! Отец – самый добрый, самый щедрый человек на земле. Откуда было знать десятилетнему мальчишке, что отец после неудачных сделок, после того, как сорвались подряд три крупных поставки, оказался на грани разорения, что продал уже две лавки, впятеро сократил торговлю, избавился почти от всей домашней прислуги, а теперь, когда родился Мэзарро…

Поначалу мальчик не поверил. Глупая шутка взрослых! Отец куда-то вышел на минуту, но он сейчас вернется и все объяснит. Страшное недоразумение скоро разрешится, и они пойдут домой, к матери и маленькому братцу.

Но время шло, а отец все не возвращался.

Поначалу Салих не хотел верить в предательство отца – слишком жестокий удар нанесло оно его детской душе, не привыкшей еще к бесчеловечным обычаям того мира, где довелось ему родиться. Мальчик горько плакал, упрашивал своих новых хозяев сжалиться и отпустить его домой. Потом слезы высохли. Тогда ему впервые показалось, что душа его омертвела.

Вот так все Боги оставили Салиха из Саккарема. Теперь он один – во всех трех мирах. Какое ему дело, кого там чтут легковерные люди – Отца Грозы, Вечно-Синее Небо, Мать Кан с полной луной в ладонях или Богов-Близнецов с их Предвечным Отцом?

Он знал одно: он должен вырваться из Самоцветных Гор. А какую цену придется за это заплатить – о том даже не задумывался. И когда настал удобный случай, Салих, не колеблясь, солгал Ученикам Богов-Близнецов.

И вот он свободен и богат – и идет с Мэзарро к своей матери. Ее даже не придется выкупать. Отец, главный виновник всех его бед, мертв, и смерть его была не из легких. Но почему так тяжело на сердце?

На порог убогой хижины на окраине Мельсины вышла их встречать немолодая женщина, все еще полная, с морщинками-лучиками вокруг глаз. Серебряные браслеты исчезли с ее рук – давно продала, еще в первые годы нужды. Глаза – до сих пор яркие, живые – метнулись с Мэзарро к его спутнику. В глубине их затаилась тревога.

– Я принес немного денег, матушка, – сказал Мэзарро. – И… познакомься. Вот господин, благодаря которому сегодня вечером ты сможешь приготовить достойный ужин.

Салих выступил вперед, слегка поклонился. Он был очень бледен. Зубы у него постукивали. Он не знал, как держаться.

Фадарат с достоинством наклонила голову и чуть посторонилась, приглашая гостя зайти в дом.

Хижина была бедной, потолок у нее явно нуждался в починке. От земляного пола тянуло сыростью, а постелью служили две охапки соломы, накрытые вытертыми коврами. И все же это был ДОМ. Не бесприютное временное пристанище, не рабский барак, где провел большую часть своей жизни Салих, а самый настоящий дом. Такое чудо с убогой лачугой могла сотворить только женская рука. Рука матери.

Неожиданно для самого себя Салих всхлипнул. Женщина метнула на него удивленный взгляд, однако ничего не сказала. Пригласила сесть, подала молока в чашке с отбитым краем. Салих уже успел заметить, что целой посуды в доме не было: за годы почти вся пришла в негодность, а на новую не хватило денег.

Однако Фадарат не стала лебезить перед гостем, высмеивать собственную бедность и принижаться перед ним – благодетелем бестолкового сына. Хотя именно так и поступило бы большинство оказавшихся в подобном положении. Пожилая женщина держалась с достоинством почти королевским. И Салих невольно принял почтительный тон.

– Благодарю тебя за угощение, госпожа, – степенно проговорил он, отставляя чашку. – Давно мне не случалось видеть дома уютнее, чем твой, почтенная.

Фадарат улыбнулась.

– Ты, верно, шутишь. Я знаю, что живу в бедности, однако и в бедности можно поддерживать порядок и чистоту.

– Боги не зря сделали женщину хранительницей домашнего очага, госпожа, – тихо проговорил Салих. – Поверь мне, почтенная Фадарат, я слишком хорошо испытал на собственной шкуре, что такое бездомность и как выглядит жилище, не согретое присутствием женщины.

– Да пошлют тебе Боги добрую хозяйку, господин! – от души молвила Фадарат. Теперь она улыбалась. От этой улыбки все ее немолодое усталое лицо преображалось, становилось добрым, прекрасным, бесконечно родным. И Салих невольно забывал о своих тридцати с лишним годах, о жестоком жизненном опыте, об огромном богатстве, которое свалилось на него благодаря случайности. Он знал только одно: перед ним была его мать, еще более прекрасная и добрая, чем вспоминалась ему все эти годы…

– Расскажи, как ты повстречал моего сына, господин, – попросила женщина. – Не пойми так, что я тебя расспрашиваю из недоверия или пустого любопытства. Я люблю моего сына, а он, видать, жалеет старуху-мать: и половины из того, что с ним случается, не рассказывает – боится меня огорчить. Но встреча с тобой, похоже, – другое дело. Он говорит, ты обошелся с ним по-доброму?

– Может быть… – пробормотал Салих. В горле у него пересохло.

Мэзарро за спиной у Фадарат подавал Салиху отчаянные знаки, чтобы тот не говорил всего. Салих понял: юноша боится, как бы гость не рассказал матери о неудачной краже на базаре. Незаметно кивнул: мол, не бойся.

– Мы повстречались случайно, госпожа, – выдавил наконец Салих. – Это произошло на базаре, где я накупил полную корзину разной снеди. Твой сын, чрезвычайно вежливый, услужливый мальчик, предложил мне помощь, и поскольку корзина действительно была очень тяжелой, я с радостью принял ее.

– Он заплатил мне щедро, матушка, – добавил Мэзарро. – И… Он знал моего отца! – выпалил он.

Вся кровь бросилась Салиху в лицо. Проклятый щенок! Видать, на самом кончике языка вертелась у паршивца новость, вот и не выдержал – ляпнул. А как переживет подобное сообщение Фадарат – о том и не подумал.

Женщина повернулась к Салиху, улыбнулась.

– Мой покойный супруг и господин был человеком крутого нрава, – сказала она спокойно. – Но душа у него всегда оставалась доброй, я-то знаю… Ты вел с ним какие-то дела? Не пойму, чем мне твое лицо кажется знакомым…

Салих встал. Он не мог вымолвить ни слова. Крупная дрожь сотрясала его с головы до ног.

Заподозрив что-то, поднялась и Фадарат.

Мэзарро прикусил губу. Он видел, что зря завел разговор об отце, но теперь уж было поздно.

– Это я… – прошептал Салих. – Это я… мама… Это я, Салих…

И упал к ее ногам.

***

Ничего из старых вещей не взяли они из лачуги, когда навсегда покидали ее, даже не потрудившись закрыть дверь. Так и оставили дом необитаемым. Может быть, какие-нибудь бездомные бедняки заберутся в лачугу Фадарат и ее сына и начнут там новую жизнь, пусть голодную, но все же под крышей. А может, воры разграбят остатки убогого скарба и подожгут дом. Тем, кто уходил из этого жилища, дальнейшая его судьба была безразлична.

Фадарат и оба ее сына, родной и приемный, просидели у догорающей лампы всю ночь – за разговорами и воспоминаниями, а наутро, едва рассвело, вернулись в Салихов дом, такой богатый и такой бесприютный.

На этот раз Салих не стал ждать, пока своевольные девушки изволят появиться перед гостями. Обошел дом, велел Одиерне выйти к фонтану, а после разыскал Алаху – в таком большом, таком пустом здании сделать это оказалось не так-то просто.

– Госпожа, – окликнул он ее.

Алаха сидела на коврах, рассеянно разглядывая свое отражение в небольшом полированном зеркале.

При звуке шагов своего бывшего раба она лениво подняла голову.

– Что тебе? – спросила она высокомерно. – Разве тебя плохо развлекает эта красавица, Одиерна? Зачем ты тревожишь меня?

– Одиерна вовсе не развлекает меня, – ответил Салих, чувствуя, как в нем закипает раздражение. – Зачем ты представляешь все в таком свете, госпожа? Я ничего дурного не делаю!

– Мне-то что за дело! – Алаха пожала плечами и отвернулась. – Если ты вломился в мои покои только для того, чтобы сообщить это, то убирайся. Ты своего добился: я зла на тебя! Пошел вон, Салих!

– Госпожа, – повторил Салих уже настойчивее, – я пришел вовсе не для того, чтобы злить тебя. Послушай…

– Убирайся к Одиерне, – повторила она, отбрасывая зеркало на ковры. – Если эта девка плохо ублажает тебя, ты можешь ее высечь! Уверена – Старик, у которого мы украли невесту, так и поступает!

Салих уселся на пол у ног Алахи.

– Послушай меня, госпожа, – произнес он в третий раз. – Я здесь не для того, чтобы ты сердилась на меня или Одиерну. Прошу тебя, выйди во двор, к фонтану. Там ждут два человека. Познакомься с ними, потому что они будут жить в этом доме.

– Мне все равно, – сказала Алаха.

– Это моя мать и мой брат, – продолжал Салих. Ему было трудно говорить. Так же трудно, как идти против быстрого течения. – Столько лет я искал их и наконец нашел… Мою мать зовут Фадарат. Она будет вести здесь хозяйство… Думаю, она справится с этим куда лучше, чем я.

– А ты вообще ни с чем справиться не можешь! – огрызнулась Алаха. – Я не хочу ни с кем знакомиться. Уходи. – И, видя, что Салих медлит, прикрикнула: – Уходи, целуйся со своей Одиерной!

Салих молча повернулся и вышел вон.

Однако вскоре Алаха появилась возле фонтана. Не то из упрямства, не то из любопытства, но она прибежала даже раньше Одиерны. На ней было роскошное шелковое одеяние – одно из тех, что хранилось в сундуках в этом богатом доме и принадлежало кому-то из прежних обитателей. Длинное желтое платье с красным поясом, высокий головной убор, расшитый жемчугами, из-под которого на прямые плечи падали длинные тонкие косы иссиня-черного цвета, тяжелые браслеты, сомкнутые на тонких девичьих запястьях, смуглое, скуластое лицо, бесстрастное, высокомерное, – такой явилась Алаха перед матерью своего бывшего невольника.

Постояла в сторонке. Приблизилась величаво – уж это-то ей, дочери вождей, удалось хорошо, несмотря на то, что платье было великовато и подол волочился по траве. Обошла Фадарат и Мэзарро вокруг, словно коней, к которым приценивалась. Щелкнула языком.

Повернулась к Салиху – тот стоял, медленно наливаясь гневом.

– Это и есть те самые люди, которые будут делить с нами кров? – осведомилась Алаха. – В какой грязной дыре ты их нашел, бездельник?

– Госпожа Фадарат, – обратился Салих к своей матери, – вот эту прекрасную госпожу называют Алахой. Она – соль моей жизни, мое спасение и свет. Без нее я до сих пор влачил бы жалкое существование… Если когда-нибудь она назовет меня своим рабом – не возражай, потому что так оно и есть.

Алаха переводила недоверчивый взгляд с Салиха на Фадарат. Тонкие ноздри ее вздрагивали. Она не могла понять: насмешничает ли Салих или же говорит серьезно.

Немолодая женщина смотрела на маленькую строптивицу ласково и открыто.

– Что ж, Алаха, – спокойно сказала Фадарат, – для меня большая честь и большое счастье служить тебе. Вот мой младший сын Мэзарро. Располагай его жизнью, как и моей.

Мэзарро неловко поклонился девочке. Что за игру затеяли мать и старший брат? Кто эта степная девчонка, вырядившаяся, как государыня? Почему она воротит нос от матери, от Салиха, от него, Мэзарро? И почему Салих готов сносить от нее любые оскорбления – а может, и побои?

…Много позже, оставшись наедине с младшим сыном, Фадарат разъяснит ему все эти загадки. Она увидела то, что осталось непонятным для неискушенного в таких делах парня: Салих любит эту скуластую разбойницу. Любит больше самой жизни. И кем бы ни стал с годами Салих – хоть вождем дикого народа, хоть высшим из Учеников Богов-Близнецов, хоть самим венценосным шадом – маленькая Алаха навсегда останется для него госпожой, которой он будет служить как верный пес до последнего своего вздоха.

Но почему Алаха так ненавидит его?

Ответ пришел спустя несколько минут после того, как мать и брат Салиха познакомились с Алахой.

Ответ прибежал в развевающемся белом одеянии, которое не скрадывало, а подчеркивало роскошную фигуру юной девушки. Она была одета, в отличие от Алахи, очень просто, и эта простота делала ее красоту поистине убийственной.

– Это Одиерна, – представил девушку Салих.

Алаха сжала губы и отвела глаза.

Фадарат поклонилась и Одиерне. Та улыбнулась в ответ с недоверчивой радостью. Каково ей, бедняжке, в этом пустом и холодном доме, подумала Фадарат с невольным сочувствием. Одиерна – настоящее сокровище, редкая красавица. Воплощенная любовь и радость. А Салих и Алаха, занятые друг другом, почти не замечают ее.

Кроме того, Алаха не может не ревновать…

Фадарат вдруг рассмеялась. Она смеялась легко, от души. Все эти взрослые люди – вернее, люди, считавшие себя взрослыми! – казались ей на самом деле заблудившимися детьми. И Алаха с ее сжигающей ревностью и мучительным одиночеством, и Салих, истерзанный жестокими воспоминаниями и скрывающий от всех страсть к маленькой степнячке, и насмерть перепуганная Одиерна, и баловень отца и двух матерей Мэзарро, неожиданно столкнувшийся лицом к лицу с нищетой и голодом, – все они были для Фадарат только детьми. И она знала, что приберет их к рукам, – а уж тогда сбудется ее последняя, самая жаркая мечта: большой дом, полный здоровых, горластых внуков!

***

Мать Мэзарро – законная супруга отца – так и не смогла выполнить своего обещания: народить кучу детей, наследников всего того богатства, что накопил торговец шелком. Она умерла через семь лет после рождения первенца в родах. Новорожденный прожил после ее смерти лишь несколько дней. Мэзарро остался на руках Фадарат. Поначалу он называл наложницу отца, согласно обычаю, "младшей мамой", но потом слово "младшая" отпало само собой. Фадарат сделалась его ЕДИНСТВЕННОЙ матерью.

А та, лишенная сына, привязалась к мальчику как к родному. Конечно, она баловала его – втайне от господина. Мэзарро вырос немного легкомысленным, чересчур доверчивым и капризным, как все балованные дети, однако у него было доброе сердце. В нем Фадарат была уверена.

В Мэзарро – да. Но не в Салихе. Старший сын оставался для нее кое в чем настоящей загадкой. Фадарат видела, конечно, что он любит Алаху – жизнь за нее готов отдать. Догадывалась, что эта страсть не принесет старшему сыну ничего, кроме горя. Но в чем корень этой страсти? Почему именно Алаха? И кто она такая? Этой девушке не место в городе, в лабиринтах узеньких улиц, в тесноте каменного жилища. Ее стихия – степь. Без вольных овеваемых ветрами просторов она гибнет…

А если Алаха уйдет, то следом за нею уйдет и Салих…

Глава седьмая

И ВЗВИЛСЯ ПЕПЕЛ ДО НЕБЕС…

Как и откуда набежали враги? Кто проследил их передвижение по степи? Разве что гордый горный орел, парящий высоко в небе, почти задевая недвижными сверкающими крыльями небесную сферу, – разве что он заметил идущие на маленькое племя Алахи орды… Да еще молодой охотник, ускакавший далеко на восток, почти к самому подножию Самоцветных гор, был встревожен огромным облаком пыли, поднятым копытами бесчисленных коней. Но не вернулся домой, в становище, молодой охотник – остановила его жгучая стрела, впилась под лопатку и повалила в горячую пыль…

Венуты шли не за грабежом – убивать они шли. Мстить. Ибо только кровью можно смыть нанесенное племени оскорбление.

Да, венуты – отверженцы. Тяжким бременем висит над ними давнее проклятие. Страшную цену платят они – и уже который год! – за неразумие одного из своих давних предков, коему вздумалось в недобрый час посмеяться над стариком Кугэдеем. Ох и обидчив Небесный Стрелок! И как его умилостивить?

Самым лучшим, самым дорогим расплачиваются. Отсылают невесту с богатым приданым – но все нет и нет прощения проклятому племени. По-прежнему редко заглядывает радость в белые с красным орнаментом шатры венутов. И дети рождаются нечасто, а чтоб здоровенький младенец появился на свет – такого не упомнят и старухи.

Страшен гнев Кугэдея. Обидчив и злопамятен…

А тут еще святотатство! Из-под самого носа у Старика увели невесту, украли приданое. Венутам и помыслить было жутко, каким может оказаться гнев небожителя в этом случае.

Одна только мысль жгла каждого из воинов, собравшихся под треххвостым бунчуком верховного шамана племени – Тэбе: покарать весь народ святотатцев, выжечь эту язву каленым железом и вернуть Старику похищенное! Возможно, человеческие жертвы умилостивят наконец грозного старца…

Гремела земля под копытами боевых лошадей. Во весь опор мчалась орда. И хотя преодолеть ей предстояло немалое расстояние, каждый был заранее готов к битве. Степняки перемещаются по земле с такой скоростью, которая и помыслиться не может людям, живущим в городах или в плодородных долинах, где ради того, чтобы добыть себе пропитания, целыми днями ковыряются в земле, возделывая грядки и пашни.

Близится час расплаты! И – кто знает? – быть может, близится долгожданный час, когда давнее проклятие будет наконец снято с многострадального племени.

***

Налетели со всех сторон, вихрем – диким степным ураганом, который сметает с лица земли и большие юрты, и коней, и людей – и даже малую травинку и ту, кажется, с легкостью выдергивает из земли, чтобы, подняв в мутный потревоженный воздух, закружить в бешеной пляске.

Еще мгновение назад, казалось, царила тишина, нарушаемая лишь далеким ржанием лошадей или голосами женщин, занятых домашними делами. И вдруг земля загремела, загудела, задрожала, воздух потемнел от поднятой тысячами копыт пыли. Везде теперь мелькали оскаленные яростные лица, горящие глаза, повсюду летели певучие стрелы, взвивались над головами тонкие сабли.

И не было спасения от этого нашествия! Слишком поздно схватились Арих и его удальцы. Похватались за оружие, выбежали навстречу врагу – а враг уже был повсюду.

Закипели короткие, яростные стычки. Здесь не просили и не оказывали пощады, здесь не ждали снисхождения. Били в горло, в живот – пленных не брали. Не нужны венутам рабы из племени святотатцев! Возьмешь такого в бою, а он потом, среди ночи, подкрадется и чего доброго задушит твоим же собственным одеялом. Никогда не примирятся с поражением молодые воины, ходившие под рукой Ариха, которого недаром называли Вождем Сирот.

И женщины этого племени такие же. Почти не было стариков здесь, за исключением, быть может, матери Ариха. Ее убили сразу, истыкав стрелами и пиками шатер.

Один за другим погибали соратники брата Алахи. Одни – под грудой тел убитых противников, истекая кровью, изрубленные саблями. Другие – истыканные стрелами, взятые смертью издалека, ибо не ко всякому решалась она подойти вплотную.

Оружными встретили Незваную Гостью и девушки и даже степенные хозяйки, госпожи. Лук и стрелы – неразлучные друзья человека в степи. Редкая степная женщина не умеет ими пользоваться. А уж сейчас, когда враг грозит со всех сторон…

Ни одна не далась неприятелю в руки живой. Бились яростно, не помня себя. И погибали, одолеваемые не уменьем и не храбростью, но одним лишь числом наседавших венутов.

Заслышав шум битвы, выбежала из своего шатра шаманка Чаха. Длинные косы, числом пять, увитые лентами, с вплетенными между прядей волос фигурками богов и духов, разметались по плечам итуген, в странных светлых глазах, горящих на темном лице, – боль и ярость. И видела она то, что было скрыто от сражавшихся: как истекает кровью душа ее народа, как взлетает она в бесконечном смерче отлетающих одна за другой к небесам бессмертных душ – и как стонут и корчатся на земле смертные души убитых, те самые души, которые умирают едва лишь окончательно станет землей и осыплется с костей погибшее тело…

Страшно закричала шаманка, затрясла головой, руками. Загремели на запястьях браслеты, увешанные бубенцами, зашумели в волосах фигурки духов и богов, словно вторили ее отчаянному крику своими бесплотными голосами.

Но тонуло и вязло все в назойливом громе неравного боя.

Чаха видела, как падают, сраженными, один за другим защитники племени. Юноши, покинувшие свой род и прибившиеся к Ариху. Верные его друзья и товарищи, высокомерные, как и подобает молодым воинам, но честные и прямые. О, стань Арих настоящим вождем, добейся он могущества, о котором грезил воспаленными ночами, – многие из них, наверное, начали бы вязать козни против вождя.

Но – не успели. Пали молодыми, незапятнанными ни изменой, ни даже помыслами об измене. Нечего было еще делить в племени Ариха. Ни богатства, ни славы, ни силы воинской не успели накопить.

И вдруг словно толкнуло что-то шаманку, и она обернулась.

– Вот ты, – прошептала она. – Здравствуй, Незваная…

Она увидела того, кому суждено было убить ее. Она заметила его сразу, выхватив взглядом из толпы бегущих к ее шатру воинов.

Он был таким же, как и остальные: покрытый потом и пылью, с оскаленным ртом и прищуренными глазами. Его одежда была забрызгана кровью, сабля в руке горела и казалась живой. Он бежал среди прочих. Длинные, смазанные салом волосы, были заплетены у висков в тонкие косы и уложены вокруг ушей, как бараньи рога.

Чаха залюбовалась им. Мир словно замедлил вокруг шаманки движение. Каждый шаг казался теперь плавным и тягучим, каждый прыжок – бесконечным. Минуты жизни Чахи истекали медленно, точно мед.

Вот убийца уже возле шатра.

Чаха приветственно раскинула руки в сторону и запрокинула назад голову. Миг – и ее светлые глаза встретились с бешеными черными глазами убийцы.

– Здравствуй! – сказала шаманка.

И тонкая полоска стали вошла в ее грудь, и стало ей очень холодно – так холодно, словно она вдруг оказалась высоко в ночном небе, среди пылающих ледяным огнем серебряных звезд.

***

Пала ночь. Догорая, тлели костры, чье пламя пожрало немногочисленный скарб и оставленное венутами добро истребленного племени. На темной земле красноватые плеши углей, по которым пробегал еще жар, казались язвами, пятнающими кожу больного.

Приглушенно звучали голоса. Венуты свершили свое мщение и собирались уходить. Они не нашли среди убитых невесты Старика и не вернули себе похищенных сокровищ. Возможно, святотатцы вообще не привезли девушку в становище, а ее приданое зарыли в степи или отдали Старику уже от собственного имени.

Шаман венутов Тэбе без сил лежал на земле, раскинув руки, и глядел прямо в небо. Оно, казалось, надвинулось на него и было теперь совсем близко. Жар прожитого дня уходил из тела шамана в остывающую землю.

Дело было сделано. Святотатцы уничтожены. Простит ли теперь Старик проклятое им некогда племя?

Ответа не было. Безмолвное черное небо кололо глаза острыми лучами звезд. Луны не было – она взойдет позднее. Восточный край горизонта уже еле заметно засветился белым в ожидании ее явления.

Невыносимая тяжесть сдавила грудь шамана. Что это было? Неужели воспоминание о двух молодых девушках – наверное, сестрах – которые встретили его с кинжалами, сжатыми тонкими пальцами, и которых он зарубил одним взмахом сабли? Два тоненьких тела упали, точно два подрубленных деревца…

– Тэбе! – произнес негромкий голос.

Шаман вздрогнул. Голос принадлежал женщине. Низкий, глуховатый, он казался странно волнующим, словно сулил какие-то неслыханные наслаждения.

Первая мысль шамана была самой верной: с ним говорил дух-обольститель, способный довести до безумия и погубить любого мужчину, даже шамана. И тем не менее так велика была сила этого голоса, что Тэбе отозвался ему.

– Кто ты? – выговорил он немеющими губами.

– Чаха! – был ответ. – Чаха!

Только дух мог вот так прямо, в глаза, назвать свое имя. Только дух, уверенный в своем превосходстве над человеком.

– Ты не боишься дать мне в руки свое имя, Чаха? – спросил шаман, едва ворочая языком. Сейчас он чувствовал себя совершенно разбитым, как после ночной попойки.

– А кто тебя боится, Тэбе? – Невидимая женщина засмеялась. Было в ее смехе что-то неудержимо притягательное. И в то же время краем сознания Тэбе понимал, что она над ним насмехается.

Он слегка приподнялся на земле.

– Покажись, если ты такая храбрая! – велел он. И добавил: – Заклинаю тебя именем твоим, Чаха!

– Ах-ах! – расхохоталась Чаха. – "Заклинаю тебя именем твоим, Тэбе!" – передразнила она его, и он почувствовал, как напрягается все его мужское естество в ответ на этот странный зов.

– Что ты делаешь со мной? – простонал он еле слышно.

В этот момент какую-то еще неразличимую фигуру перед шаманом окутало серебристым сиянием. Точно тысячи звездочек проносились в белом тумане, взлетая то вверх, то вниз, то вдруг закручиваясь вихрем. А затем белый, пронизанный светом туман расступился, и оттуда вышла крохотная женщина в одежде шаманки. Она была точь-в-точь похожа на Чаху, какой та была при жизни: те же пять кос, те же пристальные светлые глаза, те же сухие, всегда поджатые губы и надменно раздутые крылья носа. Но теперь Чаха странным, чудесным образом изменилась. Ее крошечное тело излучало непобедимую женственность. Каждое ее движение влекло и манило, а заглянув в ее глаза, шаман понял, что пропал навсегда: без этой женщины, без ласки ее маленьких ладоней, выкрашенных красной краской, без ее грудного голоса не жить ему на этой земле ни дня, ни часа, ни минуты. До восхода луны не дожить ему, не прикоснувшись губами к ее изогнутому, как степной лук, рту.

– Что ты делаешь со мной… – прошептал он, слабея.

– Я теперь одного народа с моим мужем и сыном, – сказала Чаха, улыбаясь. – Счастье одело меня в платья из звездного света, радость сделала меня молодой… – Внезапно она нахмурилась и, приблизившись к Тэбе вплотную, толкнула его ногой, обутой в сапожок из мягкой желтоватой кожи. – Что ты делаешь здесь, на земле моего рода?

– Лежу… – пролепетал Тэбе.

– Тэбе! Тэбе! Ты убил здесь женщин и детей, ты привел орду и истребил молодых воинов… – Чаха покачала головой, и серебряные искры посыпались с ее волос. – Чего искал ты? Говори! – Она нахмурилась, ее лицо, столь прекрасное и желанное в глазах шамана вдруг сделалось грозным. – Говори!

– Я искал… о итуген, пощади меня! Я хотел, чтобы Старик простил мой народ…

– Нет вам прощенья вовеки! – закричала Чаха. – Смертями неповинных девушек хотели откупиться за обиду, а теперь пришли мстить тем, кто встал между вами и вашей жестокостью… Не будет вам ни прощенья, ни покоя! Страшной смертью умрете и вы, и дети ваши! А тебе, шаман, вовек не умирать – будешь ходить по земле и гнить заживо…

Тэбе потянул руки к Чахе, но та засмеялась и начала отступать, приплясывая, напевая и прищелкивая пальцами. Из ее ногтей вылетали тонкие полоски огня, монотонная мелодия звучала все громче, все более властно. Тэбе приподнялся, желая схватить ускользающее видение.

Чаха улыбалась, кружилась на месте, но всякий раз отскакивала, когда Тэбе, казалось бы, уже схватил ее. А затем она исчезла.

Шаман беспокойно пал на землю. Все его тело сотрясала дрожь. Руки его беспомощно шарили вокруг, перебирая пыль и золу. Он вслушивался, надеясь, что вновь коснется его слуха тихий голос призрачной шаманки. То была бессмертная душа Чахи, итуген истребленного племени, – в этом Тэбе был уверен. И она наложила на него какое-то страшное заклятие.

Он застонал и откинул голову назад, ударившись затылком о камень. По телу шамана пробежала судорога. Что-то холодное неуклонно вползало в его сердце – что-то, что страшило его и чему не было названия. Кончики пальцев и губы Тэбе онемели. Перед глазами поплыли черные и красные тени, поначалу бесформенные, они постепенно обретали устрашающие очертания.

Одержимый! Какой демон – какой чотгор – завладевает им?

Тэбе силился противиться вторжению, припоминая заклинания, встряхивая бубенцами, вшитыми в подол его длинной рубахи, – однако тщетно. Сила, пытавшаяся отобрать у шамана его душу, казалась неуязвимой.

Между тем остальные венуты, уставшие после дня ужасной резни, пресытившиеся кровью и грабежом, начинали сходиться к тому месту, где корчился на земле, бил ногами, извивался, кричал шаман. Воинов становилось рядом с Тэбе все больше, но он, одолеваемый невидимым врагом, даже не замечал этого. Отчаянно выкрикивая заклинания и отбиваясь от духов руками, шаман вел неравный бой – один против сонмища злых, голодных духов.

– Что вы смотрите! – закричал внезапно один из венутов. – Это духи, духи убитых напали на нашего шамана!

– Что же нам делать? – спросил другой. Он был помоложе и выглядел растерянным. Днем он яростно бился с молодыми воинами Ариха и был ранен копьем в руку, однако теперь чувствовал, как непрошенным гостем закрадывается в его душу страх.

– Демоны – не противники для людей, – уверенно произнес третий. – Как можно сражаться с теми, кого даже не видишь? Такое под силу только шаману.

– Они побеждают его! – сказал еще один венут, пристально вглядывавшийся в искаженное страданием лицо шамана.

– И чем это грозит? – спросил молодой воин.

– Одержимость! – выговорил кто-то страшное слово.

Оно упало с губ, точно камень, тяжелое, неумолимое. Одержимость! Что может быть ужаснее, чем иметь в племени человека, полностью подвластного злым духам? Известно, что духи – неумолимы и действия их непредсказуемы. Человек, в чьей душе они поселились, может выглядеть и добрым, и отважным, и умудренным, но все, что он делает, продиктовано чужой волей.

Изгнать духа, завладевшего чужим телом, может только шаман. Но именно шаман и пал жертвой невидимого врага. И поэтому остается только одно…

– Одержимому не место среди живых, – сказал тот воин, что был постарше. – Мы не можем отдать демонам тело Тэбе, чтобы они могли вершить свои злые дела среди нас.

И не дожидаясь согласия остальных, он схватил Тэбе за подбородок, запрокинул его голову назад и одним быстрым, ловким движением перерезал ему горло.

***

Привратник выглядел растерянным.

– Брат Гервасий, – позвал он старого Ученика, который был занят растиранием какого-то высушенного пучка травы и, казалось, не замечал вокруг больше решительно ничего. – Брат Гервасий!

– Я тебя слушаю, – спокойно отозвался брат Гервасий. – Чем ты так взволнован?

– Тебя спрашивает какой-то человек!

Брат Гервасий отложил в сторону ступку, отер со лба пот, устало вздохнул.

– Что же в этом необычного?

Он отошел в глубь комнаты, служившей ему лабораторией, и налил воды в большую глиняную кружку. С наслаждением отпил. Слаще любого вина всегда казалась ему чистая родниковая вода – еще с тех давних времен, когда никакого "брата Гервасия" не было и в помине – когда бродил по лесам, то и дело возвращаясь к благодатной Светыни, сын кузнеца Ляшко Местилич…

– Так чего же хочет этот человек?

– Поговорить с тобой.

– Пусть войдет.

– Он говорит, что хочет… Прости, я говорил ему, что ты занят, но он умоляет тебя выйти к нему.

– Что за глупости! – рассердился брат Гервасий. – Идти куда-то по солнцепеку, когда можно посидеть здесь, в тени и прохладе, угоститься водой и медом… Если человек толковый и дело у него важное, то и в библиотеку к Соллию заглянуть не грех…

Ворча себе под нос, он накрыл ступку с растертыми в порошок травами круглым глиняным блюдцем, разрисованным крупными синими цветами, и пошел вслед за привратником.

Посетитель нетерпеливо мерил шагами улицу, расхаживая взад и вперед перед воротами Дома Близнецов. Его фигура показалась брату Гервасию чем-то знакомой. Человек этот был закутан в просторный белый плащ, как степняк, однако и ростом, и выправкой, и даже походкой – быстрой, нервной – не был похож на жителя Вечной Степи. Те и медлительнее, и ростом пониже, и ступают по земле далеко не так уверенно. Привыкли жить верхом на лошади. Они и сапоги носят с мягкими подметками, как перчатки, – не нужна им твердая подошва, почти не прикасаются ступни к твердой земле-матушке.

– Ты звал меня? – окликнул посетителя брат Гервасий.

Тот резко остановился, улыбка тронула его губы, но глаза остались серьезными.

– Спасибо, что пришел, – проговорил он просто.

Привратник фыркнул носом и удалился, всем своим видом показывая, что ничуть не интересуется таинственным делом, которое привело сюда этого неприятного типа с его дурацкими просьбами.

Но посетитель даже не заметил этого.

– Благодарю тебя, – повторил он.

И тут брат Гервасий его узнал.

– А, язычник, – добродушно хмыкнул он. – Пришел все-таки… Зайдем ко мне в лабораторию. Не хочется стоять здесь, посреди улицы, глотать пыль.

Салих покачал головой.

– Нет, мне что-то не по себе за этими стенами.

– Боишься повстречаться с братом Соллием? – прищурился Гервасий.

Салих не стал притворяться лучше или храбрее, чем был на самом деле.

– Да, – прямо ответил он. – И боюсь, и не хочу. Недобрый он человек, да и я не каравай с медом, так что ничего путного из нашей встречи не получится.

Брат Гервасий развел руками.

– В таком случае, веди меня куда хочешь. Ведь у тебя, насколько я понял, есть ко мне серьезный разговор. Я же человек старый, к тому же родом из северных краев. Здешнее пекло для меня – сущая пытка.

– Я отведу тебя в мой дом, – предложил Салих. – Для меня будет большой честью твое посещение… брат Гервасий.

Он выговорил "брат", слегка запнувшись перед этим словом, – однако выговорил и сам подивился, как душевно и ласково прозвучали эти слова.

Брат.

Как хотел бы он вот так же, от души, называть своим братом Мэзарро, любимчика матери! Но что-то останавливало, что-то всякий раз мешало.

Дом Салиха удивил брата Гервасия. Старик даже не скрывал этого. Едва лишь войдя во двор, он огляделся по сторонам, зацепив метким не по-стариковски взглядом сразу, казалось, все: и фонтанчик с зачахшей струей воды, и давно никем не поливаемые грядки с засохшей травой, и осыпавшуюся синюю краску на стенах, окружавших внутренний дворик.

– Ты, оказывается, владеешь богатым домом, – проговорил старик. – Не знал! Да только, сдается мне, давно забыл этот дом, что такое хозяйская рука… Гляди ты… – Брат Гервасий приблизился к стене и принялся рассматривать ее. Салих решительно не понимал, что такого удивительного старый Ученик увидел здесь, и недоумевал, сердясь, пока брат Гервасий не повернулся к нему и не объяснил: – Посмотри, когда-то эти стены были разрисованы синими листьями и красными цветами на вьющихся стеблях… А вот между ними резвящиеся обезьянки и попугаи… Один, кажется, утащил у обезьянки плод, а та злится, хочет отобрать… Разве ты не видишь?

Салих прищурился, отошел чуть в сторону, поглядел и так и эдак. Действительно – следы былой живописи. Какой безымянный мастер много лет назад создавал эти забавные сценки? Должно быть, давным-давно рассыпались в могиле его кости…

Что-то еще, кроме печальной, хотя и мимолетной мысли об умершем мастере, тревожило Салиха. Тревожило, не давало сосредоточиться на главном – на том, ради чего он и обратился к брату Гервасию. А ведь пойти к Дому Близнецов и вызвать старого Ученика – да еще одного из тех, кого обманул бывший каторжник, чьим доверием воспользовался! – было не так-то легко для озлобленного на весь мир, недоверчивого Салиха.

Но факт оставался фактом. Он сделал это. Он обратился к тому, кто при других обстоятельствах, возможно, стал бы даже его врагом… Воистину, правы венны, говорившие: когда нет поблизости близкого друга, обратись к истинному врагу – и он даст тебе наилучший совет. Ибо истинный враг – если он человек чести и умеет ненавидеть так же пламенно, как любить, – всегда понимает тебя лучше, чем ты сам.

Да. В этом все и дело. Почему он, Салих, владевший этим домом уже довольно долгое – для бездомного с детства человека – время, даже не заметил следов старой росписи, а брат Гервасий, едва лишь оказался здесь, как сразу обратил на нее внимание? Не был ли весь мир – и Салих в том числе – для старого Ученика вот таким объектом пристального, доброжелательного внимания? Не созерцает ли брат Гервасий все происходящее и сущее вокруг глазами лекаря?

– Воистину, мир болен, брат Гервасий, – вздохнул Салих. – Ты пришел в мой дом и почти сразу исцелил его от моей слепоты.

– На то наделили меня Близнецы зрением, – улыбнулся брат Гервасий. Вокруг его глаз разбежались морщинки.

Салих вздохнул еще раз.

– Благословенны Они в трех мирах, – от души проговорил он, – за то, что послали мне встречу с тобой. Выслушай меня, отец. Этот дом – не мой. Я купил его на украденные деньги. Купил для девушки, которую спас от смерти, для моей матери и сводного брата, погибавших в тисках нищеты… Но в первую очередь я купил его для той, которая свет и смысл всей моей жизни.

– Почему же здесь так печально? – спросил брат Гервасий. И тут же спохватился: – Прости! Я не дослушал твоего рассказа, Салих. Может быть, я касаюсь больных ран твоей души своим неосторожным вопросом? Быть может, ты не нашел ни матери, ни брата, ни той… той женщины, ради которой, по твоим словам, ты и живешь?

– Нет, они все здесь. – Салих сжал ладонями виски. – Они здесь, а дом чахнет и умирает, потому что любовь не вошла в него… Прости. Я забыл о долге хозяина. Я принесу тебе вина.

– Я не пью вина.

– Ты ставишь меня в тупик, Ученик Богов! Много лет я не знал иной доли, кроме рабской, и не освоился еще с ролью господина. Да еще принимающего гостя в собственном доме. Что я должен делать?

– Предложить мне холодной воды, если она у тебя есть, – сказал брат Гервасий. – Поверь, Салих, тебе незачем беспокоиться. Ты обратился ко мне в трудную минуту – одно это говорит мне лучше всяких слов о том, что я не зря посвятил свои дни делам милосердия.

Салих встал и быстро пошел в дом, гадая, найдет ли холодной воды и свежих фруктов на кухне или же придется разыскивать мать и обращаться за помощью к ней. Надо бы нанять служанку, в который раз уже подумал он, но приводить в дом постороннюю женщину он боялся.

– У тебя гость? – спросила Фадарат.

Салих вздрогнул. Больно уж неожиданно появилась мать. Она ступала бесшумно – босая по каменному полу. Когда старший сын повернулся к ней, она чуть пригнула голову и поглядела на него – как ему показалось – немного заискивающе. Она до сих пор не очень хорошо понимала, как вести себя с сыном. Иногда он бывал ласков и почтителен, иногда же холоден, точно звездный свет, и колюч, как испуганный еж. Настрадался мальчик, думала женщина, и сердце ее сжималось. А спустя мгновение она поспешно поправляла себя: он не мальчик, ее Салих, он теперь господин. И какая тяжкая ноша лежит у него на сердце – о том даже гадать страшно.

– Мать, – пробормотал Салих. – Я пригласил одного человека… впрочем, неважно. Он скоро уйдет. Мне с ним надо… посоветоваться. Где у нас холодная вода? И еще фрукты. Мэзарро, кажется, приносил вчера…

– Я подам, – спокойно проговорила Фадарат. – Ступай к своему гостю. Вы в саду?

– Да.

И Салих поскорее вернулся к брату Гервасию. Впрочем, старый Ученик не терял времени на то, чтобы скучать. Он бродил по саду, разглядывая то траву, выросшую возле фонтана, то еле различимую среди пятен старой краски роспись, и о чем-то думал. В тени галереи Салих заметил тень, закутанную в черную шаль, и вздрогнул: это была Алаха.

Ну конечно. Пробралась в сад и подсматривает. А подойти не изволит. И ни за что не покажется, пока не решит, не унизит ли это ее достоинство.

Спесивость маленькой госпожи доставляла Салиху немало хлопот. Так, она отказывалась разговаривать с Мэзарро, доводила до слез Одиерну и только к Фадарат относилась более или менее уважительно – но только потому, что среди ее народа сызмальства воспитывалось почтение к старшим, и побороть давнюю привычку не смогло ничто.

Салих знал: Алаха невероятно одинока в этом доме. Если бы она оказалась сейчас на небе, среди безмолвных звезд, то ее одиночество не стало бы более пронзительным и безнадежным. Собственно, об этом Салих и хотел потолковать со старым, всякое видавшим Учеником Близнецов.

– А, вернулся, – спокойно и обрадованно проговорил брат Гервасий.

– Моя мать сейчас принесет тебе угощение, – сказал Салих, усаживаясь прямо на землю.

Брат Гервасий устроился рядом, ничем не показав, что для его старых костей это не слишком-то удобно.

Вышла Фадарат с большим серебряным блюдом в руке. Виноград – и прозрачный, с фиолетовым отливом, и длинный, как женские пальцы, нежно-зеленый, – и сочные персики лежали горой рядом с кувшином, чье длинное серебряное горло украшено было узором в виде виноградных листьев.

– Мир тебе, добрая госпожа, – вежливо привстав, произнес брат Гервасий. – Благословенны Близнецы в трех мирах! Да остановится на тебе их взор, почтенная.

– И тебе мир, – отозвалась Фадарат, наклоняясь и устанавливая поднос на земле. – Прости за этот скромный прием. Мы недавно переехали в этот дом и не успели еще в нем обустроиться.

– Доброе слово заменит самую лучшую мебель, – улыбнулся брат Гервасий, – а гостеприимство согреет теплее, чем шуба. Впрочем, в такую жару лучше, наверное, не следует говорить о шубах… Лучше вспомнить прохладный водоем или приятный ветерок, поднимаемый опахалом…

– Можно поговорить и о шубах, – засмеялся Салих. У него вдруг стало легко на душе. Видя, как расцвела от ласкового обращения незнакомца мать, как спокойно и доброжелательно держится брат Гервасий, Салих уверился в том, что и с Алахой дело решится наилучшим образом. – Моя госпожа…

– Это та девочка-степнячка? – уточнил брат Гервасий. – Та, которую мы встретили в Вечной Степи, когда возвращались с караваном из Самоцветных Гор?

Не следовало бы ему вспоминать об этом! Надежда на счастье, пугливая, как дикая лесная птица, тотчас исчезла при одном лишь напоминании о Самоцветных Горах. Не может быть никакого счастья тому, кто провел там хотя бы год! Таким, как Салих, остается лишь доживать свой век – сколько там осталось – да благодарить Богов за то, что выбрался. И еще постараться не кричать по ночам от страшных сновидений…

– В степи жарким летом носят иной раз плотную одежду, – пояснил Салих. – Под шубой оказывается прохладнее, чем на открытом воздухе.

– Век живи – век учись, – вздохнул брат Гервасий, притворно сокрушаясь. – А я вот этого не знал, хоть и дожил до седых волос.

Он переглянулся с Фадарат, и оба рассмеялись.

– Мне пора, – сказала мать Салиха. – Прости, добрый господин, но меня ждут дела. Да будет тебе в моем доме тепло, если ты замерз, или прохладно, если тебя одолевает жара.

И она ушла.

– У тебя прекрасная мать, – заметил брат Гервасий и взял с блюда виноград. – Завидую тебе! Моя матушка давно уже умерла, должно быть… О чем ты хотел поговорить со мной?

– Свободу я добыл себе ложью, богатство – кражей, – сказал Салих, – и вот теперь расплачиваюсь. Та, что дороже мне всех земных благ, – она одинока… Она страдает, мне кажется. Она слишком горда, чтобы сказать об этом прямо, но город убивает ее.

– Так пусть возвращается в степи, – сказал брат Гервасий. – Или ты удерживаешь ее по какой-то неизвестной мне причине?

– Если она уйдет, уйду и я, – прямо сказал Салих. – В Степи я нажил себе злых врагов… Пойми! – Он стиснул руки и прижал их к сердцу, словно пытаясь удержать в груди рвущуюся наружу боль. – Двадцать лет я не знал, что такое свой дом, что такое надежная крыша над головой. Что такое – сон, который не будет прерван хриплым криком надсмотрщика. Что такое похлебка, в которой не плавают черви, что такое мясо и фрукты…

– Не продолжай, – вздохнул брат Гервасий. – Ты слишком долго ждал свободы.

– Я хотел только одного: жить в своем доме…

– А теперь тебе придется его оставить, – заключил старый Ученик.

Салих вздрогнул, как от удара. До того, как эти слова были произнесены, он все-таки надеялся услышать какой-нибудь другой совет.

– Другого выхода ты не видишь?

– Не может быть никакого другого выхода, – твердо проговорил брат Гервасий. – Поверь мне, Салих! Если ты потеряешь свою любимую – как ты станешь жить дальше? Для чего тебе дом, если под мирной кровлей не будет мира? Зачем тебе все богатства мира, если душа твоя превратится в нищую бродяжку? Даже самые роскошные одежды не смогут вернуть ей то сверкающее многоцветное одеяние, которым облачает нашу душу любовь, поверь мне!

Салих молчал, боясь проронить хоть слово: дрогнувший голос мог бы выдать его. Он не думал, что старый Ученик Богов-Близнецов умеет читать в чужих душах. Ему казалось – старик, посвятивший свою жизнь служению Богам, мало что знает и помнит о той, другой, жизни – той, что осталась за стенами Дома Близнецов. Жизни, полной страстей, тревог, душевного смятения. Но Салих ошибался. Брат Гервасий – Ляшко Местилич – ничего не забыл. Служа Младшему Брату, одевшись в зеленые одежды милосердия, он так часто встречался с человеческим страданием, что распознавал и болезнь и годное для борьбы против нее лекарство, едва лишь успевал взглянуть на хворающего.

Что касается Салиха, то никаких загадок ни в его душе, ни в его судьбе для брата Гервасия не таилось. Любовь. Самая грозная, самая благодатная из всех болезней. И дороже любви нет на свете ничего – ни свобода, ни покой, ни все земные блага, ни самая жизнь ничего не стоят для того, кто не сберег любви.

И вспомнился брату Гервасию Соллий. Что понял тогда молодой Ученик, когда побывал у смертного одра старого грабителя, торговца, укравшего драгоценные иллюстрации из старинной книги? Что-то главное низошло на Соллия, если он сумел написать на полях книги эти слова – "…Нам завещана любовь".

И отринув последние сомнения – может ли он, старик, советовать молодому, да еще не разделяющему веру в Близнецов? – проговорил брат Гервасий:

– Возьми свою маленькую госпожу и возвращайся с ней в степи. Не лишай ее родины. И не плачь, расставаясь с матерью и этим превосходным домом. Может быть, настанет день – и вы оба снова окажетесь под этой кровлей. Ты покидаешь город и свой дом не навсегда. Помни об этом! Каждый человек, если у него есть свой дом, несет его с собой, куда бы он ни отправился. И никто, никакая злая сила, не в состоянии отобрать у него это.

***

– Нет, нет и нет! Даже и слышать ничего не желаю! – Брат Гервасий гневно хлопнул ладонью по столу.

Соллий слегка покраснел. Таким он своего наставника, пожалуй, никогда не видел. Всегда сдержанный, доброжелательный, охотно пускавшийся в разговоры и рассуждения, брат Гервасий был неузнаваем. Красный от негодования, с горящими глазами, он едва не топал ногами.

Внутри у брата Гервасия все так и кипело. Он, что называется, рвал и метал. В прямом смысле этого слова. Рвал какой-то старый, скобленый-перескобленный пергамент, на котором обычно делал беглые заметки, после стираемые. И метал себе под ноги обрывки, а также все прочее, что попадалось под руку. Разбил даже любимую глиняную миску, в которой обычно растирал порошки.

Да. Похвали человека, даже заглазно, не в лицо, а только лишь в мыслях своих – тут-то он тебе и преподнесет нежданный подарочек. Тут-то и мелькнет лик звероподобный. Нарочно, чтобы посмеяться над твоей самоуверенностью.

Что, брат Гервасий? Думаешь, открылось что-то Соллию эдакое? Любовь ему завещана!

И вот является к своему наставнику – юный, ершистый, с упрямым огоньком, спрятанным на самом дне глаз – и, поглядывая исподлобья, заявляет, что уходит из Дома Близнецов.

– Моя работа закончена, – повторил Соллий. – Я перевел книгу, разобрал старые записи. Найденные иллюстрации окончательно избавили меня от последних сомнений. Труд завершен. Зачем ты удерживаешь меня здесь? Мир полон боли и страданий. Я нужен там, а не здесь, за крепкими и надежными стенами.

– Хорошо, – из последних сил сдержал праведный гнев брат Гервасий. – Объясни мне, брат мой Соллий, что ты будешь делать вне этих крепких и надежных стен, которые вдруг стали тебе постылы?

Соллий покраснел. Румянец пятнами выступил на его бледных щеках.

– Ты неправ! Никогда я не назову Дом Близнецов, который подобрал, вырастил, приютил меня, постылым! Это – мой родной дом, брат Гервасий, и уж кому, как не тебе, знать об этом!

– Ты вырос у меня на глазах, – сказал брат Гервасий. – Я знаю о той жизни, что бурлит за стенами нашего Дома, куда больше твоего. Поверь мне, Соллий! Тебе нечего делать там…

– Нам завещана любовь, – сказал Соллий тихо. – Не удерживай меня больше. Да, я знаю, как врачевать человеческие болезни. Знаю я и лекарство от хворей человеческой души, имя ей – любовь.

– А еще – милосердие, – добавил брат Гервасий и со вздохом опустился на скамью. – Но что ты будешь делать?

– Выслушай меня! – Соллий порывисто опустился на глинобитный пол у ног своего наставника. – Я прочел множество книг, я помогал тебе собирать целебные травы и приготавливать лечебные снадобья. Но сам я еще никого не вылечил. Я хочу попробовать помогать людям не словами, а вот этими руками! – Он вытянул вперед свои тонкие, не привыкшие к тяжелому физическому труду руки. – А излечивая недуги тела, я смогу разговаривать с людьми и постепенно открывать им свет любви и знания.

– Тяжела доля, которую ты себе избрал, брат Соллий, – сказал брат Гервасий. – Она не всякому под силу. Выдержишь ли?

– Другие выдерживали, – упрямо сказал брат Соллий.

– У тебя не будет ни крыши над головой, ни друга поблизости. И совета зачастую спросить будет не у кого.

– Везде живут люди. Как-нибудь сумею… Не пропаду.

***

В большом доме, который купил Салих – как он думал, для своей семьи – Алаха выбрала самые дальние покои. Выбросила оттуда всю мебель, какую нашла, даже кровать, а вместо этого положила несколько ковров, даже не потрудившись выколотить из них пыль. Никому – ни Одиерне, ни даже Фадарат – не позволяла входить в свои комнаты. И сама почти не покидала их.

Сидела одна, печалилась, дулась. Думала, должно быть, о чем-то.

Мысли эти были тяжелыми, болезненными. Иногда Алаха пела длинные, заунывные песни. Салиху случалось просиживать под запертой дверью, прислушиваясь к ее сильному голосу, которому было тесно в четырех стенах. Так и рвался он на волю, разлиться по просторам.

Девушка бродила по саду ночами. Ходила, как зверь в клетке, и звезды кружились у нее над головой.

Но она молчала. Ни разу с тех пор, как Салих поселил в доме свою мать, не заговорила со своим бывшим рабом.

И потому непросто было ему войти к ней в уединенные покои.

Дверь не была заперта. Алаха перестала закладывать засовы, когда убедилась в том, что никто не смеет покушаться на ее одиночество – добровольно избранный горький удел. Тем сильнее было ее удивление, когда Салих даже не вошел, ворвался к ней с горящим светильником в руке.

Алаха сидела на своих пыльных коврах, вертя в руках нитку гранатовых бус. При виде ночного посетителя она слегка привстала, и нитка неожиданно разорвалась. Крупные кроваво-красные бусины так и посыпались с дробным грохотом. Раскатились по всему полу. Салих бросился их собирать. Неверный свет в светильнике запрыгал по стенам. То и дело вспыхивали на полу, на ковре, по углам винные огоньки – отсвет пламени на бусинах.

Алаха наклонилась – поднять одну, и руки ее столкнулись с руками Салиха.

– Что тебе нужно здесь? – выговорила наконец девочка. – Для чего ты вторгаешься в мой дом? Или ты решил, что это – твой дом, а я здесь на положении рабыни?

– Ты – моя госпожа, была ею и останешься, – ответил Салих, усаживаясь на пол перед ковром.

Алаха поджала ноги. Ее ноздри слегка подрагивали – верный признак того, что маленькая госпожа сердится. Пламя светильника плясало в ее широко раскрытых черных глазах, которые вдруг загорелись, подобно гранатовым бусинам.

– Зачем ты явился, в таком случае? – спросила она ледяным тоном.

– Я пришел сказать тебе… – Он запнулся и тряхнул головой, словно отгоняя лишние мысли. – Прости, моя госпожа! Мне трудно говорить, когда ты гневаешься.

– Я не гневаюсь, – отозвалась девочка. – Мне все равно.

– Тем хуже. Но выслушай меня! Ты живешь здесь, словно птица в клетке.

– Какое тебе дело до меня! – взорвалась Алаха. – У тебя есть прекрасная Одиерна!

– Одиерна? – озадаченно переспросил Салих. – При чем тут Одиерна? Бедное дитя настрадалось, это правда. Я рад, что она чувствует себя здесь в безопасности. Но какое отношение она имеет ко всему, что происходит с тобой? Не о ней – о тебе все мои мысли!

Алаха глянула на него исподлобья, как обиженный ребенок, и вдруг догадка осенила Салиха. Ревность! Он едва не рассмеялся.

– Ни одна женщина в мире не сравнится с тобой, моя госпожа, – сказал он от души. – Кто прекраснее тебя? Одиерна красива, но она похожа на куклу. Превосходное украшение чьего-нибудь гарема. Наверное, она даже добра, но пусть об этом заботится мой брат Мэзарро… Я видел много женщин, самых разных. У них был разный цвет кожи, разный разрез глаз… Хозяйки тех домов, куда меня продавали, иной раз проезжали мимо полей или мыловарен, где мы работали… Многие были красивы. Поверь, мы умели в считаные мгновения рассмотреть женщину – ведь так мало женщин встречалось нам…

Алаха слушала жадно и тревожно. Рот ее слегка приоткрылся, как у ребенка, внимающего занятной сказке.

Салих говорил, говорил… Все, что он передумал за последнее время, все, о чем запрещал себе говорить – все это неудержимым потоком лилось сейчас, как будто освободили что-то огромное, до поры скованное, связанное, запрятанное в глубине души.

– Поверь мне, поверь! Ни одна не сравнится с тобой! Кто нежнее, кто чище тебя? Когда я вижу твое лицо, что-то обмирает во мне, сердце сжимается, как будто его стискивает тонкий серебряный обруч. Мне ничего не нужно от тебя – только быть рядом и служить тебе, только видеть, как ты улыбаешься…

– Я хочу домой, – проговорила Алаха. Доверчиво и жалобно, совсем по-детски. – Отвези меня домой, в степь, Салих.

– За этим я и пришел, – сказал он. – Невыносимо смотреть, как ты угасаешь, моя госпожа. Твое место – там, в Вечной Степи. Мы уедем завтра…

– Тебе нельзя возвращаться, – возразила она. – У тебя остались в Степи враги. Мой брат. Венуты.

– Тебе опасно быть одной, Алаха. – Опять он посмел назвать ее по имени! И она не возразила, не одернула его, не указала ему на его место. Слишком взволнована, должно быть. – Я не могу отпустить тебя… Я не могу без тебя…

Она порывисто схватила его за руку.

– Значит, вместе? Возвращаемся вместе?

– Да.

Горячие тонкие пальцы, унизанные кольцами, стиснули его запястье.

– Спасибо, спасибо тебе! О, Салих! Сколько я всего передумала, пока сидела тут взаперти! Ты хотел, чтобы был дом, чтобы была тишина и покой… Твоя мать – она очень добрая, но… Она не моя мать! Моя мать – жена хаана, она и сама – глава племени. А твоя всю жизнь была чьей-то тенью. Твой брат…

– Я знаю, – улыбнулся Салих. – Мэзарро не похож на Ариха. Баловень женщин, ты хотела сказать.

Алаха кивнула.

– Дай ему подрасти, – сказал Салих. – Мэзарро еще мальчик.

– Арих! – встрепенулась Алаха. – Он не простит тебя. Ведь вы расстались врагами!

– Простит, – улыбнулся Салих. – Или не простит – какое это имеет значение? Если он до сих пор держит на меня зло, значит, будем биться… В конце концов один из нас одолеет другого. А может быть, разум возьмет верх над нами обоими. Я не боюсь твоего брата и не страшусь его злобы. Вот уже много времени, Алаха, я боюсь только одного: что ты будешь несчастна.

***

Рука об руку шли трое по неоглядной степи. От горизонта до горизонта тянулось просторная равнина. Выжженная беспощадным солнцем, порыжела трава, и кочевники отгоняли стада к северу, ближе к рекам и горам, где еще остались пастбища.

Над стойбищем рода Алахи до сих пор стоял горьковатый запах дыма. Грифы уже улетели, завершив свое страшное пиршество. Повсюду видны были пятна пожарищ, кое-где стояли почерневшие остовы сгоревших шатров. Валялось два или три больших тележных колеса. Все сколько-нибудь ценное венуты унесли с собой. Ни грифам, ни мародерам делать здесь было нечего.

Однако те трое, что шли по степи, направлялись именно сюда. Они не были похожи на людей – три крошечные, будто точеные из кости, фигурки мужчины, женщины и ребенка. Одетые в роскошные, очень красивые одежды, изящные и с немалой выдумкой, обутые в красные сапожки из мягкой кожи, с длинными, причудливо заплетенными волосами, они казались чудесными духами из детских снов и дедовских сказок.

Они и были духами – аями. Келе, его жена Чаха и их сынишка.

– Горько мне видеть это, – проговорила Чаха, когда они остановились возле пепелища.

– Твой мир умер, – согласился Келе. – Но не все погибло вместе с этими шатрами. Осталась еще Алаха – последняя в роду.

– Единственная, – сказала Чаха. – Теперь – единственная.

– Когда умрет пожар, плачет пепел, – нараспев произнес мальчик. – Пепел – остывшие слезы огня.

– И взвился пепел до небес, когда замолчали люди, – подхватила Чаха, – и духи спустились на землю посмотреть, что там происходит…

Глава восьмая

КРАСНЫЕ ПИСЬМЕНА НА ЗЕЛЕНОЙ ТРАВЕ

Среди всеобщего крушения, посреди смерти – словно Незваная Гостья сделалась отныне хозяйкой всего племени – Арих не погиб. Что спасло его? Нечеловеческое ли мужество и ярость, с которой он бился до последнего своего издыхания? А может быть, насмешка Богов, которым забавно было посмотреть, как будет вести себя этот неукротимый, гневливый молодой вождь, оказавшись вдруг без верных соратников, без племени – один, побежденный, плененный, опозоренный? Или милосердие какой-нибудь Богини… Быть может, Богини Кан с ее изболевшимся по людям, материнским сердцем? Не Она ли сохранила жизнь не верящему в нее воину для того, чтобы он дожил до того часа, когда настанет и для него время познать любовь и милосердие?

Но что гадать! Оглушенный, ослепший от крови, с перебитым правым коленом, Арих был взят в плен. Он был без сознания, когда один из венутов вытащил его, еще дышащего, из груды мертвых тел и скрутил ему руки.

– Зачем ты это делаешь? – спросил венута его товарищ.

Уже горел костер, поглощая разломанную телегу и рваные, покрытые кровью ковры и циновки. Уставшие после бойни воины жарили мясо зарезанных ими быков – тех, что некогда принадлежали погибшему племени.

– Он доблестный воин, – отозвался тот, что пленил Ариха. – Сдается мне, что это сам Арих, тот, кого называли Вождем Сирот. Он будет прислуживать мне и моему брату, а кормить мы его будем, бросая ему обглоданные кости! Немало неприятностей и бед принес он нам своими лихими набегами. Пусть же теперь расплачивается за все.

– Недурно придумано, – кивнул его товарищ. – Однако смотри, чтобы Вождь Сирот не сбежал. Сирот повсюду много. Везде найдутся изгои, которые захотят поднять его на кошме под небом и показать солнцу и звездам, объявив своим вождем.

– У него перебито колено. Он долго еще не сможет ходить, а когда сможет – навек останется хромым.

– Степняки не ходят – их носят быстрые лошади!

– Что ж, придется перебить колени и той лошади, на которую он вздумает сесть без моего позволения! – сказал венут, вызвав дружный смех своих товарищей.

Арих очнулся среди ночи. Невыносимо болела нога. Руки онемели, связанные сыромятным ремнем. Он понял, что пленен, когда попытался шевельнуть руками и не смог: запястья были туго стиснуты путами.

Мучаясь от жажды и боли, он тихо застонал. Еще сильнее грызла его душевная мука. Смерть не пришла к нему. Побрезговала! Как проклинал он ее, Нежданную Гостью! Как звал на помощь!

Но она ушла, забрав с собой всех, кто был ему дорог, и лишь его оставила погибать в одиночестве.

Невыносимо!

Арих изогнулся и, напрягая последние силы, перевернулся на живот. Припал губами к земле. За ночь она остыла, прохлада студила воспаленные губы и веки, приносила хоть малое, но облегчение.

– Твой раб очнулся, – сказал чей-то голос.

Раб! Это слово ожгло Ариха, точно кнутом. Самому ему доводилось брать пленных в тех самых лихих набегах, о которых поминали его враги. Но никто из захваченных не становился рабом – всем предлагали одно и то же: становиться под знамена Вождя Сирот, укреплять своей силой его растущее племя. И почти все соглашались. Лишь немногие уходили на все четыре стороны, да и то иные возвращались к Ариху. Лучшей доли нигде не находили.

Теперь же ему предстояло узнать, какова бывает участь пленных, попавших к венутам.

Ничего хорошего будущее ему не сулило. А это означало лишь одно: нужно искать Незваную Гостью. И сделать это как можно скорее.

Чьи-то грубые руки схватили Ариха, вздернули его за плечи, понудили сесть.

– Жив? – спросил венут. – Живучий, как шакал! На, выпей воды.

Мутная вода потекла Ариху в рот, обильно проливаясь за шиворот, обливая грудь. Он принялся жадно, по-собачьи, глотать ее. Жизнь постепенно возвращалась в его больное тело. С каждым глотком он словно воскресал. И вместе с телом воскресала и его погибающая душа.

Умереть? Как можно скорее? Не дождетесь! Он будет жить и только так сумеет отомстить. Отомстить за все – за мать и тетку, за сожженные шатры, за убитых товарищей…

– Глаза-то горят, – заметил кто-то из венутов. – Настоящий зверь. Не оставлял бы ты его при себе, Селим.

– Нет уж, – сквозь зубы выговорил тот, кого назвали Селим. – Он будет мне прислуживать. Пусть все увидят, кого я взял в честном бою.

"В честном бою"! Арих скрипнул зубами. Честный бой – это когда десяток вооруженных до зубов воинов на одного, не успевшего как следует вооружиться? Честный бой – это когда оружный мужчина против безоружных женщин? Шатер его матери, истыканный стрелами и копьями… И кровавые пятна, проступившие на белом войлоке…

Арих тряхнул головой. Нет, он будет жить! Он заставит себя жить. Будет таиться и молчать, выжидая удобного случая. И когда настанет его час – свидетели Боги и Трое Небесных Бесноватых! – он заставит венутов, этих зверей в человечьем обличьи, заплатить за причиненное его роду зло. Они вообще пожалеют о том, что родились на свет.

***

Самими Богами Соллий призван нести слово Истины в дикие степи. В этом своем призвании он уверился как-то внезапно, словно на него низошло озарение. Убежденность Соллия в своей правоте была настолько сильна, что он сумел передать это чувство даже брату Гервасию – уж кто-то, а старый наставник всегда был против активной миссионерской деятельности. Он вообще не одобрял всего того, что называл словом "мудрствование". Мир прост, утверждал брат Гервасий, закон мира – любовь и добрые дела. Любое зло – против закона и потому рано или поздно оборачивается против того, кто его чинит, подобно тому, как змея, ухваченная за хвост, изгибается и кусает схватившего ее. И незачем тут мудрить, ходить по людям и разглагольствованиями смущать их.

Соллий находил взгляды своего наставника слишком уж простыми. Словно не среди людей и не ради людей живет старый Ученик Богов-Близнецов. Молодому, полному сил Соллию казалось, что он открыл нечто новое, неизвестное человечеству, и все его существо горело желанием поделиться с остальными людьми этим открытием.

Напрасно полагал Соллий, что брату Гервасию его не понять. Слишком хорошо понимал старик, какая духовная жажда изглодала душу юного Ученика. И потому в конце концов смирился, благословил молодого сотоварища и простился с ним, искренне, от души пожелав тому успеха – успеха, которого, как хорошо знал брат Гервасий, скорее всего, и не будет.

Не зря сказано: "Пусть всяк, кого Боги не обидели зрением, увидит; пусть всяк, кого наделили Они слухом, услышит". В молодости эти слова кажутся сущей бессмыслицей. Как это зрячий – и не увидит? Как это может не расслышать слов, обращенных к нему, тот, у кого хороший слух? Даже глухие умеют разговаривать между собой. Да и слепые приноравливаются к вечной ночи, окружающей их, и нащупывают себе дорогу. Так что же говорить о тех, кого не обделили Боги!

На самом же деле отнюдь не свойственно человеку слушать другого человека. Ибо так уж заведено: большинство людей слушает только самих себя да еще свои желания, не всегда благие…

Но Соллию предстояло убедиться во всем этом самому. И путь, который должен был он пройти, был не из легких.

И потому каждый день молил старый Гервасий Богов-Близнецов хранить на этой трудной дороге молодого Ученика…

Степь лежала перед Соллием – иссушенная солнцем, бесконечная, как бы ждущая: вот сейчас благой влагой спустится на нее истинное слово и возделает эту сухую почву, чтобы распустился на ней прекрасный цветок любви и правды.

В первом же стойбище Соллия приняли по-доброму, как гостя, хотя и с некоторой долей настороженности. Предложили ночлег и чашку кислого молока с пригоршней пшеницы. А когда гость поел с дороги, привели к нему молодую женщину с грубыми от работы руками – чью-то служанку, надо полагать. Таков был закон степного гостеприимства. Соллий не знал, как ему отказаться от подобной чести, и потому переночевал, обняв женщину и прижавшись головой к ее теплому плечу. Наутро она посмеялась над ним и ушла. Соллий так и не понял – не оскорбил ли он своим поступком приютивших его степняков.

***

Охота была удачной. Само Вечно-Синее Небо, казалось, улыбалось, глядя на венутов. Не оно ли послало им победу? Не оно ли ликовало, когда венуты отомстили за нанесенную им обиду? И вот – новое свидетельство благоволения духов: как никогда быстро и легко набили дичи венутские охотники. На промысел взяли с собой не только мальчиков, которым предстояло научиться многому из того, что умели мужчины, но и некоторых женщин – тех, кто обладал остротой зрения и твердостью руки, а таких среди молодых степнячек нашлось немало.

Предлагали – больше из насмешки – и Соллию, но тот отказался: не обучен. И лука в руках никогда не держал, а копья – тем более. Подивились чудному гостю венуты: вроде бы по возрасту и обличью – воин, а по речам и повадкам – сущий старик.

– Как же так? – недоумевали они.

Соллий объяснил: он служитель Богов-Близнецов, а такие служители – их именуют Учениками – с ранней молодости ведут жизнь стариковскую со всеми ее привилегиями и преимуществами.

– А как же война? Как же охота? Любовь молодых девушек? Неужели не манят тебя их сочные губы, их круглые плечи, их ласковые руки? – продолжали расспрашивать венуты, обступившие Соллия. Вчера пришелец, неприметный и скромный, почти не вызвал их любопытства. Ну пришел и пришел какой-то чужак. Явился под вечер, запыленный и уставший, верхом на серой лошадке. Но сегодня своими суждениями, подчеркнуто строгой манерой держаться, претензией на мудрость и учительство, – сегодня он не переставал удивлять их.

– Есть наслаждения, намного превышающие те, о которых вы рассказываете, – чуть снисходительно пояснил Соллий.

– Вечером, на пиру, когда время для разговоров будет более подходящим, ты расскажешь нам об этих наслаждениях, – молвил один из венутов. – Лично я сгораю от любопытства, но еще больше – от желания пострелять диких коз в предгорьях Самоцветных Гор.

Он хлопнул молодого Ученика по плечу, и все рассмеялись.

Соллий с нетерпением ждал вечера. В пылках мечтах ему виделось, как он, стоя среди пылающих костров, вдохновенно говорит среди венутов (настоящих варваров, диких и грубых нравами, но с чистыми сердцами! – так ему представлялось). Двойственное и вместе с тем единое учение Богов-Близнецов, разлученных Братьев, сыновей Неделимого Отца, облекается в прекрасные, до самого сердца доходящие слова. Неужели он не отыщет таких слов? Быть того не может! Ведь это учение живет в его душе, а значит, и сам Соллий является своего рода одушевленной проповедью истинной веры.

Ему мечталось: вот он встал, начал говорить… Постепенно все смолкают. Откладываются в сторону недоеденные куски мяса, отставляются чаши с вином. Женщины и дети – те, кому достаются после воинских пиршеств лишь объедки и кто терпеливо ждет своей очереди получить долю от трапезы – забыв об обычаях, подходят ближе, прислушиваются. Рабы и рабыни, оставив бесконечные дела, постепенно подбираются к кругу света, отбрасываемому кострами. Далеко разносится по притихшей степи звонкий, отчетливый голос молодого проповедника…

От этих грез Соллию становилось и сладко, и страшно. Несколько раз он едва сдерживался, чтобы не заплакать от счастья, которое ему выпало… вернее, которое ожидает его сегодняшним вечером.

Он едва мог дождаться заката.

Однако пиршество, о котором так исступленно мечтал Соллий, разворачивалось совсем иным чередом. В своей юношеской самоуверенности позабыл Соллий о том, что существуют вещи более сильные, нежели его личная убежденность в своей правоте. Существуют давние обычаи народа, пусть даже и "варварского", по понятиям выросшего в Мельсине юноши. Существуют сами люди, не похожие на Соллия и далеко не во всем согласные с ним и его мудрыми наставниками из Дома Близнецов.

Об этом он… даже не забыл – как-то не подумал. Яркий свет истины, увлекшей его в трудное служение Богам далеко от родного гнезда, застил Соллию глаза.

Пир быстро превратился в то, чему иного названия, кроме как "попойка", и не подберешь. И какая попойка! Грандиознейшая! Соллий оказался в эпицентре какого-то безумного бедствия, как ему показалось, посреди водоворота, в котором безвозвратно гибли и благие намерения, и чистота души, и целомудрие тела.

Кругом ели мясо, обильно запивая его хмельными напитками, приготовленными из кобыльего и коровьего молока, а также из очищенного риса. Соллия немного удивило, что прозрачный, как слеза, и крепкий, ударяющий в голову и отбирающий у человека ноги, напиток здесь называли "черным". Смеющаяся служанка пояснила непонятливому чужестранцу:

– "Черным" у нас называется все, что прозрачно, что позволяет видеть насквозь… У вас разве не так?

Задуматься бы Соллию над этими словами. Мелочь, пустяк – но какой важный! Лучше всяких пространных рассуждений напоминающий о том, что все люди на свете – различны, как различны и их представления о добре и зле, о хорошем и дурном, об истине и лжи…

Но Соллий уже изрядно успел употребить этого самого "черного" напитка и потому соображал плохо.

А тут еще молодые воины-венуты решили подшутить над странным гостем. Подговорили еще нескольких, взяли с собой музыканта. Тот играл на каком-то странном инструменте, похожем на лютню, однако с тремя струнами, чей пронзительный звон эхом отдавался в ушах еще долгое время после того, как музыкант переставал играть. Песни, исполняемые им, тревожили Соллия. Они начинались как будто из середины, тянулись некоторое время и обрывались на самом неожиданном месте. Соллию казалось, что певец ни одной из них не закончил.

Впрочем, никого на пирушке это не смущало. То ли вовсе не слушали певца, то ли не обращали внимания на странное его пение. А может быть, именно такая манера исполнения и была самой привычной в степи?

Как бы то ни было, именно этого музыканта, сунув ему серебряный браслет, подговорили молодые шутники. Музыкант, хмурый старик с отвисшими тонкими усами сивого цвета, молча кивнул и снова заиграл. Его пальцы, казавшиеся твердокаменными, немилосердно рвали струны, и те плакали почти человечьими голосами.

– А! А! А!

Старик начал подвывать им в тон.

Остальные участники проделки подхватили большую чашу с вином и, приплясывая, двинулись навстречу Соллию. Тот встал, попытался спастись бегством, ибо – хоть и был уже нетрезв – почуял неладное.

Но сбежать ему не удалось. Венуты окружили его, смеясь. Один подскочил к Соллию и схватил его за уши, сильно потянув вперед; другой же, поднеся чашу с хмельным напитком, заставил Соллия выпить. Он буквально влил "черный" напиток в горло сопротивляющегося Ученика Богов. Остальные, хохоча и крича, танцевали вокруг, словно одержимые демонами. Шум рукоплесканий и топот ног оглушали Соллия. Последнее, что он помнил, – старый музыкант с темным, словно бы пергаментным лицом, свирепо рвущий струны на рыдающем музыкальном инструменте.

***

– Господин! – Кто-то тряс Соллия за плечо.

Соллий застонал, повернулся на спину. Он заснул на голой земле и за ночь – а ночи в степях холодные – сильно продрог. Руки и ноги окоченели и не слушались, голова гудела, во рту пересохло. Но горше всего было у него на душе. Вот так, значит, заканчиваются все мечты о торжестве! И поделом ему, поделом! Нельзя было заноситься так высоко. Разве этому учат Братья?

Хорошо еще, что цел остался…

– Господин, – повторил тот же голос.

Соллий с трудом сел, поморгал, тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Солнце уже взошло. Кругом не было ни души: женщины занимались домашней работой, мужчины либо ушли на охоту, либо ускакали в степь, чтобы там тренироваться в стрельбе из лука или в конной схватке на мечах.

Никого. Кроме этого хмурого человека, не поймешь – молодого или старого. Стоит рядом и протягивает ему миску с мутной желтоватой жидкостью.

– Что это? – спросил Соллий, подозрительно отшатываясь от миски.

– Вода.

Соллий молча уставился на человека, но миски не взял.

– Что тебе нужно? Зачем ты принес мне эту гадость?

– Это не гадость, господин, – терпеливо повторил человек, – это вода. Выпей. Тебе станет легче.

– Кто ты? – в третий раз спросил Соллий.

Он взял миску, нахмурился. Обнюхал жидкость. Никакого доверия к ней он не испытывал.

Тогда назойливый тип обмакнул в эту воду свой грязный черный палец и облизал его.

– Выпей, – настойчиво сказал он. – Видишь, я отпил. Она не отравлена. Ее можно пить.

Соллий зажмурился, пробормотал про себя "святы Близнецы…" – и одним духом осушил миску.

Ему действительно стало легче. Теперь, по крайней мере, язык во рту ворочался без усилий.

– Садись, – сказал он этому человеку. – Спасибо тебе. Поговори со мной немного.

Человек удивленно поглядел на Соллия, однако странную, с его точки зрения, просьбу чужака уважил. Уселся рядом. Степняки, как приметил уже Соллий, сидели на земле, скрестив ноги. В такой позе они могли находиться часами, и никогда у них ноги не затекали. Однако этот человек сел, вытянув ноги вперед.

Соллий пристальней посмотрел на него. Такой же чужак, как и он сам, Соллий? Непохоже. Узкие глаза, широкоскулое смуглое лицо, черные волосы, заплетенные в косицы… Нет, этот человек родился здесь, в Вечной Степи. Присмотревшись внимательнее к неловкой позе своего странного знакомца, Соллий вдруг понял, кого он напоминает: большую хищную птицу с перебитым крылом. У него больное колено, вот и мостится на земле, как получается. Неудобно ему так сидеть. Спина устает и ноги затекают.

– Ложись на спину, – сказал вдруг Соллий. Он сам от себя такого не ожидал. – Я посмотрю твое колено. Ты давно повредил его?

Человек молчал. Его темные глаза уставились на Соллия, и в них молодой ученик явственно читал глубочайшее изумление.

– Я лекарь, – пояснил Соллий. – Сдается мне, тебе можно помочь.

Человек покачал головой.

– Странный ты человек, господин.

– Почему ты называешь меня "господином"? – рассердился на упрямца Соллий. – Есть такое человеческое имя – Соллий, если ты его еще не слышал. Так называли меня мои собратья в Доме Близнецов, и я не вижу причины, которая помешала бы тебе называть меня точно так же.

– Причина есть, господин, – тусклым голосом отозвался пришелец.

– Назови ее.

– Я – раб. Мой хозяин велел мне присмотреть за тобой, когда ты проснешься. Дать тебе воды и всего, о чем ты попросишь.

Соллий прикусил губу, браня в душе себя за ненаблюдательность. Впрочем, трудно было винить его в этом: голова болела, и перед глазами до сих пор плавали круги. Однако теперь он разглядел на шее у своего собеседника широкий железный ошейник с выцарапанными на нем какими-то знаками.

– И все же позволь посмотреть твою ногу, – настойчиво сказал Соллий. – Можешь называть меня господином, если тебе так удобнее.

– Ногу мне сломали ОНИ, – раб кивнул в сторону шатров. – Не знаю, в бою или после боя. В битве не чувствуешь боли, а после битвы я потерял сознание. Меня вытащили бесчувственного из кучи мертвых тел. Иначе я не дался бы им в руки живым…

– Так ты – воин?

Раб засмеялся. Нехороший это был смех, тяжелый. Так смеются только отчаявшиеся люди, для которых давным-давно умерла всякая надежда.

– Я был ВОЖДЕМ, ХААНОМ, господин. А теперь я никто.

– Как тебя называют?

– "Эй ты", "пойди сюда", "пес вонючий", "бездельник", "ленивая свинья"… – перечислил раб равнодушно.

– В таком случае, – терпеливо молвил Соллий, – не мог бы ты сказать мне, как называли прежде хаана?

– Хаана называли Арихом, – проворчал раб. – Дивно мне слышать это имя. Как только язык мой не отсохнет? Не ему поганить это славное имя!

– Если ты позволишь, я буду употреблять в разговоре с тобой именно это имя, Арих, – настаивал Соллий. – Так покажи мне ногу.

Он осторожно коснулся искалеченного колена и покачал головой.

– Неправильно срослось. Можно сломать и заставить кости срастись заново…

– Мне перережут горло, если я не смогу ходить, – сообщил Арих. С полным безразличием, как о каком-то незнакомом человеке. – Зачем это они станут кормить раба, который ничего не делает, а только лежит себе да хворает? И того довольно, что с этой ногой я пролежал две седмицы. И то – работал!

– Послушай, – заговорил Соллий, – есть в двух мирах два Божественных Брата…

***

Чего угодно ожидал Салих от своего безрассудного возвращения в степь, но только не этого…

Пока Алаха готовилась к отъезду – а у легкой на подъем девочки вся подготовка заняла бы несколько часов, если бы ее не задерживал спутник – чего только не передумал Салих, представляя себе это возвращение! Наиболее вероятным было столкновение с Арихом. Вряд ли молодой вождь забыл об оскорблении, которое нанес ему невольник сестры. И уж кто-то, а Арих этой обиды не спустит – постарается отомстить. Отыграется на сестре.

А уж этого Салих допустить не сможет. Тут-то и схватятся они с Арихом за ножи… Последствия же поединка невольника с вождем были настолько очевидны, что о них даже и раздумывать не приходилось.

Но не отказываться же от Алахи из-за этой опасности, пусть даже смертельной!

Другое обстоятельство, удерживавшее Салиха в Мельсине, было куда более мучительным. Мать. После стольких лет разлуки, неведения, почти забвения… Как она переживет необходимость вновь расстаться с недавно обретенным старшим сыном?

Но Фадарат оказалась более мудрой, чем предполагал Салих. Оно и неудивительно. Он-то всю жизнь знался, почитай, с одним только сбродом, обитателями рабских бараков и завсегдатаями печальных караванов, с теми, на ком и клейма уже поставить было, кажется, негде…

Фадарат выслушала сына спокойно. Опечалилась, конечно, но совет брата Гервасия поддержала.

– Поезжай с ней, если прикипел к ней душой, – сказала мать. – Не оставляй ее одну… Мало ли какой бедой встретит девочку ее родной край? Пока тебя нет дома, всякое может случиться… Говоришь, остались там враги? Ничего, помиришься и с врагами… – Она вздохнула. – Конечно, куда проще было бы, сынок, если бы ты нашел себе невесту здесь, в Мельсине… Но коли уж полюбилась тебе эта маленькая гордячка… Ступай. Девочка она хорошая. Из таких вот, задиристых и храбрых, получаются потом замечательные жены. Увидишь – она еще нарожает тебе сыновей… А мне внуков.

Салих крепко обнял мать.

– Спасибо тебе, – тихо сказал он. – Спасибо на добром слове! И за напутствие благодарю… А только внуков ты, скорее, от Мэзарро дождешься. Я уеду – и луна не успеет стать полной, как придут они к тебе с Одиерной просить благословения.

Фадарат улыбнулась сквозь непрошеные слезы.

– Все это хорошо, – шепнула она, – все это замечательно, сынок… А только я хотела бы встретить старость рядом с тобой… Столько лет в разлуке прожили! Возвращайся скорее.

– Я вернусь, – обещал он.

…Да, многое представлялось Салиху, пока они добирались до стойбища рода Алахи. Многое. Но только не ТАКОЕ.

По каким-то неведомым приметам, одной только ей и знакомым, Алаха поняла, что цель их путешествия близка. Радостно закричала, ударила коня пятками, погнала вперед. Яркий шелковый платок на голове девочки так и вспыхивал под пылающими лучами полуденного солнца. Далеко видать ее, умчавшуюся вперед, – точно маковый цветок по выгоревшей траве скачет.

Салих помчался следом.

И вдруг – словно споткнулась Алаха. Натянула поводья, на всем скаку остановила коня. Конь заплясал под ней, завертелся. Алаха растерянно озиралась кругом.

Ни шатров, ни стад – ничего, что говорило бы о присутствии здесь кочевого рода.

Может быть, они ушли? Некоторое время Салих всерьез размышлял над этим, а между тем тревога все глубже вгрызалась в его сердце. Там, подспудно, он уже догадался, в чем дело.

А Алаха все глядела расширенными глазами на то, что открылось их взору. И не верила.

– Они ушли, госпожа моя, – сказал Салих, подъезжая ближе к ней. – Видимо, откочевали к северу, туда, где гуще трава и еще остались пастбища, пригодные для выпаса стад… Нам нужно поискать их следы, и тогда…

Она покачала головой. Зубы у нее постукивали, глаза делались все больше и больше на бледном лице. Слезы дрожали в них, но так и не скатились по щекам. Не такова дочь и сестра вождей, чтобы плакать!

– Они не ушли, Салих, – проговорила она, сама не замечая, что обратилась к своему рабу по имени, как к равному. – Разве ты не видишь? Все они остались здесь!

Медленно тронула она коня и проехала еще несколько шагов. Худшие подозрения Салиха оправдались. И места для надежды уже не осталось.

На том месте, где некогда гордо высился белый расписной шатер матери Алахи, безобразным пятном чернело пепелище. Стервятники уже завершили свою страшную работу, и глазам Алахи открылись дочиста обглоданные кости людей и животных.

Медленно, медленно, как во сне, ехали двое всадников по этому царству смерти.

Разные люди, принадлежащие к различным народам и племенам, представляют себе преисподнюю по-разному. Одни – как мрачную глубокую пещеру, где тихо капает вода, где клубится туман и бродят, стеная, неприкаянные, вечно тоскующие души умерших. С точки зрения Салиха, это было наиболее достоверное предположение о том, как выглядит ад. Он сам провел в таком аду больше года и хорошо понимал: подобные представления не на пустом месте зарождаются.

Другие утверждают, что душа после смерти угасает, умирает и рассыпается прахом, подобно телу – только это разложение идет гораздо медленнее, и может затянуться на тысячелетия.

Для третьих царство мертвых – это вечная ночь и пронизывающий холод, тьма, одиночество, ломкий лед, об который, как об нож, можно порезать руку…

Ошибались и те, и другие, и третьи! И сам Салих ошибался. Не похоже царство смерти, откуда Незваная Гостья выходит в мир, к людям, за новой добычей, на недра Самоцветных Гор. Вот – царство Мораны Смерти, вот оно: беспощадное, огненное солнце в ярко-синем небе, чей свет заливает черные пятна пепелищ и костров, заставляет сверкать мертвенной белизной кости людей – людей, еще совсем недавно бывших молодыми, полными сил, желания любить и сражаться, охотиться и пировать, пить хмельные вина и распевать громкие, воинственные песни! Да, яркое солнце, тишина и остывший пепел.

Безмолвие. Вот самое правильное слово. Салих прислушался к себе и понял: все в нем онемело от ужаса. Смертное безмолвие накрыло и его, и Алаху. Нельзя им долго оставаться здесь, у сгоревшего шатра. Нужно бежать отсюда, бежать без оглядки. Иначе беда заметит их, начнет наступать на пятки.

Только бы Алаха не вздумала винить себя за гибель своего рода!

Он тревожно обернулся в сторону своей маленькой госпожи. Та тихо слезла с коня, пошла по искалеченной пожарами земле. То и дело останавливалсь, наклонялась над убитыми.

Салих, опасаясь за девочку, пошел следом. Внимание его привлек труп молодой женщины. О том, что это женщина, он догадался по головному убору, валявшемуся рядом, и остаткам одежды. Он узнал этот убор и это платье. Они принадлежали той смешливой девушке, что задирала нового раба своей хозяйки, приставленного – в насмешку! – к женским работам. Она еще намекала "подруге", что непрочь провести с ним ночку-другую… а может быть, и годик-другой, как сложится.

Некогда Салих радовался тому, что не отозвался на этот призыв. Теперь он и хвалил себя за предусмотрительность (каково ему было бы видеть погибшую возлюбленную!), и сожалел о том, что эта девушка недополучила за свою жизнь ласки. Кто же знал, что жизнь ее окажется такой короткой, что оборвется так ужасно!..

Алаха остановилась у тела своей матери. Молча встала на колени, вынула из ножен кинжал. И прежде чем Салих успел остановить ее, двумя быстрыми движениями разрезала себе щеки.

Кровь потекла ручьями, пачкая одежду и руки Алахи, но девочка осталась неподвижной.

– Госпожа! – Салих бросился к ней, схватил ее за руки, отобрал кинжал. Но Алаха уже не сопротивлялась. Он легко забрал оружие из ее вялых пальцев.

Она тускло смотрела на него, словно не узнавала.

Кровь бежала по щекам Алахи, щедро заливала грудь. Девочка как будто бы не замечала этого.

– Что ты наделала! – закричал Салих. – Боги! Ты изуродовала себе лицо, госпожа!

Наметанным глазом он уже определил, что шрамы от этих порезов останутся у нее на щеках навсегда.

Алаха вдруг проговорила:

– В нашем роду не плачут при виде большой беды. Ни одна слезинка не должна упасть из глаз. Упадет – зальет влагой костер, у которого греются души умерших, и они замерзнут. Я не хочу, чтобы моя мать дрожала от холода! Пусть согреет небесный костер ее душу! Я оплачу мой род так, как это исстари делалось у нас: не слезами, а кровью.

– Ты изуродовала себя, – повторил Салих.

Алаха даже не услышала его слов. Похоже, ей все это было безразлично.

***

Ни Алаха, ни Салих не могли бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как они увидели пепелище. Может быть, прошло несколько часов, а может – и часа не миновало. Время словно остановилось для них здесь. Кровь на щеках Алахи запеклась, превращая красивое полудетское лицо девочки в страшную шаманскую маску. Солнце словно бы застыло в зените, беспощадно посылая свои жгучие лучи прямо на двух человек, затерянных в степи и погруженных в ужас и горе утраты.

Из этого страшного оцепенения их вывел неожиданный тонкий голос.

– А, вот ты где, сестра! – проговорил кто-то невидимый с той детской важностью, какая бывает присуща маленьким мальчикам, если взрослые посылают из куда-нибудь с серьезным поручением.

Алаха вздрогнула, поглядела по сторонам, но никого не увидела.

– У меня был брат, – сказала она глухо, – но больше его нет. Не называй меня "сестрой"!

– Это чотгор? – спросил Салих, радуясь тому, что Алаха по крайней мере пошевелилась. Последние несколько часов – если только действительно минули часы с момента их появления здесь – она сидела неподвижно, как изваяние.

Чотгор. Неприкаянный дух. Злой демон, вечно пакостящий людям и так и норовящий вселиться в чье-нибудь тело и завладеть чужой волей.

Неужели это – дух Ариха?

Как ни враждовал Салих с молодым хааном – если только неприязнь между братом госпожи и ее рабом можно назвать "враждой" – но такой посмертной участи он не пожелал бы и Ариху.

Но это был не чотгор. И на Ариха он тоже не был похож.

Еще мгновение назад рядом с Салихом и Алахой никого не было – и вдруг показался мальчик лет десяти-одиннадцати, одетый причудливо и нарядно. Он был крошечного роста, но держался, несмотря на свой забавный вид, с горделивым достоинством.

– Прости, – проговорил он, вежливо протягивая руки ладонями вперед в знак приветствия. – Мне следовало бы сперва прийти сюда, а потом уже заговаривать с тобой.

Алаха повернула к нему свое страшное лицо.

– Здравствуй, – холодно проговорила она. – Прошу тебя, уйди. Не тревожь меня в час моей боли.

– Однако вон того человека ты не прогоняешь от себя! – укоризненно воскликнул маленький дух.

– Кого?

Алаха, словно только сейчас вспомнив о существовании Салиха, мельком поглядела в его сторону.

Вот так. Он для нее – пустое место. Есть ли рядом какой-то Салих, нет ли его – Алаха этого почти не замечает. Он судорожно вздохнул. Не думал, что его так ранит еще одно свидетельство ее безразличия к нему.

Мальчик засмеялся.

– Не притворяйся, сестра! Ты не прогоняешь от себя вон того человека, потому что он для тебя – такая же обыденность, как твоя рука или нога. Разве человеку свойственно думать о руках или ногах, разве что они болят или же их вовсе нет?

– А духам свойственно? – огрызнулась Алаха.

– Приходится, – серьезно объяснил мальчик. – Некоторые духи, принимая привычный человеку облик, должны очень крепко подумать, прежде чем являться. Иной чотгор, к примеру, вечно забывает, что у человека две ноги. И скачет на одной ноге, страшно довольный собой. Полагает, болван такой, что совершенно уподобился человеку и что никто его от обычного человека и не отличит!

Мальчик хихикнул, но тут же снова напустил на себя серьезность.

Алаха смотрела на него без всякого интереса. И Салих – заразился он ее безразличием, что ли? – тоже почему-то не удивлялся. Хотя духа видел впервые. Вот так, вблизи… Странный какой-то дух. Совсем как ребенок. И разговаривает по-детски. Неужели и духи бывают маленькими?

Да! Он же забыл о самом главном! Почему этот странный нечеловеческий ребенок упорно именует Алаху "сестрой"?

– Ты хотел бы знать, почему я называю твою госпожу "сестрой", – проницательно заметил мальчик и подбоченился. – Ведь ты – тот самый человек, которого называют Салихом и который был выкуплен моей сестрой за несколько монет с головного убора?

– Да, – хмуро согласился Салих. – Правда и это, и то, что я не припомню у моей госпожи такого брата, чтобы был похож на тебя.

– Я… не совсем брат, – признался мальчик. – Но мне так хотелось бы иметь сестру! Особенно такую красивую… Мою мать с рождения называют Чахой, а мой отец – некоторые говорили, будто его прозвание Келе – он аями… Он – ее аями.

Алаха вздрогнула и впервые глянула на новоявленного брата с проблеском интереса.

– Я слышала когда-то… только один раз… Мне кажется, я спала, и этот разговор мне приснился… А может быть, он и был – наяву, только ни мать, ни тетка мне ничего не рассказывали… Чаха утверждала, будто у нее когда-то был ребенок. Только этому никто не верил. Она, как считали, была очень больна, и вся эта история с рождением ребенка… Словом, полагали, будто это – странные мечтания нездоровой девушки, которой не суждено выйти замуж.

– Странные мечтания? – Мальчик счастливо засмеялся. – Хорошенькие мечтания! Да посмотри на меня, сестрица! Разве я похож на облачко или… Впрочем, я ПОХОЖ на облачко. Так все говорят. – Он пригорюнился с забавно-печальным видом.

Алаха покачала головой.

– Ты похож на МАЛЕНЬКОЕ ГАДКОЕ облачко.

Мальчик погрозил ей кулачком, потом снова улыбнулся.

– Словом, напрасно они думали, будчто Чаха больна и все такое… У нее на самом деле был ребенок. И это – я! Меня вырастил дедушка.

– Дедушка?

– Небесный Стрелок, Старик, Когудэй. Его называют по-разному. Это мой дед. Отец отца. У Когудэя много сыновей и еще больше внуков…

– Где тетя Чаха? – спросила Алаха деловито.

– Мама теперь с нами. – Мальчик улыбнулся светло и радостно. – Мы теперь никогда не расстанемся. Моя мать, мой отец и я. Может быть, у меня еще будут родные братья и сестры… Но сейчас ты, Алаха, – моя единственная сестра, пусть и не совсем родная.

Алаха прикусила губу.

– Я должна отомстить, – глухо проговорила она. – Если ты дух, братец, то должен знать, кто убил всю мою родню.

– Не знаю, – быстро отозвался мальчик. – Кстати! Ты можешь называть меня Хурсай. Так иногда обращается ко мне отец.

– Не лги мне, Хурсай, – молвила Алаха и встала. Рядом с крошечным мальчиком она казалась рослой. Нависая над двоюродным братцем, как скала, Алаха добавила: – Пойми, я не смогу жить, не отомстив за свой род. Права была тетя Чаха: я – последняя. Теперь я на самом деле ПОСЛЕДНЯЯ.

– Или первая, – еле слышно шепнул мальчик. – Ты должна родить ребенка, Алаха. Он продлит твой род, не даст ему угаснуть. Ты – последняя, а он будет первым. По-настоящему первым.

– Для того, чтобы родить ребенка, неразумное ты дитя, мало одной матери и ее желания продлить свой род, – назидательно сказала Алаха. – Нужен еще достойный отец для ее детей. Лоно дочери хаанов – драгоценнейший сосуд, предназначенный для вынашивания вождей. Родив от первого встречного, я могу родить обычного ублюдка.

– Я, кстати, знаю, откуда берутся дети, – чванливо сообщил ребенок и подбоченился.

Несмотря на всю трагичность ситуации, несмотря на то, что лицо Алахи несло на себе следы почти нечеловеческой скорби, Салих едва не расхохотался. Слишком уж странным был этот разговор, слишком необычным этот горделивый ребенок, неведомо откуда появившийся перед ними на пепелище. И как-то забывалось о том, что Хурсай – не человек, а дух. И крошечный его рост уже не воспринимался как некий недостаток. Эти степные духи, эти АЯМИ, умели так держаться, что разница в размерах между ними и обыкновенными людьми довольно быстро переставала бросаться в глаза. Еще одно колдовство?

Хурсай добавил, лукаво посверкивая черными глазками:

– К тому же я не предлагаю тебе принимать в себя семя первого встречного.

("Ого, как он умеет выражаться, этот молокосос!" – подумал Салих. Он едва не подскочил, заслышав столь откровенные выражения, да еще из уст ребенка, да еще обращенные к молоденькой девушке, почти девочке. Там, где Салих родился и жил до… словом, до того дня, когда ему пришлось расстаться со своей семьей, – там было не принято говорить о таких вещах. Тем более – так выразительно.)

Но двоюродных брата и сестру это ничуть не смущало. Обычаи Вечной Степи были другими – такими же открытыми, как сама эта Степь. Здесь негде было спрятаться. И люди здесь ничего не скрывали. "Постепенно я привыкну и к этому", – подумал Салих.

А мальчик между тем продолжал, произнося свою речь с важностью, достойной мудрого старейшины. Он слегка выпячивал живот и помахивал рукой в такт своим словам:

– Тот, кто лучше всех подходит в мужья НЕКОЕЙ АЛАХЕ, давно уже с нею знаком и будет для нее добрым спутником. Он будет хранить ее, как хранил до сих пор. Он подарит ей прекрасных детей и будет для них заботливым отцом. А НЕКОЕЙ АЛАХЕ стоило бы повнимательнее посмотреть по сторонам… Вот совет, который посылает тебе мой дедушка. К дедушкиным советам стоит прислушиваться! Это все говорят, и мама, и отец, и мой дядя, и дядина жена…

Салих вдруг все понял. ОН ВСЕ ПОНЯЛ! А поняв – похолодел. Какую еще игру затеяли духи? Какую новую игру они начинают? А в роли шахматных фигурок, как всегда, будут выступать люди… Разгадать тайну Салиха было нетрудно: любой человек, обладающий более-менее проницательным взглядом и имеющий какой-никакой жизненный опыт, увидев его рядом с Алахой, мгновенно понял бы, какая могущественная сила удерживает Салиха возле этой потерянной степной девочки. Он и не скрывал этого. Алаха была для него единственной – и в то же время недосягаемой женщиной. В этом он тоже не обманывал себя. Алаха никогда не согласится на брак с ним, с невольником, с человеком, чья мать не была законной супругой отца – наложница, рабыня, спустя много лет найденная Салихом в нищете.

Многие духи, обладая веселым – на свой лад – нравом и совершенно не понимая, какая боль может из года в год терзать человеческую душу, вполне в состоянии порезвиться за счет какого-нибудь несчастного.

И вот теперь они избрали мишенью для своих шуток его, Салиха.

Это было уж слишком. Сперва гибель родных Алахи, теперь – это…

Салих сжал кулаки, намереваясь совершенно по-человечески, по-земному, без всяких там шаманских ухищрений вздуть нахального мальчишку, чтобы впредь поостерегся распускать язык и шутить над тем, в чем ничего не смыслит.

Но Хурсай опередил разъяренного Салиха. На том месте, где только что стоял маленький мальчик, лежал огромный белый тигр и хлестал себя по бокам длинным, похожим на кнут, хвостом.

***

Соллий мог торжествовать: слово Истины дошло до повелителей Степи. Его приняли и выслушали! Правда, многие из тех, перед кем проповедовал Соллий, попутно прикладывались к бурдюкам, где булькало и переливалось то самое отвратительное пойло, что в первый же день свалило молодого проповедника с ног… Что с того! Главное – они слушали. И многие согласно кивали головами, напуская на себя чрезмерную важность: да, да, чужестранец, любопытную же историю ты нам рассказываешь…

– Не может быть милосердия без строгости, – говорил Соллий. – Там, где отец хорош и добр, там часто сыновья бывают пороты. Иной раз наказаны и строже. Не умея подчиняться, как станешь повелевать другими? В этом смысл строгости. Познав подчинение, ты уже не будешь заставлять других делать нечто сверх их возможностей, ибо сам прошел ту же школу…

– Верно, верно! – кивали венуты. – Хоть и молод странник, а говорит занятно!

– Потому и есть у Предвечного Отца два сына, – продолжал Соллий, ободренный первоначальным успехом. – Два, а не один! Старший из них носит красные цвета. Он строг с теми, кто нарушает закон Отца, он карает ереси, преследует зло и беззаконие…

– Мудрая вера! – слышал Соллий голоса внимавших ему венутов. – Не покарав, не помилуешь. Если некому защитить Бога, то как Бог защитит себя сам?

Это странное рассуждение Соллий решил пока что пропустить мимо ушей ради главного: он торопился рассказать побольше о чудесных братьях и их подвигах.

– Итак, старший брат карает и следит за законом. Но есть и младший – его цвета зеленые – который исцеляет любовью, милует и сострадает…

– Погоди, – вмешался вдруг один из венутов, – ты говорил первоначально, что оба эти брата – близнецы?

– Да…

– А теперь вдруг выясняется, что один из них старший, а другой – младший… Объясни, как это получается!

Кругом зашумели. Некоторые досадовали на себя: почему не они первыми заметили такой существенный недостаток в целом гладкого и красивого рассказа чужестранца! Да, красно говорил этот Соллий! А вот теперь пусть растолкует, как это такое получается, что из двух близнецов один вдруг оказался младше второго…

– Близнецы – да, – твердо сказал Соллий. Толкованию этого догмата веры в Божественных Братьев было посвящено немало часов в том Доме Близнецов, где был воспитан Соллий. – Однако разве вы не знаете, что никогда близнецы не выходят из материнского лона, держась за руки? Всегда рождается сперва один, а потом второй! И повитуха повязывает старшему на руку ленточку для того, чтобы не возникало потом споров. Это бывает важно при установлении старшинства. Ведь старший наследует отцовское имущество по закону, установленному людьми и Богами, а младший из сыновей получает лишь то, что отец дает ему по любви к нему…

– Если только этот младший не найдет способ вовремя извести и старшего, и самого отца! – выкрикнул кто-то совершенно пьяным голосом.

Соллий поморщился.

– Не думаю, что таковы обычаи Вечной Степи – изводить старших братьев ради того, чтобы завладеть их юртами, стадами и женами! – резко ответил он не видимому в полумраке у костра оппоненту. – Мне представляется, что в Степи такой же обычай, как и везде: почтение к старшим, доброта к младшим! А то, о чем говорил только что один из ваших собратьев, – преступление!

Многие засмеялись. Соллий вздрогнул. Он никак не мог привыкнуть к тому, что в Вечной Степи смех раздается куда чаще, чем в городе. И означает куда больше, чем просто насмешку или хорошее настроение. Степняк может засмеяться от удовольствия при виде красивой лошади или красивой женщины. Может захохотать, принимая вызов врага. Вполне способен разразиться смехом, заслышав слова, с которыми полностью согласен. И еще головой начнет крутить: ловко же ты, брат, мою собственную мысль своими словами выразил!

Соллий до сих пор вздрагивал, когда слышал неуместный, по его разумению, смех…

– Итак, – взяв себя в руки, продолжал проповедник, – мы не говорим о преступниках. Мы будем говорить о той семье, где почитают Богов и любят друг друга. В такой семье отец отдает большую часть старшему сыну – по закону и некую часть младшему сыну – по любви. Таким образом, сама природа подсказывает нам: старший брат – Закон, младший брат – Любовь. Да, они родились почти одновременно. Но в этом "почти" иной раз таится огромная сила! Стрела, которая почти попала в цель, – это стрела, которая пролетела мимо цели!

Венуты снова расхохотались. Им нравились доводы, которые приводил молодой проповедник чужой, странной, городской веры. И если большинство даже и не помышляло принимать веру в Единого Предвечного Отца, то послушать ловкие рассуждения юноши желали решительно все. В Степи высоко ценилось умение складно и остроумно излагать мысли. Ведь книг здесь не знали. Вся мудрость передавалась из уст в уста, от одного рассказчика к другому. Сказители и шаманы хранили в памяти тысячи историй и поучений. И послушать нового сказителя в Степи был рад каждый.

В общем и целом Соллий был удовлетворен ходом своей речи. Он воспользовался опытом старых проповедников, которые оставили обширные записки о своих странствиях среди чужих народов. Один из них, наиболее почитаемый Соллием, Аполлинарий Халисунский, писал:

"Не следует говорить с чужим народом своим языком. Вот что это означает: ведь не они к нам явились выслушать поучение, но мы сами к ним пришли, дабы заставить их слушать.

Говорится: и один человек может привести лошадь к водопою, но даже сотня не заставит ее пить. К этому следует прислушаться. Ты можешь прийти к чужому народу и начать говорить среди этого народа. Но как ты заставишь слушать себя?

Вот что надлежит сделать. Узнай обычаи этого народа. Когда станешь говорить с ним, используй все, что ты знаешь. Если ты хочешь проповедовать среди народа лучников, приводи примеры из жизни лучников. Упоминай и лук, и стрелы, и меткого стрелка. Уподобляй правильно произнесенное слово хорошему выстрелу, и тебя поймет народ стрелков.

Но народ меченосцев не поймет такого сравнения. Для народа меченосцев доброе слово подобно доброму удару меча…"

Мысленно Соллий не уставал благодарить Аполлинария Халисунского. Уроки этого мудреца, много странствовавшего по свету со словом Истины на устах, вновь принесли добрые плоды. Соллий не сомневался в успехе.

***

Несколько венутов согласились – "для пробы" – признать Единого Предвечного Отца. Это был триумф Соллия! Он выучил их словам приветствий и молитв, неустанно рассказывал новообращенным истории из жизни Божественных Братьев, запрещая другим венутам присутствовать при этих беседах.

Как он и рассчитывал, тайна очень скоро начала привлекать и остальных. "Помни, варвары чрезвычайно любопытны, – учил тот же Аполлинарий Халисунский. – Окружи некоторые свои слова таинственностью, заставь их мучиться и терзаться, и пытаться проникнуть во все твои секреты. И в конце концов дозволь им это сделать. Они будут рады, хотя, конечно, постараются скрыть свое ликование. Однако всматривайся в их глаза. Глаза не сумеют полностью скрыть их любопытства и их удовлетворения".

И здесь старый Ученик Богов, давно почивший и с почетом погребенный где-то далеко от Мельсины, там, где застигла его Незваная Гостья, далеко на чужбине, – и здесь он оказался прав.

Вскоре Соллий приобрел для своих Богов десятки новых Учеников. И он, молодой Ученик, сам стал учителем.

Он был счастлив.

И только один человек упрямо не желал интересоваться Близнецами. Это был Арих. Конечно, Соллий не говорил никому из венутов о том, что хотел бы приобщить хмурого пленника к истинной вере. Венуты неизбежно подняли бы на смех этого слишком уж радивого Ученика Богов-Близнецов. Кого, в самом деле, беспокоит судьба какого-то хромого раба? Пусть прозябает там, куда швырнули его Боги, – на самом дне! Не станет же Соллий объяснять им, что Младший Брат не отворачивает взора и от беднейшего, и от ничтожнейшего среди людей. Ведь тот, кто кажется окружающим ничтожным и недостойным внимания, в глазах Богов может иметь огромную ценность. Не людям определять, кто достоин, а кто нет. Истинный Ученик Богов не должен решать за людей – и уж тем более он не должен принимать решения за своих Богов. Истину следует провозглашать так, чтобы ее уловили уши всех – ВСЕХ! – а не только избранных. Кто же угоден Богам на самом деле – то определяют только сами Боги.

Но до понимания этого догмата двойственной веры – красной с одного бока, но зеленой с другого – венутам еще явно далеко. В особенности – в том аспекте, который касался зеленого цвета…

Соллий решил не дожидаться, пока Арих снова заговорит с ним. Тем более, что раб и не спешил этого делать. Его обязанности касались исключительно грязной работы – чистки котлов (а они у степняков были огромными, ибо мясо венуты резали гигантскими кусками и так варили), уборки навоза, который надлежало бережно собрать, сложить лепешками и просушить на солнце, чтобы потом можно было этими лепешками топить костры – в условиях острой нехватки древесины, что в Степи было обычным делом, такое топливо ценилось очень высоко.

Тем не менее Соллий улучил время и остановил Ариха. Невольник хмуро уставился на Ученика Богов. Он явно не горел желанием вступать в разговор, который для него, невольника, мог закончиться весьма плачевно.

– Тебе что-то нужно, господин? – спросил он на всякий случай, всем своим видом показывая: единственное его, Ариха, желание, – поскорее отделаться от чужака.

– Поговорить, – ответил Соллий, стараясь, чтобы голос его звучал как можно дружелюбнее. Даже самому себе он не желал признаваться в том, что угрюмый и строптивый этот степняк начинает раздражать его. В конце концов, Соллий желает ему только добра! Среди того моря зла, что окружает сейчас Ариха, неплохо бы тому увидеть наконец островок доброжелательности и ступить на его почву!

О том, какого мнения сам Арих об этом "островке", Соллий вопросами не задавался.

И напрасно.

– Господин, – проговорил Арих, – ты должен простить меня. У меня слишком много работы, и если я не успею выполнить ее, меня забьют до полусмерти. Твои разговоры отвлекают меня.

– Но я смогу заступиться за тебя! – воскликнул Соллий. – Скажу, что сам отвлек тебя от работы. Пойми, это очень важно. Остановись, передохни. Выслушай мои слова. Они откроют тебе глаза, научат принимать истину такой, какова она есть.

– Твои слова не закроют мою спину от плети, – повторил Арих. – Оставь меня, прошу тебя, господин. Твоя вера и яйца выеденного не стоит. Боги забыли меня. Они коварны и злы. Берегись, как бы они не оставили и тебя! А теперь – пусти. Я должен идти.

Соллий смотрел ему вслед и кусал губы. Слишком много горечи было в этом еще совсем молодом человеке. У него были глаза, но он отказывался ими видеть. У него были уши, но он не желал ими слушать. Он знал отныне только одно: свою обезумевшую от горя, кровоточащую душу. И врачевать свои раны не позволял никому, предпочитая истекать кровью в одиночестве.

***

Брат Гервасий рассказывал когда-то:

"Был у нас – еще там, на Светыни, – один сосед. Звали его Твердила. Ох, и гусь же был он, этот Твердила! И ни о ком слова доброго не молвил, кажется, за всю жизнь не разу! Как придет, как сядет, как раскроет рот – так и польются разные неприятные словеса. Иной раз уши заткнуть хочется! И знаешь ли, Соллий, что самое ужасное в речах этого Твердилы было? Не то, что он говорил о людях разные гадости. Нет! А то, что эти гадости, как правило, оказывались потом правдой…"

Почему Соллий вспомнил сейчас этот давний разговор? Не потому ли, что остерегался: не оказались бы горькие слова, высказанные Арихом, истинной правдой?

А ведь так и случилось! И случилось куда скорее, чем даже предполагал Соллий (а предостережение невольника венутов волей-неволей запало в память, осело там тяжким, ненужным грузом).

И седмицы не минуло с того дня, как все племя во главе с вождями приняло веру Богов-Близнецов. Пели песни в честь Божественных Братьев, радостно смеялись рассказам об их подвигах, поднимали чаши в их честь. Это еще не было так удивительно. В конце концов, мало кто не поддавался обаянию Близнецов, если удавалось рассказать о них подробно, с любовью и верой – то есть, так, как они заслуживали. Удивительно было другое. Два младших шамана племени (старший шаман, как выяснил Соллий окольными путями, погиб при темных обстоятельствах – никто не хотел рассказывать чужаку о том, что в заклинателя вселился злой дух и пришлось перерезать шаману горло!) – два служителя прежних Богов, почитатели духов, демонов и прочих мелких древних покровителей и недругов рода – два представителя явно недружественной Близнецам веры охотно поддержали племя в его внезапно вспыхнувшей любви к Божественным Братьям и Отцу Их Предвечному, Нерожденному.

Этого Соллий никак не мог взять в толк. Но он не обманывался. Шаманы, сняв жуткие, размалеванные личины и облачившись, ради праздника, в самые лучшие свои одежды, разукрашенные бахромой и колокольчиками, плясали и выкликали здравицы Братьям. И радость их была искренней. Они не замышляли ничего недоброго.

Но благодарственные слезы не успели еще высохнуть на глазах Соллия, когда его постигло самое страшное разочарование в его жизни.

Нет, никто из новообращенных не отрекался от Близнецов. Просто спустя семь дней, когда племя решило, что слишком долго не было над Степью дождей, те же шаманы облачились в свои личины, взяли бубны с нарисованными на них картами Вселенной – сверху добрые духи, посередине люди и звери, а внизу страшные демоны преисподней – и начали камлать, заклиная духов ниспослать на Степь благодатный дождь. Они плясали, кричали, кружились на месте, и бахрома на их одежде развевалась, а бубенцы гремели. И все племя, собравшись вокруг, кружилось и кричало, помогая шаманам подняться к духам и уговорить тех помочь людям в их невзгодах.

Для Соллия эта дьявольская сцена была точно удар хлыста по глазам. Слепец! Безумец! Он хлестал сам себя страшными словами, призывая всевозможные проклятия на свою глупую голову. Как он мог поверить, будто эти дьяволопоклонники забудут своих ужасных божков и предадутся с чистой душой светлой вере в Божественных Братьев!

Крича, как раненый дух, Соллий рванулся к шаманам, схватил бубен одного из них и повис на нем, пытаясь отобрать. Шаман продолжал плясать, но теперь ему приходилось тащить за собой вцепившегося в бубен и одежды Соллия, который впился в своего противника, точно охотничий пес в кабана.

Что-то страшное происходило вокруг Соллия. Он то слышал какие-то потусторонние голоса, кричавшие и завывавшие где-то очень далеко и вместе с тем мучительно близко, за невидимой гранью, которая проходила между мирами. То в полумраке безумия начинали проступать чудовищные образины с окровавленными, оскаленными клыками. Когтистые лапы тянулись к Соллию, но не могли ухватить его.

Внезапно страшное белое пламя охватило бубен в руках шамана. Шаман завизжал и бросил бубен на землю. Соллий выпустил своего противника. Руки его были обожжены.

Но было уже поздно. Огонь охватил одежду шамана, мгновенно поднялся по бахроме и окружил голову заклинателя, жадно пожирая меховую шапку и длинные волосы. Визжа и завывая, живой факел заметался, закружился, потом упал, несколько раз перекатился по земле и затих.

Наступила тишина. Второй шаман, дрожа с головы до ног, так что бубенцы на его одежде непрестанно звенели, опустился рядом на землю. Бубен в его руке подрагивал, как живой.

В этой тишине только слышно было, как трещит пламя, пожирающее уже мертвую плоть одного из шаманов.

Соллий сидел рядом на земле, опустошенный пережитым ужасом и страшным чувством одиночества. Сбылись слова хмурого хромца Ариха: Боги оставили его, бросили среди чужого народа во власти вероломных вождей и кровожадных демонов.

Напрасно взывал он к Божественным Близнецам – те, казалось Соллию – не отзывались. Ни Старший, чья миссия – поднимать меч за неправо униженных; ни Младший, чье милосердие целит и тела, и души, – ни (страшно подумать!) Предвечный Их Отец не вступились за Соллия…

Он безвольно дал схватить себя. Сам подставил руки, когда венуты стянули их сыромятными ремнями, больно врезавшимися в кожу. Шатаясь, как тряпичная кукла, позволил отвести себя к шатрам, где его привязали за шею, как собаку.

Под утро, когда Соллий окоченел, продрог и совершенно пал духом, к нему явился Арих. Молча плюхнул к ногам связанного миску с ячменным варевом – рабской похлебкой, которой довольствовался с тех самых пор, как из молодого вождя сделался невольником тех самых венутов, которые исстари были врагами его рода. Соллий покачал головой. Кусок не лез ему в горло. Он даже не сразу понял, что раб отдал ему свой завтрак, обед и ужин – все сразу.

Тогда Арих, непонятно ухмыльнувшись, сказал:

– Ешь. Тебе понадобятся силы.

Он прищурился, оглядывая связанные руки Соллия, и поднес миску с похлебкой к губам пленника. Кое-как заглатывая рабское варево, Соллий проглотил большую часть предложенного ему Арихом. Удивительное дело, но ему стало легче. Арих, видимо, знал о подобном благотворном действии пищи, даже самой скверной, на человеческое тело, потому что снова ухмыльнулся.

Затем раб уселся рядом с проповедником, как человек, у которого впереди целая куча времени.

– Спасибо, – прошептал Соллий. – Благословение Богов да пребудет с тобой…

– Не разбрасывайся благословениями, – проговорил Арих. – Они бы и тебе самому сейчас очень пригодились.

– Это правда, – шепнул Соллий.

– Ну, – молвил Арих, – ты хотел о чем-то поговорить со мной, чужестранец.

Соллий молчал, подозревая подвох. Арих рассматривал Ученика Близнецов, не скрывая насмешки. Красивое лицо Соллия было бледным, под глазом набухал отвратительный кровоподтек, губы разбиты, на подбородке – ссадина. Белые руки – руки служителя Богов, руки ученого и переписчика книг, никогда не знавшие грубого физического труда – покрыты ожогами и распухли от веревок.

– Почему ты молчишь? – продолжал Арих. – Я желаю выслушать твой рассказ о Божественных Братьях. Один из них, кажется, непревзойденный воитель, а второй – милосерднейший и искуснейший из всех целителей, каких только знавало Вечно-Синее Небо!

– Я… не знаю… – пробормотал Соллий. – Почему ты хочешь, чтобы я говорил тебе об этом прямо сейчас?

– Ты был очень красив и уверен в себе, чужестранец, – сказал Арих. Сейчас, когда не было рядом ненавистных венутов, готовых в любой миг оскорбить его, ударить, напомнить о том рабском положении, в котором он, Арих, оказался благодаря истреблению его рода, – сейчас, когда перед ним был не господин с кнутом, а такой же жалкий пленник, нуждающийся к тому же в поддержке, Арих забыл о том, кем он стал. В нем снова проснулся молодой хаан, вождь сирот, как его называли. Сколько отверженных и осиротевших, оскорбленных и одиноких людей приходило к нему, желая встать под его знамена! Сейчас, мнилось Ариху, он встретил еще одного. После гибели тех, прежних, – первого. И вождь сирот готов был выслушать и принять его.

– Слушай, Соллий, – обратился он к Ученику Богов, впервые называя того по имени. Соллий, почувствовав перемену в голосе и настроении собеседника, поднял голову. В его затравленных глазах мелькнул проблеск надежды. – Ты был сыт, хорошо одет и тебя, судя по всему, никогда не били. Ты был гостем венутов и пил с ними на их пирах. Хорошо провозглашать веру в своих Богов, когда небо над тобой ясное, земля под ногами тучная, когда твои быки пасутся на сочных пастбищах, а твои жены одеты в яркие одежды и множество здоровых ребятишек бегает между шатрами! Но я не захотел тебя слушать. Я, раб, потерявший все, что было у меня в жизни! Я потерял тучную землю, быков и пастбища, я потерял и женщин, и ребятишек, и мать, и все свое племя! Слова сытого не входят в уши голодного, ибо они слишком жирны для его ушей.

– Это так, – шепнул Соллий. Ему трудно было шевелить губами.

– Теперь же, когда и сам ты утратил многое из имевшегося у тебя, а скоро утратишь и последнее – свою жизнь! – слова твои тоже сбросили жирок и изрядно похудели. Теперь они, пожалуй, сумеют войти в мои уши. Говори! Каковы они, твои замечательные Боги?

Соллий молчал. По его щекам катились слезы.

– Скажи мне! – не выдержал он наконец. – Скажи мне, Арих, почему венуты сперва признали моих Богов, а потом отреклись от них?

– А, ты наконец-то задался таким вопросом! – язвительно отозвался Арих. – Поздравляю. Ты становишься умнее. Жаль, что умом своим будешь пользоваться недолго. Венуты отрежут тебе голову!

– Пусть… Но ответь мне, ответь, – почему?

– Они приняли твоих Богов, потому что мы, степняки, считаем: чем больше у племени благосклонных к нему Богов, тем лучше. Они считают, что Богов должно быть много, очень много. Их сбило с толку запрещение делать идолов твоим Богам. Они недоумевали: как же заклинать их, как призывать их в случае беды? Ведь если нет идола – то куда вселится Бог, когда его призовут люди? И какие жертвы им надлежит приносить? Жертвы, о которых говорил ты, – жертвы любовью… – Арих расхохотался. – Ты глуп, Соллий! Таких жертв не бывает. Жертва – это бык, коза, масло, цветы… А любовь? Как ее убьешь? Как выпустишь ей кровь? Как сожжешь ее на жертвенном огне? Как Бог поглотит такую жертву? Смешно!

Соллий чувствовал, как его начинает трясти мелкой дрожью. Самонадеянный глупец! Он ничего не понял о нраве того народа, среди которого взялся проповедовать.

А Арих между тем безжалостно продолжал:

– Поэтому я сразу счел твою веру глупостью. Венуты же приняли твоих Богов в семью своих прежних Богов. Они никогда не отрекутся от духов, которым поклонялись исстари. Ты же потребовал, чтобы не было у венутов никаких иных Богов, кроме твоих собственных. Это – преступление! Ты погубил одного из их шаманов, вмешавшись в камлание. – Арих коротко, зло хмыкнул, точно шакал взлаял. – По мне так, сгинули бы они все! Ты умрешь за свой поступок. Боги не придут спасти тебя, Соллий. Прости их!

– Я был глуп, слеп, глух… – сказал Соллий. – Благодарю тебя, Арих. Ты мудрее меня в тысячи раз.

– Это потому, что я был хааном, – просто отозвался Арих. – Да пребудут с тобой духи моего рода, Соллий! Больше я ничем не могу тебе помочь.

***

Но Арих ошибался. Ошибался он и в том, что Соллию предстояло умереть в тот же день, и в том, что теперь, после совершенных ошибок, Соллий не сможет больше провозглашать истинность своей веры в Богов-Близнецов.

Венуты оставили Соллия жить еще на несколько дней. Они хотели приурочить его смерть ко дню новолуния. Это были черные дни и мрачные ночи, когда Богиня Канна теряла своего ребенка.

Сказку о Канне (так некоторые степные народы называли Богиню Кан) рассказывала Ариху и Алахе их мать. Это было давным-давно, огромную жизнь назад…

Жила-была Богиня Канна, которая любила купаться в реке. Она часто ходила на эту реку одна-одинешенька, сбрасывала с себя одежду и бросалась в воду, где плавала, резвилась, ныряла, брызгалась водой и смотрела, как вспыхивают в каплях разноцветные огоньки.

Мать часто говорила Канне, чтобы та остерегалась и не ходила купаться одна, но юная Богиня не слушалась старой матери. Ей не нужны были сопровождающие с их постоянными советами и окриками.

Но однажды случилось то, чего так опасалась мать. Прекрасный юноша-воин подсмотрел, как купается Канна в реке, подстерег ее на берегу и овладел ею. От этого союза Канна понесла и спустя некоторое время родила луну.

Мать была опечалена позором, который постиг ее дочь. Она схватила луну и швырнула ее на небо. С тех пор луна так печально смотрит с небосклона на землю – она высматривает там, в темноте, свою мать, Богиню Канну…

Но это еще не конец сказке! Канна так тосковала по своему ребенку, по белой и круглой луне, что в один прекрасный день снова понесла во чреве. Никто не знает, как это случилось. Она все время находилась в своем шатре, под неусыпной стражей. Прекрасный юноша-воин не мог проникнуть к ней. Канна понесла сама, без юноши. И спустя некоторое время снова родила луну. Но, поскольку она зачала этот плод без участия юноши, то луна родилась ущербная…

Поэтому так печальны и бесплодны дни ущербной луны, верят в Степи.

Верят в это и венуты. В безлунные ночи, когда луна умирает окончательно, они приносят своим духам в жертву масло и мясо молодых бычков. Это помогает луне возродиться.

Нынешними же темными днями они желали накормить луну человеческой плотью.

Соллий ждал смерти. Солнце сушило его воспаленные губы. Один глаз заплыл и почти ничего не видел. Арих еще два раза приносил ему поесть и несколько раз поил тепловатой водой из плошки.

Дети венутов нашли себе новое развлечение: целыми днями, как назойливые злые мухи они кружили вокруг святотатца, плевали в него, бросались камнями и мусором, взбивали пыль ногами перед его лицом, обзывали разными обидными словами. Один камень угодил Соллию в губы и разбил ему лицо в кровь.

Когда Арих вечером заглянул проведать пленника (он и сам не понимал, отчего так печется об этом глупом чужаке), он увидел, что Соллий спит.

Рядом со спящим, на зеленой траве, темнели пятна крови.

Красное на зеленом. Меч и насилие, целебные травы и врачевание.

Соллий не стал больше проповедовать словами. Он ответил на все вопросы Ариха, оставив ему этот безмолвный знак своей непоколебимой веры.

Глава девятая

БЕЛЫЙ ТИГР РЫЧИТ, СИНИЙ ДРАКОН ПОЕТ

…На том самом месте, где перед Алахой и Салихом только что стоял маленький мальчик, теперь лежал огромный белый тигр и яростно хлестал себя по бокам длинным, похожим на кнут, хвостом.

Салих невольно попятился, закрывая собой Алаху. Рука его нащупала на поясе нож. В схватке с чудовищным зверем человеку, конечно, не выстоять: тигр – зверюга тяжелая, но быстрая и разворотливая. Хватит лапой один раз – вон какие лапы у него, тяжелые да когтистые! – и готово дело, полживота разворочено… Но покуда тигр управляется с одним человеком, второй может успеть – занятого борьбой зверя поразить ножом под левую лопатку.

…Впоследствии, вспоминая этот миг, Салих не раз еще подивится сам себе! Ведь никого он после того давнего отцова предательства не любил, ни о ком никогда не заботился. А Алаху закрыл собою – даже не успев понять до конца, что же делает.

Так мать, не раздумывая, ПРЕЖДЕ всякой осознанной мысли, подставляет себя под удар, грозящий ее дитяте. Не сказки это – про материнскую любовь, слепую, нерассуждающую, жертвенную. И про иную любовь – тоже.

Но жертвовать собой и не понадобилось. Тигр уселся на задние лапы, вызывающе зевнул, с наслаждением продемонстрировав все свои длинные, великолепные зубы, затем явственно ухмыльнулся и подошел поближе. Салих изумленно понял, что зверь подставляет им спину.

Алаха мрачно смотрела на это чудесное превращение. Потом неожиданно улыбнулась. При этом присохшая к щекам кровавая корка треснула, и по лицу девочки снова потекла кровь, однако вскоре кровотечение остановилось. Молодость брала свое: на Алахе заживало быстро. Может быть, даже и шрамов не останется, подумал Салих. Впрочем, ему было все равно. Он любил бы эту девушку и со шрамами, и с ожогами. И даже с отрезанным носом, если такое – не приведи, конечно, Боги! – когда-нибудь случится.

Алаха уселась на спину тигра-оборотня первая. Поерзала, устраиваясь поудобнее. Легла животом на зверя, потрепала его за уши. Он махнул в воздухе длинным шершавым языком – лизать не решился: язык у тигра такой шершавый, что вмиг сдерет с лица кожу, вздумай зверь понежничать подобным образом!

– Ну, – с недовольным видом обратилась Алаха к Салиху. – Что ты стоишь? Садись! Тебя пригласили!

– Это твой братец, – ответил Салих, – не мой. Кто знает, что взбредет ему в голову, пока он в таком обличьи?

Однако оставить Алаху наедине с духом не решился и, не без опаски, уселся за спиной у девочки.

Тигр встал, потянулся – негодник, едва не сбросив обоих седоков! – и вдруг взмыл в воздух, плавно и стремительно, как птица. Это было так неожиданно, что Салих опять едва не свалился.

– Держись крепче, – фыркнула Алаха. – И перестань бояться.

– Все-таки… это не симуран… – пробормотал Салих, понимая, что оправдание – более чем неубедительное.

Вокруг кипели белые густые облака. У Салиха отчаянно кружилась голова. Он слабо различал какие-то тени и фигуры, то и дело всплывавшие вокруг. Несколько раз его ослепляло золотое сияние. Неожиданно он понял, что это отливает золотым блеском: тот самый Великий Шест, Золотой Столб, на котором держатся все три мира: Верхний, Срединный и Подземный. У него захватило дух, и сильно заломило в груди.

Теперь он явственно видел пролетающих мимо духов. Кругом гремели бубны, звенели колокольцы, чьи-то низкие рокочущие голоса распевали заклинания, визжали и плакали женщины. Словно поднятые с земли смерчем, вертелись золотые и синие пятна (что это было? одежда, бубны, шатры, просветы неба среди толщи белых облаков?), оскаленные, размалеванные маски духов и шаманов, разноцветные кисточки, бахрома шаманского одеяния, пляшущие идолы, пришитые к войлочным полотнам, отрезанные конские головы, чаши с дымящимся жиром, головные уборы из нефрита, золота и красного шелка… Все это проносилось перед глазами, мгновенно сменяясь одно другим и сливаясь в невероятную картину, от которой нестерпимо начинала кружиться голова. Салих понял, что еще немного – и он потеряет равновесие и рухнет со спины белого тигра вниз, на страшную высоту, на землю, и неминуемо разобьется там.

Но тут все видения и звуки исчезли. Облачный слой растаял, словно его и не бывало, и с высоты, сквозь прозрачный воздух, Салих увидел землю.

Она лежала далеко внизу, прекрасная, заманчивая, сулящая, казалось, одно только бесконечное счастье. Отсюда, сверху, казалось странным и нелепым все то, что там, внизу, постоянно терзает и мучает людей. Распри, войны, ненависть и вражда – из-за чего они встают между людьми, разлучают их, делают смертельными врагами? Неужели этой богатой земли не хватает на всех? Неужели не взойдет на ней доброго плода, если не поливать его из года в год материнскими слезами?

– Вот поэтому мы, духи, и считаем людей глупцами, – проговорил внезапно белый тигр. – Сначала вы сдуру убиваете друг друга, а потом зовете нас на выручку. Для чего, спрашивается? Видишь теперь сам, как неразумны вы все?

– Ты прав, – согласился Салих.

Тигр испустил громкое рычание, и Салих внезапно почувствовал огромную радость. Он сам не знал, как зародилось в нем это чувство. Просто ощутил себя частью великолепного, справедливого, прекрасного мироздания. Просто понял, что и ему, Салиху, отведено среди этого мира свое место. И осознание этого наполняло его странным восторгом.

Впереди него неподвижно сидела Алаха. Он видел ее тонкий затылок и две растрепанные косички, перетянутые простыми веревками. Сам не зная, как осмелился на такое, он чуть нагнул голову и коснулся губами ямки у основания ее шеи.

Девочка вздрогнула, но не отпрянула – напротив, теснее прижалась к нему. Он осторожно положил свои грубые широкие ладони на ее остренькие плечики и тихонько сжал их.

Тигр между тем стремительно и в то же время плавно летел под небесами, порыкивая про себя и то и дело закладывая виражи. У него явно было хорошее настроение.

***

До ночи Погибшей Луны оставался еще один день. Еще один день унижений, боли, страха – и потом все будет кончено.

Соллий понял, что устал ждать. Устал страдать, устал терпеть. Он почти торопил время, то и дело поглядывая на солнце, которое неуклонно катилось по небу к западному горизонту. Смерть представлялась ему избавлением: мгновенная вспышка боли и света – а затем покой и, кто знает, может быть встреча с Богами? А может быть, и с матерью – той, что оставила его на пороге Дома Близнецов много-много лет назад… В одном Соллий был уверен: ничего ему так не хотелось, как избавления от тягостного плена. Сейчас он готов был заплатить за свободу любую цену. Даже цену жизни.

Арих, казалось, догадывался об этом. Появившись рядом с пленником уже к вечеру, раб сунул ему плошку с грязноватой водицей.

– Кормить тебя больше незачем, – пояснил он. – Луна умерла. Вместе с луной умрешь и ты.

Соллий выпил несколько глотков, поморщился.

– Ты был моим единственным другом здесь, Арих, – сказал он.

Арих скорчил отвратительную рожу.

– Только без этих глупостей, – предупредил он. – Я никому не друг, коль скоро все в мире мне враги.

– Но я тебе не враг…

– Ты враг самому себе, – перебил бывший хаан. – Как ты можешь быть другом кому-то другому? Говорю тебе, оставь свои глупости! Думай лучше о своих Богах и зови их на помощь, потому что люди тебе не помогут.

Соллий не ответил. Он заметил какую-то фигуру, приближающуюся к ним. В принципе, ничего удивительного не было в том, что еще один венут явился поглазеть на пленника, которому сегодняшней ночью предстоит умереть и накормить своей кровью погибшую луну. Удивительно было другое. Никто из венутов не обращал на этого человека никакого внимания. Его как будто не видели. Однако это было невозможно – ведь Соллий хорошо различал его среди других! А Соллий не обладал ни ясновидением, ни шаманским искусством вызывать духов и общаться с ними. Тем более этого нельзя было сказать об Арихе. А он, несомненно, тоже разглядел незнакомца, потому что вдруг напрягся, скуластое лицо его застыло, глаза, и без того узкие, сощурились, превратившись в две щелки.

– Кто это? – спросил Соллий у невольника, удивленный его реакцией.

– Не знаю, – сквозь зубы выговорил Арих. – Но мне это все не нравится…

Между тем незнакомец приблизился. Теперь и Соллий, и Арих имели великолепную возможность разглядывать его почти в упор. Это был плешивый старик с красным лицом. Такой цвет кожи бывает у тех, кто живет на открытом воздухе, ежедневно подвергаясь воздействию палящих солнечных лучей и обжигающих степных ветров. Или у тех, кто после целого дня под солнцем и ветром, усердно прикладывается к бурдюку с горячительным напитком.

Возможно, старик был именно из такой породы людей. Пастух?

Он явно не принадлежал к племени венутов. Он вообще не принадлежал ни к одному из известных Ариху степных племен, хотя родом был именно из степи – об этом говорили характерные черты его плоского лица, его приземистая фигура, неуверенная походка – словно передвигаться пешком, не на лошади, было для него в диковину.

Дед опирался на большую суковатую палку, украшенную пучком разноцветных лент.

Если двое собеседников разглядывали диковинного старика во все глаза, то то же самое можно было сказать и о самом пришельце. Он принялся расхаживать перед Арихом и Соллием взад-вперед, буравя их взглядом. Он то рассматривал их рваную одежду, то пристально изучал кровоподтеки, ссадины и шрамы, то вдруг начинал стучать палкой о землю и что-то бормотать, тряся головой. Словом, откровенно не одобрял увиденного.

Наконец Арих решился прервать затянувшееся молчание. Он встал с земли и поклонился старику.

– Мир тебе, почтенный странник, – проговорил он очень осторожно.

Старик перестал трясти головой и воззрился на Ариха.

– Ты кто? – закричал он вдруг хрипло и затопал ногами. – Кто ты такой, а?

– Прости, если нарушил твое сосредоточение… – смиренно сказал Арих, склоняя голову.

– А! Мое сосредоточение! Кому есть дело до моего сосредото… Лезут с вопросами! Молокососы! Невоспитанные болваны! – Старик остановился и некоторое время молча жевал губами. Затем снова взревел: – Да кто ты такой, а?

– Он пленник венутов, – пришел на помощь Ариху Соллий. – Он их невольник. Они захватили его в плен, почтенный, и сделали рабом.

Соллий почти тотчас же пожалел о том, что вмешался в разговор. Весь свой необузданный гнев странник обратил теперь на него.

– А! Второй умник выискался! Лезет, когда не спрашивают! Я тебя спрашивал? Нет, ты мне ответь, я тебя спрашивал? Кого я спрашивал? Никакого почтения! Почему ты молчишь? Дурак! Кто ты такой? А?

– Я – Ученик Богов-Близнецов, почтенный, – ответил Соллий, старательно подражая подчеркнуто смиренному тону, каким Арих разговаривал с возмущенным старцем.

– Богов! Близнецов! Ученик! Смеху подобно! – Старик затряс палкой перед самым носом у Соллия. – Так почему ты сидишь тут связанный, как баран?

– Потому что меня должны убить, – ответил Соллий, опуская глаза. Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Раньше он всегда считал, что умереть за свою веру – достойно подражания и зависти. Что человек может отказаться почти от всего, что ему дорого в жизни, но только не от веры. За веру приходится умирать, если не удается ради нее жить. Но вот теперь неведомо откуда вылез этот странный, бесноватый старец – какой-то бездомный степняк, у которого явно не все дома – грозит ему дубиной, обзывает дураком… и он, Соллий, кажется, готов признать, что старик прав.

Но почему ему так стыдно? Почему? Ведь он никого не предал!

Старик напустился на Соллия с новой силой:

– А ты человек! Ты не баран! – Внезапно он снова замолчал и потом заговорил совсем другим тоном, как бы обращаясь к самому себе: – Впрочем, существенна ли разница между человеком и бараном? Это надлежит рассмотреть со всех сторон и обдумать…

Наступило молчание. Соллий, воспользовавшись передышкой, постарался встретиться глазами с Арихом. То, что он прочитал во взгляде степняка, его насторожило еще больше. Арих был растерян, сбит с толку и, пожалуй, испуган. Такого откровенного страха в глазах невольника Соллий еще не видывал. Арих был способен выдержать, не дрогнув, гнев своих хозяев. У него и мускул бы на лице не шевельнулся, если бы его огрели плетью или палкой, как нередко случалось. Но теперь он чуял в этом диковатом старце что-то такое, от чего у него мороз шел по коже. Страх Ариха невольно передался и Соллию.

Соллий слегка поднял брови, как бы задавая вопрос. Арих еле заметно покачал головой.

Соллий прикусил губу. Что же происходит? И почему ни один венут еще не подошел к ним, бранясь на чем свет стоит и грозя пришельцу кулаками за то, что он остановился поболтать с пленником?

Неужели венуты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ ВИДЯТ СТАРИКА?

– А, надоело! – вдруг сказал старик раздраженно. Он повернулся и, пыля, пошел прочь.

Соллий ошеломленно смотрел ему вслед. Выждав, чтобы старик отошел на достаточно большое расстояние, он спросил Ариха:

– Ты узнал его? Кто он такой?

– Молчи, – прошептал Арих. Он был бледен, как мел. – Не говори ничего. Может быть, он вернется…

– Да кто же он?

– Могу сказать тебе одно: он НЕ ЧЕЛОВЕК. Замолчи же наконец!

Старик тем временем остановился, словно в нерешительности. Он потоптался на месте, помял в кулаке свою растрепанную бороду, зачем-то подергал разноцветные ленты, привязанные к его посоху – точнее, грубой палке. Затем, точно вспомнив что-то, просиял и уверенно зашагал обратно.

Арих напрягся, как пружина, готовая выпрямиться.

– Вот что, – еще издалека закричал он своим громким, хриплым голосом, – мой внук Хурсай говорил мне… Да, он говорил мне о какой-то своей родне среди людей… будто венуты разорили его родню, что ли…

– Это так, – быстро подтвердил Арих, не сводя со старика внимательных глаз.

– А мне-то какое дело, так это или не так? – снова рассердился старик. – Вот, сбил с мысли, дурак! Вечно лезут со своими подсказками… – Он постоял немного, потом плюнул себе под ноги. – Забыл! Опять забыл!

– Стрелок, – вкрадчиво позвал Арих. – Небесный Стрелок…

Старик яростно воззрился на пленника венутов.

– А, так ты узнал меня?

– Кто же не узнает тебя, Небесный Стрелок? Твоя слава охватывает всю Степь! Любой, кому посчастливится повстречать тебя в пути, до конца дней своих благословляет Богов!

Старик недоверчиво прищурился.

– Благословляет, говоришь? Богов, говоришь? А это мы сейчас проверим!

Он замахнулся палкой и изо всех сил обрушил ее на плечи Ариха.

– Вот тебе благословение! Ах ты, непочтительный мерзавец! Да не будь ты родня моему внуку!.. Ох, я бы места живого на тебе не оставил!

Арих схватился за ушибленное плечо, повалился на землю и захохотал. Слезы текли у него из глаз, но он смеялся, не переставая.

– Я узнал тебя, Кугэдей! – кричал он, катаясь по земле. – Да, я узнал тебя! Будь же благословен!

Глядя на него, засмеялся и старик.

– Ладно, – сказал он, – ступай за мной. Я уведу тебя отсюда.

Арих сел, потирая плечо.

– Забери и этого Ученика Близнецов, – кивнул он на Соллия. – Пусть он учится у тебя.

Старик побагровел.

– Что? Кого я должен вызволять? Этого недотепу, который позволил себя связать? Довольно с меня и одного позора в твоем лице, бездельник! Не смей навязывать мне второго!

– Прошу тебя, – настойчиво повторил Арих, – возьми его с собой. Он глуп – что с того? Глупость – невеликая помеха для того, кто усерден, мужествен и добр.

Кугэдей расхохотался.

– Уговорил! – крикнул он. – Уговорил! Я обещал Келе, что приведу к нему родню… Нет, я обещал Хурсаю… Это мой внук, ясно тебе?

– Да, – поспешно сказал Арих.

Это вызвало у старика новый приступ гнева.

– Ничего тебе не ясно! Ты просто так поддакиваешь! В доверие ко мне втираешься!

– Скоро ночь, – заметил Арих, – ты погубишь нас промедлением.

Старик открыл было рот, чтобы разразиться новым потоком ругательств, но затем вдруг настроение его чудесным образом переменилось. Он улыбнулся, отчего его старое лицо покрылось множеством морщинок и сделалось глуповатым.

– А ведь и правда! – воскликнул он. – Заболтался я тут с вами…

Он повернулся, чтобы уйти.

– Стой! – завопил Арих не своим голосом.

Старик обернулся.

– Что еще?

– Забери нас с собой!

– А что вы здесь сидите? Ступайте следом.

Соллий шевельнулся и понял вдруг, что веревки больше не стягивают его рук. Он был волен встать и идти. Беда только, что ни встать, ни тем более идти он был не в состоянии. Ноги затекли и не слушались. Арих, сообразив это едва ли не быстрее самого Соллия, подхватил товарища за плечи и потащил на себе. Они миновали двух венутов, занятых разговором. Те даже не повернули головы в сторону беглецов.

– Невидимы! – прошептал Соллий. – Благословенны Братья в трех мирах!

– И Небесный Стрелок Кугэдей, – добавил Арих.

Он с трудом поспевал за стариком. Не будь у него перебита нога – или не будь он обременен беспомощным, обвисшим на его руках, как куль, Соллием… Но выбирать сейчас не приходилось. Арих хотел жить. Он хотел жить свободным. А для этого нужно было спешить.

Несколько раз он останавливался, чтобы перевести дух. Соллий без труда читал мысли бывшего хаана: "Если умрет этот бесполезный чужак, исповедующий дурацкую веру в Богов, которые даже не смогли прийти к нему на помощь в трудную минуту, – Вечная Степь не обеднеет. Не пришлось бы бросить его, ведь моя жизнь нужна мне для мести!"

– Не оставляй меня, – прошептал Соллий.

Арих разозлился.

– Заткнешься ты или нет? – заорал он. – Не тебе, червяк, указывать хаану, как ему следует поступать!

– Ну вот, уже и "червяк", – укоризненно заметил Соллий. – Еще седмицу назад ты именовал меня "господином"…

– Как бы тебе самому не начать обращаться ко мне подобным образом, – огрызнулся Арих.

– Червяк! – еле слышно шепнул Соллий. – Тащи меня, червяк!

– Тихо вы, оба! – рявкнул Небесный Стрелок. – Что вы там опять не поделили? Ненавижу людей!

В этот момент им под ноги бросился какой-то крошечный зверек. Это был тушканчик, который зачем-то выбрался из своей норки – видимо, желая разведать новые продовольственные запасы. Старик страшно оскалил рот и мгновенно выхватил лук и стрелу. Видимо, он носил их в широком колчане под одеждой, потому что ни Арих, ни Соллий оружия у старика до этого момента не замечали. Миг – и зверек уже пригвожден стрелой к земле.

Слабый писк – и тишина. Кугэдей, наклонившись над ним, некоторое время рассматривал маленькую тушку. Затем с сожалением пробормотал:

– Не он!

И пошел дальше.

– Чем ему не угодил тушканчик? – шепотом спросил Соллий.

– Одноногий демон дразнит Небесного Стрелка, – сказал Арих, пыхтя от натуги. – Машет этой ногой, выделывает разные непристойные штуки. А когда старик наклоняется, чтобы рассмотреть получше своего обидчика, превращается в тушканчика или другого с виду безобидного зверька. В конце концов Небесный Стрелок рассвирепел. Он убивает любого грызуна, какого только встретит. И каждый раз надеется, что угодил в одноногого демона.

– А как он об этом узнает?

– Убитые духи, какой бы облик они ни приняли, после смерти возвращаются в свой истинный облик, – ответил Арих. – Заткнись же наконец! Ты тяжелее барана, Соллий!

***

Ночь настигла беглецов в необъятной степи. На много верст кругом не было видно ни одной юрты. Казалось, эти земли не ведают о самом существовании человека. Арих со стоном повалился на землю, бесцеремонно выпустив Соллия.

Старик уселся напротив, скрестив. Он проделал это церемонно, чинно, точно находился в юрте какого-нибудь великого вождя. Не скрывая насмешки, оглядел обоих своих обессилевших спутников.

– Вот они, люди, – задумчиво проговорил он. – Слабые, глупые, болтливые создания… Да. Но один из вас родня моему внуку. Об этом нельзя забывать.

Он помолчал немного, видимо, обдумывая что-то.

– Да, – сказал он, обращаясь не то к самому себе, не то к тяжело дышащим молодым людям, которые глядели на него мутными от усталости глазами. – Пожалуй, надо бы развести костер. Иначе эти двое умрут. И пища. Им нужна какая-нибудь пища. Мясо и вода. Надо бы это устроить…

Он протянул руку к небу и словно бы из пустоты взял большое кожаное ведро, вроде тех, с какими степные женщины ходят к колодцам. Оно было изготовлено из куска шкуры, снятого чулком с ноги убитого быка.

В ведре явственно плескалась вода. Пока люди пили – сперва Арих, потом Соллий – перед стариком сам собою вспыхнул небольшой костер. Никакого топлива не было – он горел в пустоте, даже не касаясь земли. На этом костре жарился кусок мяса, такой большой, что хватило бы насытить по меньшей мере четырех человек.

Но самым удивительным было даже не это. Позади костра, обвив колени старика длинным хвостом, лежал большой синий дракон. Он был точь-в-точь такой, как рисуют степные художники, украшающие юрты узорами: с рогатой мордой, шипами вдоль позвоночника, с перепончатыми лапами. Он тихо пел сквозь зубы, словно выцеживал тягучую долгую мелодию, не имеющую ни начала, ни конца.

Старик хитро усмехался, поглядывая на Ариха. Соллия он старался не замечать. Больно уж раздражал его этот совершенно чужой и очень глупый юноша.

– Ты велик, Кугэдей! – от души молвил Арих. Он встал и поклонился старику.

Кугэдей засмеялся.

– Я ухожу, – заявил он. – Передам внуку, что его глупый каприз выполнен. А вы оба – скрывайтесь! Ступайте к Самоцветным горам. Там найдете убежище. Впрочем, степь широка – дороги есть везде…

Он уселся верхом на дракона и пронзительно свистнул, указывая вперед палкой, точно жезлом. Дракон прополз несколько шагов, волоча брюхо по земле, и вдруг взмыл в воздух. Спустя мгновение костер погас, словно его и не бывало. Но на земле осталось ведро, до половины наполненное водой. Рядом, на траве, лежал кусок хорошо прожаренного мяса.

***

Алаха проснулась и села, потирая глаза. У нее болела голова. Она огляделась по сторонам, пытаясь понять, где же находится.

И тотчас вчерашняя боль, немного притупленная сном, набросилась на девочку с новой силой, точно зверь, до сих пор таившийся в засаде. Она находилась на пепелище. Здесь некогда стояли юрты ее рода. Теперь юрты сгорели, стада украдены, люди убиты.

Она стихонько простонала сквозь зубы.

Тотчас же лежавший рядом на земле Салих пошевелился и открыл глаза. Салих! Ее раб, ее сторожевой пес. Они спали здесь, обнявшись, точно любовники. Только этого не хватало! Алаха нахмурилась.

– Ты отдохнула, госпожа? – осторожно спросил он.

– Да, – ответила она и отвернулась.

Было еще что-то. Что-то, тревожившее ее. Сон! Ей приснилось, будто они встретили на пепелище маленького духа. Он назвался сыном Чахи, а потом превратился в белого тигра и возил их под небесами. Интересно, сон это или правда?

Впрочем, задумываться подолгу над такими туманными вещами, как сновидения, было не в обычаях Алахи. Она принялась переплетать косы.

– Куда мы пойдем с тобой, госпожа? – спросил ее Салих.

– Приготовь какой-нибудь завтрак, – распорядилась она, не переставая причесываться. – Мы уходим отсюда. Среди убитых я вчера не нашла моего брата. Значит, Арих жив. Я должна отыскать его!

– Он может быть в плену у венутов, – предположил Салих. – Тебе будет трудно вызволить его оттуда. Венуты узнают тебя и убьют.

– Сперва мне нужно узнать, где он и что с ним, – повторила Алаха упрямо. – А уж как я буду его вызволять – это не твоя забота!

***

Снова Самоцветные Горы. Словно какая-то невидимая цепь приковала Салиха к ним. Никак не уйти ему из их тени. Все время настигает его и накрывает с головой, точно некое проклятие. В который раз уже он возвращается сюда – это он-то, который просыпался по ночам с криком, когда ему снился рудник!

Но Алахе вздумалось искать брата там. И Салих, как истинный верный, уныло брел следом.

Духи не захотели открыть им всего. Не захотели помочь. Впрочем, Салих так и думал, что ничего путного из общения с Другим Миром выйти не может. Другой Мир – на то и Другой, чтобы жить по своим, особенным законам. А уж какая блажь взбредет на ум всем этим духам и демонам – того даже премудрые итуген, даже великие ФОЛБИН, умеющие вызывать духов так, что их видят посторонние, – даже они предсказать не в силах. Не то что какой-то там Салих, всю жизнь проведший в бессмысленном и тяжком рабском труде. Как от такой жизни он и вовсе ума не лишился? А вот это, наверное, ни один дух или демон, будь он даже сто раз могущественный, постичь не в состоянии…

Да, на то это два разных мира, чтобы почти не соприкасаться.

Почти.

Ибо – и это несомненно! – юный лукавец, обратившийся на глазах двух человек в белого тигра, был двоюродным братом Алахи.

Но он ничего определенного о судьбе Ариха не сказал. Мол, сами должны отыскать его и вызволить. Что-то говорил про своего деда, но Салих ничего не понял. Смутно догадался из выспренних речей юнца, что дед этот многое может, но немногого хочет. Так что полагаться на милости старикана тоже не следует.

А следует поступить вот как: в Самоцветных Горах, если поискать хорошенько, можно найти древний храм Владычицы Слез – той, к которой возносят последние молитвы отчаявшиеся люди. Храм этот – девичий; Богине служат молодые девушки, ощутившие в сердце потребность к самопожертвованию. Но служат недолго – одни год, другие пять лет. А потом уходят, уступая место другим. И лишь немногие живут при храме всю жизнь. Впрочем, все это слухи.

Да, это одни лишь слухи. Он, Хурсай, определенного ничего сказать не может. Он вообще слишком юн, чтобы знать так много. Кстати, никто из родни Хурсая ничего толком не знает о Владычице Слез. Демоны и духи не входят в этот храм. Туда только люди входят. И еще эта их Богиня.

Болтовня мальчишки раздражала Салиха: слишком уж много важности напускал на себя этот юный демон. А Алаха слушала и, судя по всему, старательно запоминала каждое его слово.

И вот теперь они снова приближаются к Самоцветным Горам, и Салих чувствует, как трясутся у него поджилки, как сжимается сердце. Все его тело, казалось, вопияло, взывая к его рассудку: "Бежать, бежать отсюда! Бежать без оглядки!" А рассудок мрачно отвечал: "Цыц, неразумное! Я здесь, потому что не могу оставить без пригляда мою маленькую госпожу!"

По счастью, они подходили к горам не с западной стороны, где разверзался зев преисподней – рудники, а с севера. У подножия гор встретили крошечный поселок – десяток глинобитных хижин, колодец, кузня на окраине да еще огороженное пастбище, где путешественники приметили небольшое стадо черных остророгих коров.

Алаха сморщила нос. Как всякий истый житель Вечной Степи, она искренне и всей душой презирала оседлый образ жизни, который казался ей убогим и достойным разве что одних рабов. Если город представлялся ей ловушкой, западней, тюрьмой для вольного духа, то этот жалкий поселок представлялся ее взору чем-то вроде могилы.

Любопытно, подумал Салих, наблюдавший исподтишка за морщившей нос Алахой, как бы ты, моя роза, посмотрела на ту нору, где прикованные цепью костлявые, хворые люди день и ночь добывают из черной породы самоцветные камни? Гром молотов, звон цепей, хриплый кашель, свист кнутов, ругань и шум осыпающейся породы – и так, не смолкая, целыми днями. И еще полумрак, коптящие факелы… Как бы ты смотрела на все это, вольное дитя вольной Степи? Каким ужасом наполнились бы тогда твои прекрасные черные глаза? С каким презрением стала бы ты относиться ко мне – ведь я родом из этой преисподней… Там умер и вновь родился мой дух. Оттуда – да, оттуда! – я вылез, прибегнув к обману, как жалкий змей с отдавленным хвостом и вырванными ядовитыми зубами…

– Госпожа, – заговорил он, торопясь отогнать дурные мысли, – здесь надо бы оставить коней, чтобы не погубить их горным переходом. Горные тропы не любят лошадей.

Алаха метнула на него быстрый взгляд.

– Дело говоришь, – сказала она. – Спроси, возьмут ли они наших коней на подержание или пожелают их купить.

– Я спрошу у них теплой одежды, – добавил Салих. – В горах может быть холодно.

Алаха молча кивнула.

Жителям поселка, видать, нечасто приводилось встречать здесь чужаков. Иной раз показывалось какое-нибудь кочевое племя, но оно всегда проходило стороной. Случалось, заходили сюда торговцы, привозили белые и цветные ткани, красивые бусы, расписную обувь, украшенную кисточками и шитьем, забавные прозрачные сосуды – всем прекрасные, но очень уж хрупкие!

Однако эти чужаки представляли собой что-то новое, прежде не виданное. Почти все жители, кто не был занят работами, вышли на пороги своих домов и остановились, хмуро глядя на медленно едущих мимо путешественников. Они разглядывали Алаху и Салиха так, словно те были демонами, а не такими же людьми из плоти и крови, как они сами.

Наконец Салиху надоело являть собою живую картину для увеселения местных жителей. Он спешился и неторопливо приблизился к одному из немногих мужчин, глазевших на чужаков.

– Мир тебе, почтенный! – обратился к нему Салих.

Мужчина – немолодой человек с седеющими густыми бровями, мрачно нахмуренными и почти скрывшими недоверчивые темные глаза, – вздрогнул, как от удара. Судя по его виду, он явно не ожидал, что эти чудовища – откуда только они появились? – наделены даром речи, да еще человеческой!

– Мир тебе, достопочтенный, – терпеливо повторил Салих, давая ему время освоиться с только что сделанным открытием.

Мужчина довольно быстро овладел собой. Насупившись – как ему показалось, грозно – он отозвался:

– Кто вы такие, чужаки, и каковы ваши намерения? Учтите, в поселке знают, за какой конец хватают саблю!

Он похлопал себя по бедру, на котором, конечно, никакой сабли не висело.

Салих улыбнулся.

– Оставь свои подозрения, почтенный, ибо они ни к чему. Мы – путники, нуждающиеся в совете знающих людей. Кроме того, мы хотели бы оставить здесь своих лошадей, а взамен получить два теплых меховых плаща. Обо всем этом можно было бы поговорить с кем-нибудь из…

– Да хотя бы со мной! – перебил его местный житель, разом открыв все то, что в Вечной Степи принято было скрывать: и нетерпение совершить сделку, и страх упустить выгоду (не сманили бы этих глупых чужаков соседи!), и обыкновенное отсутствие выдержки – а выдержка, терпение и умение прятать свои истинные чувства, особенно такие неприглядные, как жадность, считались среди народа Алахи первоосновой хорошего тона. Человека, не обладающего этими качествами, никто не уважал.

Салих с удивлением понял, что, похоже, разделяет мнение своей госпожи. Во всяком случае, никакого уважения этот человек у него не вызвал. Однако Салих последовал приглашению и, пригнувшись, вошел в принадлежавшую ему хижину. Алаха, приняв высокомерный вид, наотрез отказалась входить под этот кров. Она осталась на улице. Неподвижно сидящая на низкорослой степной лошадке, в шелковом платке, с ниспадающими на спину черными косами, с двумя безобразными, красными ранами на щеках, с беспощадными, узкими, как лезвия ножей, глазами – она казалась живым воплощением Войны.

На нее поглядывали издалека, потом стали подбираться поближе, но Алаха только положила руку на пояс, коснувшись рукояти, и любопытных как ветром сдуло. Девочка даже не улыбнулась. Ей было противно.

Тем временем Салих уселся на груду шкур, источающих кислый запах, и принялся торговаться с местным жителем. Заодно попытался разузнать побольше об этом таинственном храме Праматери Слез.

– Существует, а то как же, – кивал головой собеседник Салиха. Теперь, когда сделка, по всей видимости, должна была состояться, он утратил свои повадки торопливого жадины, и говорил с напускным достоинством. – Этот храм, милый человек, существует! Да вот где он, того сказать тебе не могу. Но вы ступайте в горы, выше и выше, там вам подскажут, как искать. А уж я вам выберу самые лучшие, самые теплые плащи… И сапожки подберу. А эта девочка – кто она тебе? По лицу вы с ней, вроде бы, не схожи… Не сестра ведь?

Он прищурился и прищелкнул языком, явно намекая на нечто вполне определенное. Салих почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Еще немного – и он, кажется, накинется на этого болтливого старикана и свернет ему шею. Что его остановило? Что в последний миг удержало руку, готовую уже схватить собеседника за жилистое горло и сжать его так, чтоб позвонки хрустнули? Может быть, брезгливость… И еще мысль о том, что, поступи он, Салих, подобным образом, никто из жителей поселка даже протестовать не станет. Трусливы эти оседлые люди!

– Я оставлю у тебя коней, а одежду для нас выберу сам, – сказал Салих сквозь зубы.

– Как угодно, как угодно, – засуетился старикан. Глядя, как он поспешно ворошит шкуры, Салих вдруг усмехнулся. И ведь не ведает, бедолага, что только что был на волосок от лютой смерти!

Наконец Салих выбрал два теплых плаща с капюшоном и взял пару меховых сапог для Алахи. Обувь девочка обычно носила с мягкими подошвами, поскольку не рассчитывала подолгу ходить пешком. Ей не нравились жесткие подметки, которыми были снабжены сапоги для пешего хождения. И Салих не на шутку опасался за ее ноги.

– Я возьму еще припасов, – сказал он старикану. – Дай мне вяленого мяса на три дня, круг сыра и, если есть, хлеба.

Старикан охотно подал ему – и вяленого мяса три связки, и довольно большой круг мягкого желтого сыра, и краюху очень жесткого белого хлеба, но, положив на все это свою темную жилистую руку, уставился Салиху в глаза и потребовал дополнительной платы.

Салих отбросил руку старика в сторону.

– Посторонись, – лениво проговорил он, – мешаешь.

Он неторопливо сложил продукты в мешок, подхватил плащи и сапоги и вышел из хижины. Старик, причитая и продолжая домогаться дополнительной платы, пошел следом. На пороге Салих остановился и тихо, внятно сказал:

– Замолчи! Ты и без того получишь больше, чем заслужил!

Алаха, помедлив, спешилась. Потрепала лошадку по ноздрям и пошла прочь, не оглядываясь. Старик, волнуясь, приплясывал вокруг доставшихся ему лошадей. Салих, нагруженный покупками, быстро зашагал вслед за своей госпожой.

Вскоре поселок скрылся из виду. Впереди высились Самоцветные Горы. Теперь они были совсем близко.

***

Перевал остался позади. Салих готовился уже к неизбежной ночевке в снегу. Набрал побольше хвороста – он не хотел, чтобы ночью им докучали шакалы или, того хуже, волки. Если шакалов отпугнет самый запах дыма, свидетельствующий о близости человеческой стоянки, то с волками дело обстоит куда хуже: если голодные, придется отбиваться. Потому и костер нужен побольше. Кроме того, Салих опасался, не замерзла бы Алаха.

Девочка шла за своим спутником, не отставая ни на шаг, не проронив ни слова жалобы, хотя Салих хорошо знал, каких трудов стоило ей идти пешком, да еще в гору. Она проявила слабость только в одном: пустила своего спутника идти первым. На равнине она еще ни разу не позволила ему обогнать себя. Всегда сохраняла дистанцию, никогда не допускала, чтобы он забылся и перестал помнить свое место. Здесь же она растерялась. И как ни старалась скрыть свою растерянность, все же кое-чем себя выдала.

Например, тем, что на привале сразу повалилась на землю и лежала, не двигаясь, все то время, пока Салих таскал хворост.

– Дай посмотрю твои ноги, госпожа, – сказал он, когда огонь уже потрескивал.

Она молча протянула ему ногу. Салих снял сапожок и даже присвистнул. Дело плохо: она сбила себе ногу. Одна мозоль уже лопнула, вторая еще нет, но долго ждать с этим не придется.

– Вторую, – попросил Салих.

Она безмолвно позволила снять с себя и второй сапожок. Со второй ногой дело обстояло еще хуже – мозоль сорвалась и кровоточила. Салих смотрел на эти раны, мучаясь чувством собственной беспомощности, и сердце в нем переворачивалось от жалости. Алаха уселась, скрестив ноги, и капризным тоном потребовала дать ей мяса и хлеба. Салих поспешно выполнил ее распоряжение.

Пока они ужинали, у него уже созрело решение. Оставалось лишь уповать на здравый смысл Алахи. Должна же она понять, что идти пешком и дальше она уже не может!

***

Алаха согласилась на предложение Салиха удивительно легко. Он привязал ее к спине, как это делают степные женщины со своими детьми, и понес дальше. Идти под двойной ношей оказалось не так просто, как представлялось ему вчера. Но он не жаловался. Наоборот, пытался отыскать в сложившейся ситуации хорошие стороны. Одну нашел сразу: Алаха обнимала его теперь за шею. Правда, она делала это лишь для того, чтобы не упасть, но все-таки… все-таки она к нему прикасалась! Одно это уже можно было счесть блаженством.

Было и второе: теперь его не мучил холод. Наоборот, пот градом катился по его лицу, под рубахой было горячо, как будто он оказался в парной бане.

И все-таки ему было тяжело. Салих проклинал деревенского дурня, который так беспечно махнул рукой в сторону гор: мол, храм где-то там, по дороге спросите, вам подскажут – где именно. У кого, хотелось бы теперь знать, им спрашивать дорогу? Кто это им подскажет, где искать этот клятый храм Праматери Слез – да будет она благословенна за вечную материнскую печаль по заблудшим своим детям!

Алаха тяжело навалилась на него – заснула. Одолевая крутой склон, Салих понял, что больше идти не может – сейчас упадет. Он и упал бы, если бы не заметил далеко впереди огонек.

Сначала он не поверил собственным глазам. Откуда здесь, в безлюдных мрачных горах, огонек? Может быть, какой-нибудь коварный дух его морочит? Или это горят глаза животных?

Салих мотнул головой. Совсем он ума лишился от усталости и с досады! Какой еще коварный дух, какие глаза животных? Это ОГОНЕК! И зажгла его рука человека! Другие мысли следует отогнать прочь, точно незваных гостей!

Он собрал последние силы и пошел навстречу этому проблеску надежды.

Удивительное дело! Как ни уговаривал себя Салих, как ни убеждал себя в том, что на удачу повстречал человеческое жилище, но когда впереди и впрямь вырос добротный бревенчатый дом, он остановился и несколько раз плюнул и себе под ноги, и через плечо, и еще погрозил дому пальцами, выставив их "рогами улитки". Нет, дом никуда не исчезал. Как высился впереди – так и продолжал выситься. Прочный. Настоящий.

– Госпожа, – тихо позвал Салих. Протянув руку за спину, он потряс спящую Алаху. – Проснись, госпожа! Я нашел чье-то жилище.

– Я не спала, – высокомерно проговорила Алаха. – Тебе что-то почудилось. – Однако голос ее, несмотря на все старания, звучал все-таки сонно, и Салих улыбнулся простодушной хитрости девочки. – Ты хорошо поступил, что подошел к этому дому. Помоги мне спуститься.

Он осторожно снял ее со спины и поставил на ноги. Алаха выдала себя – потянулась и зевнула от души.

Дом вызывал доверие. В маленьком подслеповатом окошке грел веселый желтый огонь – там явно жарко пылал натопленный очаг.

При мысли о домашнем тепле у Салиха даже слезы проступили на глазах. Мимолетом вспомнился ему дом в Мельсине, который, мнилось, будет его собственным. Пролетело счастье мимо вольной птахой, только перо на память в руках и оставило… Дом он купил своей матери и сводному брату, а брату, в довершение благодеяний, еще и красавицу-невесту добыл. Себе же – только беду да несчастную любовь, да бродяжью долю.

Помедлив немного, Салих все же постучал в дверь.

Низенькая, прочно сработанная из толстых беревен дверь, тотчас же распахнулась, как будто за дверью стояли и только и ждали: когда же постучат? Салиха с Алахой схватили чьи-то загребущие лапы и едва ли не силком затащили в дом, ворча попутно в том смысле, что "ежели тут всякие на пороге топтаться вздумают по полдня, то никаких дров не напасешься… и вечно, значит, норовят разные-всякие дом выстудить, а ты, значит, топи да топи…"

И в притворно-недовольном ворчании, и в надежности всего строения, и в медвежьем захвате хозяйских рук – во всем ощущалась огромная уютная доброта. Салих сразу почувствовал доверие к хозяину уединенного дома. Алаха же недовольно вырвалась. Еще не хватало – чтобы ее, дочь и сестру хаанов, втаскивали куда-то силком! От века такого не бывало!

– Ну, ну, – торопил хозяин, огромный детина неопределенного возраста, одетый в меховую жилетку и гамаши, сшитые из оленьей шкуры, – входите, входите, мальчики… Небось, намерзлись… Устали, небось… А? Да, тут намерзнешься… опять же, волки. Не встречали волков-то? Нет? А медведей? Ха-ха! Насчет медведей – это я шучу. Что вам всем дома не сидится? Все бы вам, молодым, по горам скакать на козлиный, простите, лад…

Салих снял плащ, бросил на полог возле печки – пусть обсыхает. Алаха стояла неподвижно. Салих догадался: пальцы с мороза онемели, не слушаются.

– Позволь, я тебе помогу, – сказал он и, не дожидаясь позволения, расстегнул застежку ее плаща. Капюшон упал, открыв длинные косы и несчастное детское лицо девочки.

Хозяин дома так и ахнул.

– Вот это новость! Что же ты девчонку за собой по горам таскаешь, олух? Погубить ее хочешь? Такая красавица! Бедная моя, намерзлась, напечалилась, напугалась! Я тебе сейчас молока согрею… Садись к огню, садись, малютка…

Заслышав эти хлопотливые причитания хозяина – видимо, одинокого человека, давно отвыкшего от общества женщин и детей – Салих помертвел от ужаса. Сейчас Алаха покажет ему – и "красавицу", и "бедную", и "малютку" – все сразу!

Но Алаха только проговорила, как можно более сдержанно:

– Благодарю.

И прошествовала к очагу. Она даже почти не хромала.

Салих обратился к хозяину.

– Неловко обременять тебя, почтенный, но нет ли у тебя какой-нибудь мази, чтобы заживить раны на ногах?

– Что, ноги сбили? – быстро осведомился хозяин и снова хохотнул. – Бывает, когда с непривычки начнешь по горам лазать… Сейчас принесу. А вы пока грейтесь. И молока надо девочке дать. Как ее звать-то?

– Называй ее Алаха, – ответил Салих.

– Красивое имя, – вежливо сказал хозяин.

– А как обращаться к тебе? – спросил Салих.

Хозяин одинокого дома призадумался.

– Ну… можно по-разному… Я ведь охотник, да… Не землепашествую, нет. Не привык. Хлеб беру в долине, там люди есть – сеют, жнут. А я – нет. Я – по зверям. Ну… – Он еще помедлил, словно соображая что-то и наконец решился. – Зови меня, пожалуй, "дядюшка Химьяр". Да, "дядюшка" – это будет лучше всего.

Салих пожал плечами. Весь этот странный монолог настораживал, заставлял подозревать что-то… Но опасности бывший раб – с его великолепным чутьем на разного рода подвохи судьбы – пока что не ощущал.

Болтая и ворча, дядюшка Химьяр подал Салиху мазь, чтобы тот занялся ранами на ногах своей спутницы, а сам принялся готовить простой, но сытный ужин. Нашел и хлеба, и молока, и даже горячего вина со специями – видимо, хранил для особых случаев, потому что бутыль была вся покрыта пылью и паутиной.

– Один не употребляю, – пояснил дядюшка Химьяр, сдувая с бутыли пыль. – Это очень вредно для бессмертной нашей души… Да и смертной душе – вредит.

Алаха сидела у огня, свесив голову. Салих, стоя на коленях перед ней, осторожно смазывал раны на ее ступнях. Девочка дремала. На ее щеках пылал румянец – обветрилась, обморозилась за день. Белых пятен на ее лице Салих не обнаружил, чему был несказанно рад. Она так устала, что даже отказалась от ужина. Только молока, заботливо поднесенного к самым губам, выпила.

– Отнеси ее в постель, – громким шепотом сказал дядюшка Химьяр. – Ишь, намучилась…

Салих устроил Алаху среди теплых шкур, закутал потеплее и вернулся к очагу. Ему очень хотелось есть. Кроме того, следовало расспросить гостеприимного хозяина о храме, выведать туда дорогу. Да мало ли что еще полезного мог рассказать ему одинокий охотник! Жизнь научила Салиха не пренебрегать никакими сведениями, попадающимися на пути. Всякую новость следует подобрать, точно драгоценность, случайно найденную в пыли, бережно сохранить в кошеле на поясе, дабы не утерять по глупости или нерадивости. Кто знает, когда и как она тебя выручит? А не тебя – так другого человека, случайно встреченного на пути.

Дядюшка Химьяр и сам, казалось, не прочь был поделиться с неожиданным гостем всем, что хранила память. Давно не было в его заброшенном горном доме гостей, с которыми можно было бы переброситься словом-другим. А человеком он выглядел на диво общительным, так что впору к самим Богам воззвать, дабы разрешили недоразумение: как это столь словоохотливый и гостеприимный человек вздумал забраться в такую глушь, где и речь-то людскую мало раз в полгода услышишь?

Однако дядюшка Химьяр и сам был горазд собирать новости. Для начала вытянул из Салиха – а как, тот и понять не успел – всю его подноготную: и кто он таков, и откуда идет, и кем ему эта красивая девочка приходится. Слушал внимательно, по-доброму цокал языком, головой качал сочувственно. Одно удовольствие такому про свои горести рассказывать! И поймет, и утешит теплым взглядом из-под кустистых бровей.

Однако кое о чем Салих предпочел не распространяться. Он ни словом не обмолвился ни о происхождении своей спутницы, ни о страшной участи, постигшей ее род. Поведал только, что госпожа его в последнее время мучается страшными видениями и потому ищет храм Праматери Слез – мол, там, сказывали ей, может найти она исцеление.

– Верно сказывали, – закивал дядюшка Химьяр. – Там любую беду исцелят…

Салих встретился глазами с хозяином – и оцепенел. Дядюшка Химьяр глядел на негос неожиданной проницательностью. От простодушного болтливого охотника, каким поначалу предстал дядюшка Химьяр (ишь ты, "дядюшкой" назвался – глаза отвести, не иначе!) не осталось и воспоминания. Теперь это был совсем другой человек – умный, собранный, опасный. Его ясные, немного поблекшие от возраста глаза, глядели, казалось, в самую душу. И внятно ему было все: и жалкие хитрости, на которые пускался Салих, и все его недомолвки и увертки.

– Стало быть, горе у нее, бедняжки, – задумчиво проговорил охотник. – Эх, эх, лучше бы ты мне ВСЕ рассказал, милый мой человек, а не часть всего… Да и не самую главную часть, думается мне. Так, для отвода глаз наболтал… Какие еще видения? Ну, твое дело, не хочешь – не рассказывай. Мне-то что! Хоть совсем пропади со своей девчонкой! Жаль ее, конечно… Красавица!

Он оглянулся на спящую Алаху и покачал головой. Салих напрягся, готовясь, в случае опасности, наброситься на хозяина и вцепиться ему в глотку. Химьяр неожиданно рассмеялся.

– Не бойся, не бойся! Не стану я лезть к вам в душу… И без того все вижу, все понимаю… Ах, бедная!

– Откуда тебе знать, что беда с ней случилась? – не выдержал Салих.

– А, так тут все просто! – Охотник поманил Салиха пальцем, и тот наклонился к нему поближе. – Я догадался! – прошептал охотник в самое ухо Салиха и подмигнул с видом заговорщика. – Немудреное дело. У тебя на лице все написано. А она ожесточилась, как я погляжу, сильно ожесточилась против людей. Может, и правильно ожесточилась… Горечи много в вас обоих… А может, замуж ее выдать? – неожиданно выпалил он. – Выдать бы ее за кого-нибудь подходящего – чтобы и работящим был, и с оружием в ладу… Да хотя бы и за тебя! Ведь крепко ты ее любишь, верно?

– Я тебя убью! – рявкнул Салих, забыв сразу обо всех своих благих намерениях (какая там степенная беседа, какое собирание новостей в кошель, дабы сберечь и использовать их в пути! так и придавил бы болтуна!).

Дядюшка Химьяр захохотал.

– Боишься, стало быть, такую брать! Все госпожой ее считаешь, хозяйкой именуешь… Ладно, дело твое. И то правда. Зачем это ей, молодой да ладной, замуж выходить, да еще за тебя? Что там хорошего, замужем? Скукота одна… Вишь ты, видения ее мучают… В горы она забралась, Праматерь Слез ей понадобилась…

Салих молчал. Теперь он жалел о том, что поддался слабости и постучал в эту гостеприимную дверь. Не пришлось бы горько расплачиваться…

Дядюшка Химьяр как будто читал его мысли. Он накрыл руку Салиха своей крепкой узловатой ладонью и ободряюще подмигнул.

– Как до храма дойти – расскажу. Не бойся ничего, сынок.

– Я не боюсь! – вспыхнул Салих. Не хватало еще терпеть насмешки и издевательства этого лесного бирюка.

– Гляди.

Дядюшка Химьяр извлек откуда-то из-под лавки небольшой, но очень тяжелый ларец, обшитый медными пластинами, и оттуда вытащил старую карту, нарисованную ягодным соком на дубленой шкуре. Расстелил ее на столе, потеснив две кружки с недопитым вином.

– Гляди, – молвил он, придавив карту двумя пальцами, чтобы не скручивалась, – вот здесь мой дом обозначен. Тут для меня начинается и заканчивается земля… Выше – горы. Вот тут – перевал, внизу – долина, там землепашцы живут, где я хлебом разживаюсь… Тут мои охотничьи угодья обозначены, это тебе не нужно… Ага, здесь древний капкан, Химьяров Зуб именуется… Тьфу, все не то. Пойдешь вот этой дорогой. Храм Праматери Слез будет в двух днях пути отсюда. Да гляди по сторонам во все глаза, не пройди мимо – эту пещеру не всякий отыскивает…

– Спасибо, – от души проговорил Салих.

Дядюшка Химьяр пристально поглядел ему в глаза.

– Да все ли ты запомнил, неразумный?

– Вроде как…

– Вроде – сам знаешь в чьем огороде, – оборвал дядюшка Химьяр. – Помни, храм – в пещерах. Два дня пути. Завтра и пойдете. Завтрашний день идите вверх, до перевала. Заночуете в долине. А на другой день посматривай по сторонам, не то весь ваш путь будет Богам на смех, а псу под хвост.

– И там, в пещерах, есть ясновидящие? – спросил Салих. – Неужто и впрямь существуют такие люди, которые видят сквозь толщу земли и времени?

– Не сомневайся, – усмехнулся дядюшка Химьяр.

– И они могут сказать человеку все о его прошлом?

– Во всяком случае, твоя маленькая госпожа вполне может узнать от тамошних жриц все о тех злодеях, что убили всех ее близких, – спокойно проговорил дядюшка Химьяр.

Кровь бросилась Салиху в лицо.

– Откуда ты… Как ты… Почему… – голос его прервался.

Дядюшка Химьяр хмыкнул, с удовльствием наблюдая замешательство своего собеседника.

– Догадаться ничего не стоило, – заметил он. – Немного наблюдательности… Да и виллы изредка сюда залетают, они кое-что рассказывали… Когда у тебя в руках два конца одной оборванной веревки, связать их ничего не стоит. А что тут особенного? – Он пожал плечами. – Сейчас такое происходит сплошь и рядом. Люди совсем озверели. Убивают друг друга…

В том, как он произнес слово "люди", прозвучала странная интонация, заставившая Салиха насторожиться. Как будто охотник говорил о каком-то чужом племени.

Неожиданно Салих зевнул. Усталость брала свое, а в тепле да сытости его совсем разморило.

– Ложись рядом с ней, – охотник кивнул в сторону вороха мягких шкур, где спала Алаха. – И ничего не бойся. В этом доме тебе ничего не угрожает. – И когда Салих уже устраивался на ночлег, добавил неожиданно: – Только за порог не ходи.

Глава десятая

САККАРЕМСКИЕ ТОРГОВЦЫ ШЕЛКОМ

Мэзарро не долго сидел без дела в большом, запущенном доме, который был оставлен ему ушедшим в Степи братом. Прошло совсем немного времени, и младший сын торговца шелком почувствовал себя здесь хозяином. И то сказать: для того ли покупал Салих роскошные эти хоромы с садиком и водоемом, чтобы новые жильцы вели себя здесь, точно на постоялом дворе: одной ногой стоя в спальне, а другую уже готовясь занести на порог?

Все чаще оглядывал Мэзарро эти стены хозйским взглядом, прикидывая: что и как здесь устроить, чтобы зажить по-настоящему. Правду говорят о доме, в котором никто не живет: "Без человека умирают и стены".

Мэзарро ничего так не хотелось, как восстановить доброе имя и дело своего отца. Начало положено: у него есть свой собственный дом в Мельсине; есть и деньги – отправляясь в Степь вместе с Алахой, Салих оставил брату большую часть состояния, отнятого у венутов. В пути большие деньги ему ни к чему. Неизвестно еще, какие опасности встретятся – не потерять бы добытого. Лучше уж пусть сберегается в Мельсине. А для странствий хватит и малой толики, ведь, кроме съестного, им с Алахой ничего и не потребуется. А коли потребуется – добудут своими руками.

Кроме того, если рассуждать по совести, то деньги эти принадлежали не Салиху и не Мэзарро, а Одиерне. Они были частью ее приданого. Коли уж не досталась красавица в жертву ворчливому Старику, то, стало быть, и приданое ее предназначено теперь для другого супруга. Живого. Того, кому она родит детей.

Впрочем, сама девушка, робкая и тихая, как лань, об этом даже и не помышляла. Ее спасли от страшной смерти, с нею обращались ласково, за всякую, даже мельчайшую, услугу благодарили – большего она и не желала.

А госпожа Фадарат видела, что самое сокровенное ее желание вот-вот сбудется: дом, полный здоровых, горластых внуков, красивая невестка, младший сын, делящий время между купеческими делами и семьей… Один только Салих, старший, родной ее сын – только он оставался вечной ее тревогой.

Но за более насущными заботами эта отступила куда-то в тень и оттуда тайно глодала материнское сердце – привычными уже, ступленными зубами…

Тем временем Мэзарро нанял работников, чтобы те привели в порядок дом, выкрасили стены, повесили везде цветные занавесы, вычистили фонтан, насадили розовых кустов. И пока шли работы в доме, неустанно наблюдал за их ходом.

В конце концов госпоже Фадарат надоел постоянный запах краски и громкие голоса чужих мужчин, не смолкавшие в доме с утра и до позднего вечера.

– Довольно, – сказала она младшему сыну, – дом уже приведен в порядок, а остальное довершится само с течением времени.

– Но госпожа моя! – возмутился Мэзарро (на одной щеке пятно краски, локти в земле, под ногтями грязь). – Мы ведь еще не завершили… Я хотел сделать один покой с арочным проемом, чтобы в алькове положить ковры, а под аркой повесить клетку с птицами…

– Довольно, – повторила госпожа Фадарат. – Знаешь, как говаривали во времена моей молодости? "Когда дом закончен, остается только умирать". И арочный проем, и клетку с птицами доделаешь сам, постепенно.

И Мэзарро послушал свою мать, как слушал ее во всем.

Он женился на Одиерне и занялся шелковой торговлей. Открыл лавку, начал присматривать себе компаньона – хотел отправить караван в Нарлак, а если повезет – снарядить корабль в Мономатану.

Очень быстро в Мельсине нашелся человек, который охотно присоединился к предприятию Мэзарро и предложил ему отправлять караваны совместно. Мэзарро пришел в восторг от этого предложения. Тем более, что господин Фатагар – так звали этого расторопного торговца – обладал большим опытом. Господин Фатагар – прирожденный торговец шелком. Он буквально родился с коконом тутового шелкопряда во рту. Во всяком случае, так он утверждал.

Впрочем, были у господина Фатагара и другие особенности. Кроме торговли шелком, он промышлял и иными делами. Такими, о которых предпочитал не рассказывать кому попало. И уж конечно о них не следовало знать молодому, вспыльчивому и глупому Мэзарро.

***

Например, не следовало знать Мэзарро об одной встрече, которая была назначена в загородном доме Фатагара на вечер. Посетитель, ожидавшийся там, был настолько необычен, что торговец отпустил на этот вечер всю прислугу, оставив только одного старого слугу, которому всецело доверял – не потому, что слуга был старым и преданным господину, но потому лишь, что у него был отрезан язык. Так что ничего лишнего тот сболтнуть бы не смог даже при очень большом желании.

Впрочем, насколько можно было считать человека, явившегося к Фатагару с визитом, необычным? Это уж с какой стороны посмотреть. Звали Фатагарова гостя Сабаратом из Халисуна. Это был рослый, гибкий, загорелый человек с небольшой черной бородкой, окаймляющей хищное лицо с острыми чертами и пронзительными светлыми глазами. В определенном смысле он был очень красив.

Казалось, трудно сыскать на свете двух человек, настолько не похожих друг на друга, как этот халисунец и саккаремский торговец шелком. Господин Фатагар, невысокий, полный, с холеными пухлыми руками и бледным лицом, любил окружать себя роскошью. Множество роскошных безделушек наполняли его комнаты, делая их душными. Казалось, здесь можно с непривычки задохнуться, столько вокруг стояло кувшинчиков, вазочек, подушечек, искусственных цветов, сработанных из различных драгоценных и полудрагоценных камней, статуэток, вырезанных из кости и самоцветов, разбросанных повсюду крошечных носовых платочков – шелковых и кружевных, белоснежных и пестрых.

Посреди всего этого океана роскоши в большом кресле с резными подлокотниками, выполненными в виде бьющих хвостом морских драконов, восседал сам господин Фатагар и поигрывал маленьким веером на тонкой золотой рукояти.

– Ну, какие новости? – растягивая слова, жеманно осведомился Фатагар. И усмехнулся, махнув рукой в сторону кресла, которое, в пару первому, стояло у небольшого тонконогого столика, обильно инкрустированного перламутром.

Халисунец кивнул Фатагару в знак приветствия и бесцеремонно плюхнулся в кресло, положив свои длинные ноги в пыльных дорожных сапогах прямо на хрупкий столик.

Столик опасно захрустел.

– Э-э… – протянул Фатагар, слегка похлопывая своего гостя веером по плечу. – Друг мой… Дело в том… Э-э… Нельзя ли, понимаете ли… убрать… Вещица старинная, весьма ценная… Я достал ее с большим трудом и, думаю, здорово за нее переплатил.

– Денежки счет любят, – одобрительно вставил Сабарат. Он от души забавлялся.

– А я, – продолжал Фатагар, – весьма привязан к своим… э-э… вещам.

Халисунец широко ухмыльнулся, блеснув в черной бороде ослепительно белыми зубами, и снял наконец ноги со столика. Фатагар явно вздохнул с облегчением.

Несмотря ни на что, эти двое великолепно понимали друг друга. Как бы ни разнились они внешне, на самом деле и Фатагар, и Сабарат были вылеплены из одного теста. Только для изготовления Фатагара Богам потребовалось теста куда больше.

– Проклятье! – вскричал Сабарат. – Но тогда я, с вашего позволения, сниму сапоги! Дьявольски устали ноги. Пришлось побегать, друг мой, пришлось проделать долгий, многотрудный путь.

Не дожидаясь позволения, он наклонился и стянул с себя сапоги. Фатагар поморщился, но возражать не стал. Оставшись босым, халисунец свистнул сквозь зубы и вошедшему слуге приказал принести вина и кубков – "знаешь, тех, серебряных – побольше". Слуга глянул на Фатагара и, получив от хозяина утвердительный кивок, повиновался.

– У вас отменное винишко, – заметил Сабарат развязно. Теперь он расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреть то одну безделушку, то другую.

Фатагар наблюдал за ним холодными, внимательными глазами.

– Так как наши с вами дела, дорогой друг? – осведомился торговец шелком. Голос его звучал почти елейно.

– Намечается один… э-э… караван, – откровенно передразнивая Фатагара, ответил халисунец. – Но о цене надлежит сговориться заранее.

– О чем речь! Разумеется!

– Живой товар воздорожал, – предупреждая возражения компаньона, заявил халисунец.

– Милейший Сабарат! – выразительно проговорил Фатагар, откидываясь на спинку кресла. – Сколько я себя помню, живой товар только и делает, что дорожает да дорожает… Образно выражаясь, больше он ничем и не занимается. Однако торговля никогда не прекращалась, невзирая ни на какое воздорожание. Мой многолетний опыт показывает, что о цене всегда можно договориться. Итак?

– Пятьдесят золотых за голову, – быстро сказал Сабарат. И замер, готовясь встретить ответный удар.

– Вы с ума сошли, – лениво протянул Фатагар.

Сабарат молчал. Но на опытного торговца это не производило никакого впечатления. Он принялся полировать свои розовые блестящие ногти. Спустя некоторое время небрежно осведомился:

– А кровь пускать пытались?

– Что? – растерялся Сабарат.

Фатагар поднял на него сонный взор.

– Говорят, кровопускание недурно помогает против помутнения рассудка…

Сабарат залился краской и набычился, готовясь броситься на обидчика. Но почти сразу взял себя в руки и рассмеялся.

– Я не шучу! – сказал он.

– Да уж, – согласился Фатагар, – какие тут шутки… По пятьдесят за голову… Давайте по тридцать.

– Сорок, – быстро произнес Сабарат.

– Тридцать.

– Да вы хоть послушайте, какой товар.

– Товар как товар.

– Ошибаетесь, дражайший Фатагар. Крепко ошибаетесь. Такого вы еще не видели.

– Милый мой, – возразил Фатагар, – какого только товара я не видел… Взять вашу последнюю.

Сабарат снова уселся в кресло и налил себе еще вина.

– Кстати, как она? И в самом деле оказалась невинной, как утверждал этот пройдоха, ее родственник?

– Вообразите себе – да! – Фатагар помрачнел. – Какая была с виду! Свеженькая и глупенькая, как молодой персик. И вот, представьте себе, стоило мне лишь надкусить этот персик, как она совершенно… э-э… испортилась. Хнычет, всего боится, забивается в угол и визжит, когда я… э-э… ее навещаю. Совершенно невозможно вынести всю эту сырость и крики. Я так ей и сказал: "После того, – сказал я, – как я, милочка, избавил тебя от груза девственности, ты годишься разве что в посудомойки".

Сабарат цокнул языком.

– За воспитание этих дур я, извините, не отвечаю. Я их, извините, поставляю – такими, какие есть. То есть молодыми, с гладким телом, смазливой мордочкой и без вшей в волосах. Остальное – дело воспитания. Заведите хорошего евнуха. Любой козе, знаете ли, требуется козопас.

Сабарат говорил совершенно серьезно, но в его безжалостных светлых глазах таилась насмешка. Невзгоды пресыщенного работорговца, которому разбойник то и дело поставлял молоденьких девушек, откровенно веселили халисунца.

– Если я правильно вас понял, мой друг, отныне – никаких девственниц, – заключил Сабарат.

– Вот именно, – кивнул Фатагар. – Может быть, кое-где они и ценятся выше, чем… э-э… уже использованные… но на деле… Женщина как лошадь – должна быть уже объезженной, так сказать. Чтобы оседлал – и в путь без особых трудностей. Таков наш подход к делу. Согласны?

– Это как вам угодно, милый друг, – слегка поклонился Сабарат.

Фатагар обмахнулся веером и капризно вздохнул.

– Вот и хорошо. Я знал, что вы меня поймете. Постарайтесь уж как-нибудь… э-э… чтобы объезженные и воспитанные. И чтоб не визжали!

– Ладно, где наша не пропадала, – усмехнулся Сабарат. – Значит, по сорок за голову?

– Да.

– Дней через десять привезу вам целую ораву, – пообещал работорговец.

Фатагар поморщился.

– "Ораву"! Что за выражения? Изысканность! Изысканность! Изысканность! Вот наш девиз! Мы торгуем не ублюдками, которым место в руднике или на галере. Наш товар нежный, тонкий… – Он вытянул губы трубочкой и просюсюкал: – "Стайка"! Вот как следует говорить – "стайка девушек"… или даже лучше – "пташек"…

Сабарат расхохотался во все горло.

– Стайку так стайку, – ухмыльнулся он. – Я знаю, где они чирикают. Свеженькие, хорошенькие… Исключительно глупенькие… И почти все хорошего происхождения. Порода – это очень важно. Во всяком случае, в нашем деле.

– Да, – кивнул Фатагар, мечтательно чмокнув губами. Он уже рисовал себе в мечтах эту "стайку пташек".

Среди тех, кому Фатагар поставлял наложниц, были самые разные люди: и богатые вельможи, приближенные венценосного шада, и торговцы, и перекупщики, увозившие девушек далеко за пределы Саккарема. Многие задерживались в загородном доме Фатагара на несколько месяцев, а то и лет. Сам работорговец был большим знатоком и ценителем собственного товара.

Кое-кто в Мельсине знал об основном источнике доходов торговца шелком Фатагара. Но о размахе этой его деятельности не догадывался ни один из его покупателей. Фатагар тщательно скрывал свое истинное лицо. По это причине он много времени проводил здесь, за городом. Его уединенный дом, окруженный высокой оградой и скрытый густым тенистым садом, служил отличным убежищем от любопытных глаз.

***

Салих проснулся среди ночи. Алаха лежала рядом, жалобно морщась во сне и беспокойно поводя головой. Он осторожно погладил ее по щеке, стараясь не задеть шрама, и получше укрыл одеялом. Девочка повернулась набок, подсунула под голову ладонь и затихла.

Вот и хорошо. Ей нужен отдых.

Салих сел, огляделся по сторонам. В доме было тихо. Дрова в очаге уже прогорели, но тепло еще сохранялось – до утра оставалось несколько часов. В окне стояла полная луна – круглый, холодный белый глаз. Глядя на него, Салих не мог поверить в то, что Кан – Богиня Луны – исполнена добра и материнской нежности. Лунный свет казался ледяным. Здесь, среди льда и заснеженных вершин, он был мертвенным и ярким.

Дядюшки Химьяра в доме не оказалось.

Это выглядело более чем подозрительным. Салих осторожно выбрался из-под одеял и достал свои сапоги. Обулся, стараясь не шуметь, взял пояс с ножнами. Еще раз осмотрел весь дом – благо единственную комнатку можно было окинуть одним взглядом. Нет, хозяина и впрямь здесь не было.

Салих нахмурился. Куда же ушел охотник – на ночь глядя, в мороз? Дело попахивало скверно. Привыкший подозревать в людях все самое дурное (к несчастью, эта привычка его, как правило, и не обманывала), Салих тотчас начал прикидывать различные варианты. Что выманило старика из теплого дома? Насколько Салих знал людей, только одно могло оказаться сильнее желания бездельничать, лежа возле очага после чаши горячего вина со специями, – жажда наживы.

Ну да, конечно. Красивая девочка – и при ней всего лишь один охранник, еле живой от усталости и потому не опасный… Кто не слыхал о работорговцах? Встречаются еще такие звери в человеческом обличии, которые выслеживают женщин и продают их на чужбину – в гаремы владыкам, на потеху скучающим господам…

Хорош "дядюшка"! Вызнал все, что хотел, напоил вином, уложил спать – а сам оделся и подался к сообщникам! Салих ощущал непреодолимые спазмы в горле. Хоть бы раз чужой человек, которому он доверился, оказался бы не негодяем! Он устал жить в мире, населенным одними сволочами.

Салих прикусил губу. Так уж и одними сволочами? Он укоризненно покачал головой. Плохо же ты помнишь доброе, Салих, сказал он сам себе. А твой брат, а твоя мать, а брат Гервасий? И даже Соллий!

Но как бы ни обстояли дела с человечеством – а намерения дядюшки Химьяра вызывали вполне законные подозрения у того, кто считал себя стражем своей госпожи.

И потому, отметя все лишние мысли как несвоевременные, Салих бесшумно выбрался из дома.

Мороз как будто поджидал его за стенами и обрадовался, заполучив в свои свирепые лапы новую добычу. Тысячи мельчайших иголок впились в лицо и руки (по глупости не надел рукавицы!). Салих прищурился. Снег казался синим. Восток уже слегка посветлел – через два часа там запылает золотисто-багровый, яростный рассвет.

Человеческих следов возле дома не было. Салих обошел дом несколько раз, внимательно рассматривая снег. Нет, люди здесь не появлялись. Он готов был вздохнуть с облегчением, когда вдруг заметил нечто, заставившее его содрогнуться. Чуть в стороне от порога в снегу четко выделялся отпечаток огромной звериной лапы. Судя по всему, здесь прошел очень крупный медведь.

Зверюга явно кружил возле дома. Салих обнаружил еще один след в десяти локтях от первого. Затем – еще один.

Несколько минут он колебался, рассматривая следы. Не попал ли в беду старый охотник? Впрочем, он живет здесь, судя по всему, уже долгие годы. Неужели не изучил повадки окружающих дом зверей? Небось, и по именам их всех кличет…

Раздумья Салиха были прерваны. Внезапно впереди выросла гигантская белая фигура косматого зверя. Зарычав, он поднялся на задние лапы. Салих видел свирепую морду со сморщенной верхней губой, обнажающей желтоватые клыки. Медведь не шутил – он явно намеревался наброситься на человека и располосовать его своими страшными когтями.

Салих схватился за рукоять кинжала, но тотчас оставил всякую мысль о неравной схватке с чудовищем. Сражаться один на один с такой зверюгой означало верную смерть. Умереть сейчас, оставить Алаху на произвол судьбы – такое в планы Салиха никак не входило. Он повернулся и бросился бежать к дому, благословляя свою нерешительность, не позволившую ему отойти далеко от порога. Зверь все еще стоял на месте и угрожающе ревел. Салих знал, что расстояние, отделяющее его от порога, медведь может преодолеть одним прыжком. Значит, нужно было успеть прежде, чем зверь прыгнет.

Он толкнул дверь и кубарем вкатился в дом. Дверь захлопнулась за спиной.

Тяжело дыша, Салих прислонился к стене. Медведь некоторое время бродил под дверью, пытался даже открыть ее, но не сумел. Вот когда Салих понял, почему дверь в горном доме открывалась не наружу, как во всех городских постройках, а внутрь, в дом. Может быть, с точки зрения чистоты и уюта, это и неудобно, зато надежно охраняет от непрошеных гостей. Медведю, как и многим другим неразумным созданиям, свойственно тащить все к себе. Мало кто из живых существ догадается оттолкнуть дверь от себя. Разве что человек. Да и то не всякий.

Пожалуй, только эта предусмотрительность старого охотника и спасла Салиха от расправы со стороны разъяренного хищника. Тот, порычав для устрашения, в конце концов удалился несолоно хлебавши. Снег громко хрустел под его могучими лапами.

Салих без сил опустился на пол…

***

– Я что, всю ночь здесь проспал? – спросил Салих дядюшку Химьяра.

Охотник стоял над ним и тихо, насмешливо покачивал головой.

– Должно быть, так, – сказал он наконец. – А что, в постели тебе не понравилось?

Салих бросил взгляд в окошко. День уже наступил, солнце заливало горные вершины. Ночное происшествие казалось теперь чем-то невозможным, как ночной сон, который рассеивается с первыми лучами рассвета. Но он знал: то был не сон. И дядюшка Химьяр выглядел каким-то смущенным.

– Твоя девочка все еще спит, – сообщил охотник. – Разбуди ее, не то захворает. Я дам ей молока и сыра. Пусть поест. И смени повязки на ее ногах, не то будет долго заживать.

Салих поднялся, потер поясницу. Ему не раз доводилось спать и на голых камнях, и на досках, и просто на земле. Но тело, оказывается, быстро привыкло к мягкой постели и теперь словно бы возмущалось. Вот оно, безбедное житье в Мельсине, – сказывается! Получается, что рановато ты нацепил личину богатого господина, друг Салих.

Алаха проснулась нехотя. Безропотно взяла из рук Салиха сыр и молоко, не противясь, позволила ему снять с ее ног старые повязки и наложить новые. Салих воспринял это как дурной знак. Будь его госпожа здорова, она не упустила бы случая выразить недовольство.

– Тебе нужен отдых, – сказал он ей.

Алаха молча улеглась обратно в постель. Это насторожило его еще больше. Дядюшка Химьяр, видимо, разделял опасения своего гостя. Но, в отличие от него, не испытывал перед Алахой никакого почтения. Бесцеремонно протиснувшись поближе, он ощупал ее лоб и шею своей широкой ладонью.

– Так и я думал, – проворчал он, – жар. Не пришлось бы нам с тобой долбить мерзлую землю…

Салих был готов оплевать гостеприимного хозяина с головы до ног. Ну кто, спрашивается, позволяет себе подобные высказывания, да еще возле самой постели больного? Ведь хворь да мор тоже имеют уши. Вдруг услышат? Как обрадуются, как заспешат поскорее довершить свою злую работу! А если умрет Алаха… Он резко тряхнул головой. Об этом даже помышлять нельзя. Даже втайне рассуждать на такую тему – страх.

– Чтоб тебе язык отрезали, дядюшка Химьяр! – не выдержал Салих. – Что ты такое болтаешь?

Охотник пожал плечами.

– Слово – не стрела и не копье, помысл – не нож и не меч, – ответил он. – А вот остеречься и подлечить девочку действительно не мешает. Останьтесь еще на один день. Не пожалеете.

– Так ли? – в упор спросил Салих и подошел к охотнику вплотную. – Не пожалеть бы мне о своей глупой доверчивости!

– Лучше пожалей о глупой своей недоверчивости! – ответил дядюшка Химьяр. – Думаешь, я не знаю, что ночью ты просыпался и из дома шастал?

– Что с того? Кое-кто, насколько я успел заметить, тоже из дома… ШАСТАЛ!

– Говорил тебе, чтоб за порог не ступал, – продолжал охотник как ни в чем не бывало. Распекал Салиха, точно нашкодившего мальчишку! – Нет, надо было сунуться. А как порвал бы тебя медведь? В клочья бы изорвал когтями, если бы только добрался…

– Кто он был, этот медведь? – спросил Салих. Он подозревал жуткую правду, но все-таки до последнего надеялся. Вдруг – ошибка? Вдруг напраслину на человека возводит? Ведь не зря же живет старый охотник в горах, уединенно, в стороне от людей. Может быть, сторожит их…

– Я это был, – хмуро ответил дядюшка Химьяр. – Да ты и не удивлен, как я погляжу.

– Подозревал подобное, – ответил Салих. Сердце у него упало. Ведь чуял, чуял недоброе – еще вчера чуткий на опасности нос уловил знакомый запах! Зачем только остались на ночь!

– Коришь себя? – усмехнулся дядюшка Химьяр невесело. – Небось, жалеешь, что в дверь мою постучал?

– Ты читаешь мои мысли.

– Таковы твои мысли, горемыка, что прочитать их даже неграмотный сумеет… Навидался ты от людей разной пакости, вот и подозреваешь всех и каждого. Может, и не напрасно. Да только я-то не человек, меня и подозревать не следует…

– Как – не человек? – такого Салих уже не ожидал. Даже рот разинул.

– А вот так. Я оборотень… – Дядюшка Химьяр вздохнул. – На роду тебе, видать, написано, знать много лишнего. Такого, от чего ночной сон делается беспокойным, а в голове седых волос прибавляется.

– Меня учили, что лишних знаний не бывает, – парировал Салих не без яда в голосе.

– Учили его, гляди ты… – отозвался дядюшка Химьяр. – Кто это тебя учил?

– Жизнь.

– Кнут да голод тебя учили, да плохо выучили, – догадливо произнес старый охотник. – Не тереби кинжал, я ведь тебя насквозь вижу. Ты оттого и девчонке, как собака, этой предан, что избавила тебя от твоих учителей… Ладно, за завтраком поговорим. Кстати…

Он неторопливо накрыл на стол и пригласил Салиха. Тот уселся, все еще настороженный, не зная, чего и ожидать.

– Итак, ты – оборотень, – напомнил гость, видя, что молчание затягивается.

– Да. Вчера была ночь полнолуния.

– Ты едва не загрыз меня.

– Себя обвиняй. Дома нужно было сидеть. Медведь – хищник, ему иной раз очень даже свойственно охотиться… на мясо. – Дядюшка Химьяр усмехнулся. – Такова природа.

– Странный ты все же оборотень, – сказал Салих. – Людей привечаешь, лечишь их. От самого себя, похоже, оберегаешь.

Дядюшка Химьяр смотрел на Салиха лукаво. Его, казалось, забавлял этот разговор.

– Можно подумать, – заявил старый охотник, – что двойственность свойственна одним только оборотням. Ночью в полнолуние я медведь-людоед, а все остальное время добрейшей души человек, знахарь, ведун и еще много что. А люди что – другие? Иной за безделку готов со слуги шкуру заживо спустить, а с собственными детьми мягче перины – любую шалость простит, любой каприз исполнит… Не видал никогда, что ли?

– Видал, – согласился Салих.

– Да ты и сам, небось, такой же. На весь мир люто обозлен, а перед этой девочкой шелковой травой стелешься…

– И это правда, – сознался Салих.

– Зло и добро с легкостью уживаются в душе одного и того же человека, – продолжал дядюшка Химьяр. – БОлее того, они там мирно сосуществуют и даже не всегда мешают друг другу. А иной раз и вовсе невозможно отличить, где зло, а где добро – так они похожи между собою. Иной раз добро имеет оскал злобы, а зло прикидывается добренькой овечкой…

– Нет уж! – возразил Салих. – Когда я вижу добро, я сразу его распознаю. У добра свой вкус, у зла – свой.

– Глупости! Вот послушай. – Дядюшка Химьяр поставил локти на стол и придвинулся к своему собеседнику поближе. – Вот почему это случается. Зло и добро – родные братья. Как-то раз Творец Мира, Предвечный Отец, задумал сотворить себе сына. Ты слушай, слушай! Это – истинное предание. – В голосе дядюшки Химьяра послышались проповеднические нотки. Салих ожидал чего угодно, только не этого. Медведь-оборотень, провозглашающий веру Богов-Близнецов? Вот когда подивился Салих сам себе: думал, ни за какие блага мира не захочет больше повстречаться с братом Соллием – и на тебе! Многое бы сейчас отдал, лишь бы Соллий оказался рядом!

– Мне рассказал это предание мой отец, а он услышал его от своего… Предвечный Отец не был уверен в собственных силах. В последний миг он усомнился в том, что сын его может быть столь совершенен, как замышлялось. И потому был порожден сын ущербный. И стал он Темной Стороной Сущего. И когда посмотрел Предвечный Отец на порождение души своей, то понял, что способен и на более совершенные творения. И тогда исторг Он из себя второго сына, который был поистине совершенен. И стал этот второй сын Светлой Стороной Сущего. Эти два брата, противоборствуя между собою, создали тот мир, в котором мы живем. Старший лепил все злое, младший – все доброе… Но Предвечный их Отец захотел перемешать доброе и злое… Вот оно как.

Наверное, брат Гервасий сумел бы рассказать Салиху, с какой именно ересью столкнулся он сейчас. В том, что верования дядюшки Химьяра имели какое-то отношение к религии Богов-Близнецов, Салих не сомневался. Как и в том, что Ученики Братьев признали бы эти верования ложными и строго наказали бы их последователя.

И все-таки забавно было бы посмотреть, какую физиономию скроил бы этот всеми недовольный святоша Соллий!

– Стало быть, в тебе уживаются оба эти начала? – уточнил Салих. – И темное, и светлое?

– Да и в тебе тоже, – торжествующе заключил дядюшка Химьяр. – И в ней, – он кивнул в сторону Алахи, – и в людях, что живут в долине… Когда я медведь, я беспощаден и страшен. Но как человек я весьма приятен в общении. У меня, кстати, мягкий характер.

– Я заметил, – проворчал Салих. Он решил, что пора уходить. Алаху придется нести на руках. Если они найдут пещерный храм, то жрицы сумеют подлечить ее там. Во всяком случае, в храме Праматери Слез, он надеялся, не будет никаких оборотней, ведущих скользкие разговоры о природе добра и зла.

***

Привратница была очень стара. Казалось, сама Вечность смотрит из ее старческих глазами. Закутанная в медвежью шкуру, старуха неподвижно восседала на пороге пещеры. За ее спиной пылал огонь. Две едва различимые фигуры служительниц то появлялись у костра, то вновь исчезали в глубине пещеры. Они следили за тем, чтобы пламя не погасло. Старую привратницу это уже давно не тревожило. Ее вообще не трогали земные дела. Вокруг нее были только лед и горные вершины. Она не знала и не желала знать о том, что происходило внизу, в долине, у людей. Ей не было дела до недр Самоцветных Гор. Она знала только одно дело: сидеть на пороге и сторожить вход.

Совсем молодой девушкой прибежала она к Праматери Слез, спасаясь от жестоких хозяев, заставлявших работать ее днем и развлекать хозяйского сына – по ночам. Она бежала в горы, несколько дней скиталась и однажды – это действительно было вечность назад! – вышла к этой пещере. Тогда у порога сидела другая привратница. Тоже старуха.

Обезумевшая от голода, страха и усталости девушка, возможно, прошла бы мимо, не заметив неподвижной фигуры, таившейся в глубине пещеры. Но привратница сама окликнула ее.

Здесь, в пещере, под добрым покровительством Праматери Слез, беглянка нашла все, по чему исстрадалась ее душа: любящую семью, заботливых наставниц, свое место у очага и свое дело. Она принесла нерушимые обеты и сделалась жрицей Богини.

А теперь она очень стара. И исполняет последнюю работу, за которую берутся самые дряхлые жрицы, когда силы их уже на исходе: сидит на пороге и смотрит на дорогу, чтобы нуждающийся в помощи Праматери Слез не прошел мимо.

Она созерцала камни, радовалась лазурному небу над головой. Изредка разговаривала с путниками, проходившими мимо по горной тропе, смеялась вслед птицам и диким козам, махала рукой облакам, пела долгие, тягучие песни, которые помнила еще со времен своего детства, – песни на языке, которого не понимал в этих краях никто, даже сама старуха. Иногда приходилось ей и встречать паломников. Тогда она предостерегала любопытствующих попусту и останавливала неосторожных, давала напутствия искренне чтящим Праматерь Слез, объясняла смысл и значение ритуалов Богини.

Ей нравилась ее жизнь. Старая привратница была одной из немногих, кто прожил свои годы именно так, как хотелось, никем не принуждаемая, свободная и радостная. Она забыла о том, что где-то далеко существует и другая жизнь. Зачем ей знать об этом? Люди, которые приходили сюда неизвестно откуда и зачем-то уходили обратно, в чужой, жестокий мир, полный боли, казались ей безумцами.

Поэтому она с сочувствием посмотрела на двух путников, которые остановились перед пещерой.

– Мир тебе, матушка, – проговорил один из них, мужчина. Он вышел вперед и почтительно поклонился ей.

Привратница прищурила глаза. Несмотря на преклонный возраст, глаза ее сохранили прежний синий цвет, удивительный на таком старом, морщинистом лице.

– И вам мир, странники, – отозвалась она, не спеша начинать беседу.

Тогда к ней приблизилась спутница вежливого мужчины – молоденькая девушка, почти девочка, с узкими черными глазами на скуластом лице, обезображенном шрамами.

– Спасибо на добром слове, почтенная, – молвила она чуть надменно. – Цель нашего пути – святилище Праматери Слез. Скажи, не достигли ли мы этой цели?

– Цель каждого пути своя, – сказала привратница, слегка пошевелившись. Цепь, которой она была прикована к стене, звякнула.

При этом звуке мужчина вздрогнул, точно от удара.

– Матушка! – вскричал он. – Да кто же приковал тебя к этой стене? Позволь, я освобожу тебя!

Он бросился к ней с явным намерением покуситься на цепь, но привратница остановила его резким окриком:

– Глупец! Не трогай того, что тебе непонятно!

Он остановился. В его взгляде медленно угасало бешенство.

– Я мог бы освободить тебя, – повторил он более сдержанно.

– Великая честь, – сказала привратница, – сидеть на пороге этого храма и охранять его. Цепь – это только знак нерушимой связи между Богиней и мной. Я могу снять ее в любое время, если захочу. Мне не нужны твои благодеяния!

– Прости, – пробормотал Салих. Он чувствовал себя сбитым с толку. Как же так? Разве не говорили, будто Праматерь Слез помогает обездоленным, спасает рабов от жестоких хозяев, слышит плач тех, кто уж и плакать-то боится? Неужели он и здесь ошибся и эта Богиня так же тиранит поклоняющихся ей, как Морана Смерть или Боги-Близнецы?

И тут раздался голос Алахи – холодный, рассудительный:

– Прости его, почтенная. По-своему он прав. Охранять храм лучше не старой женщине, да еще прикованной к стене, а десятку хорошо вооруженных, крепких воинов.

Салих видел, что его вспышка всерьез задела исполненную достоинства старую женщину, и не знал, куда деваться от стыда. Он попытался исправить свою ошибку.

– Прости меня, почтенная! – сказал он. – Я воистину глуп и мало видел в жизни. В ваш храм нас с госпожой привело одно важное дело, и…

– Значит, так, мои хорошие, – произнесла привратница. – Говорить теперь буду я. Вы же будете слушать. И молчать!

Она повернулась к Алахе и бестрепетно выдержала ее гневный взгляд.

– Это касается и тебя, милая.

– Я тебе не "милая"! – сердито возразила Алаха. Не хватало еще, чтобы ее тут взялись поучать, да еще в присутствии Салиха! От тети Чахи она еще снесла бы такое обращение, но больше – ни от одного человека! На всем белом свете – ни от одного! Девочка надула губы и нахмурилась.

Впрочем, на привратницу все эти гримасы не произвели ни малейшего впечатления. Весь мир давным-давно утратил для нее какое бы то ни было значение. Она знала только свою Богиню.

– Этот храм посвящен Праматери Слез, – нараспев заговорила старая женщина. – Ей служат те, кто решился посвятить свою жизнь обездоленным. Здесь много бывших рабынь, но много и знатных женщин. Состраданию открыт вход в любое женское сердце, даже в сердца падших женщин. Мужчинам же сюда вход запрещен! Поэтому пусть странница войдет и изведает милости Богини. Страннику же надлежит остановиться на пороге и дожидаться.

Салих поперхнулся.

– Не могу же я отпустить госпожу одну, без провожатых… – начал было он, но замолчал, смешавшись под яростным взглядом Алахи.

– Сядьте рядом и слушайте дальше. Вы явились сюда в священный десятиднев. Это то самое время, когда к Богине приходят юные девушки, чье самое заветное желание – посвятить свою жизнь служению. Из их числа она избирает себе жриц. Открой свое сердце, путница, и смело входи под эти своды. Кто знает, может быть, и тебе нынче откроются свет, путь и истина.

Салих видел, что привратнице доставляет несказанное наслаждение поучать вновьпришедших. В конце концов, никогда не следует входить в дом Бога или Богини, не разузнав хорошенько всех обычаев и законов вежливости, которые здесь приняты. Боги бывают обидчивы, а задевать Богов , да еще в их собственном доме – такое может себе позволить только безумец. Салих не считал себя настолько сумасшедшим, чтобы входить в чужой монастырь со своим уставом – как сказал бы брат Гервасий.

Да. Что-то частенько начал он вспоминать брата Гервасия. Но – и это тоже следовало бы признать – без советов старого Ученика Близнецов Салиху пришлось бы туговато. Да и сейчас бы не помешало с ним посоветоваться. Хотя бы мысленно.

– Скажи, премудрая мать, – заговорил Салих с привратницей, – означают ли твои слова, что моя госпожа войдет в эти пещеры одна?

– Именно это они и означают.

– Прости, если по скудоумию я неправильно тебя понял… Означают ли они также то, что она может остаться в этих пещерах навсегда?

– Разумеется.

– Каким образом это может произойти?

Старая женщина посмотрела на Салиха в упор. Судя по всему, она явно сочла его за слабоумного.

– Я же сказала: в эти дни Богиня избирает себе служительниц. Если твоей госпоже откроется истина, она…

– Да, это я понял, – перебил Салих. – Но ответь мне: заставят ли мою госпожу остаться силой, если Богиня вдруг вздумает избрать для служения именно ее?

– Согласие всегда бывает взаимным, – холодно проговорила привратница. – Впрочем, не тебе это понимать! Ты-то всю жизнь просидел на цепи, и не добровольно, как я, а по принуждению!

– Ты права, матушка, – смиренно согласился Салих, опуская глаза. В голове у него быстро проносились мысли, опережая одна другую. Переодеться женщиной и пробраться сюда тайно? Глупость! Его изобличат при первой же возможности, а кара может оказаться довольно суровой. Поискать другой вход в пещеры и проникнуть, так сказать, с заднего двора? Но кто сказал, что и там нет стражи? И что тогда – вступать в неравный бой с дряхлой охранницей?

Он покачал головой и решил положиться на милость Богини. Но быть рядом – на всякий случай. Как говорится, на Богов надейся, но верблюдов привязывай.

Привратница еще раз смерила Салиха недоверчивым взглядом и ударила в колокол, потянув за веревку. На этот сигнал из пещеры вышла жрица, одетая в длинное, просторное черное одеяние.

Это была женщина лет сорока. Две складки у рта придавали ее бледному лицу суровое выражение. Салиху она показалась уроженкой Саккарема. У него на родине женщины по пять лет носят черное в память о каком-либо умершем родственнике. Но поскольку родственников у саккаремцев, как правило, всегда много, а нрав у них драчливый, то раз в пять лет непременно кто-нибудь погибает. Вот их кровницы и не снимают черных одежд по целой жизни…

– Госпожа моя Кера, – обратилась привратница к жрице, – вот еще одна девушка, в чьем сердце бьется сострадание, а душа переполнена слезами.

Кера хмуро оглядела Алаху с головы до ног. Она подчеркнуто не замечала ее спутнка.

– Зачем ты пришла?

– В поисках ответов.

– Что, любопытство замучило? – осведомилась Кера почти презрительно.

Салих знал, что грубость и язвительность в речах жрецов редко проистекает от дурного нрава. Обычно все это напускное. Расчет прост: того, кто явился в храм из пустой любознательности, от безделья или с какой-нибудь пустяковиной, резкий тон отпугнет. Того же, кого привела к Богам суровая жизненная необходимость, не остановит ничто – и тем более нелюбезная встреча при входе. Таким образом жрецы с самого начала определяли, с какой целью и кто к ним явился.

Алаха выдержала это испытание с честью. Ответив жрице столь же хмурым взглядом, она проворчала:

– Хотела бы я, почтенная, чтобы меня мучило пустое любопытство. Да только разве это муки? То, от чего горит мое сердце, мало общего имеет с любопытством…

– Сердце горит, говоришь? – переспросила Кера, кривя губы. – Милочка, да ты ошиблась дверьми! Праматерь Слез добра, но не к ней прибегают зареванные девчонки, которые успели влюбиться, поругаться с возлюбленным и возненавидеть целый свет за собственную глупость.

Алаха почувствовала, что ее лицо заливает краска. Гнев схватил ее за горло костлявыми пальцами и стиснул так, что она едва не задохнулась.

– Я… Ты… – начала она шепотом.

Кера фыркнула.

– Вот путь поражения! – сказала она насмешливо. – Прими мои поздравления: ты ничего не добьешься, если будешь так пыхтеть!

Алаха опустила глаза и несколько мгновений молчала. Затем вскинула голову и улыбнулась.

– Прости мое косноязычие, – молвила она. – Позволь же мне войти в храм, почтенная.

– Быстро же ты свернула на дорогу побед, – улыбнулась неожиданно и жрица. – Входи, девочка, путь открыт. Кто знает, может быть, здесь ты обретешь и свое призвание, и покой, которого ищешь?

– Я ищу не покоя, – возразила Алаха.

– А это не тебе решать, – спокойно молвила жрица.

Она взяла Алаху за плечо, и обе шагнули за порог. Костер, горящий у входа, скрыл их от глаз.

Салих несколько минут смотрел туда, где исчезла Алаха. Он растерялся. Бежать следом? Немыслимо. Уйти?

– Ступай, – словно угадав его мысли, проговорила старая привратница. – Нечего тебе тут делать. Ответы на твои вопросы в другом месте, а где – того я тебе не скажу. Иди же. Ничего с твоей девочкой не случится. Праматерь Слез добра… Уж кому, как не тебе это знать, горемыка!

Салих растерянно кивнул и медленно пошел дальше по горной тропе. С тех пор, как отец отвел его к чужим людям, ему еще ни разу не было так одиноко.

***

Соллий и Арих шли к северу. В Вечной Степи им больше не было места. Ни одно племя не захочет приютить беглецов. Жизнь двоих чужаков явно не стоит того, чтобы подвергать из-за нее риску целое племя. А в том, что эти двое беглецы, никто бы и не усомнился. Слишком уж разными они были. Что могло сблизить двух столь непохожих друг на друга людей, кроме общего несчастья?

А может быть, Арих и ошибался. Может быть, нашлись бы добрые люди, которые, презрев опасность, приняли бы под свой кров путников, чудом спасшихся от расправы…

– Ты глуп, – сказал Соллию Арих. – А люди злы. Никто не подвергнет риску своих ради того, чтобы защитить чужих. Слушайся лучше меня.

Соллий подчинился. Этот хромой юноша, едва сбросив с себя ярмо неволи, вновь обрел повадки молодого вождя. И не подчиняться ему было трудно.

К тому же Соллию и не хотелось противиться. Он слишком долго жил под крылом братства. Пусть послушание – и хорошая школа для того, кто решил посвятить себя служению Богам и людям. Оно же, как выяснилось теперь, готово было сыграть с Соллием дурную шутку, поскольку молодой Ученик вдруг обнаружил, что едва ли способен принимать самостоятельные решения. Хоть Арих и был младше Соллия на несколько лет – он куда лучше разбирался и в людях, и в обстоятельствах, и в том, как надлежит себя вести с теми и с другими.

Оставалось только одно – привычно подчиниться.

Привычно – и даже с благодарностью.

Арих не позволил съесть сразу все, что оставил им Небесный Стрелок.

– Покровительство Богов – это великая вещь, – заявил он, заворачивая изрядный кус мяса в лоскут, оторванный от собственной рубахи. – Однако выслушай мудрость. Однажды Дух Западного Ветра сотворил человека. Он очень полюбил свое творение и всячески ему покровительствовал. Если человек был голоден, дух доставлял ему пищу, если человек хотел пить, дух насылал дождь, и человек собирал воду в большую чашу. Дух наставлял человека, когда тот лепил из глины или выделывал кожи. Присылал рыбу ему в сети и пригонял дичь под его стрелы. И вот однажды этот сотворенный духом человек захотел взять себе жену. Он выбрал красивую девушку, и дух устроил так, что эта девушка досталась человеку. Однако оставшись наедине со своей невестой, человек растерялся. Он не знал, что ему делать. От волнения он растратил всю свою мужскую прыть. Ему было так стыдно ,что он едва не плакал. В слезах воззвал он к сотворившему его духу: "Помоги мне и в этот раз!" – "Ну, знаешь!.. – возмущенно сказал дух, показавшись на миг, чтобы снова исчезнуть. – Если я начну делать за тебя всё, то для чего ты сам живешь на свете?"

Соллий посмеялся притче. Арих, конечно, прав. Вряд ли Боги будут опекать их всю дорогу, точно несмышленых детей, оставшихся без присмотра. Лучше позаботиться о себе самостоятельно. А там, глядишь, и судьба повернется к ним благосклонным ликом.

Худо было другое: оба – и кочевник, и городской житель – были из рук вон плохими ходоками. Кровавые мозоли сделались их постоянным кошмаром. Арих, к тому же, еще и хромал.

Горы постоянно оставались по левую руку от путников, затмевая горизонт сверкающими вершинами. Затем горы начали как бы отдаляться и понижаться, а степь сменилась лесостепью. Как ни берегли путники припас, оставленный им Небесным Стрелком, но и он пришел к концу. Делали ловушки на сусликов и любопытную птицу, залетавшую в эти края, и тем кормились. Чем гуще становился вокруг лес, тем заметнее мрачнел Арих. В конце концов Соллий не выдержал – спросил товарища:

– Что с тобой?

Арих передернул плечами – не хотелось сознаваться в слабости – но все-таки ответил:

– Тесно… Чудится, будто за каждым деревом кроется недруг… А то и кто похуже…

– Обитатели здешних мест сказали бы тебе: не обижай местных Богов – и будет милостива к тебе их земля, – ответил Соллий. И сам подивился: разве такие речи подобает вести глашатаю истины Богов-Близнецов? Но тяжелое странствие в компании с молчаливым язычником кое-чему научило Соллия. Тому, что он никогда не узнал бы, останься в Доме Близнецов в Мельсине.

Арих досадливо посмотрел на своего спутника.

– Так-то оно так, – согласился он, – да ведь всякий Бог за обиду сочтет разное…

Но оба старались разводить огонь так, чтобы не тревожить земли, и осторожно накрывали кострище бережно снятым дерном; не касались воды руками, но пили только из кожаной баклажки; иной раз оставляли зверью кусочки хлеба – на этом настаивал Арих, как бы мало хлеба у них не было. Обходили стороной гнездовья птиц, чтобы не потревожить их. И подолгу просили прощения даже у убитых грызунов, объясняя, что иначе поступить не могли.

Почти все эти действа казались Соллию самым настоящим суеверием, однако перечить сотоварищу он не решался. Как бы ни была крепка вера Соллия в Божественных Братьев, пережитые у венутов испытания и долгое, трудное путешествие успели убедить его в том, что все в мире имеет по нескольку лиц. И большинство этих лиц – недобрые.

Призывая на помощь знания, добытые в Доме Близнецов, Соллий чертил на земле пальцем карту:

– Гляди, – показывал он Ариху, – вот горы – они остались на юго-западе. Мы же – здесь, должно быть. В хранилище, среди книг, я видел старинные рисунки… В древности их именовали Парсуной Земли.

Арих хмурил брови, качал головой.

– Сколько смотрю на тебя, Соллий, – не устаю дивиться. Обличьем ты молод, а мысли и речи у тебя как у дряхлого старца. Чем только занята твоя голова? Жил в Мельсине, сытно ел, мягко спал. Для чего тебе все эти рисунки? Зачем тебе эта древность? Разве ты хотел стать шаманом?

– У нас нет шаманов, – пробовал было объяснить Соллий.

– Весь Дом Учеников – разве не шаманы? – удивлялся Арих.

– Нет. Мы – в постоянном учении у своих Богов, – растолковывал Соллий. – Нельзя выучиться раз и навсегда истинной вере. Она входит в человека каждый день. Человек должен быть отверстыми вратами…

– Ладно, – сердито перебивал Арих, – говори лучше про эти… Как ты их назвал?

– Парсуны Земли. Вот, положим, был какой-нибудь странник. Но он не просто так ходил по земле, а с определенной целью. Не бежал от судьбы и неволи, как мы с тобой, не по торговой надобности перемещался с места на место, но из любознательности. Такой путешественник все записывал и рисовал в особую книгу, а когда возвращался назад, то садился за долгий труд – рассказать другим людям обо всем увиденном. Вот такую книгу я и читал у нас в Доме Учеников… Смотри.

Арих, хоть и покачивал головой, хоть и усмехался иронически, поглядывая на Соллия, но в рисунки вникал.

– Здесь вот остались Горы, гляди. – Палец Соллия быстро выводил в пыли острые треугольники. – Впереди земли веннов и главная их река – Светынь. А дальше к северу и западу – сольвеннские земли.

– А тут что? – спросил Арих, показав на север.

– Там земля обрывается. Там – море…

Арих недоумевающе посмотрел на Соллия.

– Море?

– Там больше нет земли, – терпеливо пояснил Соллий. – Только вода. Бескрайняя, как степь.

– Такого не бывает…

– Я тоже никогда не видел моря, но знающие люди пишут, что…

– Там – земля духов? – настойчиво переспросил Арих.

– Нет же, говорю тебе! Море – это… вода. Соленая вода. В море встречаются острова, там тоже живут люди. А некоторые строят корабли и плавают по морю точно так же, как вы, степняки, ездите по земле на своих лошадях и повозках…

Арих махнул рукой.

– Ты хуже выжившего из ума шамана, – заявил он. – Из твоих речей ничего не выловишь, кроме дурного страха. Расскажи лучше о том народе, по чьей земле мы сейчас идем.

– Я почти ничего не припомню, – сознался Соллий. – Они, вроде бы, совсем дикие, живут в лесах, могут спать и на деревьях и под водой. А еще там чтят жен больше, чем мужей. И род считается не по отцу, а по матери. И не муж берет себе жену, но девушка выбирает для себя мужа. Так писал премудрый… – Он вдруг остановился и смущенно улыбнулся. – Я забыл имя мудреца, чью книгу сейчас хотел оживить в памяти!

Арих фыркнул.

– Чума на твоего мудреца! Неужели бывают люди, которые женщин чтут превыше мужчин? Они, должно быть, давно уже вымерли с такими-то взглядами!

– А вот это мы с тобой скоро узнаем, – сказал Соллий. – И не шарахайся от каждого дерева. Насколько я понимаю, мы здесь еще никого не обидели.

– Мы-то, может, и не обидели, – сказал Арих, который вообще не склонен был доверять кому или чему бы то ни было, – а вот нас самих бы не обидел бы здесь кто!

***

Никаких веннов, живущих на деревьях, в норах, под водой и так далее, на берегу Светыни Арих и Соллий не встретили. Народ, сидевший там, именовал себя "сегванами". Это были рослые, как на подбор, светловолосые люди. Занимались они ремеслом, с точки зрения Ариха, постыдным, а на погляд Соллия – весьма почетным: земледелием. Еще ловитвой дикого зверя, бортничеством и всяким обычным рукодельем: женщины ткали, лепили горшки, мужчины управлялись с кузнечным молотом или мельницами, выстроенными у перекатов.

В первой же деревне, куда явились чужаки, к ним отнеслись настороженно, однако без враждебности: так встречают нежданных гостей люди, живущие без страха на своей земле под рукой сильного правителя.

Не зная причины бояться, Соллий постучал в первые же ворота, и к нему вышел неприветливый с виду, спокойный, немного неповоротливый человек лет пятидесяти.

– Поздорову тебе, хозяин! – сказал Соллий. – Благословенны Близнецы, чтимые в Обоих Мирах!

– Да пошлют Боги твоей скотине – хороший приплод, а твоим женам – крепких сыновей! – добавил Арих, стараясь не отстать от сотоварища в вежливости.

Хозяин смерил их взглядом.

– И вам доброго вечера, странники, – сдержанно отозвался он. – Не ночлега ли вы, часом, ищете?

– Ночлег и под елью хорош, – ответил Соллий. – Да и пищей нас лес не обидит. Нет, ищем мы людского общества, чтобы было с кем перемолвиться словом и узнать новости.

– Что ж, – кивнул хозяин. – Стало быть, из края звериного в край человечий пожаловали?

– Выходит, что так, – не стал отрицать Соллий.

– Как пустить вас за порог? – рассудительно молвил хозяин. – Не злых ли духов с собой принесли из того края, откуда вышли? И поговорить бы с вами, да боязно.

– Скажи как – и мы очистимся, – быстро согласился Соллий. В глубине души он твердо знал, что никакие злые духи не могут овладеть человеком, если человек сам их не призовет. Так учила вера Богов-Близнецов. Но Арих, похоже, был совершенно согласен с хозяином дома. Еще не хватало – пускать за порог чужаков! Сам Арих поступил бы точно так же.

Хозяину, похоже, любопытно было не меньше, чем пришлецам: кто они, из каких краев вышли, с чем сюда пожаловали. Но преступить древний обычай он не желал.

Пришлось Ариху и Соллию париться в бане, а после голодать, употребляя одну лишь воду, заговоренную местной колдуньей от всякого злого духа. Да еще сидеть в той самой бане на верхних полатях, опасаясь ступить ногой на землю.

Спустя три дня выпустили чужаков из заточения. За эти три дня какие только слухи по деревне не пробежали! Чего только не рассказывали досужие кумушки и быстроглазые озорные мальчишки! Будто бы в доме у Бигелы Кожевника сидят взаперти два лешака. Да какие! Ужасные! У каждого – одна нога, зато на огромной ступне. Глаз у них один на двоих, зуб тоже один. Они его передают друг другу. То один служит поводырем слепому товарищу, то второй. Речью зверообразны, не говорят, а ухают и рычат.

Другие сказывали, будто Бигела изловил и запер двух оборотней: один становится лисицей, второй – волком. Ждет теперь полнолуния, чтобы прилюдно приласкать нежитей осиновым колом.

Иные же полагали, будто дело обстоит куда проще и Бигела попросту захватил чьих-то лазутчиков, высматривавших слабые места у замка здешнего кунса.

Все были разочарованы, когда баню наконец с превеликими предосторожностями отомкнули, и на волю выбрались два исхудавших человека, не похожих ни на лешаков, ни на оборотней, ни даже на лазутчиков – такими уставшими и растерянными они выглядели.

– Ну, что собрались? – прикрикнул на односельчан Бигела. Те продолжали толпиться у его двора, изнемогая от любопытства. – Людей никогда не видали?

– Так, вроде, не людей ты и приветил, – отозвался из толпы чей-то голос. – Поговаривали, вроде как, лешаков словил или еще кого…

– Сейчас тебе будет лешак, – пообещал Бигела. – Против всякого обычая обижать странника. Но и в дом к себе вводить, не очистив, тоже не след! А вы уж целую басню сочинили, да еще с этой басней ко мне на двор явились!

– Правду говорят: с ковачом да кожемякой не вступай ни в спор, ни в драку! – выкрикнул еще один голос, молодой и задиристый.

– Это ты верно говоришь, – прищурился Бигела. – А теперь – ступайте! Дайте людям дух перевести. Не видите – устали с дороги да голодны.

"Сам же нас три дня голодом и морил", – подумал Соллий, однако не слишком досадуя на кожемяку. Человек не захотел идти против старого обычая. Не Бигела этот обычай устанавливал, не Бигеле его и ломать. И на том спасибо, что псами не потравил и на растерзание суеверам не отдал. В дом ввел, как гостей.

Арих ежился и озирался по сторонам. Большой бревенчатый дом Бигелы, его кожевенная мастерская, двор, огороженный забором, – все это не нравилось кочевнику. Стены, везде стены, изгороди, частоколы. И за каждым бревном, за каждым стволом мнился ему скрытый враг. Тут везде можно было устроить засаду – и не углядишь, откуда прилетела стрела.

– Скажи своему другу, пусть идет без опаски, – шепнул Бигела Соллию. От кожемяки не укрылся недоверчивый, бегающий взгляд степняка. – Здесь никто не прячется со стрелой наготове. Пусть не ждет.

Соллий слегка покраснел – ему стало стыдно за Ариха.

– Он вырос в степи, – ответил Ученик Близнецов, – для него любая стена как клетка. Прости нас, добрый хозяин.

– Люди иногда называют меня Бигелой, – сказал хозяин. – А иногда кожемякой.

Как давно не сидел Соллий на деревянной лавке! Как давно не подавали ему обед в деревянной миске! И какой обед! Блины со сметаной и лесными ягодами!

Арих от ложки отказался, ел руками, как принято у него на родине. Соллий подивился тому, с каким достоинством держался бывший вождь, как ловко управлялся с блинами и сметаной – даже не испачкал усов. Хозяйка, полная немолодая женщина с красными бусами на шее, посматривала на гостей с усмешкой, по-доброму, словно на сыновей, вернувшихся после долгого пути.

Бигела же, сидя с ними за одним столом, помалкивал – ждал, пока утолят лютый голод.

Лишь к вечеру завязался разговор, неспешный, степенный. Что бы поначалу ни думал о степняке кожемяка, а к концу вечера Арих прочно завоевал его сердце. В отличие от Соллия. Не любил Бигела, чтобы умничали. Арих же – не таков. Арих выслушивал с почтением, а отвечал хоть и немногословно, но искренне и по возможности полно. Это было хорошо.

Так обменивались новостями, слово за слово, речь за речью. И сказал Бигела своим гостям, что земли эти прежде были вроде как ничейные, лежали между веннскими и сольвеннскими, но затем – тому уж лет десять минуло или чуть менее – прибыли сюда островные сегваны. Худо сейчас на Сегванских островах. Надвигается холод и лед, наползает на побережье вечная зима, морозит рыбу в глубинах, вонзает ледяные иглы в морскую живность. Уходят люди с островов. Вот так и кунс Винитарий собрал дружину и на корабле явился на берега Светыни. Занял эти земли.

А потом прошло время – и согнал Винитарий с берегов веннское племя. Забыли уж, как оно называлось…

Тут Арих метнул в Соллия быстрый взгляд и усмехнулся.

Эта усмешка не укрылась от острых глаз Бигелы.

– Чему смеется твой друг? – спросил он у Соллия. – Хоть сегваны – мой народ, а все же не всем по душе то, что кунс Винитарий сотворил с веннским племенем. Ведь всех истребил, до единого человека. А землю их себе забрал. И замок поставил у излучины реки. Сторожит и землю, и народ.

– Друг мой вовсе не смеется над чужой бедой, почтенный Бигела, – отозвался Соллий. – Просто вышел у нас с ним спор две седмицы назад. Я ему рассказывал то, что читал некогда в книгах о веннском народе и о народе сегванов. И сказал я, что венны считают свой род по матери, а сегваны – по отцу. Друг мой подивился веннскому обычаю и сказал: "Должно быть, слаб этот народ – венны, если держатся такого глупого обычая". Ты же своим рассказом подтвердил его мнение.

– Винитарий, – Бигела понизил голос, – истребил веннское племя не силой, а вероломством. И хоть обычаи веннов кажутся мне такими же странными, как и твоему другу, но не называй их слабым народом! Они не слабы и не глупы. Иной раз бывают и страшны!

***

Гостевать у Бигелы нравилось Соллию. Беседы за трапезой, дневные работы по дому (Соллий взялся помогать в мастерской, увлеченно обучаясь новому делу – а заодно за разговорами вовлекая Бигелу в свою веру), вечерние посиделки на берегу Светыни – все это ласкало беспокойную душу Соллия, приносило в нее свет и тепло.

Арих же тревожился. Часами метался по двору и дому. Иной раз по целым дням пропадал в лесу и возвращался смущенный, с листьями в волосах – спал он под деревьями, что ли? Никакой работой в доме Арих не занимался – степняки считали все эти домашние хлопоты делом женским, для мужчин презренным. Ремеслом же, занятием оседлым, бывший вождь рук осквернять не пожелал.

Настал день, когда решено было между бывшими товарищами по несчастью, что пришла пора им разойтись в разные стороны.

– Бигела говорит: на излучине реки стоит замок здешнего хаана, – сказал Арих. – В этих краях не быть мне вождем, а на земле сидеть я не привык. Пойду к хаану – стану его человеком. Я – воин. Пахать землю и мять кожи мне не с руки.

Соллий вздохнул и обнял Ариха.

– Ты мой друг, – сказал Ученик. – Помни об этом.

Арих вдруг рассмеялся.

– И ты – мой друг, Соллий! – сказал он. – Ты тоже помни об этом!

Глава одиннадцатая

"СВЯТЫ БЛИЗНЕЦЫ В ТРЕХ МИРАХ!"

Среди ночи Алаха неожиданно проснулась. Она заночевала в пещере Праматери Слез вместе с другими девушками, явившимися сюда в священный десятиднев пытать судьбу. Некоторые мечтали связать свою жизнь со служением милосердной Богини, другие искали здесь ответов на вопросы, поставившие в тупик даже старейшин их рода.

Здесь царила вечная ночь. Тьму лишь немного разгонял тревожный свет факелов и масляных ламп, горевших в святилище постоянно. Неприветливая и суровая жрица Кера, которая встретила Алаху у порога храма, привела девушку во внутреннюю пещеру, где таинственно мерцал огонь, отражаясь в золотых и серебряных сосудах с благовонными маслами и заставляя сверкать волшебным пламенем драгоценности, которыми был выложен причудливый узор на полу пещерного храма. Посреди святилища находилось изваяние коршуна с широко расправленными крыльями и хищно раскрытым острым клювом. Рассказывали, будто эти птица унесла в своем клюве слезы Праматери. И когда она пролетала над морем, то выронила свою ношу, которая превратилась в драгоценные жемчужины. Перед статуей стоял медный треножник с горящим светильником.

Семь юных девушек в синих с золотом одеяниях медленно двигались по пещерному храму, тихо и мелодично ударяя в маленькие бубны с колокольчиками. Алаха, наотрез отказавшаяся облачиться в длинные чужие одежды, сняла сапоги и присоединилась к процессии. Она умела чтить Богов, но не считала нужным принимать жреческое посвящение. Довольно и того, что у ее тетки Чахи была странная, трудная жизнь. Становиться итуген, принять на себя власть разговаривать с духами – нет, этого Алахе не хотелось. Она противилась подобной судьбе всеми силами души. И надеялась, что Боги будут милостивы к ней и избавят ее от шаманской участи. Ведь не сам человек решает сделаться шаманом – его избирают и принуждают к этому духи.

Но монотонное пение и звон колокольчиков, дым курильниц, ритмичное шлепанье сандалий и босых ног по каменному полу – все это постепенно завораживало Алаху, затягивало ее, как в водоворот, и постепенно, исподволь, превращало в участницу таинственного обряда, смысл которого был непонятен самой девушке.

Наконец пение смолкло. По знаку Керы все девушки опустились на колени перед статуей птицы и склонили головы. Алаха уселась, скрестив ноги, на холодный пол. Ей было страшновато, но признаваться в этом она не желала даже самой себе. Еще не хватало! Дочь и сестра хаана – она не склонит голову перед страхом. Пусть поддаются слабые – она, Алаха, не из таких.

Послышался тихий шорох – девушки поднялись и медленно направились к выходу из святилища. Алаха последовала за ними. Шествие возглавляла Кера с пылающим факелом в руке.

Она отвела их в другую пещеру, меньшую по сравнению с первой. Там были приготовлены ложа – матрасы, набитые соломой, мягкие одеяла. Здесь им предстояло устроиться на ночлег.

Алаха не стала задавать вопросов. Просто выбрала матрас у стены, забралась под одеяло и почти мгновенно провалилась в сон. Она не слышала, как переговариваются девушки, как обсуждают события сегодняшнего дня, как разглядывают восьмую участницу ритуала, которая появилась так неожиданно прямо посреди величальной песни в честь милосердной Праматери Слез.

Алаха не ощущала никакой опасности, находясь здесь, в самом сердце пещеры. И потому спала крепко.

Но еле слышный звук, донесшийся до ее слуха посреди глухой ночи, таил в себе тревогу, и потому Алаха проснулась.

Она бесшумно села и прислушалась. Рядом посапывали спящие. Нет, звук доносился издалека. Может быть, от порога святилища. Там словно били тараном в ворота.

Невозможно! Неужели здесь ведется какая-то война, и она, Алаха, угодила как раз в самый центр военных действий? Или это венуты разведали ее убежище и явились требовать мести?

Она покачала головой. Что за глупости! Нет, не может быть. Салих? Не выдержал одиночества – явился освобождать свою госпожу из мнимого заточения? Не так он глуп, этот Салих, чтобы гневать ее по пустякам.

Донесся треск, словно ворота подались, и сразу вслед за тем – торжествующий хриплый крик, исторгнутый глотками нескольких мужчин. Этот вопль почти совсем заглушил тихий стон. Однако каким бы тихим этот стон ни был, Алаха его расслышала.

Рядом заворочалась другая девушка. Алаха слышала ее имя – Итарра. Донеслось сонное бормотание.

– Что за шум? – прошептала одна из паломниц, дочь богатого земледельца Йори. – Что там случилось?

– Ты тоже слышала? – спросила Итарра, приподнимаясь на локте.

Алаха досадовала на болтушек. Они мешали ей прислушиваться. Но теперь не нужно было напрягать слуха. Отчетливо донеслись мужские голоса, грохот, треск дерева, звон оружия.

– Бандиты! – громко выкрикнула Алаха.

Она хотела добавить: "К оружию!" – и с ужасом сообразила, что находится среди беспомощных девчонок, безоружная, как и они. А охраняется пещера одной-единственной старухой, к тому же, сидящей на цепи… Вот когда Алаха пожалела о том, что Салих не сумел настоять на своем и проникнуть в пещеру вместе с ней. Как отбиваться от разбойников? Рано или поздно они доберутся до девичьей спальни, и тогда… Алаха слишком хорошо знала, что происходит в подобных случаях.

Тем временем донесся пронзительный женский крик. Громкий мужской голос изрыгал проклятия, призывая в свидетели своих намерений копье Хегга и могучие его шары.

Так. Теперь захватчики, должно быть, обнаружили жриц и развлекаются, наслаждаясь мучениями и смертью беспомощных женщин.

Что ж. Как ни кощунственно это звучит, а кое-что хорошее означают эти грубые выкрики и жалобные стоны. Пока бандиты терзают служительниц милосердной Богини, у девушек-паломниц есть время, чтобы спастись. Бежать! Ничего постыдного народ Алахи никогда не видел в том, чтобы бежать перед превосходящими силами противника. Бегство у степняков никогда не означает поражения и позора. Чаще всего это хитрый ход, завлекающий врага в ловушку. А иногда и способ спасти себе жизнь – для того, чтобы впоследствии вернуться и отомстить недругу сторицей.

Поэтому Алаха, не колеблясь, приняла решение. Бежать! Бежать! Нужно только знать, в каком направлении двигаться, чтобы не заблудиться в пещерных лабиринтах.

Алаха схватила за руку одну из паломниц, в страхе метавшихся по спальне.

– Как тебя называть? – крикнула она.

Девушка замерла, уставившись на дочь вождей и прижимая к обнаженной груди ритуальное голубое одеяние.

– Что?..

– Оденься, – резко проговорила Алаха. – Перестань дрожать. Послушай меня. Как называть тебя, если потребуется позвать тебя по имени?

– Мои родители иногда звали меня Данелла… – пролепетала девушка. Из ее широко раскрытых голубых глаз глядел почти животный ужас. – Зачем тебе это знать? Мы все умрем!

– Возможно, – невозмутимо отозвалась Алаха. – Алахой звали дочь моей матери. – Она обвела спальню взглядом, словно приказывая каждой из паломниц перестать дрожать и плакать. – Возьмите себя в руки! Этот мир, может быть, и создан мужчинами для мужчин, но матерью всех Богов была женщина… Разве не течет в ваших жилах кровь воинов? Разве отцы ваши – не воины? Разве ваши братья – не воины? Вам предстоит стать женами воинов и родить им сыновей! Капля навоза может отравить воду в большой баклаге – одна капля трусости отравляет кровь целого рода!

Она обращалась к этим паломницам, девушкам чужого народа, пришедшим поклониться незнакомой Богине, так, как ее собственный брат Арих обратился бы к своей дружине. И удивительное дело! Постепенно ее яростная уверенность в себе начала передаваться остальным. Они перестали метаться по спальне с тихим, жалобным завыванием – этот робкий, придавленный плач женщин, готовых склониться перед жестокой волей мужчин, всегда казался Алахе самым отвратительным из всего, что только существует под Вечно-Синим Небом.

– Так… – медленно проговорила Алаха, чувствуя, что полностью завладела вниманием своих спутниц. – Вижу, вы перестали метаться взад-вперед подобно курицам, у которых только что отрубили голову…

– Что нам делать? – спросила сестра Данеллы, Ализа. В ее голосе явственно звучало отчаяние. – Разбойники уже здесь! Ты же слышишь – они хозяйничают в храме! Кто нас защитит?

– Мы сами! – сказала Алаха, нехорошо улыбаясь.

– Что нам делать?

– Бежать, – кратко ответила Алаха. – Не думаю, что мы сумеем одолеть в бою хорошо вооруженных мужчин. Сами-то мы безоружны…

Она взглянула на лица слушавших ее девушек, и ей стало дурно. "Одолеть в бою"? Кому она это говорит? Дрожащим от ужаса девчонкам, которые никогда оружия-то в руки не брали?

– Жрицы… – жалобно простонала Ализа. – Они погибнут!

– Они почти наверняка УЖЕ погибли, – безжалостно отозвалась Алаха. После того, что она видела на пепелище, где навсегда остались лежать ее родичи, сердце Алахи словно зачерствело. Девочка не могла бы сказать наверняка, найдется ли на земле хоть что-то, способное ее растрогать. Она провела пальцем по шраму, уродовавшему щеку. – Случаются вещи и похуже… Но мы должны жить, чтобы было кому выпустить кишки насильникам! Нас ожидает та же участь, если мы не выберемся отсюда. Из пещеры должен быть еще один выход!

– Откуда тебе знать, что здесь есть еще один выход? – спросила Ализа. – Ведь ты здесь впервые!

– В подземных храмах никогда не бывает по одному выходу, – ответила Алаха с уверенностью, которой вовсе не испытывала. Она понятия не имела, как обычно устраивают все эти ловушки – "дома", "храмы", "пещеры"… В степи все было не так! Верный конь, свистящий ветер, обгоняющий стрелы, синее небо над головой, свобода!

Алаха ощущала почти физическую боль при мысли о том, что послушалась Керы и оставила все свое оружие Салиху. Без ножа и лука она чувствовала себя совершенно голой. А какую засаду можно было бы устроить здесь, в пещере! Будь у нее лук и стрелы, она перебила бы бандитов, как кроликов, в этом у нее не было ни малейшего сомнения.

По звукам, доносившимся снаружи, Алаха пыталась определить, что же происходит в пещере и как далеко продвинулись захватчики. Прислушавшись, Алаха вдруг поняла, что бандиты могут ворваться в девичью спальню в любое мгновение.

– Быстрее! – заторопила она. – Кто из вас знает про другой ход?

Бесполезно! Вокруг только заплаканные лица и молящие, полные страха глаза. Очень хорошо. Теперь они смотрят на нее как на своего вождя, как на чудесного избавителя, который – точнее, которая! – спасет их от неминуемой гибели.

Это она-то, Алаха! Самая младшая из всех!

Что ж, остается только надеяться на то, что девчонки не ошиблись.

– Никто не знает? Значит, все мы умрем, – заявила Алаха и уселась на пол, скрестив ноги. Ее скуластое лицо сделалось совершенно бесстрастным, как будто было высечено из камня. – Это ваш выбор, не мой.

Теперь в пещере были слышны только подавленные всхлипывания девушек. Голоса мужчин приблизились. Затем по полу как будто протащили что-то тяжелое.

Сапоги простучали по каменным плитам совсем близко. Чья-то рука властно отдернула в сторону плотный кожаный занавес. По стенам заплясал багровый свет нескольких факелов.

Девушки с испуганными криками бросились в самый дальний угол и сбились там в кучу. Те, кто не успел одеться, кутался в одеяла.

Алаха решила не привлекать к себе внимания бандитов и, подавив гордость, быстро присоединилась к подругам по несчастью. Хватит и того, что бандиты непременно заметят ее раскосые глаза, длинные черные косы с вплетенными в них по степному обычаю монетками и кисточками, шрамы на щеках. Пусть решат, будто она – такой же трусливый зайчишка, как и все остальные. Покорная судьбе, насмерть перепуганная вторжением, готовая подчиниться воле мужчин… А там видно будет. Что-то подсказывало Алахе, что она найдет выход даже из этой, казалось бы, безвыходной ситуации.

Если же нет… Она умрет так, чтобы не пришлось опускать глаза в Заоблачном Мире перед духами предков. Перед духом матери и отца, и всех, кто в страшную ночь гибели ее рода пал под мечами и стрелами венутов.

– А, ТАК ВОТ ЧТО прятали здесь эти старые ведьмы! – крикнул один из ворвавшихся в спальню бандитов. – А я-то думал, что у них здесь сокровищница!

– Это кое-что получше, – произнес второй голос, хриплый и низкий. В нем неприкровенно звучала жадность. – Стало быть, вот они, наши сладкие девочки для дорогого господина Фатагара!

В спальню ворвались еще двое. Они волоком тащили по полу жрицу Керу. Черное одеяние женщины было запятнано кровью и порвано. Алаха сразу увидела, что Кера была без сознания. Разбойники жестоко избили ее.

Другие жрицы – Алаха не знала, сколько всего их было в пещере – судя по всему, были уже мертвы. Для девочки это было очевидно. Окажись она на месте бандитов, она ни за что не оставила бы у себя в тылу живых противников. Даже если это слабые женщины. Никогда не знаешь, чего ожидать от неприятеля, когда он доведен до отчаяния. Иной раз и мирная овца укусит, говорили в народе Алахи.

А эти слабые женщины были, к тому же, жрицами. Каждый служитель божества может оказаться смертельно опасным колдуном, шаманом. Местные бандиты наверняка об этом знают не хуже Алахи.

Когда разбойники выпустили Керу, она тяжело упала на пол и со стуком ударилась головой о камень. Это привело ее в сознание. Застонав, Кера слегка приподнялась и оперлась на локоть. В ее темных глазах пылало пламя.

– Будьте вы прокляты… – проговорила она глухо. – Вы осквернили святыню Праматери Слез – Той, Что породила страждущее человечество! Богиня покарает вас!

– Твоя Богиня – воплощенное милосердие, – насмешливо сказал один из бандитов. – Как она может покарать нас? Скорее, она начнет проливать слезы над нашими погибшими душами!

– Как бы вам самим не пришлось горько возрыдать над собой, – прошептала Кера. – Миром правит любовь… Вы нарушили один из главных законов мироздания.

– Посмотрим, рухнет ли один из трех миров после этого! – заявил второй разбойник и слегка подтолкнул Керу ногой. – А пока что – помолчи, старая ведьма!

Кера бессильно опустилась на пол.

– Вы будете страшно наказаны, нечестивцы, – еле слышно сказала она и опустила веки, словно предаваясь на волю судьбы.

– Вот именно, – не скрывая насмешки, согласился один из бандитов. Он распустил завязки своих широких штанов, сшитых по разудалой бандитской моде из огромного куска дорогой ткани, и помочился возле самой головы поверженной жрицы.

– "Покарает"! – вызывающе захохотал второй. – Да что она может, эта богиня! Только слезы лить да хныкать!..

Кера вновь открыла глаза и встретилась взглядом с бандитом, подтягивавшим штаны.

– Вот что я скажу тебе… Вы убили певиц и привратницу – их кровь будет вечно кричать у вас в ушах, покуда вы не испустите свой зловонный дух…

– Заткнись, старая ворона! – Бандит еще раз ударил Керу ногой, на этот раз довольно сильно, так что она, не выдержав, вскрикнула. Ее сорванный голос прозвучал надломленно, точно и впрямь кричала раненая птица. – Заткнись, я тебе сказал! Можешь не трястись за свою давно усохшую невинность! Стану я смотреть на такую каргу, когда вокруг столько сладких, спелых девочек!

С этими словами говоривший поднял факел повыше, и пламя озарило бледные лица и полные ужаса глаза паломниц. При виде гибких, стройных тел, едва прикрытых одеждой, разбойник плотоядно облизал кончиком языка внезапно пересохшие губы.

Робкая Итарра тихо заплакала, натягивая одеяло себе на голову. При этом открылись ее белые ноги. Бандит жадным взглядом так и впился в ее круглые колени.

– Сколько же вас?

Отрывистый вопрос заставил Алаху вздрогнуть и поднять глаза на говорившего. Это был, несомненно, предводитель.

Этот человек, вооруженный лучше остальных, держался уверенно и властно. Он не кричал и не топал ногами, никому не угрожал и не изрыгал проклятий. Но его негромкий, спокойный голос звучал повелительно, и в нем чувствовалась настоящая сила.

Предводитель разбойников был одет в плотную кожаную куртку с металлическими пластинами – заменитель тяжелого доспеха. Судя по смуглому лицу с острыми чертами и темным глазам, это был халисунец. Алаха ничего не знала о воинах этой страны, но видела: перед ней был человек, от которого не приходилось ожидать пощады. Достойный враг. Она еле заметно улыбнулась. Ей захотелось убить его. И в какое-то мгновение она вдруг поняла, что сумеет это совершить. Она еще не знала – как. Знала только, что сумеет.

Мысленно возблагодарив Богов своего рода за это знание, она приготовилась ждать удобного случая нанести удар. Боги поддержат ее руку, укрепят ее дух, сделают ее сильной.

Халисунец Сабарат окинул спальню быстрым, оценивающим взглядом.

– Так. Восемь. Отборные девочки… Благородные девственницы, как уверяла эта старая ворона… Господин Фатагар будет доволен.

– Благородные девственницы! – хмыкнул разбойник с хриплым голосом. – А ведь нам, кажется, заказывали… как там выразился этот твой Фатагар?

– Фатагар, положим, не "мой", – возразил халисунец. – А заказывал он… – Тут разбойник, не выдержав, усмехнулся, блеснув белыми зубами. – "Надкушенные персики".

Двое остальных бандитов разразились хохотом.

– Вот надкусыванием этих сладеньких персиков мы сейчас и займемся, чтобы благородному господину не пришлось утруждать себя! – Они снова и снова повторяли эту грубую шутку, смысл которой был слишком ясен несчастным жертвам.

Четвертый бандит, одетый в меховую куртку и теплую шапку из волчьего меха – так одеваются варвары из северных краев, откуда-нибудь с верховья Светыни – тряхнул головой.

– Не слишком увлекайтесь девочками, – сказал он хмуро. – Заказ Фатагара из Мельсины – это, конечно, недурно.

– "Недурно"! – хмыкнул Сабарат. – Торговец платит чистым золотом за каждую голову!

"Голову"! Это выражение заставило девушек вздрогнуть – некоторые решили, будто какой-то злодей из Мельсины захотел украсить свои покои отрезанными девичьими головами. Одна только Алаха сжалась от негодования. Она-то прекрасно поняла, о чем говорит работорговец. По головам степные народы считали скот, а торговцы живым товаром – рабов…

– Клянусь Хеггом и его волосатыми яйцами! – продолжал северянин. – Вы заметили, какие здесь крепкие ворота? Какие лабиринты и ходы, не говоря уж о ловушках? Мы едва не угодили в яму с кольями на дне. Спрашивается, кого эти старые совы здесь так охраняют? Истукана их слезоточивой Богини? Но идол деревянный, лишь покрытый золотом…

– О чем ты говоришь? – заинтересовался вдруг Сабарат.

– Да тут, небось, припрятаны несметные сокровища! Не девчонок же, в самом деле, они так рьяно охраняют!

– Не покушайся, нечестивец, на то, что принадлежит Богине! – прошептала Кера.

Северянин повернулся к простертой на полу жрице и пренебрежительно пнул ее сапогом.

– Я расшибу твою голову о стены, стервятница! Ты ползаешь на брюхе перед истуканом, изображающим вонючего грифа, – таков твой выбор! Но не навязывай его мне!

– Несчастна та мать, что породила тебя себе на позор, – сказала Кера.

Северянин побледнел и отвернулся. Против своей воли Алаха ощутила нечто вроде сочувствия к этому человеку. Какая злая сила сорвала его с родных мест, заставила искать доли в чужих краях? Может быть, у него, как и у самой Алахи, враги убили всю родню? Она тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли. Он – разбойник, мужчина, враг. Он должен быть убит.

Сабарат обнажил меч, и острие уперлось в горло Керы. Жрица упрямо сжала губы.

– Нет! Не трогайте ее! – неожиданно закричала Данелла и бросилась вперед, желая закрыть собой жрицу. – Разве вас не натешили ее страдания? Будьте же милосердны! Оставьте ее в покое!

Сверкающее лезвие медленно поднялось и прижалось к груди Данеллы. Девушка застыла, тяжело дыша широко раскрытым ртом.

– Эй ты, стервятница! – холодно молвил Сабарат. Его взгляд был обращен к поверженной жрице. – Где спрятаны сокровища этого храма? Клянусь, мы не уйдем отсюда, пока не отыщем их. Я буду срезать мясо ломтями с костей этой пташки, пока ты не раскроешь свой клюв и не прокаркаешь мне правду!

Кера с трудом сглотнула.

– Поклянись… Поклянись, что пощадите девочек…

– Они останутся ЖИВЫ, – с готовностью заверил Керу Сабарат. – В ЭТОМ я клянусь тебе, ведьма!

Остальные трое дружно рассмеялись. Шутка понравилась им.

– В скрытой твердыне действительно хранятся золото и драгоценные камни… Мы употребляли их для дел милосердия… – глухо проговорила жрица. Видно было, что каждое слово дается ей с очень большим трудом. – Одумайтесь… Любого из вас ожидает Белая Смерть, если вы осмелитесь вторгнуться в запретные залы пещерного храма… Праматерь Слез умеет защищаться…

На мгновение воцарилась тишина, вызванная этими зловещими словами. Потом Сабарат звучно хлопнул себя по бедру ладонью.

– Ладно, мы все поняли, – сказал он. – Полагаю, не мешает осмотреться здесь как следует. Асар, ты – со мной, – обратился он к северянину. – Ни ты, ни я не подвержены глупым бабьим суевериям, так что все эти проклятия для нас пустой звук. А не прибрать к рукам золотишко этого храма, коль скоро мы сюда добрались, было бы настоящей глупостью.

– Согласен, – кивнул северянин.

– Вот и хорошо. – Предводитель разбойников усмехнулся. – А Награн и Абахи останутся стеречь девочек.

Награн и Абахи радостно осклабились. Алаха холодно наблюдала за разбойниками, пытаясь понять их и нащупать слабые стороны их характера. Как все мужчины, они слишком полагались на свою физическую силу. И, как все мужчины, считали себя неотразимыми умниками – еще бы, рядом с девушками, которых мнили, себе на беду, полными дурами! Поистине, будет смешно увидеть разочарование на обветренных, суровых физиономиях неотразимых "хозяев жизни". А уж о том, чтобы перед смертью всех их постигло огромное удивление, – об этом Алаха позаботится.

***

Оказавшись на севере, среди лесного народа, Арих насмотрелся на здешние деревянные юрты, которые невозможно было ни разобрать, ни поставить на повозку, навечно вросшие в эту землю, заплетенную корнями растений, влажную, черную. Приращенность к земле не нравилась кочевнику. Он ощущал себя попавшим в плен и в глубине души продолжал полагать, что лишь безумец решится осесть на одном месте раз и навсегда. Конечно, зимы здесь суровые, снежные, но ведь и Степь не балует свой народ, испытывает его на прочность то ледяными ветрами, то иссушающим жаром солнца.

Впрочем, ни осуждать местных людей, ни тем более высказывать свои суждения Арих не собирался. Он, как и подобает мужчине, предпочитал помалкивать.

Однако мирное житье было ему не по нутру, и оттого воинственное его сердце возликовало, когда Бигела Кожемяка проговорился насчет кунса. Мол, живет в большом замке у излучины реки здешний военный вождь. Воин сильный, коварный, безжалостный. Его здесь и почитают, и боятся, и – руку на сердце положа – любят. То есть не любят, конечно, – любить жену можно или там подругу – а просто радуются: хорошо, что не враг им Винитарий; хоть и тяжела рука островного сегвана, а лучше уж держать ее, нежели ощущать на себе тяжесть ее гнева.

Вот был один веннский род, назывался – Серые Псы. Всех до единого истребил. Говорят, за неповиновение.

А другие говорят – на страх другим уничтожил. Да еще ради их земли. Не согнал, а перерезал, не оставив ни мальца, ни щенка на развод.

Были, правда, еще слухи, что одного все-таки оставил. Просто так, из придури. После боя пьян был кровью, сыт и весел, вот и пощадил мальца. Да только где тот малец нынче? Небось, сгинул давным-давно…

Все эти рассказы, неохотно передаваемые Бигелой, человеком мирным и на военные темы весьма неразговорчивым, будоражили Ариха, заставляли его подолгу бродить ночами при свете луны, оживляя воображение местных кумушек, то и дело пытавшихся возобновить давние разговоры: мол, оборотня кожемяка у себя на дворе пригрел.

И вот собрался Арих, взял с собой смену одежды и кусок хлеба с сыром в узелке, поблагодарил хозяйку, простился с хозяином, обнял Соллия и зашагал прочь, держа путь по берегу Светыни.

Шел он нескорым, неумелым шагом, но все-таки довольно быстро скрылся из вида. И село позабыло о раскосом плосколицем человеке, что гостевал здесь недолгое время, но так и не сделался желанным гостем.

Замок Винитария поразил Ариха. Так поразил, что молодой хаан остановился, хмуря длинные черные брови, покачал головой, поцокал языком и уселся на землю – поразмыслить над эдаким чудом. Неужто этот Винитарий собирается жить вечно? Не великий ли он шаман, не дух ли он в обличье человека? Для чего же тому, чей путь на земле недолог и полон превратностей, выстраивать себе такую хоромину? Для чего столь прочно впиваться в почву, словно не человек этот Винитарий – дерево, пустившее корни едва не до середины земли?

Никогда не понять ему, Ариху, оседлого человека…

Одно лишь может сблизить его с кунсом – оба воины, стало быть, язык певучего железа внятен обоим в равной мере.

Ободренный этой мыслью, Арих поднялся на ноги и приблизился к замку.

Крепость Винитария выстроена была почти вся из дерева. Каменными были лишь основания оборонных стен да подвалы. Великанские бревна, плотно пригнанные один к другому, мнились поверженными богатырями. Арих, сам не зная, почему, разволновался. Слегка раздувая ноздри и щуря глаза, оглядывал он дивную твердыню.

Тут-то и наскочили на него комесы Винитария. Светловолосые, рослые, смешливые, начали кружить поначалу издалека, перебрасываясь ядовитыми замечаниями насчет пришельца. Мол, кто таков, откуда выскочил, не таит ли в себе угрозы.

Арих, тоже не обращаясь к комесам прямо, принялся бормотать себе под нос разные слова, которые можно было истолковать как случайные мысли вслух, посетившие недотепу-путешественника, и как ответы на те самые шуточки, что излетали из уст насмешников.

Мол, превосходная крепость, оборонить такую много силы не нужно. Всю работу за тебя бревна проделают, вот и защитников, поди, подобрали сплошь трусов да бездельников, чтобы на стенах маячили и врага страшными рожами пугали. А рожи и впрямь преужасные – любой недруг побежит, едва только завидит.

По одной только этой повадке сегваны начали смекать, что пришелец-то, похоже, знаком с воинским обычаем – осыпать новичка язвительными замечаниями, дабы испытать его выдержку, а заодно и поглядеть – каков он в словесной перепалке. В Степи существовал точно такой обычай, а язык свой Арих с детских лет вострил о сестру – вот уж кто за словом за пазуху не лазил, так это Алаха!

Тут и разговор завязался более дельный. Подойдя вплотную, старший из комесов кивнул Ариху и заговорил с ним так:

– Добрым ли был твой путь, уважаемый?

– Различно, – отозвался Арих, не спеша принимать дружелюбный тон. – А нынче, как я погляжу, вновь моя дорога сделала петлю…

– Может, и так, – согласился комес. – В наших краях редко встретишь человека из Вечной Степи.

"Догадался, – удивился Арих. – Надо же!" Он уже привык, что лесные люди таращили на него глаза, как на диковину, а дети начинали показывать пальцами и громко вопрошать краснеющих за невоспитанность отпрысков матерей: "Что за урод такой, мама? Это – человек? Его можно потрогать?"

Сами лесные люди с их белыми, как мочала, патлами и круглыми, глупыми, птичьими глазами, на погляд Ариха, выглядели сущими чучелами – одним Богам известно, как на этого комеса (небось, красавцем себя мнит!) стали бы показывать пальцами степные дети, куда менее церемонные против здешних…

– В Вечной Степи моя дорога пресеклась, – сказал Арих неопределенно. Пусть что хотят, то и думают! Он не собирался рассказывать им о гибели своего рода. Тем более, что этот Винитарий, по слухам, точно так же поступил с Серыми Псами. – Ищу же я сильного вождя, который не пренебрегает крепкой рукой, верным сердцем и острым глазом.

– Кто знает, не нашел ли ты того, что искал, – молвил комес и прищурился. – Мои люди называют меня Бледа. Как обращаться к тебе, если приспеет нужда?

– Можешь звать меня Арих, – кратко ответил степняк.

– Как же случилось, Арих, – продолжал комес, – что ты, воин, явился наниматься на службу нашему кунсу, а оружия при себе не имеешь?

– Стрелы расстрелял дорогою, – невозмутимо сказал Арих, – а лук оказался слабее меня и сломался.

Бледа не столько выспрашивал Ариха, сколько приглядывался к нему: как отвечает, как держится, чем позволяет себя смутить, а чем не смущается.

Диво молвить: чужак начинал сегвану нравиться. Арих был спокоен и опасен.

– Ступай со мной, если хочешь, – сказал Бледа, – а там поглядим, каков ты стрелок из лука!

***

Ежегодно по осени объезжал кунс свои земли, собирая дань с сидевших на земле соплеменников. Отдавали хлеб, пушнину, мед, яблоки, скотину в обмен на покойное житье, на силу оружия, всегда готового подняться в защиту местных насельников. Только вот врагов, готовых пойти войной на здешний люд, в этих краях не видали уже много лет (последним, молвить дивно, был сам Винитарий!). А дани кунс начинал требовать явно больше, чем ему полагалось.

Среди селян исподволь росло недовольство кунсом, впрочем, пока еще незаметное. Так, разговоры между собой. Да и те быстро смолкали, едва только показывалась дружина. Не поболтаешь тут, когда у Винитария молодцы как на подбор, высоченные, широкоплечие, хорошо кормленные, готовые чуть что – и дать по зубам не в меру говорливому пахарю, который почему-то недоволен поборами.

И потому помалкивали – до поры. Только все чаще раздавалось старое прозвание кунса Винитария – еще привезенное с островов его собственным племенем, островными сегванами, – Людоед. Иной раз и впрямь казалось, что совесть Винитария отягощают какие-то людоедские подвиги…

Арих прижился среди комесов. Что неразговорчив был, что слова иной раз произносил забавно, коверкая, – что ж, и среди сегванов молчуны встречались. Был даже один косноязычный – заика. Только вот смеяться над неловким выговором заики не следовало. Себе дороже выйдет. Нравом был лют, да и статью не прогадал: высок, широкоплеч, ударом кулака мог свалить быка и убить человека. А звали заику Магула, что означало "Детинушка".

Арих хоть и другого замеса – невысокий, щупловатый, точно подросток, особенно рядом со здоровенным сегваном, – а сдружился с ним. И комес Бледа жаловал и отличал меткого стрелка. Когда Винитарий выезжал со свитой, место Ариха было во втором ряду по левую руку от кунса – отсюда лучше всего было оборонять владыку стрелами.

Арих вернулся к тому образу жизни, который был ему сызмальства привычен, – посреди буйной воинской ватаги, в молодецких забавах и бесконечном совершенствовании искусства стрельбы из лука и владения саблей, в скачках на боевом коне. Только вот унестись далеко в степь теперь ему уже не приводилось, и все пляски на изумленной поведением всадника лошади Арих проделывал перед крепостью Винитария. Зрителей, охочих до дивного искусства степняка, всегда было много. Комесы не уставали любоваться удалью и прытью нового товарища. Иной раз задевать его пытались:

– На лошади-то ты и вправду ровня Богам, – говорили они, – а ну как придется пеший переход одолевать? Падешь, как конь, Арих, и костей от тебя не останется!

– На тебе, жеребце, верхом поеду, – скалил зубы Арих.

А друг его Магула добавлял:

– И еще п-п-пришп-поривать б-будет…

***

Осень поразила Ариха многоцветьем деревьев. Не смущаясь смешками новых товарищей, он без устали разглядывал листву, подбирал опавшие листья, как мальчишка, раскладывал их у себя на коленях и цокал языком. Наутро листья засыхали, но Арих набирал новых. Цветные прожилки, то красные, то темно-зеленые, посреди золота восхищали его.

Другая радость, которую принесла для Ариха с собой осень, была ягодные отвары. Стряпухи и многочисленные винитаровы рабыни готовили их отменно. Варили и хмельной мед. Поначалу Арих не слишком доверял напиткам чужой земли, но после, распробовав, начал отдавать им должное.

Только подругой обзаводиться не спешил. Согласно северному обычаю – Арих это уже понял – здесь не принято было брать себе женщину на время. А связывать судьбу с кем-то из местных женщин навсегда Ариху не хотелось. Он выжидал. Живя среди дружины, хозяйку не введешь, а своим домом он пока что не обзавелся. Вытребовать у кунса отдельные покои? Но на это даже Бледа не решался, хотя помещения в замке были. Может быть, Бледе это было и не нужно.

Ариху – тем более. Его вполне устраивала новая жизнь среди таких же воинов, как он сам. Многие из комесов Винитария числили себя сиротами – давно оставив родной дом, подались в наемники в поисках лучшей доли. А лучшая доля виделась им в том, чтобы проливать чужую кровь, если придется, сытно есть, крепко спать да бесконечно холить свое оружие.

И если посмотреть так, то Арих ничем от них не отличался.

Осень означала также, что близилось время, когда Винитарий поедет по людям собирать причитающееся вождю. Дружина заранее готовилась к походу, радовалась. Могла быть и потеха, могла ожидаться нажива. Винитарий не имел привычки удерживать руку, если глаз падал на что-то сверх положенного.

***

Соллий вместе с Бигелой вышел к воротам – поглядеть на кунса. Богато, красиво обставлен поезд Винитария: впереди шагом едет сам кунс на доброй лошади, следом ближники его, закаленные в боях сегваны, с пышными усами, с длинными волосами, забранными по-воински в хвост. Броней не надели, в нарядных рубахах выступают. Нарочно красуются, чтобы всяк разглядеть их мог. Витые гривны на загорелых шеях сверкают, широкие серебряные браслеты на крепких запястьях то и дело вспыхивают на солнце, когда то один, то другой всадник охорашивается в седле.

Старейшины выходят навстречу – дань уже приготовлена. Тут и бочонок меда, и пушнина, и крутолобый черный бычок привязан. И, конечно, хлеб. Все сосчитано и уложено. Сверх дани и дары припасены – чтобы кунс был милостив, видя любовь со стороны сельчан. И хоть отлично ведал кунс цену этой любви и этой искренности, а все же до даров снисходил и был милостив, не заглядывал в амбары и не разорял кладовых.

Глядел Соллий, Ученик Близнецов, на кунса, дружину его, на старейшин – как те кланяются, стараясь и достоинства в глазах односельчан не потерять, и грозному повелителю угодить. Щурил глаза, чтобы лучше разглядеть все происходящее. Кунсова дружина по селу особенно не озоровала, хотя глазами постреливала: тот девку красивую взором зацепит, этот к хорошей лошади прилепится… Ничего доброго все эти взгляды не сулили.

Но пока что все шло тихо. Сочли дань, перемолвились первыми словами – и вот уже кунс покидает седло и ступает следом за старейшиной, желая отведать доброго меда.

Тут-то беда и случилась.

После уж кулаками трясли, кричали друг на друга, виноватых искали. Да только не было виноватых. Говорил Бигела брату своему, Череню: "Прячь доченьку от кунса!". Да и Черень, вроде бы, согласен был. Незачем девушке попусту по селу болтаться, да еще когда жадный до женской красоты кунс нагрянет, и не один – а со своей неуемной ватагой, для которой один только закон и существует: воля их великого кунса, а Правды Божеской и человеческой словно бы и нет на земле!

Говорить-то говорили, а любопытство оказалось сильнее. Как умаслила Домаслава домашних? Может, и умасливать не стала – прокралась к воротам и за порог выскочила.

Прямо перед кунсом она оказалась. Сама не ожидала. Зарделась, лицо рукавом закрыла, отвернулась к стене – так учили.

Может быть, если бы тихонечко, мышкой, мимо шмыгнула – и не обратил бы Винитарий на нее внимания. А тут, словно нарочно, как махнет девка расшитым рукавом! У Винитария сердце смехом наполнилось, глаза засветились, руки сами собою к красавице потянулись.

– А ну-ка… Что за краса такая невиданная появилась?

Девушка головой замотала, все отвернуться норовила – какое там! Схватил, точно клещами, к себе развернул, руки от лица отнял. Так и впился алчным взором.

Домаслава выросла на заглядение. И радость отцу с матерью (да и дядьке-стрыю – тоже), и забота. Мужа бы ей поскорее отыскать, чтобы оборонял и вместо родителей за красавицу тревожился. Но, по всему видать, не успели. Пал на Домаславу глаз кунса Винитария – теперь уж не отмолишь дочку, не выпросишь. Заберет к себе в замок… Только и поминать останется: была такая девушка, Домаслава, а что с ней сделалось – о том лучше и не задумываться. О девчонках, что попадали к кунсу в замок, говаривали разное, но никогда ничего хорошего. И слухов о них тоже достоверных не было.

– Пусти, кунс! – сказала Домаслава шепотом. И попыталась высвободиться.

Кунс только рассмеялся. Настоящий Людоед – так и проглотил бы, казалось, девчонку, вместе с полосатой ее юбкой, вместе с расшитой рубахой и длинной косой с шелковой лентой!

Серые глаза Домаславы наполнились ужасом. Взгляд метнулся к односельчанам, задержался на старейшине: не выручит ли кто, не заступится?

Молчат домашние. Бросился было отец на выручку – да мать повисла на нем с воем и ревом: убьют сейчас кормильца, а кто будет остальных на ноги ставить? Шестерых осиротить вздумал, за дочку-любимицу вступаясь? Дядька Бигела шагнул вперед:

– Не дело затеваешь, кунс…

Кунс только отмахнулся от него.

– Отойди, кожемяка. Не твоего ума это дело, что я затеваю и ради какой цели.

– Цель-то твоя известна, – упрямо повторил Бигела. – Оставь девушку. Она не тебе предназначена.

Лучше бы не произносить ему этих слов! Винитарий засмеялся, еще крепче прихватил Домаславу за плечо.

– Вот и поглядим, для меня она предназначена или не для меня.

Наткнулся Бигела на молящий взгляд старейшины – не погуби села, не перечь упрямцу! или судьбу Серых Псов уже позабыл? – и… отошел, свесив голову.

Соллий не верил своим глазам. Осенил себя священным знамением, начертив в воздухе разделенный пополам круг, выскочил вперед, закричал голосом от волнения хриплым:

– Что же вы, не люди? Неужели позволите увести девушку? Она ведь ваша плоть и кровь!

Старейшина задрожал, стал бледным, как стена. Пролепетал, обращаясь к кунсу:

– Не погуби, владыка!.. Этот человек – пришлый, не нашего рода и не из нашего села, а откуда взялся – неведомо!

Винитарий уставил на Соллия свои голубые, водянистые глаза. Тяжел взгляд старого кунса. Соллий вздрогнул, однако взгляда не опустил. Будь что будет! Уже понял, что не отступится Винитарий. И девушку заберет, и его, Соллия, пожалуй, не пощадит.

На что же он, глупец, рассчитывал? Совесть в Винитарии пробудить? Пробудить можно то, что спит. А если что отсутствует вовсе, – того не дозовешься, сколько ни кричи. Напрасно только выскочил…

Да нет, не напрасно. Близнецы учат: что толку в жизни, если душа умерла раньше тела… А предательство убивает душу вернее любого меча.

Нет, все правильно. Правильно он поступил, возвысив голос…

Дружина, посмеиваясь, уже окружала двух пленников, обреченных рабству. Чужие, ухмыляющиеся лица. И вдруг среди них Соллий увидел знакомое скуластое лицо с черными глазами. Лучник держался чуть в стороне, словно его вся эта история и не касалась. Мало ли какую блажь затеял Винитарий? Дело лучника – поглядывать по сторонам, высматривая, нет ли опасности, не таится ли в кустах какой тать. Другое дело, что татей в этих кустах не таилось. Для такого смелость нужна, а здешние жители ее давным-давно утратили. И оттого презрением кривились узкие губы Ариха. Сам бы он не то что сестру – последнюю рабыню из своего шатра не отдал бы жадному властелину. Заступился бы и – оружием ли, хитростью ли, – но вызволил. Оседлые люди не таковы. Покорно повесили голову, точно телки, которых ведут на убой.

Винитарий кивнул на Домаславу и Соллия:

– Возьмите их. – Он снова сел в седло: – Не стану я пить меда в вашем доме. Из дани бычка отпускаю – взял я другого бычка, позабавнее, и к бычку еще телушку. Прощевайте до следующей осени, люди добрые! Нынче я вами доволен.

Сноровисто связали запястья обоим пленникам и повлекли их за конями. Соллий не знал, что и подумать. Домаславу брали явно для кунсовой забавы. Кто же девушку, предназначенную для утехи, тащит, точно военную добычу, на веревке, ранит ей кожу рук, заставляет сбивать до крови ноги? Или кунс и вправду людоед – радуется людским страданиям и заменяет ему зрелище чужой беды нежные ласки красавицы?

Впрочем, какая разница… Хотел было утешить девушку, но губы пересохли, язык не ворочался. Едва поспевал бежать за лошадью. А упасть боялся. Упадешь – не поднимешься. Дружинник не остановит коня, потащит упавшего волоком, сдирая ему кожу на лице и руках. Нет уж.

По счастью, до замка добрались быстро. Там пленников и отвязали, развели в разные стороны, так что о судьбе Домаславы Соллий ничего не узнал. Да и не стремился.

Никого не спас и себя погубил. Спасибо беды на село не навел.

Сидя в подвале на цепи, точно пес, готов был плакать в голос. Мелькнуло воспоминание о виданном сегодня бывшем друге. Прощались, точно братья, обнимались, клялись не забывать прожитых вместе трудных дней. И всего-то четыре или пять седмиц минуло, а все эти клятвы обернулись дымом, улетели в небо и там растаяли, точно облачко. Был у Соллия друг Арих – а теперь есть только дружинник Арих, подручный Винитария-Людоеда.

Так сидел Соллий в горьком одиночестве и от души жалел самого себя. А потом и себя жалеть забыл – заснул. Таково уж свойство молодости, что и цепь, и жесткий, холодный пол ему не помеха, когда здоровый сон валит с ног и заставляет забыться.

***

У Домаславы был нареченный. Звали его Воземут, а не вступился он за невесту лишь потому, что в тот несчастный день находился далеко от села. Вернувшись из леса, где осматривал и поправлял силки и ловушки, Воземут едва не обезумел от гнева. Не слушая ни отца, ни матери, обремененный их слезами и проклятьями, похватал оружие, какое попалось на глаза – и метнулся из дома. Бежал, ног под собой не чуя, к замку Людоеда. На полпути лишь одумался.

Что затеял – в одиночку на целую крепость, полную кунсовых людей, бросаться! Эдак и себя погубит, и Домаславу не спасет. Нет. Действовать нужно так, словно вышел на охоту, желая затравить опасного зверя. А это Воземут умел – недаром с молодых лет выслеживал в лесах и лося, и медведя, брал зверей ловкостью и хитростью, метко пустив стрелу прямо в глаз зверю, дабы не попортить шкуры.

Засаду мастерил ночью, при обманчивом свете луны. Насест сплел из веток – большую корзину, чтобы выдерживала человека. Между прутьев вплел осенние листья, чтобы спрятать в листве. И втянул на ветку большого дерева, что одиноко росло на лугу перед замком. Знал, что не миновать кунсу этого дуба, когда затеет выехать снова – за данью или на охоту.

С того самого часа, как узнал о постигшей его беде, маковой росинки у Воземута во рту не было. Мысленно поклялся Богам: глотка воды себе не позволит, покуда не рассчитается с обидчиком!

Ему и ждать не пришлось долго: на рассвете Людоед покинул свой замок и в сопровождении дружины двинулся вверх по Светыни. Должно быть, решил еще одно село навестить.

Воземут поднял лук, готовясь пустить одну-единственную стрелу…

***

Никто не понял, что произошло. Дико и яростно взвизгнув, Арих приподнялся в стременах. Одну за другой пустил стрелы, так стремительно, что и не уследишь, как сорвались с тетивы. Стрелы ушли в сторону старого дуба, раскинувшего ветви неподалеку от замка.

– Ты что? – вскрикнул Бледа. Одна из стрел просвистела прямо у его уха. Комес до сих пор чувствовал ледяное дыхание смерти, пролетевшей мимо. – Уж не злой ли дух…

Он не успел договорить. Арих, бледный, с каменным лицом, молча смотрел в сторону старого дуба. Конечно, может быть, он и ошибся…

Но нет. Ломая ветки, с треском и грохотом, с дерева падало что-то большое, громоздкое… Вот оно в последний раз зацепилось за большой сук и рухнуло наконец на землю. Дружина пришпорила коней, желая поскорее оказаться возле сбитого Арихом чудища.

А это оказалось вовсе не чудище. Лохматое и круглое обернулось плетеной корзиной, утыканной листьями – для незаметности. А в корзине лежал, мертво раскрыв бессмысленные уже глаза, человек с луком в руке.

– Засада! – крикнул Бледа.

Дружинники принялись угрожающе хлопать себя по рукоятям мечей. Один только Арих не шевелился. Сидел в седле, как влитой, и неподвижно глядел на убитого им человека. Две стрелы попали ему в шею, сразив наповал и мгновенно.

Ни сожаления, ни радости он не испытывал. Кунс приветил его, кормил, держал при себе именно для таких дел. Выслеживать и наносить удар первым. Только зоркие глаза кочевника усмотрели бы в еще густой листве посторонний предмет. Да и то потому, что привык Арих любоваться золотом осенней листвы, а старый раскидистый дуб был его любимым деревом. Привычно обласкав взором могучего великана, Арих приметил что-то странное, непривычное в его облике. И сразу понял – что именно.

А дальше… Бывший хаан, Вождь Сирот, слишком хорошо знал, кто побеждает в степных стычках: тот, чьи стрелы летят быстрее и дальше.

Так и случилось на этот раз.

– Л-л-ловок! – восхитился приятелем Магула. – П-проси к-кунса, п-пусть что-нибудь п-подарит…

Арих невесело усмехнулся.

Винитарий между тем ходил возле тела поверженного врага. Завидев Ариха, крикнул:

– Что ж ты его насмерть!.. Узнать бы, кто таков!

– Думаю, брат или любовник той девушки, что ты увел с собой на веревке, точно рабыню, – равнодушно сказал Арих.

Винитарий все хмурил брови, все раздумывал над чем-то.

– Хорошо если так… – пробормотал он сквозь зубы. – А если иначе?

– Покажи его тело девчонке, – предложил Бледа. – Она сама тебе все скажет.

Винитарий кивнул.

– Так и поступим. – Он сел в седло и еще раз нашел глазами Ариха. – Благодарю тебя, – просто молвил кунс. – Похоже, нынче ты спас мою жизнь.

– Похоже, – ответил Арих без улыбки.

Кругом засмеялись, больше от облегчения, чем упрямству степняка.

– Ладно, – улыбнулся и Винитарий, – сам тебе предложу, ведь ты не попросишь: что тебе подарить, Арих? Хочешь ли ты добрый меч, или богато украшенные ножны? Может быть, коня?

Он успел хорошо узнать нрав и обычай степняка, который по-настоящему нравился старому воину, и сейчас называл самые соблазнительные для Ариха вещи.

– А не будет ли тебе по душе хорошее седло или красные сапоги с кистями? Скажи – я найду у себя что-нибудь подобающее! Или ты желаешь пояс с серебряными пряжками?

– Подари мне человека, – сказал Арих.

Винитарий поднял брови.

– Человека? Ты хочешь сказать, раба? Наверное, надоело спать одному, а? Я могу поделиться с тобой какой-нибудь из моих наложниц… Некоторые недурны. Выберешь ,когда вернемся в замок.

– Я не сказал "женщину", – невозмутимо возразил Арих. – Я сказал "человека".

Это заявление вызвало новый взрыв хохота у дружины.

– Ай да Арих! – воскликнул Бледа. – Вот речи настоящего воина!

Арих хмуро поглядел на Бледу.

– Не насмехайся, – предостерег он негромко. – У нас в роду отрезали слишком насмешливые языки и прибивали их к коновязи.

Бледа покачал головой.

– Избави Боги насмехаться над тобой, Арих, – искренне сказал он.

– Так о каком человеке ты говоришь? – Теперь Винитарий выглядел по-настоящему заинтересованным.

– О том, которого ты взял вместе с девушкой в селе, – пояснил Арих. – Подари мне его.

Винитарий даже рот раскрыл – так удивился.

– Сколько времени знаю тебя, Арих, – молвил наконец кунс, – столько времени, сдается мне, знаюсь я с загадкой. Еще дня не было, чтобы ты не удивил меня.

Арих пожал плечами, всем своим видом показывая: если кунсу угодно удивляться – на то воля кунса; он же, Арих, просит за спасение кунсовой жизни такую малость.

Между тем Винитарий решил сыграть с Арихом в загадки – игра, любимая среди дружинников и воинов.

– Ладно. Я подарю его тебе, но при одном условии.

– Назови это условие, – согласился Арих. Обычай исполнять желание только в том случае, если просящий сумеет ловко обосновать свою просьбу, бытовал и среди воинов Вечной Степи. Воистину, воины везде сходны, словно представляют собой единый народ!

– Назови причину, по которой ты желаешь им владеть, – потребовал Винитарий.

Арих не раздумывал ни мгновения.

– Этот человек одной веры со мной, – ответил он. И бестрепетно начертил в воздухе круг, разделенный пополам, – знак Божественных Близнецов.

***

Заточение Соллия закончилось. Страж с неприветливым видом отомкнул замок на цепи и подтолкнул еще сонного пленника ногой:

– Вставай!

Соллий, покачиваясь и хватаясь за стену, поднялся на ноги.

– Куда?..

– Туда!

Страж толкнул его в спину. Едва не пропахав носом каменный пол подвала, Соллий вывалился в узкий коридор. Немилосердно браня нерасторопного пленника и то и дело награждая его тычками и затрещинами, страж подогнал Соллия к ступеням, ведущим наверх. Вскоре Соллий, изрядно помятый, с подбитым глазом и распухшими запястьями, но целый и здоровый, предстал перед кунсом Винитарием. А рядом с кунсом стоял и холодно глядел куда-то мимо пленника Арих.

– Ты этого человека просил отдать тебе в рабство? – спросил Винитарий, когда Соллий остановился, тяжело переводя дыхание и тараща удивленные глаза.

– Да, – ответил Арих.

– Забирай его, – сказал Винитарий. – Он твой. Можешь делать с ним все, что тебе угодно.

Арих поклонился кунсу в знак благодарности и повернулся к Соллию.

– Ты свободен, – сказал он. – Уходи отсюда. – И добавил: – Святы Близнецы, чтимые в Трех Мирах…

– И Отец Их, Предвечный и Нерожденный, – отозвался Соллий и низко склонился перед Арихом. – Прощай, брат.

Арих не ответил. Поначалу он думал, что внезапное признание Близнецов своими Богами он сделал несерьезно, просто ради спасения старого товарища. Но увидев, как блеснули слезы на глазах Соллия, вдруг устыдился и от души попросил прощения у Богов друга за то, что обидел их неискренностью.

"Боги моего Соллия! – мысленно обратился Арих к Близнецам. – Храните его от беды и… присматривайте за ним, что ли. Он не воин и мало знает людей. А я почту вас под корнями того дерева, где убил человека, и принесу вам в жертву молодого бычка… – Тут Арих вовремя воспомнил о том, что говорил Соллий о жертвоприношениях и о том, как относятся Близнецы к кровавым жертвам. – Нет, лучше цветы… и что вы там еще любите?"

Он усмехнулся.

Глава двенадцатая

ПЕСНЬ МЕЧА, ТАНЕЦ СМЕРТИ

О том, какие непотребства чинил Людоед над своими наложницами, никогда не говорили между собой даже видавшие виды комесы лютого Винитария. По правде сказать, мало кому это было любопытно. Иногда Винитарий оставлял девушек у себя, иногда сбывал их на сторону. Случалось, отдавал на потеху комесам.

Домаслава, видать, не угодила кунсу, потому что он вывел ее к дружинникам на следующее же утро. Девушка была в одной только рубахе, не прикрывавшей колени и разорванной в нескольких местах, босая. Кунс безжалостно тащил ее за толстую русую косу, растрепанную, заплетенную кое-как, и посмеивался в свою густую светлую бороду. Лицо девушки, с разбитой, опухшей верхней губой и расцарапанной скулой, было залито слезами. В глазах метался животный ужас: она уже плохо понимала, где находится и что с нею случилось. Рассудок отказывался ухватывать происходящее.

– Глядите – ай, какая стыдодейка! – молвил он. – В одной рубахе бродит, точно дитя малое, а у самой уж и грудь видна в прореху!

Комесы засмеялись. Некоторые начали щурить глаза, присматриваясь к тому, что позволяла увидеть короткая рубаха.

– Пробралась в мою постель, – продолжал насмехаться Винитарий, – да давай там плакать! Кто тебя принуждал? Отвечай: принуждал тебя кто-нибудь? – Он вдруг изо всех сил рванул косу, так что девушка вскрикнула от боли и неожиданности. – Говори!

На скуле Домаславы горело красное пятно. По щекам бил, подумал Арих. Он не одобрял жестокого отношения к женщинам. Лошадь – и ту надлежит ласкать, уговаривать, шептать ей добрые слова и угощать вкусным, чтобы хорошо служила человеку. А что говорить о женщине! Ведь она не только для бездельной утехи. Женщина – будь то первая жена или последняя наложница – приносит тебе детей. Она заботится о твоей одежде, о пище для всего дома. В конце концов, она засыпает рядом с тобой в постели. Арих никогда не стал бы поднимать руку на того, кто спит рядом. Тому, с кем делишь ложе, нужно доверять. А какое уж тут доверие, если и по лицу бьет, и за косу таскает, и перед дружиной своей так открыто позорит…

– Я оставляю ее вам, – сказал Винитарий. – Мне она не нужна. В постели как бревно, не улыбнется, не приласкает. Только плачет да вырывается, пока ей руки не выкрутишь. Забирайте! Может быть, кому-нибудь из вас эта злюка глянется?

– Много сыщется здесь таких, кому твоя злюка очень даже глянется, кунс! – заверил Винитария Бледа, улыбаясь.

И правда, дружинники уже начали переглядываться, подталкивать друг друга в бок кулаками, подмаргивать. Начинали уже готовить жребии, чтобы определить очередность. Когда кунс отдает не угодившую наложницу на потеху дружине, ее берут все по очереди, чтобы всяк мог натешиться и не счесть себя обиженным. С такими рабынями поступали как с военной добычей, ни прав для них не признавая, ни милосердия. А то, что сельская девушка не была рабыней, – про то и не думали. Винитарий ее вместо дани забрал, и село молчаливо позволило кунсу так поступить. Стало быть, в рабство Домаславу отдали.

Домаслава глядела на смеющихся мужчин обезумев от боли и страха. Казалось, она и впрямь плохо понимает, где находится и что с ней происходит. Арих невольно покачал головой. Как это удалось Винитарию за одну только ночь превратить уверенную в себе, красивую девушку в это забитое, почти не похожее на человека существо?

Винитарий уловил неодобрительный взгляд своего меткого лучника.

– А ты, Арих? – спросил он, все еще посмеиваясь. – Будешь участвовать?

– В чем? – в упор спросил Арих.

– Гляди! – обратился к Домаславе Винитарий. – Вот человек, который убил твоего любовника!

Арих встретился с девушкой глазами. Он и не думал опускать взора. Там, у старого дуба, он поступил так, как считал нужным. Кунс принял его к себе, кунс дает ему и кров, и одежду, и оружие, кунс кормит из своих рук. Не защитить его – значило поступиться долгом.

Домаслава закусила распухшие губы. Она боялась закричать. Плоское узкоглазое лицо стрелка вызывало у нее необоримый страх.

– Красивая была, – сказал Арих с укоризной, обращаясь к Винитарию. – Зачем ты ее бил?

– Захотелось мне, вот и бил, – резко ответил кунс. Он почувствовал в тоне стрелка осуждение, и это ему ох как не понравилось. – Так будешь участвовать в жеребьевке? Если да, то дай Бледе что-нибудь из своих вещей.

– Для чего? – не понял Арих.

– Чтобы все по справедливости, – терпеливо разъяснял непонятливому Винитарий. Решил, что по первости не смекает Арих, дикий степной человек, какое веселье ему выпало. – Девушку эту я отдаю своим дружинникам на потеху. Понял ты наконец, дикарь? А чтобы никто из вас не остался в обиде, предоставим Богам решать: кто первый возьмет девчонку, кто второй – и так далее…

– БОГАМ? – Арих, казалось, не верил собственным ушам. – Ты думаешь, Боги участвуют в этом грязном деле? Для чего ты приплел их к этому? Смотри, Винитарий, они тебя покарают! Сколько я знаю Богов, все они мстительны и не любят грязи, а ты, похоже, разводишь ее нарочно, кунс!

Теперь замолчали уже все. Арих забылся – он упустил из виду, что давно уже не был вождем, хааном, что теперь он обыкновенный дружинник, один из многих в свите Винитария. Он говорил как вождь и сын вождя. И почему-то никто не посмел его прервать.

Винитарий пришел в себя первым.

– Одумайся! – прошипел он. – Ты никак вздумал меня учить перед всей дружиной, Арих?

– Ты прав, – просто согласился Арих. – Сам бы я не потерпел такого от простого дружинника – стало быть, не потерпишь и ты… Прости, кунс!

Винитарий счел извинения достаточными. По поведению Ариха он давно уже догадывался: новый дружинник, должно быть, знатного рода и там, у себя в Степи, не последним зачерпывал суп из общего котла.

Он передал Домаславу Бледе и ушел, оставив своих комесов самостоятельно решать, какой судьбе предать заплаканную наложницу. Почему-то Винитарию не захотелось вступать в долгие пререкания со строптивым стрелком. Как бы там ни было, а Ариху он обязан жизнью. Такие долги Винитарий помнил. По крайней мере, некоторое время.

Долго решать не пришлось. Арих без особенных размышлений взял лук и стрелы и вскочил на стол – как был, босой.

– Я заберу ее себе! – объявил он, настороженно поглядывая по сторонам.

Магула бесстрашно подошел к приятелю, не обращая внимания на нацеленную прямо ему в грудь стрелу.

– П-послушай, з-зачем тебе это? – спросил могучий сегван. – Н-наложница – д-дрянь д-девчонка, сам в-видишь… Н-не ты ли г-говорил, что "ж-женщина" и "ч-человек" – н-не одно и т-то же?

– Говорить-то я это говорил, – возразил Арих, – но выслушай и другое суждение! У моего народа принято, чтобы мужчина имел много жен, но ни одна жена не должна иметь много мужей – Богам противно это!

Магула повернулся к своим товарищам.

– З-зачем с н-ним д-драться, с-с таким б-б-бешеным? – спросил он. – П-пусть заб-бирает! Б-будут же д-другие!.. – И пояснил, заикаясь сильнее обычного и от натуги брызгая слюной: – Б-б-бабы…

Бледа оглядел остальных, выискивая взглядом недовольных.

– Ну что? – спросил он. – Подарим дурищу нашему лучнику? А то он нас всех, гляди ты, перестреляет…

Он усмехнулся.

Несколько человек пытались возражать, требуя "своего законного", но Бледа быстро остановил их.

– Не стоит эта потаскушка того, чтобы из-за нее ссорились мужчины, – примирительно заметил он. – Пусть Арих забирает себе женщину. И не трогайте ее. К чему нам ругаться? С нами любая пойдет. Добрая мужская дружба дороже женской ласки… А эта дикая кошка и ласкаться-то, похоже, не умеет. Будет визжать да отбиваться – кому это в радость?

Он подвел Домаславу к Ариху. Лучник спрыгнул со стола, все еще настороженно поглядывая по сторонам.

– Владей, – сказал Бледа. – В самом деле, ты ее заслужил. Без тебя и кунса бы в живых сейчас не было… Да только и ты живи с оглядкой, Арих. Незачем тебе обижать дружину.

– Спасибо, – хмуро ответил Арих. И взял девушку за руку.

Ощутив прикосновение этой крепкой, сухой руки, Домаслава содрогнулась всем телом. Страшен был ей Винитарий, но вдвое страшней казался этот чужак с плоским лицом и длинными черными волосами. Полно, да и человек ли он вовсе? Ей показали тело Воземута с двумя стрелами, вонзившимися в шею; объяснили, что стрелы эти пустил сквозь листву новый стрелок кунса Винитария. Ни один человек не мог стрелять так метко, не обладал столь острым зрением и твердой рукой. Как ему это удалось? Не злые ли духи ведут его, незримо помогая своим покровительством?

Не понимала она и другого: для чего он отобрал ее у дружинников, зачем взял себе? Ведь рано или поздно она все равно бы ему досталась. Откуда было знать Домаславе, что в роду у Ариха бесчестьем считалось позорить женщину. В отличие от сегвана, исчислявшего свою мужскую славу женскими слезами, степняк почитал за постыдное унижать ту, которая может понести от него дитя. Ибо ребенок берет не только от отца, но и от матери.

Для начала Арих подвел ее к плетеному коробу, где хранил нехитрое свое имущество. Вещей у степняка всегда было мало – ни к чему обременять себя лишним имуществом тому, кто в любой момент готов взять оружие, сесть на коня и навсегда покинуть старые костры. Однако живя при Винитарии, успел разжиться кое-какой одеждой – уговорили-таки оседлые люди стирать носильные вещи в воде и, пока сушатся, переодеваться в запасные. Народ Ариха, исстари кочующий по засушливым краям, где даже малая капля воды почитается за великую драгоценность, за подобное расточительство предавал лютой смерти: заворачивал в ковер и бил палками, покуда казнимый не испускал дух от побоев и духоты. А здесь, где несет свои воды полная, богатая Светынь, едва ли не каждый день полощут в воде портки и рубахи. Арих всякий раз низко кланялся реке, бормотал льстивые слова, уговаривал не сердиться на него за святотатственное деяние – погружать голые руки в светлые воды, брать живительную влагу ради стирки…

– Оденься, – молвил Арих, вынув из короба длинную рубаху с красной вышивкой по подолу и вороту и холщовые штаны. – Не срамись.

Домаслава взяла вещи, недоуменно посмотрела на них. Перевела взгляд на своего неожиданного заступника.

– Зачем?

– Не срамись, – повторил Арих. – Одевайся, я не гляжу.

– Ты не смотришь – другие глаза вылупили, – проговорила Домаслава и пугливо оглянулась.

– А тебе до них и дела нет, – присоветовал Арих. Он протянул руку и погладил девушку по щеке. От страха она прикрыла было глаза, но почти тотчас распахнула их. Арих ободряюще покивал ей. – Одевайся, давай.

Домаслава натянула штаны, проворно скинула рваную рубаху и, сверкнув белыми плечами, поскорее облачилась в новую. Арих оглядел ее, засмеялся. По-хозяйски обдернул подол.

– Погоди, поясок еще найду, – обещал он, снова заглядывая в короб.

Пояс, который запасливый Магула подарил новому другу и который сберегался в коробе беспечным кочевником, меньше всего можно было поименовать "пояском", пригодным для девушки. Это был широкий кожаный пояс с медными бляхами, со свирепым узором в виде сцепившихся в непримиримой битве зверей – какого-то сказочного клыкастого хищника и быка с длинными прямыми рогами – с тяжелой пряжкой и ремешком для ножен. Но другого у Ариха не имелось.

Он самолично затянул его на талии Домаславы. Она оказалась точно закованной в панцирь. Но Арих остался доволен.

– Хороша! – одобрил он, усмехаясь. – Подверни только штаны, а то будут землю подметать.

Домаслава, не решаясь перечить, послушно подвернула штаны, которые были ей велики. Как и рубаха, спускавшаяся ниже колен.

Но Арих радостно скалил зубы. Домаслава набралась храбрости и проговорила робко:

– Господин… У нас не принято, чтобы женщина рядилась как мужчина.

– Ты не как мужчина, – заверил ее Арих.

– Поневу бы мне, – тихо сказала Домаслава. И, видя непонимание на лице своего нового хозяина, пояснила: – Юбку… Ни веннские, ни сегванские женщины в штанах не ходят.

– Юбки у меня нет, – фыркнул Арих. – В Вечной Степи про тебя бы сказали, что ты хорошо одета.

– Здесь не степь, – тихо молвила Домаслава.

– А мне-то что, – сказал Арих. – Пусть только обидят тебя или меня – я быстро сделаю из этих земель одну большую голую степь…

***

"Арих! – думала Алаха, мысленно взывая к брату, как делала в детские годы, когда ее постигала какая-нибудь беда. Как далеко это время и какими ничтожными кажутся ей теперь детские ее невзгоды! – Брат, где ты? Я знаю, что ты жив… Мы ссорились, ты обижал меня, мой невольник подрался с тобой, и я не отдала дерзкого раба на смерть за то, что он поднял на тебя руку… Но теперь… – Она беззвучно всхлипнула. – Арих, помоги мне! Как бы ты поступил? Я умру, если кто-нибудь из этих негодяев прикоснется ко мне!"

Она уткнулась лицом в колени и подумала, словно бы отвечая за Ариха: "Как бы я поступил, сестра? Очень просто! Я убью всех четверых! Их ведь четверо, не больше. Может быть, ты здесь и одна обладаешь духом воина, а не трусливой овцы, – поверь, эти храбрецы, которые лапают беззащитных девушек, не устоят перед настоящим воином. А ты – воин, Алаха. Я называл тебя девчонкой, ни на что не годной дурой – я делал это из зависти, потому что ты настоящий воин".

Алаха тряхнула головой. Она не стала разбираться, кто дал ей ответ: брат ли, к которому она взывала, каким-то образом услышал ее из дали и потянулся к ней душой, или же ее собственное отважное и гордое сердце подсказало эти слова. Важно другое: они оказали на нее целительное действие. Она поверила в себя, в собственные силы.

Поверив в себя, она решила поверить и в остальных. Неужели все эти девушки ни на что не годятся? Неужели они только и способны, что беспомощно плакать и вздыхать, когда их поведут на убой?

НЕТ.

Алаха была уверена, что найдет среди них союзниц. Нужно только взять на себя главное: смелость объявить себя вождем, хааном. Она усмехнулась. Маленький хаан маленького народца. Арих бы умер со смеху.

Нет. Не умер бы. Даже не улыбнулся бы. Он теперь в плену и одним Богам известно, какие беды и унижения он переживает! Гордые и храбрые мужчины, оказавшись в неволе, быстро растрачивают воинственный дух и превращаются в угрюмых, сломленных, слабых людей, в бледные тени, так что даже ближники с трудом могут узнать в них прежних храбрецов.

"Мое оружие – хитрость, – подумала Алаха. – Пусть считают меня маленькой глупой девочкой. Тем смешнее будет посмотреть, как они удивятся…"

– Ну так мы уходим, – сказал Сабарат, обращаясь к остальным. – Золото должно быть припрятано где-то в глубине пещеры. А вы тут охраняйте девчонок. Стерегите их как следует. Помните, господин Фатагар платит золотом за каждую голову.

– Развлекайтесь по очереди, – добавил северянин, которого называли "Асар". – Пока один трудится, другой пусть охраняет остальных.

– Иди, иди! Не учи ученого! – возмутился разбойник, которого звали Награн. – Будет он тут еще советы раздавать. Без тебя, небось, все знаем.

– Оставь мне хотя бы одну, – попросил Асар более миролюбивым тоном.

– Это уж как получится! – фыркнул Абахи. Чернявый, вертлявый, он казался Алахе самым отвратительным из всех четверых.

Асар и Сабарат уже скрылись в темноте пещеры. Их исчезновение послужило сигналом к началу отвратительной потехи, которой так жадно ждали оставшиеся сторожить девушек разбойники.

Воцарилась тишина. Мужчины разглядывали пленниц, точно ощупывали их взглядом. И с каждым мгновением улыбались все шире и плотоядней. У Алахи мороз прошел по коже при виде этих ухмылок.

Кера слабо застонала и шевельнула головой. Тоненькая, как тростинка, девушка по имени Йори наклонилась над жрицей, подкладывая свернутое одеяло ей под голову.

– Ну, начали! – воскликнул Абахи и схватил за плечо Данеллу. Он сдернул с девушки покрывало, в которое она куталась. Данелла отшатнулась. Абахи выругался и хлопнул ладонью по своему кинжалу.

– Эй ты! Не будь дурочкой, ладно? Ты ведь не хочешь, чтобы я случайно порезал тебя кинжалом? Клянусь стальной задницей сегванского Бога! Я не сделаю тебе ничего дурного, если ты будешь вести себя хорошо.

Данелла медленно выпрямилась. Губы у нее дрожали, в глазах собирались слезы. Одним рывком Абахи сорвал с нее тунику и громко, напоказ застонал сквозь зубы при виде девичьей наготы. Данелла была очень красива и хорошо сложена. Притянув к себе несчастную пленницу, бандит жадно впился поцелуем в ее пышные губы.

При виде этого Итарра, ближайшая подруга Данеллы, пронзительно закричала от ужаса.

Абахи с недовольным видом выпустил свою жертву, оттолкнул ее и, приблизившись к Итарре, с размаху ударил ее по лицу.

– Заткнись, ты!.. Смотрите у меня – вы все! Я желаю получить свое в тишине и покое, ясно? Я желаю насладиться девчонкой так, чтобы мне не мешали! Учтите, ни одна из вас не останется нетронутой. И нечего распускать нюни! Это судьба всякой женщины – дарить удовольствие мужчине, так что можете не завывать! Только от вашего поведения зависит, будет ли вам больно или же кое-кто сумеет получить от всего случившегося радость.

Он еще раз обвел глазами девушек. Они смотрели на него с ужасом и отвращением. Похоже, ни одну не вдохновляла мысль о том, чтобы получить "радость" от общения с насильниками. Абахи плюнул.

– Награн, займись этим стадом, а я отведу мою курочку в соседний курятник. А потом вернусь и посторожу. Выбирай пока себе девчонку по вкусу.

Рыдания Данеллы оборвались. Абахи, немилосердно выкручивая ей руки, утащил ее в темноту. Видимо, за этой пещерой была еще одна, а может быть, и несколько. Одним Богам известно ,как далеко простираются эти подземные ходы и залы.

Алаха прикусила губу. Нет, от этих девчонок нечего и ждать, что они окажут сопротивление бандитам. Восемь девушек. Крепких, здоровых. Их просто так учили: мужчина приходит как господин и берет все, что ему вздумается. Исконное презрение кочевников к оседлым людям, всю жизнь ковыряющимся в навозе, поднималось в душе Алахи. Ни одна даже не подозревает о том, что все вместе они могут одолеть неприятеля. Особенно сейчас, когда бандиты разделились. Восемь против двоих. Да, они могут победить. Даже безоружные.

Но как заронить эту мысль в головы подруг по несчастью? При разбойнике – как его, Награн? – не слишком-то разболтаешься. Тем более, о сопротивлении.

Итарра безутешно рыдала, оплакивая участь Данеллы.

– Она хотела выйти замуж! – сквозь слезы повторяла подруга Данеллы. – Она должна была вступить в брак с честью! За ней давали дом и хорошее поле… Ее будущий муж… – Она захлебнулась слезами и еле выговорила: – Кто же теперь возьмет Данеллу после того, как ее осквернил этот грязный негодяй?

Алаха была согласна. В Степи вообще косо смотрели на девушек, которые отдавали свою любовь кому-либо, кроме будущего мужа. У оседлых народов, она слышала, было немного по-другому. Девушка могла некоторое время жить с каким-нибудь прославленным воином, могла разделять с ним ложе, даже родить от него ребенка. Такая считалась даже более желанной супругой, нежели нетронутая девственница. Ведь она уже доказала и свою привлекательность – на нее польстился сам вождь или какой-нибудь великий боец! – и свою плодовитость.

Вождь, воин – это Алаха еще понимала. Но грязный бандит, работорговец… Алаха вполне разделяла чувства Итарры. Насилие оскверняет.

Алаха присела на пол рядом с безутешной девушкой.

– Ни одна из вас не выйдет замуж, – заметила она.

Слезы блеснули на длинных ресницах Итарры, когда она подняла голову и посмотрела на Алаху.

– О чем ты говоришь?

– Ты плохо слушала этих негодяев, – сказала Алаха. – Разве ты не поняла, кто они такие? Они работорговцы. Они продадут нас всех какому-то мерзавцу. Он называл имя… – Она нахмурилась, вспоминая. – Фатагар, кажется. Этот Фатагар отправил их на охоту за рабынями. Наверняка обещал заплатить ему золотом. Да, он же сказал: "Фатагар платит золотом за каждую голову"… За ВАШИ головы, поняла? Ты подохнешь среди потных простынь на потеху вонючей свинье!

Итарра подавилась рыданиями. Если Алаха хотела испугать робкую девушку, то ей это вполне удалось. Пожалуй, Алаха испугала ее сильнее, чем следовало. Теперь Итарра совершенно утратила волю. Ноги у нее подкашивались от ужаса.

Более внимательная и крепкая девушка, которую звали Саренна, вмешалась в разговор.

– Почему ты говоришь о НАШИХ головах? – обратилась она к Алахе. – Разве ТЕБЯ не ждет та же участь, что и любую из НАС?

– Может быть, ждет, – не стала отпираться Алаха, – а может, и нет. В отличие от ВАС я не намерена покоряться.

– Потише! – прикрикнул Награн. Он был раздражен тем, что Абахи оставил его сторожить, а сам пошел развлекаться. – Сидите-ка лучше смирно. Придет и ваш черед.

Приглушенные мольбы Данеллы, доносившиеся издалека, сменились пронзительными криками. Алаха прикусила губу. Итарра закрыла лицо руками, Ализа заткнула уши, Йори и Кима скорчились на полу, Саренна глядит на бандита, как зачарованная, не в силах оторвать глаз от своего будущего мучителя.

А Награн, похоже, откровенно наслаждается испугом пленниц. От бессильной ярости Алаха была готова биться головой о стены. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы рядом был Салих. Не брат, нет. Арих вступил бы за нее в бой, но как всякий степняк Арих не станет отдавать свою жизнь – жизнь воина и хаана – за жизнь женщины, пусть даже своей сестры. Для Ариха нет такой женщины, которая ценилась бы дороже воина-мужчины. Даже мать, наверное, он оставил бы погибать. Алаха знала, что это – не трусость. Арих был заносчив, иной раз поступал опрометчиво, но он никогда не был трусом. Просто в Степи считают: пусть погибнет тот, без кого род может продолжаться, ради того, чтобы спаслись те, без кого роду не выжить. Это был суровый закон степной жизни. Алаха знала его и в принципе одобряла.

А Салих был человеком другого народа. Он ничего не желал знать о суровых законах Степи. Он бросился бы очертя голову в любую, самую опасную схватку, если бы увидел, что его госпоже грозит смертельная опасность. Он сражался бы за нее с полчищами врагов и отдал бы свою жизнь в обмен на ее, Алахи, свободу…

И Алахе пришлось бы продолжать жить одной, без Салиха. Без его постоянного присутствия – молчаливого, преданного. Без его теплого взгляда. Когда бы Алаха ни встретилась глазами со своим невольником, ее всегда ждал этот теплый, любящий взгляд. Она привыкла к этому… И только сейчас, кажется, начала понимать, что это значит. Не только для Салиха, но и для нее самой, для Алахи.

Но Салиха из Саккарема нет здесь, в этих пещерах, ставших ловушкой. И поэтому Алахе придется искать выхода одной.

Послышались шаги. Данелла, шатаясь, показалась в пещере, и Абахи сильным толчком в спину швырнул ее к подругам. Девушка упала бы и сильно расшиблась о каменный пол, если бы Итарра не успела поддержать ее. Ноги у Данеллы были в крови.

Она со слабым стоном натянула на себя одеяло и скорчилась на полу, вся дрожа.

Абахи с довольной улыбкой уселся на место Награна.

За время ожидания своей очереди Награн, похоже, успел сделать выбор. Теперь он не колебался. Он быстро приблизился к пленницам и схватил за руку Саренну. Та смертельно побледнела, но позволила себя увести. Она не сопротивлялась, не молила о пощаде, не грозила грядущей местью своих разгневанных родственников. Красивая и гордая, Саренна держалась с царственным величием. Алаха мысленно поблагодарила ее за это.

Усилием воли она постаралась остаться глухой к тому, что происходило в соседней пещере. "Теперь или никогда! – думала она. – Этот Абахи ворвался сюда, в святыню Праматери Слез, после долгого перехода по горам. Клянусь Тремя Небесными Бесноватыми, этот переход был не из легких, – свидетели Боги, я это знаю. Вряд ли эти головорезы успели хорошенько передохнуть. Еще бы! – Она слегка покривила губы. – Их здесь ожидала легкая добыча. Нежные, как голубки, девушки. Рабыни, наложницы для какого-то грязного ублюдка. Конечно, они сразу бросились в пещеры, желая забрать СВОЕ. Теперь же, когда Абахи только что овладел женщиной, он чувствует себя расслабленным. А его товарищ слишком занят Саренной. Именно теперь его можно захватить врасплох. Только бы эти нежные голубки не начали визжать!"

Словно подтверждая мысли девушки, Абахи зевнул во весь рот и сладко потянулся, хрустнув суставами. По его хитрому лицу, окаймленному маленькой неопрятной бородкой, расплылось блаженное выражение.

Алаха тихо заговорила с девушками.

– Сейчас я наброшусь на этого парня, – прошептала она. – Попытаюсь его свалить на пол. Если получится – наваливайтесь все разом, кучей. Надо связать его. У кого под рукой пояс? Только чтоб не порвался.

– Ты сошла с ума! – еле слышно отозвалась Ализа. – Нам всем перережут горло, если мы хотя бы попытаемся…

– Если мы НЕ попытаемся, нас продадут в рабство, – отрезала Алаха. – Хочешь, чтобы тебя изнасиловал этот грязный выродок, от которого отреклись бы отец с матерью, если бы могли видеть, кого произвели на свет? Хочешь зачать от него ребенка и всю жизнь ненавидеть себя за это? Лучше уж умереть!

Девушки смотрели на Алаху широко открыв глаза. Еще бы! Эта чужачка, самая младшая из всех, хрупкая и маленькая, как ребенок, вела мужские речи и, кажется, готова была возглавить менее решительных подруг.

– Я ей верю, – тихо сказала Йори.

Остальные промолчали.

Алаха глубоко вздохнула и начала незаметно придвигаться ближе к Абахи. Вот ее отделяют от бандита всего пять шагов… Четыре… Вот он уже на расстоянии вытянутой руки…

Неожиданно Абахи очнулся от приятной полудремы и уставился на девочку. Он оценивающе смерил глазами ее фигуру – для насильника явно малопривлекательную – а затем молниеносным движением схватил свой меч, лежавший рядом с ним на скамье, и со свистом рассек им воздух.

– Что, моя узкоглазая красавица? – насмешливо молвил он. Улыбка показалась на его лице, отнюдь не сделав его привлекательнее. – Не ожидала, а? Неужели холодная сталь милее тебе ДРУГОГО оружия мужчины?

Алаха молчала, вкладывая в свое безмолвие все то презрение к человеку без рода и племени, на какое только была способна. Она не собиралась вступать с ним в пререкания. Она намеревалась выпустить ему кишки. Слова здесь ни к чему.

Абахи продолжал, упиваясь своей властью над безоружными пленницами:

– Ты, конечно, дурновата – на мой вкус. Слишком тощая и жилистая. И малорослая, а ноги у тебя, кажется, кривоваты… И рожа плоская. Уж прости, милая, не люблю я степняков. Глаза ваши темные и узкие мне тоже не любы. Я люблю, чтоб глазки у кобылки были кругленькие, светленькие, чтобы все-все-все я мог в этих глазках прочитать: и почтение, и любовь, и благодарность… Ну, будь умницей, девочка, до тебя тоже дойдет очередь. Не спеши. Долго ждать не придется.

Он улыбался все шире, видимо, довольный собственным остроумием. Алаха почувствовала, как краска гнева заливает ее лицо. Она была раздосадована. До чего же простой прием! Разве сама она не применяла его? Довести противника до белого каления насмешками и злыми шутками, чтобы тот, подобно быку, закусанному оводами, перестал ясно соображать, чтобы в глазах у него помутилось от ярости, чтобы бросился вперед, не разбирая дороги, и нашел свою смерть лишь потому, что утратил осмотрительность!

Неужто она, дочь и сестра хаана, позволит себя одурачить? И кому – жалкому бандиту, которому только с девчонками и воевать?

Нет.

Алаха ехидно улыбнулась в ответ.

– Вижу, встретился мне на пути достойный противник! Я-то страшилась, что не ровня ты мне, великий Абахи, но теперь понимаю, как глупа была я поначалу! Ум твой остер, внешность привлекательна, глаз наметан, рука тверда. Первого же врага ты одолел с легкостью, сделав его окровавленным и плачущим!

Она махнула рукой в сторону Данеллы.

Улыбка исчезла с лица Абахи. Косоглазая девчонка откровенно издевалась над ним. Оставлять это без внимания бандит не желал.

– Ну ты, подстилка!.. – начал он.

Алаха перестала слушать. Незачем осквернять мысли грязной бранью, которой поливал ее теперь разозлившийся бандит. Пусть кипятится и попусту сотрясает воздух. Цель достигнута – Абахи вышел из себя. А Алаха должна собраться. Когда он перестанет следить за собой и окружающими, она нападет.

Внезапно и быстро. Вложив в первый удар все силы.

Потому что второго удара может и не быть.

Только бы не подвели девчонки! Только бы они не струсили!

Проклятье! Досадно все-таки, что она упустила возможность наброситься на Абахи, пока тот дремал, и застать его врасплох. Если бы эти плачущие девицы смогли отвлечь его… Скажем, часть из них с плачем и криком могла бы броситься к выходу, а остальные повиснуть у Абахи на плечах…

Но одного короткого взгляда, брошенного искоса, хватило, чтобы увидеть: подруги застыли, как громом пораженные. Конечно, они видели, в каком виде вернулась к ним Данелла. Они понимали, что это – только начало. Участь, которая их ожидала, была ужасной. И все же страх перед холодной сталью оказался сильнее.

Сталь. Алаха перевела взгляд на меч в руке бандита. В мерцающем свете факела оружие казалось пламенным. Оно, словно живое, наливалось теплом. Как это разбойнику с большой дороги, безродному негодяю, удалось заполучить это прекрасное, благородное оружие? Алаха не сомневалась в том, что подобный клинок может выйти из власти недостойного владельца. Она слыхала о таком не раз, хотя ей самой еще никогда не доводилось стать свидетельницей подобного.

Что ж, может быть, это случится сейчас?

Меч завораживал Алаху. Великолепный клинок, достойный великого бойца. Острие, которое оставляет чистые раны, которое разит насмерть… Боль, светлая, как горный поток, как раскаленный металл, заставит на миг содрогнуться угасающее сознание, а потом… Объятия смерти, свет, ничто… И – ввысь, в Вечно-Синее Небо, к духам предков, к АЯМИ ее рода…

Алаха тряхнула головой. Ей вдруг показалось, что протянулась какая-то незримая нить, связавшая ее, Алаху, и прекрасный клинок, который нес с собою чистую смерть.

И снова подумала: нет, не может эта благородная сталь иметь ничего общего с таким подонком, как Абахи. Отсветы огня пробежали по мечу. Или это только показалось девочке, возбужденной смертельной опасностью и своими мыслями? Алахе пригрезилось, будто она зовет меч, и оружие отвечает ей.

"Жаль, что я не итуген, – подумала она. – Если бы только я умела призывать духов!"

Но она слишком хорошо знала: никакие духи не явятся ей на помощь. Они не услышат ее здесь, в глубине этой пещеры. Вряд ли нашлась бы шаманка, которая сумела бы вызвать их сюда. А уж об Алахе и говорить нечего. Она – не итуген. "И думать об этом забудь!" – приказала она себе.

Бандита необходимо сбить с толку. Скорей, пока он не опомнился от злости.

– А говорят, будто ИСТИННОГО ХОЗЯИНА этого меча ты убил предательски, в спину! – вдруг сказала Алаха. – Неужто это правда, Абахи?

Стрела была пущена наугад, но попала в цель. Точнее, пожалуй, не удалось бы, даже если бы Алаха тщательно прицеливалась. Меч ли подсказал ей эти слова, сама ли она догадалась? На этот вопрос не ответила бы и сама Алаха. Она не знала.

Да не больно-то и задумывалась об этом. Не до раздумий было.

Абахи побагровел.

– ТЕБЕ-ТО до этого какое дело, девка?

Ага!

– Так! Вот ты как теперь заговорил! – растягивая слова, произнесла девочка. – Правда-то глаза колет, как говорят в Саккареме!

Алаха сделала еще один шаг по направлению к разбойнику. Он взмахнул мечом, и девушка отступила. И снова приблизилась. И вновь отступила.

Ритм. Нужен определенный ритм. Как в шаманском танце. Ритм, который завораживает, заставляет партнера повторять каждое твое движение.

Алаха прислушалась к своему сердцу, стучавшему, как кузнечный молот. Усилием воли заставила его биться медленнее. Выровняла дыхание. "Вдох – мать, выдох – отец… Вдох – мать, выдох – отец…" Овладевать собой учила ее когда-то тетя Чаха. Брать себя в руки, возвращать телу желанный покой. "Ни одно дело, ни малое, ни великое, не делается в состоянии беспокойства, – учила тетка строптивую племянницу. Та отворачивалась, сопела, не желала слушать. Теперь вот пригодилось это умение! – Учись замедлять стук сердца, учись создавать в груди островки покоя…"

Вдох. Выдох. Мать. Отец.

Танец. Это просто танец.

Подбежать. Отскочить. Приблизиться. Отшатнуться.

Те великие шаманы, которые иногда выходили на бой с врагами ради своего племени, всегда во время поединка пели. Этому тоже учила Алаху шаманка. Девочка мысленно воззвала к крови своих предков – вождей и шаманов – и запела, сперва сквозь зубы, тихо, затем все громче, победней. Это была долгая шаманская песнь, заставлявшая все племя кружиться и кричать в подражание камлающему шаману. Эта песнь разливалась в крови всех слушавших, понуждая их метаться, подпрыгивать, вертеться и бегать, как на привязи: прыжок вправо, два прыжка влево, прыжок влево, два прыжка вправо… Песня захватывала тело в плен, минуя сознание.

Но не Абахи стал партнером девушки в этом смертельном танце. Живой и смертносный меч – вот с кого она не спускала глаз, вот ради кого она пела.

Почти завороженный, следил Абахи за каждым движением степной девочки, которая вертелась перед ним, перескакивала с ноги на ногу, приседала и подпрыгивала, ни на мгновение не умолкая. В душе ее царил холодный покой. Смертельная игра танцовщицы с клинком становилась все увереннее. Становилось ясно, что этот поединок Алаха выигрывает. Абахи еще не понял этого.

Внезапно и резко сломав ритм завораживающего танца и пения, Алаха добилась того, чего добивались этим же приемом ее далекие предки. Погруженный в навязанный ему ритм противник смешался. Замешательство Абахи длилось всего лишь мгновение. Но этого оказалось достаточно.

С громким торжествующим криком Алаха проскочила под занесенным мечом и изо всех сил ударилась о грудь противника всем телом, так что он потерял равновесие.

– Йори, Кима! – закричала Алаха, обращаясь к тем девушкам, которые показались ей наиболее решительными. – Скорее!

Алаха впилась зубами в запястье правой руки разбойника. Абахи взвыл нечеловеческим голосом и начал бить Алаху по голове кулаком. Йори метнулась бандиту под ноги. Абахи потерял равновесие и рухнул на пол. Кима, подоспев, набросила на его ноги свой пояс и с неожиданной ловкостью связала бандиту щиколотки.

Алаха ткнула растопыренные пальцы врагу в глаза. Абахи невольно отшатнулся. Тотчас Ализа – откуда только смелость взялась! – метнулась к бандиту и затянула петлю на правой его руке. Меч, выпав из ослабевших пальцев, запел на каменном полу. Йори сильно ударила по левой руке Абахи ногой.Навалившись втроем, девушки связали врага поясом Йори. Алаха, тяжело дыша, сунула ему в рот кляп из обрывков одежды.

А потом уселась рядом на пол и расхохоталась.

Она, безоружная женщина, почти ребенок, одолела рослого и крепкого мужчину, вооруженного мечом!

Глядя на Алаху, начали улыбаться и ее подруги по несчастью.

– Мы выберемся! – сказала Алаха. – Верьте мне. Мои предки – итуген, они сказали мне это.

Пленницы ничего не поняли из этой краткой речи. Им стало ясно одно: появился шанс на спасение.

И в то же время некоторых охватил страх. С минуты на минуту мог вернуться Награн. Если он увидит, что здесь произошло, злоба бандита будет ужасной… И неизвестно еще, как он выместит ярость на беззащитных пленницах…

Но пути назад уже не было.

Абахи извивался на полу, тщетно пытаясь освободиться. Но рано или поздно у него это получится. Пояс – не слишком надежные путы для такого крепкого мужчины. Он может их порвать.

Алаха не стала раздумывать долго. Призвав на помощь Богов, она схватила меч Абахи и одним движением перерубила горло связанного. Послышался жуткий булькающий звук, кровь хлынула потоком. Абахи странно вздернул ноги, изогнулся и, ослабев, затих.

Девушки так и застыли, глядя на Алаху с нескрываемым ужасом.

Алаха обтерла клинок о свою одежду и проговорила нарочито грубо:

– Что уставились? Если бы не я, вас потащили бы на убой, как овец! Теперь молчите и слушайте, что я вам скажу. Уберите эту падаль. Лужу крови прикройте одеялом. Живо!

Казалось, Награн ушел со своей жертвой вечность назад. Хорошо бы Саренна сумела завладеть кинжалом бандита и вонзить клинок своему мучителю в спину, пока он развлекается… Но Саренна вряд ли посмеет это сделать. Оставалось только благодарить судьбу хотя бы за то, что Награн так долго терзает свою жертву.

Но вот приглушенные рыдания Саренны стали громче. Послышался радостный смешок Награна. Разбойник втолкнул Саренну в пещеру, служившую паломницам спальней, и остановился на пороге с победным видом.

В тот же миг Алаха обрушила меч ему на голову. Голова бандита раскололась, точно спелая дыня, и негодяй рухнул на пол, не издав ни единого звука.

Саренна пронзительно закричала и, повернувшись, бросилась бежать. Она точно ослепла от пережитой боли и обрушившегося на нее нового ужаса. Алаха оскалила зубы.

– Догнать! – рявкнула она своим спутницам.

Но девушки, сбившись в кучу, не двинулись с места. Нападение бандитов, жестокое насилие над подругами, угроза быть проданными в рабство и навечно превратиться в забаву для какого-то неизвестного, чужого человека… Хладнокровная расправа с бандитами… Алаха вызывала у них почти суеверный ужас. Полно, человек ли эта чужачка, появившаяся неизвестно откуда? Ее лицо, бесстрастное, с темными, полускрытыми под ресницами глазами-щелями, казалось им лицом какого-то беспощадного духа. Не из пещерных ли глубин она вышла? Не воздух ли горных вершин породил ее? Или удушливый степной суховей был ее отцом? Дочь вихря и снежной бури – кто она такая на самом деле?

Ведь не может же дочь обыкновенных людей так легко, без тени колебания, отнять жизнь у двух крепких, вооруженных, уверенных в себе мужчин! Для этого нужно носить в груди сердце старого воина. Не тяжела ли такая ноша для юной девушки, почти ребенка?

Алаха обвела остальных паломниц глазами. Так ведут себя овцы, подумала она. К счастью, Алаха знала, как следует поступать в подобных случаях. Никто из них не возьмет на себя труда догнать Саренну. Надлежит ткнуть пальцем, повелеть… ТЕПЕРЬ они не посмеют ослушаться.

– Ты! – крикнула Алаха яростно и направила окровавленное лезвие в сторону Йори. Дочь крупного землевладельца, привыкшая распоряжаться в доме своего отца, Йори казалась более решительной, нежели остальные. – Живо! Догони ее. Я не хочу, чтобы Сабарат узнал обо всем раньше времени.

К великому облегчению Алахи, Йори действительно быстро взяла себя в руки. Она только молча кивнула в ответ и исчезла в темноте. Вскоре она возвратилась вместе с Саренной. Беглянка не ушла далеко – она остановилась почти у самого порога, потеряв последние силы. Еле живая, Саренна обнимала Йори за плечи и дрожала всем телом. Проходя мимо трупа Награна, она тихо вскрикнула и, отвернувшись, уткнулась Йори в бок.

– Хорошо, – сказала Алаха, кивнув. Она прикусила губу, обдумывая, как поступать дальше.

Нужно уходить отсюда. Как можно скорее. Здесь должен быть еще один выход. ДОЛЖЕН!

Взгляд Алахи остановился на раненой жрице. Кера по-прежнему неподвижно лежала на полу. Она еще дышала.

Алаха приблизилась к ней и безжалостно встряхнула ее за плечи. Кера открыла мутные от боли глаза.

– Ты убила их? – спросила жрица еле слышно.

– Да, госпожа, – спокойно отозвалась Алаха.

– Уходите… через главный вход. – Жрица говорила с трудом, делая долгие паузы между словами. Казалось, силы покидают ее с каждым выговоренным словом. – Там безопасно… Сейчас… пока они ищут сокровища… Укройтесь… в горах… там… много убежищ… Виллы… Крылатые господа…

Кера замолчала, не в силах совладать с новым приступом боли, от которого она на время потеряла сознание.

Алаха опустилась возле Керы на колени. По давнему верованию степных народов, никто не должен находиться рядом с умирающим. Человек рождается в этот мир в присутствии матери, но уходит из него в одиночестве. Незваная Гостья, если только не застигает она тебя на поле боя поцелуем стрелы или объятием меча, не любит свидетелей. Алаха верила, что Смерть может оставить свой отпечаток на том, кто находился при умирающем, и вскоре вернуться за отмеченным.

Поэтому-то и уходят обреченные в отдельный шатер, вынесенный за общий круг – КУРЕНЬ; поэтому-то и выставляют перед смертным ложем шест с черными лентами – дабы никто по незнанию или рассеянности не переступил смертного порога.

И теперь Алахе приходится оставаться при умирающей жрице, чтобы расспросить ее подробнее о пещерном храме и о том, где отыскать пути к спасению.

Какие обряды очищения придется ей совершить после этого? Нет рядом шаманки Чахи, чтобы научила…

Мгновение Алаха вглядывалась в серое, с темными губами и почерневшими тяжелыми веками лицо жрицы. Осторожно похлопала ее по щеке. У каких Богов просить прощения за то, что тревожила умирающую, не позволяла ей оставаться наедине со смертью? Может, у Праматери Слез? Впервые Алаха подумала о древнем, горьком и одновременно с тем утешительным назначением этой Богини. Она – словно мать для всех тех обездоленных, у кого не было матери…

– Кера… Очнись, Кера! Ты не все еще мне сказала!

Кера медленно подняла веки. Губы ее шевельнулись. Алаха низко наклонилась над умирающей, боясь пропустить хотя бы одно ее слово.

– Возьми мое кольцо, – прошептала Кера. – Потом, в горах… Выброси… Выброси его в пропасть… С любой скалы… Не забудь! Мое жреческое кольцо…

Она с трудом перевела дыхание. На ее губах выступила розоватая пена. В мутнеющих глазах жрицы вспыхнул огонь – в последний раз. Пальцы Керы с неожиданной силой стиснули руку Алахи.

– Возьми кольцо! Я вижу… Богиня избрала тебя! Ее воля…

– Нет! – Алаха отшатнулась. – Я не стану служить… О, прости! Я не заслужила этой чести!

– Не бывает… – прошептала Кера. – У Богов не бывает… случайностей…

Алаха до крови прикусила губы. Посвятить себя служению Праматери Слез? Навеки приковать себя к этим ледяным горам тяжелой цепью? И неважно, будет эта цепь железной, как у несчастной привратницы, или же останется воображаемой, духовной, – Алахе не снести ее тяжести.

Все в душе девочки восстало против такой участи.

– Нет! – твердо произнесла она. – Я заберу твое жреческое кольцо и выброшу его в пропасть, Кера, но никогда не надену его себе на палец.

– Защити… защити… – Язык Керы уже заплетался. – Богиня… девушки…

Глаза жрицы закатились и слепо уставились на Алаху белками. На губах умирающей выступила кровавая пена. По телу пробежала судорога.

Алаха выпрямилась.

– Ступай в свет, лети в небо, – проговорила она, обращаясь к умершей.

Здесь, под низкими сводами пещеры, в глубине Самоцветных Гор, эти слова, которыми живущие в Вечной Степи провожают в смерть друг друга, прозвучали особенно печально. Далеко отсюда до Вечно-Синего Неба…

Паломницы постепенно собирались вокруг Алахи. Она вздохнула и вдруг улыбнулась. Эти круглолицые и круглоглазые девушки со светлыми волосами неуловимо напомнили Алахе служанок в шатре ее матери. Те точно так же смотрели на молодую госпожу, ожидая ее распоряжений и заранее зная, что любой приказ последней в роду должен быть выполнен. То же доверие к ее воле… и та же боязнь ответственности. Что ж, не Алахе винить их в этом. Женщины всегда и во всем должны подчиняться.

И лишь немногие – отдавать приказы.

Хозяйке Судеб угодно было сделать Алаху одной из немногих. А под силу ли тяжкая ноша юным плечам – про то спросить не озаботилась. Впрочем, Ей виднее. Если поставила Алаху над другими, стало быть, и ношу подобрала по плечу.

– Она далеко отсюда, – сказала Алаха, показывая на жрицу. – В тех пределах, где идут тучные дожди и зеленеют травы под синими небесами… Да будет быстрой и легкой ее дорога! Я останусь, чтобы сжечь ее земной прах и освободить ее смертную душу.

Кругом молчали. Никто не возражал, никто не смел даже задавать вопросов.

Алаха продолжала, невольно подражая повадке своего брата-хаана, Вождя Сирот:

– Йори, ты возьмешь остальных и выведешь их через главный вход. Там сейчас безопаснее всего. Бандиты роются где-то в глубине пещеры… Нужно торопиться. Возьмите с собой теплые одеяла вместо плащей и…

– Неподалеку отсюда, в долине, – поместье моего отца, – сказала Йори. – Он мог бы приютить нас на время…

Алаха нетерпеливо махнула рукой.

– Хорошо. Ты найдешь туда дорогу?

Йори заколебалась. Алаха не дала ей времени облечь эту неуверенность в слова.

– Жить захочешь – найдешь, – резко заключила она. – Остальные… – Алаха медленно обвела глазами подруг по несчастью, задержав взгляд подольше на Данелле и Саренне. – Вы будете повиноваться Йори. Она знает, что делать. В доме ее отца вас ждет гостеприимство достойных людей и помощь умелых лекарей.

– Нужно собрать еду… – пискнула Ализа.

– Некогда! – воскликнула Алаха. Еще не хватало, чтобы девчонки разбрелись по пещере в поисках теплой одежды и провизии. Эдак они дождутся возвращения Сабарата со вторым… как его… с северянином. Хорошего из этой встречи, понятное дело, выйдет мало. – Пойдете натощак! – продолжала Алаха властным, не допускающим возражения тоном. – Ничего. Еще ни один человек не умер от того, что сутки голодал. Вспоминайте об этом почаще, когда будете пробираться горными тропами, когда усталость будет валить вас с ног, мороз – пробирать до костей, голод – сводить живот судорогой! – Она засмеялась, чувствуя, как какая-то тяжесть свалилась с души. Словно большой камень давил ей на грудь, и теперь этот камень откатился в сторону. – Никакая цена не велика там, где речь идет о величайшем даре Богов человеку – о свободе!

Она вспомнила Салиха, который солгал Богам и которого она выкупила за шесть монет со своего головного убора. Как ей не хватало сейчас его безмолвной, но грозной поддержки! И еще она с удивлением поняла, что тоскует без него. Ей захотелось как можно скорее выбраться из этой подземной ловушки и отыскать его в горах. Он не мог уйти далеко…

– Ступайте, – заключила Алаха.

– А ты? – спросила Йори.

– Я остаюсь. У меня еще остались здесь дела…

– Будь осторожна, – прошептала Йори, робко прикоснувшись к руке Алахи.

Алаха с недовольным видом высвободилась.

– Идите, идите! – сердито повторила она. – Скорее! Сабарат скоро вернется, а я должна успеть…

Она не договорила и махнула рукой:

– Прощайте.

Кутаясь в одеяла, девушки одна за другой выбежали из пещеры.

Глава тринадцатая

КРЫЛАТЫЕ И БЕСКРЫЛЫЕ

Виллины называли людей Бескрылыми. Они не вкладывали, должно быть, в это название никакого оскорбительного смысла. Просто виллины, легкие, самой природой предназначенные для полета, нашли общий язык с симуранами и обрели таким образом крылья. Люди же оставались прикованными к земле. Иной раз в досужее время Салих размышлял минутку-другую надо всем этим. Правда, нечасто. Его, как правило, мало заботили вопросы, никак не связанные с тем главным, что определяло всю его жизнь два десятка лет: с искусством остаться в живых и отыскать виновных в случившемся с ним несчастье. А отыскав – покарать.

А потом в его жизнь вошла Алаха…

Но сейчас, оказавшись в горах, он снова задумался над этим. Виллины, Крылатые Господа, тоже лишены крыльев. Они – не ангелы и не птицы, они всего лишь оседлали крылатых псов – симуранов. Их тело, приспособленное к полетам, сделалось легким, как у птиц. И еще легкой, светлой стала их душа, словно бы омываемая солнцем и ветрами.

Салих не долго оставался один. Когда пещера поглотила Алаху, он решил задержаться где-нибудь неподалеку. Но геройствовать без столку и замерзать без крова и еды у порога тоже не входило в его намерения. Поэтому он двинулся дальше по тропе, зная, что рано или поздно встретит Крылатых.

Так и случилось. Две легких всадницы на лохматых симуранах, казавшихся ослепительными в пронизанном солнцем горном воздухе, пронеслись над ним раз, другой, а затем снизились, и одна из них заговорила с путником. Салих видел, как трудно даются ей человечьи слова, слишком грубые для нежных уст. Виллины общались между собой бессловесно, передавая образы, картины и мысли сразу – из сознания в сознание. Люди были лишены этой благодати. И все же слабый отзвук бессловесного общения долетал и до Салиха.

Девушка, похожая на видение, произнесла:

– Твоя усталость, твой голод, твой холод. Мы все это видим.

И Салих словно со стороны увидел самого себя, одетого в теплые, но делающие его неуклюжим вещи. Увидел свое лицо, обветренное и хмурое, с тревожными глазами.

– Я не хотел нарушать покоя вашей земли, – сказал он, останавливаясь. – Я пришел сюда случайно.

Девушка улыбнулась. Вторая, снизившись, принялась летать вокруг.

– Никто не обеспокоен, – заверила она. – Тебе худо, Бескрылый. Иди с нами!

И Салих, поблагодарив за приглашение, послушно побрел следом. Вот когда он в полной мере ощутил себя "бескрылым"! Глядя, как резвятся в воздухе молодые виллы, как легко и радостно им общаться друг с другом, с солнечным светом, с горами, он чувствовал себя прикованным к земле, обремененным громоздкой плотью и не меньшей тяжестью давних дум.

Его встретили Крылатые. Совершенство их легких, маленьких тел, странных, неуловимо нечеловеческих и в то же время прекрасных лиц поразило Салиха. "Бескрылый… Бескрылый…" – непрестанно билось у него в голове.

Да, он – Бескрылый.

Толпа расступилась, и показался человек с длинными седыми волосами и гордой, прямой осанкой. Вождь, сообразил Салих. Как здесь принято обращаться к вождям? Как их приветствуют? Не угадаешь ведь: в Саккареме надлежит опускать глаза и низко кланяться, а перед венценосным шадом так и вовсе простираться на земле, раскинув руки; в Вечной Степи за взгляд себе под ноги его чуть не избили в кровь: степняки не любят, когда перед ними кто-нибудь высматривает подземных духов…

Вождь смотрел на гостя и ждал. Ждал терпеливо, спокойно. Даже, пожалуй, доброжелательно.

Что ж, коли так…

Салих поклонился, не спеша, почтительно. Выпрямляясь, молвил, тщательно выговаривая каждое слово:

– Будь здрав и силен, Отец Мужей.

Вождь быстро повернул голову к одной из вилл, пришедших вместе с незнакомцем. Та быстро просвистела, по-птичьи процокала что-то и улыбнулась. Эта улыбка, точно эхом, появилась и на лице вождя. Он жестом показал Салиху, что тот может остаться.

– Я не обременю вас надолго, Крылатые Господа, – заверил Салих, обращаясь к вождю и в то же время вертя головой во все стороны как бы в поисках того, кто понял бы его речь. – Я жду здесь ту, что ушла в пещеры… Видят Боги, я последовал бы за ней даже в самое сердце Самоцветных Гор, где кипит и плавится руда…

Вождь еще раз улыбнулся, терпеливо и приветливо, а затем ушел, оставив гостя на попечение любопытных молодых вилл.

К вечеру Салиха уже замучили. С цветами в волосах, с кружкой козьего молока в руке, он сидел на мягкой траве в окружении девушек и подростков, которые наперебой обучали его своей речи. Он послушно закрывал глаза, когда тонкие, невесомые пальчики прикасались к его векам, и вслушивался в себя, в мир вокруг, в своих собеседников, пытаясь увидеть те картины, что рисовали они в своем воображении.

Иногда перед его внутренним взором пролетало что-то… Земля глубоко внизу, под крылатым псом… Широкие перепончатые крылья симуранов, их жесткая шерсть, их мощные лапы… Тропинка и на ней люди – там, в долине, где все кажется игрушечным… Но чаще он улавливал только свет и веселое, доброе тепло.

"Бескрылый". Этим все сказано.

***

Каково же было удивление Салиха, когда на следующий день он обнаружил, что он – не единственный Бескрылый, нашедший приют у виллинов. Просто тот, второй, сторонился – и своих добросердечных хозяев, нового гостя.

Встретились они случайно. Салих с гребнем в руке охаживал большого золотисто-коричневого симурана. Утром он сказал вилле, которая показала ему место для ночлега и принесла теплое одеяло, что не хочет быть для племени обузой. Она засмеялась, жестом показав, что без работы его, в таком случае, не оставит. И принесла большой деревянный гребень с широкими зубцами.

Вот теперь Салих и трудился. Симуран подставлял чесальщику лохматые бока, то и дело шумно вздыхал, поворачивал морду и косил глазом на непонятное существо, которое и похоже на Крылатых Господ, и не похоже на них. Больно уж неуклюжее, громадное это существо, больно уж оно шумное.

Подшерсток, вычесанный из крылатого пса, Салих складывал в корзину. Набралось уже больше половины. Время от времени Салих проводил рукой по гладким, шелковистым бокам и нашептывал чудесному зверю ласковые и льстивые слова. Так он поступал с лошадьми – а симуран, по представлению Салиха, мало чем отличался от коня. Такой же близкий человеку, умный, красивый.

Набравшись смелости, коснулся могучих крыльев. Симуран сморщил нос – ему не понравилось это прикосновение. Салих тотчас отдернул руку и снова взялся за гребень.

Он не сразу почувствовал на себе сторонний взгляд. Видать, в безопасности себя мнил – вот и не озирался по сторонам.

Тот, кто наблюдал за ним вот уже несколько минут, тоже был Бескрылым. Длинные светлые волосы гостя виллинов были заплетены в косы, перетянутые ремешками. С первого взгляда он казался старым: обильная проседь в волосах и бороде, резкие морщины на очень бледном, слегка одутловатом лице с красными, будто нарисованными пятнами на щеках и уродливым шрамом, пересекавшим это лицо наискось. Салиху не потребовалось даже выискивать следы недавних кандалов на запястьях незнакомца – цвет кожи сказал ему обо всем и сразу.

– Поздорову тебе, брат, – сказал Салих, заговорив с незнакомцем первым.

Тот угрюмо отмолчался. "Я тебе не брат", – безошибочно прочитал Салих в его глазах. Он снова отвернулся к симурану. "Что приставать к человеку? – подумалось Салиху. – По всему видать, кто он и откуда. Только из рудников выносят такую страшную бледность… Сколько же лет нужно не видеть солнечного света? Вон, щурится… Глаза, наверное, слезятся."

У самого Салиха слезы начинали течь только при ярком солнечном свете или при сильном ветре. Но он знал, что бывают люди, проведшие на руднике не год и не полтора, как он сам, а десятки лет – те начинали превращаться в летучих мышей: превосходно видели в темноте, но слепли на свету. Впрочем, на свет они так и не выходили. Очень немногим удавалось покинуть Самоцветные Горы.

Ни одного побега за долгие столетия существования рудника. Только те, за кого внесли выкуп. Только они.

Кто же выкупил эту угрюмую громадину?

Салих вновь осторожно покосился на незнакомца. Северянин. Впрочем, что гадать – достаточно глянуть на его косы. Венн! Кому же он понадобился? Неужто виллам?

Да нет, не может быть! Виллы стараются не связываться с Бескрылыми, если в том нет особой нужды. Ведь не родич же он здешнему вождю, в самом деле!

Венн не уходил. Лежал себе на траве, закрыв глаза и подставив солнцу изуродованное лицо. Время от времени Салих поглядывал в его сторону, но разговоров больше пока не затевал. Незачем. Да и бесполезное это занятие. По прежним временам Салих знал, что разговорить венна немногим проще, чем перемолвиться парой слов с каким-нибудь бревном. Поэтому, скажем, словоохотливые арранты и считают их неотесанными дикарями. Салих держался иного мнения. Впрочем, ему почти не приходилось встречаться с северянами.

Бескрылый тяжело, с сипением дышал. Словно в груди у него кто-то засел. Кто-то недобрый, нехороший. И Салих ничуть не удивился, когда тот вдруг закашлялся, пряча лицо в траве.

Симуран тревожно шевельнул крыльями, повернул морду в сторону надрывно кашлявшего венна, раздул мягкие ноздри. Салих успокаивающе потрепал чудесного зверя по боку. Венн несколько раз судорожно вздохнул и затих. "Устал", – подумал Салих. Ему доводилось видеть людей, вот так же кашлявших в забое, выплевывавших вместе с комками крови куски отмиравших легких. Доброго мало – этот человек, похоже, долго не протянет. Хотя… Кто их знает, веннов? Они, говорят, живучи.

От размышлений Салиха отвлекла вилла. Невесомая, тонкая, крошечного роста – почти ребенок – она не вбежала, а, казалось, взлетела на невидимых крыльях к двум Бескрылым, держа в руках большую корзину, полную яблок. Венн с трудом оторвал голову от травы и, завидев виллу, поднялся на ноги. Поклонился ей как младший старшему – медленно, с почтением.

Вилла ответила на поклон так же учтиво. Салиху же она просто улыбнулась и кивнула, а тот, продолжая расчесывать длинную шерсть симурана, так же приветливо и весело кивнул ей в ответ.

Вилла зацокала, защелкала по-птичьи, рассказывая что-то хворому венну. Он внимательно слушал. Салих видел, как непроизвольно напрягается северянин, как каменеет его лицо, чуть перекошенное из-за шрама, как беззвучно шевелит он губами – пытается понять и ответить. Саккаремец покачал головой. Для чего все это венну? Он что, собирается остаток дней провести среди виллинов? Усыновили его Крылатые, что ли?

При последней мысли волна жгучей зависти захлестнула Салиха. Он сам от себя такого не ожидал. И, чтобы не думать о своей бескрылости с такой горечью, обратился мыслями к Алахе. Никаких Крылатых, самых прекрасных, самых добрых и могущественных, не променял бы он на свою маленькую госпожу.

Ему было тревожно. Алаха ушла в пещеры и до сих пор не вернулась. Крылатые знали об этом – некоторые понимали речь Бескрылых, и Салих рассказал им все, что мог. Он не объяснил им только одного: кем приходится ему Алаха. Но виллины, похоже, и сами это прекрасно поняли. Без всяких разъяснений.

Вилла оставила яблоки венну и ушла. Венн взял одно, поднес к носу, зажмурился. Вспоминал что-то, должно быть. Затем открыл глаза и встретился взглядом с Салихом. Сообразив, что неучтиво было бы угощаться, не пригласив разделить трапезу, он кивнул саккаремцу. Вслед за Салихом двинулся и симуран. Крылатому псу явно нравилось, когда его гладили и ласкали. Так втроем они и сели в кружок.

Салих, жестом поблагодарив немногословного венна, взял большое красное яблоко. Откусил кусок и подал зверю. Симуран осторожно понюхал, затем забрал кусок яблока в пасть и подержал некоторое время – видимо, для того, чтобы не обижать человека. После чего выложил нетронутое яблоко на землю и слегка отодвинул морду.

– Они не любят яблок, – сказал венн.

Симуран сделал нарочито скорбные глаза и шумно вздохнул. Салих засмеялся и еще раз погладил зверя.

– А я – очень люблю, – заявил он, с хрустом вгрызаясь в румяный бок.

"Как это венны не чувствуют неловкости? – думал Салих, поглядывая на своего сотрапезника. – Молчат себе и молчат. Как будто и впрямь не люди, а чудища какие-то из чащи лесной… Нельзя же так." И он заговорил первым:

– Не сочти за неучтивость, почтенный…

Венн подавился яблоком. Салих не сразу понял, что такой сокрушительный эффект имело обращение "почтенный". "Проклятье, – подумал саккаремец, – да я настоящий осел! Если моя догадка верна – а она верна, потому что такой дивный цвет лица можно заработать только в одном месте! – то этого человека чрезвычайно долго никто не именовал почтенным…"

Однако Салих решил, что исправлять ошибку уже поздно и лучше всего будет идти напролом. Если венны и впрямь такие дикари, какими слывут, то молчаливый гость Крылатых оценит прямоту и честность собеседника.

– Не знаю, как заговорить с тобой, чтобы не задеть твоей гордости, почтенный, – повторил Салих, – поэтому заранее прошу прощения. Скажу то, что подумал, а ты не сочти за обиду…

– Не сочту, – проворчал венн.

– Там, откуда я родом, меня называли Салих, – продолжал саккаремец. – Но, сдается мне, побывал я и в тех местах, где ты оставил немалую толику здоровья.

В глазах венна появился опасный блеск.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – глухо проговорил он.

Салих покачал головой.

– Есть ли смысл говорить неправду? – спросил он. – Особенно сейчас!

Лицо венна окаменело. Салих вторично выругал себя ослом. И опять попытался спасти положение.

– Я был там, – сказал он. – Пойми: я вырвался из Самоцветных Гор без малого год назад… Мне подумалось, что я мог бы помочь тебе. Ведь ты – оттуда?

– Может быть, и оттуда, – нехотя сказал венн. И взял еще одно яблоко.

Они помолчали некоторое время, а потом венн неожиданно заговорил:

– Я до сих пор шарахаюсь от собственного отражения… Как увижу в воде или в зеркале – так мороз по костям пробегает. Ведь там, – он стукнул себя по груди и снова кашлянул, – ТАМ я до сих пор вижу себя двенадцатилетним…

Салих содрогнулся.

– Ты под землей с ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ? – переспросил он.

Венн опустил веки. Из уголка глаза выкатилась слеза – но он не плакал, просто слишком долго держал глаза открытыми на ярком свету. Салих понял и это.

– Боги! – вырвалось у него. – Полтора года чуть не убили меня, а ты провел там десятки лет…

Не открывая глаз, венн сказал:

– ОДИН десяток.

Снова повисло молчание. Салих разглядывал своего собеседника, пытаясь освоиться с услышанным. Один десяток – а было двенадцать… Что же это означает?

– Тебе двадцать два года? – вырвалось у саккаремца. И он поспешил добавить: – Прости, почтенный, но я никак не ожидал… Боги, я – осел! Не соображаю, что говорю.

Венн скривил рот в ухмылке.

– Двадцать два года. А похож на старика, верно?

– Верно, – согласился Салих. Не было смысла лгать. Этот человек и без того все знал. – Но молодость все лечит… Затянутся и твои раны, поверь.

– Может быть, – сказал венн. – Я не собираюсь жить долго.

– Это не тебе решать, – отозвался Салих.

Венн вдруг широко раскрыл глаза. Больные, слезящиеся. И Салих увидел в них нехороший огонек.

– Почему? – спросил венн в упор. – Почему не мне? Я должен дожить до… одного дела. Дойти. Это будет достойное завершение…

Салих вдруг расхохотался. Симуран покосился на Бескрылого – что это он так расшумелся ни с того ни с сего? – и слегка отодвинулся.

– Ты хочешь отомстить! – уверенно произнес Салих. – Я так и думал… Я тоже хотел. А когда вырвался, когда добрался до места и разузнал все поподробнее, то оказалось, что мстить-то некому… Вот и остался…

Венн отчужденно молчал. По его лицу Салих без труда прочел ответ. Тот, кому собрался мстить северянин, жив и процветает. И ведать не ведает, что процветать ему осталось очень недолго. Что смерть его уже на свободе и сейчас набирается сил, чтобы дотянуться и сдавить костлявые пальцы на ненавистном горле.

– У каждого свой путь, – выговорил наконец венн.

Он снова растянулся на траве и закрыл глаза.

Салих хрустел сочными яблоками, прижимался спиной к горячему, мягкому боку зверя и разглядывал своего нелюдимого собеседника. Теперь уже не украдкой, поскольку тот, кажется, задремал и не мог оскорбиться при виде такого откровенного любопытства.

В том, что венн был зверски избит – судя по всему, не так давно, – Салих не усматривал ничего удивительного. Если знать, из какого ада вырвался этот человек… Обмотанные бинтами ноги – обморозил он их, что ли? Где? Если его выкупили друзья или единоверцы, то почему допустили?.. Или же он поранил ноги еще на руднике?

И главное. Что он делает среди Крылатых Господ? Почему они приютили бывшего каторжника? Почему они, а не люди, внесшие за него выкуп? Неужели он настолько досадил им, что они бросили его умирать в горах, без помощи и поддержки? Не могли же эти люди, которые, судя по всему, посвятили свою жизнь делам милосердия (иначе зачем им было вызволять каторжника!) оставить строптивого и угрюмого венна больным одного?

Все эти вопросы вертелись у Салиха на кончике языка. Он так измучился, что в конце концов спросил:

– Прости мою назойливость, почтенный… – Венн уже не вздрагивал, слыша это обращение. Но имени своего упорно не называл. А коли так, то пусть терпит "почтенного", решил Салих. – Прости, но один вопрос не дает мне покоя…

Венн приоткрыл глаза.

– О чем ты хотел спросить меня, Салих из Саккарема?

"Определил по выговору, откуда я родом", – понял Салих. И не стал удивляться.

– Я хотел спросить: почему те, кто вызволил тебя из рудника, бросили тебя одного?

Венн еле заметно улыбнулся.

– Меня никто не вызволял, – сказал он. – Я вызволился сам.

– Так не бывает! – не сдержавшись, воскликнул Салих. И тотчас поправился, опасаясь слишком сильно задеть обидчивого северянина: – То есть, я хочу сказать, что никому еще не удавалось вырваться на волю из Самоцветных Гор без посторонней помощи.

– Я был первым, – ровным тоном проговорил венн. – Я победил… в поединке. Знаешь эту игру, когда невольник должен победить надсмотрщика?

– Знаю…

Салих никогда даже и не помышлял вступить в этот неравный бой. Он заранее знал, КТО из двоих обречен на мучительную смерть. И рисковать не хотел. Он попал на рудники уже почти тридцатилетним и не был так азартен, как более молодые, более уверенные в себе.

А этот… этот, похоже, знал, что делал.

Он победил.

Невозможно!

Словно угадав мысли Салиха, венн сказал:

– Ты считаешь, что это невозможно. Но я говорю тебе правду. Я убил его… Я задавил Волка…

– Волка?

– Так звали того человека с кнутом… – Он помолчал, вспоминая что-то. Потом вымолвил еле слышно: – Они вывели меня на лед, босого, и сказали: "Вот тебе твоя свобода". И я ушел…

Салих не верил собственным ушам.

– Израненый, босиком по льду?

Венн кивнул.

Салих еще раз посмотрел на него и вдруг понял: ЭТОТ – смог. Первый. И, наверное, единственный из всех.

– Прости, что усомнился в тебе, – сказал саккаремец. – То, что ты сделал, не под силу простому смертному. Должно быть, благосклонны к тебе Боги…

Венн молчал. Думал о чем-то своем.

***

Когда последняя из паломниц, кутаясь в одеяло, выскользнула из пещеры и побежала вслед за Йори к выходу, Алаха вернулась к телу Керы. Она ожидала встретить там смертную душу жрицы. Смертная душа всегда бродит вокруг покойника, умершего дурной смертью. Она тоскует и просит живых похоронить тело. Встреча с такой душой – не из приятных. Ведь иная норовит овладеть живым телом и вселиться в него, и тогда человек становится одержимым.

Алаха воззвала к духам своего рода. Она подумала о Келе и Чахе, о своем забавном двоюродном братце, у которого на красных сапожках вышиты золотые звезды, а в косицы вплетены бубенчики. И о Небесном Лучнике, о Старике. И о Трех Небесных Бесноватых, которым всегда приносила жертвы, пока жила в шатре своей матери…

Смертную душу Керы она увидела не сразу. А увидев, ощутила сладкую, тягучую боль в груди, и слезы выступили у нее на глазах. Прекрасная юная девушка, бесплотная, прозрачная – так что сквозь ее тело была видна стена пещеры – смотрела на Алаху широко раскрытыми бесцветными глазами. Тонкое лицо словно озарял невидимый свет. Губы видения шевельнулись.

Алаха прошептала:

– Ты прекрасна, жрица! Ты была воистину прекрасна!

Смертная душа тревожно следила за Алахой. Она то тянула руки к мертвому телу Керы, то вдруг отступала и прижималась к стене.

Алаха закрыла мертвой глаза и, бережно взяв безжизненную руку, сняла с указательного пальца Керы кольцо с большим сердоликом, в котором было искусно вырезано изображение хищной птицы.

Затем выпрямилась, зажимая кольцо в руке. Бесплотное видение приблизилось к телу и обняло его, накрыв собой. Спустя мгновение все исчезло – и убитая жрица, и прозрачная тень ее души. Они словно растворились в воздухе…

"Отец-Небо! – взмолилась Алаха. – Слышишь ли ты меня, погребенную под сводами пещер, под толщей камня? Мать-Земля! Прими погибших, утешь их, накрой их теплым покрывалом! О, духи моего рода!.."

Молитва ее оборвалась. Алаха качнула головой и огляделась по сторонам, чтобы собраться с мыслями. Надлежало решать, как поступать дальше. И решать как можно скорее.

Уйти? Бежать вслед за робкими девушками из долины? Так и не получить ответа?

Или все-таки попытаться?..

Да, но для того, чтобы узнать все, ради чего Алаха проделала долгий путь в горы и вступила в неравный бой с бандитами – ей до сих пор не верилось, что она одолела двоих! – ей предстояла еще одна малость: отыскать в лабиринтах внутри горы еще двоих крепких, хорошо вооруженных мужчин и убить их. Всего-навсего. Задача как раз по плечу пятнадцатилетней девушке, которая не выспалась, очень устала и страшно голодна.

Алаха тряхнула косицами, взяла со стены факел и осторожно двинулась в глубину пещеры.

Она оказалась в настоящем подземном городе. Извилистые переходы – частью естественного происхождения, частью вырубленные или расширенные людьми – выводили в более просторные пещерные залы. Большинство стен, мимо которых пробиралась Алаха, состояли из темной скальной породы. Кое-где сквозь толщу камня сочилась вода, вымывая из глубин породы медь и окрашивая стены тонкими полосками зелени. В тишине слышно было, как потрескивает факел в руке девочки и капает вода.

В одном из залов Алаха увидела высеченные на стенах надписи на языке, которого она не понимала. Надписи перемежались барельефами, сделанными, по-видимому, в разное время. Одни изображения были замечательно искусны. Люди, демоны, животные представлялись на них как живые. Они сражались между собой, охотились, подкрадывались к добыче, разговаривали, любили друг друга… Алаха чувствовала себя свидетельницей их скрытой доселе жизни. В неверном свете факела, в полумраке пещеры многие звери выглядели совершенно как живые. Они скалили пасти и угрожающе замахивались лапой. Казалось, вот-вот – и они спрыгнут со стены, зарычат, набросятся…

Но ничего этого не происходило. Камень оставался камнем. Ни одна из фигур и не думала оживать.

На другой стене изображения не поражали такой искусностью, но они были по-своему очень выразительны. Звери и люди словно стремились придать своим телам форму какого-нибудь простого узора – прямоугольника, круга, треугольника… Сходными фигурами украшали шатры и одежду люди из народа Алахи. Эти фигуры были ей понятны. Они странным образом успокаивали девочку. Ей даже начинало казаться, что она совсем недалеко от шатров своей матери…

Алаха тряхнула головой, в который уже раз отгоняя неуместные мысли. Эти пещеры обладали поистине колдовским свойством, если уводили думы в сторону, отвлекали от главного. Девочка коснулась шрама на левой щеке – он уже подживал – и ногтями сорвала корку. Снова потекла кровь. Алаха улыбнулась в темноте. Очень хорошо. Она не должна забывать – кто она и ради чего находится здесь. Ни на мгновение!

Она миновала еще один зал, где на стенах были нарисованы белой, черной и красной красками странные божества – полулюди-полузвери, а также крылатые демоны, сражающиеся с богами и людьми, и жрецы, взывающие к богам. Остановилась, привлеченная удивительной грацией росписи, показывающей танцующих девушек с привязанными к рукам крыльями. И снова резко одернула себя: не время!

И все же была одна вещь, которая поразила Алаху. Почти все изображения выглядели очень древними. Это она сумела разглядеть даже при свете факела. Казалось, сотни поколений сменили друг друга с тех пор, как рука неведомого мастера, вооруженная резцом и зубилом, прикасалась к этим стенам. Даже облик людей с тех пор изменился. Те, танцующие и сражающиеся, охотящиеся и молящиеся, выглядели низкорослыми, с покатыми лбами, жесткими черными волосами и непомерно длинными волосами.

Кому поклонялись все эти люди? Праматери Слез? Или другому, еще более древнему божеству? Алаха чувствовала себя одинокой и брошенной. Она привыкла жить среди своего народа и своих Богов, она всегда знала, что духи ее племени не оставят ее, что они услышат призыв, если попросить их о помощи. Но здесь, в подземном мире, среди незнакомых и чужих Богов, она была совершенно одна.

У нее закружилась голова. Ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Стена была мертвенно-холодной, слегка влажной. Прикосновение к ней – непонятно почему – испугало Алаху, и девочка отшатнулась.

Неожиданно ей показалось, что из глубины пещеры на нее устремлен чей-то пристальный взгляд. Алаха подняла факел повыше и, закусив губу, решительно направилась прямо навстречу неведомой опасности.

Вскоре она опять замерла и прислушалась. Так и есть! До ее слуха теперь явственно доносилось чье-то прерывистое дыхание. В темноте, несомненно, скрывался кто-то живой.

Кто? Одна из жриц, насмерть напуганных вторжением разбойников? Возможно, женщина ранена, истекает кровью… Может быть, вторая привратница, приковавшая себя к этим скалам в знак нерушимости своего обета – служить Праматери Слез до последнего издыхания?

Или во тьме таится один из двух оставшихся разбойников? Но почему он дышит так прерывисто? Боится? Или ранен? Но если боится – то кого? И если он ранен – то кем?

Какие еще тайны скрывает в себе эта бесконечная, мрачная пещера?

Внезапно из темноты послышался тихий мужской голос.

– Кто здесь? – произнес незнакомец. И после некоторого молчания добавил неуверенно: – Это ты, Награн? Опусти факел… я ничего не вижу.

Алаха молчала. Выжидала.

– Награн! – неуверенно повторил мужчина. – Ведь это ты! Заклинаю тебя Богами твоей матери – помоги мне! Не бойся – ОНО ушло…

Стало быть, не жрица, прикованная к скале… Стало быть, один из разбойников. Насколько он опасен? Вряд ли он ожидает увидеть здесь девушку и, следовательно, не пытается добычу заманить в ловушку. Он зовет сообщника, просит о помощи… Судя по всему, он действительно ранен. И тяжело ранен.

Почему? Кем? И где это – "ОНО"? ЧТО это такое?

Алаха медленно приблизилась к разбойнику, поднесла факел к его лицу. Разбойник застонал, отворачиваясь от яркого света.

– Асар! – окликнула Алаха, вспомнив его имя.

Прикрываясь от света ладонью, он осторожно повернул голову навстречу голосу и приоткрыл глаза. На лице мужчины появилось недоуменное выражение, почти мгновенно сменившееся паническим ужасом. Он разглядел бледное девичье лицо с узкими раскосыми глазами и кровоточащими полосками на щеках. ТАКОЙ девчонки в толпе хнычущих от страха паломниц – легкой добычи для работорговца! – Асар явно не припоминал.

– Кто ты? – прошептал он. – Я тебя не знаю! Ты жрица?

– Нет, – холодно проговорила девушка.

– Незваная Гостья… Будь милостива, Морана, – сказал разбойник. – Будь милосердна!

Он бессильно откинул голову.

Алаха безжалостно и внимательно рассматривала простертого перед ней на каменном полу человека. При виде истекающего кровью человека должна была бы ощутить хотя бы подобие сострадания. Но Алаха не чувствовала ничего. Как будто чья-то рука вынула из ее груди живое сердце и вложила на его место камень. Вся грудь и живот Асара были изорваны когтями какого-то чудовищного зверя.

– Это не ножевые раны, – молвила Алаха бесстрастно.

Асар вновь приоткрыл глаза, мутные от боли.

– Там… – пробормотал он. – О, Морана!.. Пусть Сабарат… пусть он не ходит туда…

– Куда? – спросила Алаха. И встряхнула умирающего за плечи. Он громко вскрикнул. – Куда? Куда?

То теряя сознание, то вновь на миг приходя в себя, Асар бормотал:

– Белая Смерть… Я не знаю, что это… Она встает из темноты… У нее клыки, когти… Жжет… Дай мне воды… Бежать, бежать… сокровища… Помоги же мне!

Дыхание Асара прервалось. Он судорожно вздохнул, и кровь черным широким потоком хлынула из его горла. Алаха едва успела отскочить. Спустя мгновение разбойник был мертв.

– Будь милосердна, Морана Смерть, – повторила Алаха слова умиравшего. – Да, будь милосердна!

Она поднялась, чувствуя, как мурашки бегут у нее по спине. "Белая Смерть". Вооруженная когтями и клыками. Она подстерегает там, впереди, в темноте. Кто она? Что за страшного монстра держат служительницы Богини для того, чтобы охранять ее сокровища? Может быть, и сами жрицы страшатся ее… Может быть, она – порождение тьмы, такое же древнее, как и эти пещеры…

У Алахи заломило в груди – так невыносимо захотелось ей вернуться под добрый солнечный свет, под знакомый лучезарный купол Вечно-Синего Неба, в Степь…

Она отбросила факел. Если Белая Смерть поджидает любого, кто посягнет на вечный мрак пещер Праматери Слез, то следующей жертвой когтей и клыков вполне может стать она сама, Алаха.

Нет!

Она прислушалась. Теперь вокруг царила мертвая тишина. Однако звериный инстинкт, пробудившийся в Алахе в минуту смертельной опасности, безошибочно подсказывал настороженной девушке: смертельная опасность таится впереди, в пещерном зале, куда ведет широкий ход, вырубленный в скале в незапамятные времена и украшенный у входа орнаментом в виде виноградных листьев.

Кто там притаился? Белая Смерть, отнявшая жизнь Асара? Или, может быть, все гораздо проще – там Сабарат, не пожелавший делить с приятелем сокровища?

Алаха стиснула в ладони кольцо, которое сняла с пальца замученной бандитами Керы. Сабарат, последний из оставшихся осквернителей святыни, должен умереть. Это и будет той службой, которую Алаха сослужит Богине.

Если Белая Смерть и вправду охраняет святыню от посягательств нечистых рук, то Алахе нечего опасаться. Она сама пришла сюда ради этого. Если же это просто чудовище, яростное, голодное, неразумное, – то Алаха предупреждена. И вооружена.

Крадучись, словно сама она превратилась в охотящегося хищника, девушка двинулась по подземному ходу.

Здесь было еще темнее. Словно мрак сгущался в пещере, становясь почти осязаемым. В воздухе застоялся запах пыли и еще чего-то затхлого. Несколько раз летучие мыши срывались со своих невидимых насестов над головой у Алахи и беззвучно пролетали мимо, задевая девочку по лицу кожистыми крыльями. Всякий раз Алаха на миг замирала, но потом, взяв себя в руки, вновь продолжала двигаться вперед.

Наконец потянуло сквозняком. Алаха оказалась в большом пещерном зале. Стараясь не отрывать пальцев от стены, чтобы не потеряться в этом огромном, исполненном тьмы пространстве, Алаха осторожно пошла дальше. Да, любое чудовище, любой зверь, способный видеть в темноте, может напасть на нее внезапно. Она и руки поднять не успеет…

Оставалось уповать на милость Богов.

– Тебе, наверное, плохо видно без света? – послышался чей-то спокойный голос. От неожиданности Алаха едва не вскрикнула. – Хорошо… Я и забыла, что люди на свету чувствуют себя увереннее. Прости. Мне-то он ни к чему…

Голос принадлежал женщине. Он был довольно высокий, мелодичный, певучий.

В темноте что-то щелкнуло, словно кремнем высекли искру, и вдруг вся пещера озарилась мягким светом. Алаха изумленно огляделась по сторонам. Горели мириады маленьких глиняных ламп, заправленных маслом, источавшим приятный аромат. Эти лампы были расставлены по выступам и нишам, высеченным в стенах огромной пещеры. Понадобилось бы не менее двух десятков слуг, чтобы зажечь их все в течение, по крайней мере, десятка минут. Каким образом они вспыхнули все одновременно?

– Ты шаманка, госпожа, или Богиня? – вырвалось у Алахи. Девочка низко поклонилась.

– Подойди, не бойся, – позвал ее тот же голос. – Ведь ты Кера?

В голосе, однако, послышалась нотка сомнения, словно говорившая не была так уж уверена в том, что посетила ее именно Кера.

– Нет, госпожа, – тихо ответила Алаха. – Кера мертва.

Алаха чувствовала себя сбитой с толку. Неведомая женщина без труда догадалась о том, что в пещере появился человек, и зажгла лампы. А теперь, при свете, перепутала суровую жрицу Праматери Слез с Алахой, которая уж никак не напоминала покойную жрицу. Ни ростом, ни сложением, ни лицом, ни одеждой. Как же так?

– Ты… ИЗЛУЧАЕШЬ как Кера, – пояснила женщина, чувствуя недоумение Алахи. – Не понимаю…

– У меня ее жреческое кольцо, госпожа, – вспомнила Алаха. – Кера отдала мне его перед смертью. Может быть, в этом дело?

Теперь Алаха поняла, в чем причина ошибки. Говорившая была слепа. Наделенная таинственной силой, обитательница пещеры воспринимала окружающее совершенно иначе, нежели зрячие. ИЗЛУЧЕНИЕ. Она чувствовала ИЗЛУЧЕНИЕ мертвой жрицы.

Алаха подошла поближе. Теперь она могла разглядеть старую женщину с очень бледным лицом, большими, совершенно белыми глазами и длинными, распущенными, белыми волосами. Она лежала на большом ложе, вырубленном прямо в скале и застеленном мягкими шкурами. Рядом с ложей находилась выдолбленная в полу пещеры большая круглая чаша – скорее даже не чаша, а маленький водоем! – наполненная прозрачной водой.

– Здесь были какие-то мужчины, – проговорила странная белоглазая женщина. – Что с ними? Кто они такие?

– Госпожа… – проговорила Алаха и смешалась. – Я не знаю, как обращаться к тебе. Если я случайно оскорбила тебя малой почтительностью – скажи. Я слишком мало знаю, слишком многого не умею…

– "Госпожа"? – Голос незнакомки звучал теперь чуть насмешливо. Казалось, вот-вот – и она засмеется. – Обращайся ко мне хоть "тетушка", если так тебе милее… Или "сестра"? Как тебе больше нравится? Мне все равно. Судя по всему, ты славная девушка… – И добавила: – Мое имя Атосса. Позови меня по имени, если в этих пещерах с тобой случится беда.

– Много даров получала я в своей жизни, – вымолвила Алаха, – но этот – самый драгоценный, госпожа. Дороже твоего имени ничего мне не подносили, хоть я и принадлежу к великому роду.

– О, знаю, знаю! – засмеялась наконец слепая. – Гордая девушка из великого рода! Расскажи мне о людях, что проникли в пещеры с нечестивыми намерениями.

– Разве ты не видишь их, госпожа? – удивилась Алаха. И тотчас смешалась: – Прости! По невежеству своему я подумала было, что тебе открыты все помыслы и пути людские…

– Это не так, – сказала Атосса. – Ну так сколько их было, этих негодяев? Где они, что с ними теперь?

– Их было четверо, госпожа… Они убили жриц, надругались над паломницами… Двоих я убила собственными руками! Третьего нашла умирающим у входа в эту пещеру. У него был вспорот живот, рассечена грудь. Он заклинал меня прекратить его мучения, говорил что-то о "Белой Смерти"…

– А, он умер? – перебила Атосса. И усмехнулась.

– Он мертв, госпожа, – подтвердила Алаха. – Никто не выжил бы с такими ранами… А четвертый негодяй бродит где-то здесь, неподалеку. Он ищет сокровища. Уверен, что они спрятаны в пещерах. Госпожа! Не следует ли тебе остерегаться этого человека?

Атосса снова засмеялась. На этот раз – тихо и зловеще. От этого смеха у Алахи мурашки поползли между лопаток.

– ОСТЕРЕГАТЬСЯ, говоришь ты, девочка? Пусть лучше остерегаются те, кто посмел войти сюда с нечистыми помыслами! Праматерь Слез всегда найдет себе защитников. А теперь слушай. Ступай туда, где начинается новый переход. Видишь его?

– Да.

– За этим переходом открывается новая пещера. Войди-ка туда. Не бойся. Посмотри, что там происходит. А потом возвращайся ко мне. Я ведь знаю, ради чего ты сюда пришла. Ступай.

Алаха взяла свой меч и направилась к подземному переходу, на который указала ей Атосса. Несколько раз она останавливалась и нерешительно оборачивалась к слепой. Та все еще неподвижно лежала на своем ложе, обратив в сторону Алахи бледное тонкое лицо с огромными незрячими глазами.

***

Солнечный свет, изливающийся сквозь колодец, пробитый в потолке пещеры, в первое мгновение ослепил Алаху. Огромная тяжесть словно свалилась с ее груди, перестав наконец сдавливать сердце. Солнечный свет! Клочок синего неба, видный в колодце! Скоро она выберется отсюда…

Внезапно Алаха почувствовала, что в пещерном зале она не одна. Глаза немного пообвыклись с необычно ярким освещением, и она огляделась по сторонам. Только тут она заметила нечто, от чего кровь застыла у нее в жилах.

Посреди пещеры, в столбе яркого света, на остром деревянном колу корчился человек. Его рот был забит тряпками и завязан, но глаза, широко распахнутые в немом крике, казалось, вопили от боли и смертного страха.

Алаха не сразу признала в нем Сабарата. Самоуверенный и гордый халисунец, красивый смуглый мужчина, полный сил, превратился в комок истязаемой плоти. Алаха осторожно приблизилась к несчастному. Сейчас даже мысль о бедных девушках, чьи судьбы искалечил жадный работорговец, не могла заставить Алаху признать, что Сабарат получил по заслугам.

Морщась и брезгливо отворачиваясь, она вынула кляп из его рта. Сабарат тягуче сплюнул и кашлянул. Тотчас же лицо его сморщилось от боли, и по щекам сползли слезы.

– Кто это сделал? – спросила Алаха. Она начинала догадываться. – Белая Смерть? Как она выглядела?

– Где Асар?.. Награн?.. Абахи? – выговорил разбойник с трудом. При каждом слове розовая пена вскипала в углу его рта.

– Мертвы, – коротко ответила Алаха.

– Кто ты?

– В моем роду – шаманы и воины, – ответила Алаха. – Ты хотел продать меня в рабство! – Она показала умирающему меч, с которым не расставалась. – Я убила Награна и взяла его меч. Я убила и Абахи! Никчемные воины, храбрые только с девушками. Не стоит жалеть о них!

Сабарат скривил губы.

– Нельзя поворачиваться спиной к врагу… – выговорил он. – Даже к побежденному… Ты это знала!

– Да, – ровным тоном произнесла Алаха. – А они – нет.

– Асар… – хрипло прошептал Сабарат.

Алаха поняла, что он спрашивает о судьбе последнего своего сообщника.

– Мертв, – повторила Алаха. – Я сама закрыла ему глаза! Он говорил о Белой Смерти…

Лицо халисунца исказилось гримасой страха и невыносимой боли.

– Белая Смерть… Она схватила меня, сжала мне горло… Я видел ее когти, клыки… Ее лицо, ее страшное лицо – женское, с бельмами вместо глаз… Против нее все мы точно малые дети! Беги, девочка, беги! – Он завел вверх глаза, посмотрев в столб света, на синее небо, видневшееся высоко над ним, в необозримой дали. – Беги отсюда! Она притащила меня сюда и… Прошу тебя, прошу… Убей меня! У тебя меч…

– Ты умрешь быстро и чисто, не позорной смертью от деревянного кола, но почетной – от благородной стали, – эта длинная тирада далась Алахе не без труда. Зубы у нее постукивали. Она сама не знала от чего: от страха или от возбуждения. А может, и от радости: ведь и ее душа ликовала при виде дневного света и при мысли о том, что все четверо насильников понесли заслуженную кару.

Она прикусила губу. Рано радоваться. Слишком много тайн. Это может оказаться опасным.

– Скажи мне, Сабарат… Скажи мне: кто заплатил тебе за девушек-наложниц? Кому понадобились рабыни? Клянусь, он ответит за это!

– Господин Фатагар… Из Мельсины, – простонал Сабарат. – Помоги же мне!

– Рано, – холодно молвила Алаха. – Ты не все сказал. Как найти его?

– Торговец шелками… Его напарника, молодого дурня, зовут Мэзарро… У него богатый дом на окраине Мельсины…

– У кого?

– У Мэзарро… Говорю тебе, он молод и глуп.

Алаха прикусила губу. Мэзарро из Мельсины. Брат Салиха. Неужели он тоже занимается работорговлей? Хорош братец…

– У Фатагара… – шептал Сабарат, и кровь вытекала из угла его рта. – У него поместье… В трех часах от Мельсины. Там охотничий дом, собаки, ловчие… Большой сад… Там же он держит свой гарем. Сотни девушек… Через его руки прошли десятки сотен. Он продавал наложниц, когда пресыщался ими. Он постоянно требовал все новых и новых… Я покупал и похищал для него рабынь… Он очень богат, хорошо платил. Золотом! – При этом слове глаза умирающего вспыхнули – в последний раз. – Прошу тебя, сжалься!

– Прощай, Сабарат! – сказала Алаха. – Я слышала довольно.

Она приблизилась к халисунцу и мгновение смотрела прямо в его обезумевшие от боли глаза. Затем наклонилась и поцеловала его в пересохшие губы. А после одним быстрым, сильным взмахом меча перерубила ему горло. Голова халисунца упала на пол и откатилась на несколько шагов. Фонтан крови брызнул из обезглавленного тела. Несколько теплых капель попало Алахе на щеку, и девушка содрогнулась.

– Прощай, Сабарат, – повторила она тихо. – Ты забыл о том, что Боги всегда отыщут себе защитников…

Она повернулась к обезглавленному телу спиной и выбежала из пещеры.

Глава четырнадцатая

ЖРЕЧЕСКОЕ КОЛЬЦО

Салих больше не пытался разговорить венна. Да и вряд ли такое было возможно. Немногословный и хмурый, тот подолгу неподвижно лежал на солнце – отогревался после долгих лет мрака и холода. Как подраненный пес, зализывал раны.

И отмалчивался…

Иногда подобие улыбки мелькало на изуродованном лице, когда венн играл со своим ручным зверьком – крупной летучей мышью. Вернее, НЕЛЕТУЧЕЙ – одно перепончатое крыло было у зверька изувечено. Оба они, и человек, и животное, казались давними сотоварищами, выигравшими самый трудный на свете бой – бой за выживание в Самоцветных Горах. И это куда больше роднило угрюмого венна с его питомцем, нежели с остальными людьми.

И еще были виллы. На них он глядел изумленно, не уставая дивиться и радоваться их необыкновенной красоте. И еще – чуть смущенно. Словно до сих пор не сумел постичь невероятной тайны: почему эти волшебные существа тратят на него, неповоротливого и страшного, столько сил, столько времени? И чем он заслужил их доброту?

Впрочем, этого и Салих бы не сказал…

Вечером того же дня Салих все же подсел к венну. Сказал:

– Прости мою назойливость.

Венн покосился, словно желая сказать: "Да уж, назойлив ты, брат. Прощай – не прощай, а этого у тебя не отнимешь".

Салих, чуть покраснев, пояснил:

– Я места себе не нахожу… Моя госпожа – там, в пещерах… Одним Богам ведомо, какие опасности ее подстерегают. А я… – Он вздохнул. – Жду.

Венн разлепил губы, чтобы вымолвить:

– Как ты мог отпустить женщину туда, где опасно, да еще одну?

– Она приказала… – сказал Салих. И добавил: – Она моя госпожа.

– Тем более, – сказал венн.

"У веннов всеми делами в племени заправляют женщины, – напомнил себе Салих. – Для них женщина священна. Любая. Поэтому он и не переспрашивает, почему я – вроде бы, свободный человек – кого-то именую госпожой…"

Слово цеплялось за слово – вспоминать Алаху показалось Салиху самой прекрасной темой для разговора. Она словно незримо оказалась рядом, маленькая, смуглая, с узорно заплетенными косицами.

И рассказал Салих упорно молчащему венну о том, как вызволила его девочка из рабства, как заступилась за него перед братом-вождем, как ушла из Степей и как они возвратились в Степи… И о том, что увидели на пепелище, – тоже.

В глазах венна мелькнул огонь. Он сказал просто:

– Я помог бы ей отомстить, но моя жизнь принадлежит не мне.

"А кому?" – хотел было спросил Салих, но вовремя смолчал. Этот даже отвечать на подобный вопрос не станет. Еще и уйдет, пожалуй. С него станется.

– И теперь она ушла в эту пещеру… Верит, что найдет там ответ на свои вопросы. Прости, – снова извинился Салих, – я не должен, наверное, отягощать себя своими россказнями… Но я, кажется, болен от тревоги…

– Она вернется, – сказал венн. – А коли нет… Завтра попробуем отыскать ее вместе. Ты и я.

– Спасибо, – от души сказал Салих. Он и надеяться не смел на такую удачу.

Но никуда идти, как выяснилось наутро, им не пришлось. Потому что еще до рассвета Салих был пробужен знакомым голосом, устало благодарившим за заботу. Путаясь в теплом одеяле, сшитом из звериных шкур, Салих выбрался наружу. Розовая зябкая заря занималась уже над горами, окрашивая их волшебными сиреневыми тенями. Народ Алахи верил, что в такие минуты грань, отделяющая зримый мир от незримого истончается, и становятся заметны тени, которые отбрасывают на землю пролетающие над нею демоны и духи.

Сама Алаха, серая от усталости, стояла рядом с немолодым виллином и тихим голосом повторяла:

– Благодарю тебя, Отец Мужей… Благодарю тебя…

В окоченевшей руке она крепко сжимала длинный меч. Даже в рассветных сумерках Салих разглядел: великолепный клинок, превосходная работа старого мастера. Тревога, мучившая прежде исподволь, налетела вихрем: откуда она взяла это оружие? Боги, какой опасности она подвергала себя в черном чреве горы?

Виллин поглядывал на девочку исподлобья и как бы в растерянности теребил бороду.

– Госпожа! – бросился к ней Салих. И тотчас, словно споткнувшись, остановился перед виллином: – Прости меня, почтеннейший. Клянусь Богами, я не хотел быть невежливым.

– Ты беспокоился о ней, – сказал виллин. – Мы знаем.

"МЫ". То, о чем знал хотя бы один из Крылатых, постепенно становилось общим достоянием всего народа. Виллины обладали удивительной способностью передавать друг другу мысли без слов. Даже не мысли – картины, образы, чувства. Поэтому так важно, чтобы Крылатых Господ окружали красота и добрые отношения. Боль, причиненная любому из них, тяжко ранила целый народ.

– Прости, – повторил Салих, склоняя голову.

– Она пережила что-то страшное, – сказал виллин, все еще поглядывая на Алаху и покачивая головой. – Обрывки серых теней… смерть…

"А я валялся на мягкой травке и занимался всякой ерундой, – подумал Салих с ужасом. – И ведь знал, что там ей грозит смертельная опасность. Знал! Боги! Как бы я жил, если бы с ней что-нибудь случилось?"

И, устыдившись еще более жалких своих мыслей, ответил сам себе: "Никак бы ты не жил, Салих, потому что если бы по твоему недогляду что-нибудь случилось бы с Алахой, не стал бы ты жить… Незачем. Солнце не будет светить на тебя, дождь не прольется тебе под ноги, ветер пролетит мимо, не задев твоей щеки – никому ты не будешь нужен, а меньше всего – самому себе".

Но Алаха была жива и невредима. Только шаталась от усталости.

– Позволь, я провожу тебя, – сказал Салих, забирая у Алахи меч.

Она с трудом разжала пальцы и нехотя отдала оружие.

Наверное, нельзя вот так запросто отдавать свой меч, да еще завоеванный в неравном бою. Да еще кому!..

А кому? Кто он ей – этот Салих из Саккарема? Почему она так истово желала, чтобы в трудную минуту он оказался рядом?

Она покачала головой, отгоняя лишние мысли. Какая разница! Она отдала ему меч и пошатнулась – только теперь слабость одолела ее. Салих подхватил маленькую госпожу за плечи и увел в дом – к теплому очагу, где еще тлели угли, к пушистому одеялу, сшитому из шкур, на мягкое ложе, где не нужно опасаться ни недоброго человека, ни страшных снов.

***

Оборотень. Оборотень! Нехитрой – но какой страшной! – оказалась тайна "Белой Смерти"… В стародавние времена жил в самых недоступных местах Самоцветных Гор – тогда никто еще не поименовывал их так – малочисленный, сторонящийся других народ. Сами себя они назвали Ведающими Мед, избегая произносить вслух древнее, скрытое от всех имя. Тогда оборотничество не было ни тайной, ни проклятием…

Времена ли менялись, звезды ли на небе сдвинулись – только наступили годы, когда начал этот народ уходить, отступать, словно бы уступая дорогу другим. Все реже рождались дети, все меньше появлялось на свет тех, кто умел менять облик. Ныне только двое доживали свой век в горах, прячась от любопытного людского взора: Атосса и дядюшка Химьяр.

К ней-то, к Атоссе, и вернулась Алаха, все еще с раздувающимися ноздрями, потревоженными запахом крови убитого. Слепая жрица встретила ее коротким смешком:

– Многое ли увидела, дитя мое?

– Достаточно, госпожа, – глухо отозвалась Алаха.

– Но это ответ не на тот вопрос, ради которого ты пришла в храм, – полуутвердительно-полувопросительно молвила Атосса.

– Ты права, госпожа! – ответила Алаха. – Но могущество твое так сильно, что я не… – Она замялась. Слово "не смею" застряло у нее в горле, как слишком большой кусок черствого хлеба.

Атосса еле слышно засмеялась. Воцарилось молчание. Слышно было, как потрескивает в темноте огонь.

– О чем ты хотела узнать? – нарушила тишину белоглазая жрица. – Спрашивай! Не бойся.

– Я не боюсь! – вспыхнула Алаха. – Никого и никогда еще не боялась дочь моей матери, поверь мне, госпожа… – Она перевела дыхание и поняла: теперь или никогда! – Мои родные, мое племя – все погибли… Но брат мой, Вождь Сирот, – он жив, как мне сказали… Я хочу увидеть его, госпожа! Мне нужно знать, где он, что с ним и как мне с ним повстречаться.

– Так ли уж необходимо тебе встречаться с братом? – спросила Атосса. – Если я не ошибаюсь, ты часто ссорилась с ним, особенно в последнее время…

– Откуда тебе это знать, госпожа? – возразила Алаха, сама дивясь собственной дерзости.

– Ничего удивительного в этом знании нет, – улыбнулась Атосса. – Судя по голосу, ты очень молода, девочка, и довольно горда. Если брат твой похож на тебя, то вы не могли не ссориться.

– Это так, – согласилась Алаха со вздохом. – Но я люблю его…

– Он был доблестным человеком, – согласилась и слепая жрица. – Ты назвала его "вождем"?

– Так и есть…

– Ты увидишь его, – обещала Атосса. – Смотри!

Неожиданно пламя погасло само собой, словно его потушил кто-то невидимый. В пещере разлилась кромешная тьма.

– Смотри! – прозвучал во мраке голос Атоссы.

Алаха ничего не понимала. Куда смотреть? Куда ни бросишь взор – везде непроглядная темень.

Внезапно на полу пещеры загорелось яркое пятно. Алаха склонилась над ним. В чаше с хрустально-чистой водой появилось изображение. Алаха прикусила губу, чтобы не закричать: она снова увидела шатер своей матери – на этот раз он был не обугленным, а охваченным пламенем. Люди ее рода выбегали, хватаясь за оружие, и падали под вражескими стрелами. То одного, то другого настигал безжалостный удар меча. А женщины… Алаха невольно закрыла глаза, чтобы не видеть того, что творили победители с женами и дочерьми побежденных.

– Смотри, смотри, – голос Атоссы звучал безжалостно, – ведь ты пришла сюда для того, чтобы увидеть! Теперь же не плачь, не проси пощады, не отворачивайся! Любое знание имеет цену, и чаще всего это – цена крови!

"Так и есть", – прошептала Алаха. Все ее тело покрыла испарина. Крупная дрожь сотрясала девушку. Она изо всех сил стиснула зубы, чтобы они не стучали. В ушах шумела кровь.

Алаха поднесла ладони к вискам. Она не ожидала, что воскресшая перед глазами картина гибели ее рода – тем более страшная, что она была безмолвной, – окажется для нее самой, для оставшейся в живых, почти невыносимой. "Ты – последняя в роду", – говорила ей тетка Чаха. Последняя. Теперь Алаха до конца осознала горький смысл этого слова.

Последняя? Она тряхнула головой. ПЕРВАЯ!

И вновь она склонялась над чашей и видела, как падают под ударами кривых сабель друзья ее брата, как хохочущий венут хватает юную Аксум, служанку матери, смешливую подружку Алахи, как зажимает ей рот грязной ладонью… Пушистый белый пес со стрелой в боку повизгивает от боли. Пробегающий мимо грабитель бьет издыхающую собаку сапогом…

Смотри, смотри, Алаха! Что ты сделаешь со всеми этими людьми за то, что они уничтожили твой род?

Неожиданно живая картина в чаше с водой погасла. Алаха облегченно опустилась на пол пещеры и несколько минут ни о чем не думала. Тяжело переводила дыхание, студила пылающие ладони о холодный камень пола. Наконец она пришла в себя настолько, чтобы позвать слепую прорицательницу:

– Госпожа Атосса!

Та не отозвалась. Алахе это показалось подозрительным. Она нащупала в темноте факел и зажгла его – конечно, без всякой магии, с помощью кресала. Подняла факел повыше, принялась осматриваться. Что-то в пещере изменилось…

Атосса лежала, вытянувшись на своем каменном ложе, неподвижная и немая. Алаха с ужасом подумала о том, что жрица, должно быть, умерла. Что могло убить ее? Может быть, усилия, которые ей пришлось приложить, чтобы вызвать в чаше смертоносное видение?

Алаха осторожно коснулась лба жрицы и тотчас, содрогнувшись всем телом, отдернула руку. Атосса была холодна, как камень. Она лежала, слегка запрокинув голову назад, словно превратившись в собственное надгробие. Когда Алаха, преодолев себя, осмелилась второй раз прикоснуться к этой застывшей фигуре, девушка вдруг поняла: белоглазая жрица вовсе не мертва – она обратилась в изваяние, такое же ледяное и бездушное, как скалы, из которых высечено ее ложе.

Теплится ли в этой каменной глыбе жизнь? Скрывается ли под окаменевшей оболочкой живое сердце? Разомкнутся ли эти мертвые уста для разговора? Ответов на все эти вопросы у Алахи не находилось. Ей было страшно. Впервые в жизни она испытывала настоящий ужас. Ясно ей было одно: нужно как можно скорее уходить из оскверненного святилища. Не было никакой вины Алахи в том, что древний храм Праматери Слез подвергся нападению четырех отчаянных головорезов. Алаха и сама едва не сделалась жертвой разбойников. Но теперь это место, много лет служившее убежищем для всех, чья жизнь изувечена страданиями, превратилось в могильный склеп. Жрицы мертвы; мертвы и нападавшие. Морана Смерть, Незваная Гостья царит под этими сводами. И живому человеку здесь места быть не должно.

Алаха почему-то чувствовала себя виноватой. Словно бросала кого-то в беде…

Она торопливо покинула зал с мертво спящей прорицательницей и по знакомому уже пути вернулась в девичью спальню. Зарубленные Алахой бандиты и умершая Кера по-прежнему лежали там – к ним никто не прикасался. Алаха бережно накрыла тело Керы покрывалом, которое подняла в углу. Большего она сделать для погибшей сейчас не могла.

Пламя заката полыхало над горами. После мрака пещеры этот свет показался Алахе ослепительным. Несколько минут она щурилась, привыкая к нему, а затем откинула голову назад и рассмеялась. Она была жива; жив и брат – в этом она уверилась. Его не было среди погибших. Не было.

Оставалось еще одно: выполнить последнюю волю Керы…

Когда пещера осталась позади, Алаха остановилась. Кругом были только безмолвные горы. Заснеженные вершины ослепительно сверкали в лучах заходящего солнца. Алаха глубоко вдыхала разреженный горный воздух. Пьянящий запах свободы, думала она, да, пьянящий запах свободы!

Хмурый, неразговорчивый венн кивнул бы, пожалуй, головой, если бы Алаха рассказала ему о том, как вышла из пещеры на свет. Уж кому-кому, а ему было бы понятно, какое неправдоподобное, пугающее и пьянящее чувство охватило девочку, вырвавшуюся из жадного чрева гор! Но ни Алаха, ни венн об этом никогда не разговаривали. Оба они, каждый по-своему "дикарь" (с точки зрения выросшего в городах Салиха), не были склонны делиться подобными переживаниями. Незачем.

Впрочем, ни с каким венном Алаха еще не была знакома в тот миг, когда стояла на горной тропе, всей грудью вдыхая свежий воздух. В горле покалывало тоненькими иголочками от холода. Радость наполняла Алаху – непонятная, странная, она словно делала тело невесомым, готовым взлететь.

Алаха вынула кольцо, которое дала ей умирающая Кера, и некоторое время рассматривала его. Тогда, в мрачном полумраке залитой кровью пещерной спальни, у Алахи просто не было возможности разглядеть его хорошенько. Теперь она впервые увидела жреческое кольцо Керы при свободном солнцечном свете – пусть даже угасающем. Он был достаточно ярким для того, чтобы Алаха поразилась великолепной работе искусного мастера, создавшего этот шедевр. Тончайший серебряный ободок, изящная резьба по камню, прозрачный многоцветный сердолик…

Алаха залюбовалась игрой света, заставившего вспыхнуть самоцвет множеством огней. На миг она даже пожалела о том, что придется выбросить такое совершенство в пропасть. Но тотчас же устыдилась недостойных мыслей. Ее, дочь вождя, не должны пленять подобные пустяки. Это всего лишь ВЕЩЬ. Вожди владеют душами и телами людей.

Не колеблясь больше ни мгновения, Алаха широко размахнулась и бросила перстень в пропасть.

В тот же миг огромная птица со сверкающими на солнце крыльями взмыла в воздух и, блеснув разноцветным оперением, сделала несколько кругов у Алахи над головой. Затем, испустив ликующий крик, она унеслась прочь – куда-то в сторону Вечной степи.

***

Прощались немногословно. Виллам – поклонились, поблагодарив от души за гостеприимство, за кров над головой и кусок хлеба за столом. (Какое там – "кусок"! Это только говорится так, а на самом деле – и молоко, и козий сыр, и моченая ягода – всего вдосталь!)

С венном же прощались и того проще. Салих подумывал было о том, чтобы сманить его с собой – такой рослый да крепкий в любом деле подспорье, а дел, судя по тому, какое упрямое и злое выражение хранило лицо Алахи, предстояло немало. И все опасные.

Но венн даже обсуждать этого не захотел. Нехотя вымолвил: мол, свой счет у него остался. И понял Салих, что счет этот – из таких, что должны быть оплачены непременно. Иначе изойдет человек желчью и кровью, сам себя задушит. Слишком хорошо довелось Салиху узнать, что это такое. И потому лишь молвил: "Прощай!", а венн поглядел на него с Алахой, и в его диковатых сумрачных глазах мелькнула странная тоска.

Так расстались.

Алаха казалась Салиху какой-то новой. О том, что произошло с ней в пещерах, не расспрашивал: сама расскажет, когда сочтет нужным. Видел только, что тяжко ей пришлось. Зубами скрипел, когда задумывался над этим: что за уродливый, жестокий мир, где пятнадцатилетней девочке приходится видеть и смерть родных, и насилие, и страх!

Свой меч, добытый в бою, Алаха отдала Салиху – ей не по руке, слишком тяжел и длинен. Не как слуге отдала – чтобы позаботился об оружии, почистил, вложил в ножны, поднес госпоже, когда потребует, – как свободному человеку, воину. Только тогда, пожалуй, Салих и осознал в полной мере давно уже свершившийся факт: он свободен. Прежде, пока не отягощала его благородная ноша, оставалось в глубине души крохотное, подленькое сомнение: а вдруг?.. А вдруг все это горячечный бред, и завтра он снова проснется от того, что огрел заспавшегося раба кнутом вечно недовольный надсмотрщик?

Алаха не стала превращать "вручение меча" в торжественную церемонию. Просто отдала со словами: "Мне тяжел, тебе в самый раз". И он принял из ее маленьких крепких рук эту волшебную полоску стали – настоящее оружие свободного человека, благородный меч, купанный в крови.

Теперь нес его, обернутым в покрывало и привязанным к спине. Не для боя – для долгой дороги устроил драгоценное оружие. А если случится обнажить его в честной схватке? Стыдно молвить – Салих почти не владел оружием. Почти. И у кого обучиться этому искусству, в прежней жизни ненужному, а в нынешней необходимому, – не знал.

Лишь в поселке, что жался к подножию гор, разомкнула уста Алаха. Как показалось Салиху – ни с того ни с сего. Просто, решила она, время пришло.

И рассказала…

Он слушал, губы кусал. А она все говорила и говорила, глаза отводя. И наконец не выдержала – заплакала. Впервые за все это время. Не скрываясь, не стыдясь, по-детски хлюпая носом. И он впервые в жизни без страха и сомнения обнял ее за плечи, прижал к себе и провел жесткой ладонью по волосам, бормоча нелепые слова утешения – еще из той, самой первой его жизни, когда он сам был мальчиком и была у него мать.

Алаха повздыхала, посопела, уткнувшись в его грудь, а потом вдруг высвободилась и хмуро уставилась прямо в лицо своему бывшему рабу.

– Я забыла тебе сказать! – проговорила она. – Ведь этот человек, Фатагар из Мельсины, который нанял работорговцев… Он разве не знаком тебе?

– Нет, – ответил Салих, удивляясь такому вопросу. – Многие работорговцы были мне… гм… ЗНАКОМЫ, но не этот. Насколько я понял, он занимался исключительно молодыми девушками… а я… гм… не девушка…

Алаха яростно сверкнула глазами.

– А я думала, он тебе известен. Ну что же, ладно. Расскажу то, что узнала от одного из разбойников, пока Морана Смерть не прибрала его. Он утверждал, что у Фатагара был партнер.

Салих чуть поднял брови. У торговца рабами, поставщика наложниц, был партнер. Довольно частое явление. Один занимается, так сказать, технической стороной вопроса: нанимает бандитов, договаривается с ними об оплате и вообще ведет всю грязную работу, а второй, с незапятнанно чистой репутацией и честными глазами (иной раз даже лучистыми) деликатно и вежливо ведет переговоры с клиентами. Клиенты у торговцев наложницами, как правило, нежные, деликатные, не любящие, когда вещи называются своими именами… Редкий работорговец сочетает в себе умение разговаривать сразу на двух языках: для бандитов – откровенно, для аристократов – вычурно и намеками.

Но Алаха буквально сверлила его злющими глазами.

– Так ты не знал этого?

Салих пожал плечами.

– Я не знаю никакого Фатагара, госпожа, – сказал он. – И честно тебе скажу, не хочу его знать. По мне так, очистить землю от гадины – легче было бы дышать.

Алаха как-то нехорошо улыбнулась – словно зубы оскалила.

– Очистить землю, говоришь? – переспросила она, чему-то зловеще радуясь. – Это ты хорошо сказал!

– Ты хочешь убить его?

Она кивнула:

– И его, и его ПАРТНЕРА – тоже.

Салих вздохнул:

– Это твое право.

– Ты со мной?

– Я тебя не оставлю.

– Никогда? – настойчиво переспросила Алаха.

– Зачем ты об этом спрашиваешь? – Теперь ее странное поведение не на шутку растревожило Салиха.

– После того, что я тебе скажу… – Она помолчала немного, словно собираясь с духом, а потом выпалила: – Партнера этой мрази, Фатагара, зовут Мэзарро!

Салих побледнел. В груди у него что-то оборвалось. Он хотел было крикнуть: "Не может быть!" – и прикусил язык. Хотел было сбивчиво и невнятно оправдать брата – но даже рта раскрыть не посмел. Наконец выдавил:

– В Мельсине не один Мэзарро… Может быть, кто-то еще с тем же именем…

– Торговец шелками, – безжалостно сказала Алаха. – Не ищи лазеек. Это твой брат, Салих. Тебе придется убить его.

Салих подавленно молчал. Что он, собственно говоря, знал о своем сводном брате? Тот только родился, когда отец выбросил сына наложницы из семьи. А повстречались спустя много лет, уже взрослыми людьми, причем при весьма своеобразных обстоятельствах. Мэзарро был типичным бездельником, баловнем отца и двух матерей, привыкшим к беззаботной и сытной жизни. А потом началась нищета – и только случайная встреча со сводным братом отдала в его руки и богатый дом, и красавицу жену… Салих не сомневался в том, что мудрая его мать сумеет женить младшего сынка на прекрасной, кроткой и преданной Одиерне. Лучшей жены не сыскать. Если бы не Алаха, колючкой занозившая сердце Салиха – да так, что ни на миг болеть не переставало! – сам бы взял Одиерну в жены. Таких девушек даже не любят – на них сразу женятся, а потом всю жизнь не нарадуются на удачный выбор.

Нет, нет, не мог Мэзарро… Салих качал головой. И тут же одергивал себя вполне резонным вопросом: а почему, собственно, не мог? Только потому, что у них был один отец? Отец же СМОГ!..

– Госпожа, – треснувшим, будто не своим голосом проговорил Салих и, прокашлявшись, продолжил: – я тебя только об одном прошу. Не убивай его прежде, чем он объяснит случившееся. Я могу найти для своего брата только одно оправдание: он молод и глуп. Может быть, Фатагар не все рассказал ему об их совместном предприятии…

Алаха сердито раздула ноздри.

– Молод и глуп, говоришь? – Она фыркнула. – Смешно! Тот разбойник, прежде чем я отпустила его душу из страдающего тела на волю, сказал то же самое! – Она помолчала немного, в задумчивости рисуя в пыли узоры. Потом подняла голову. – Может быть, вы оба и правы, – нехотя признала она. – Я не стану перерезать ему глотку, пока он не найдет случившемуся достойного объяснения. Но только такого, чтобы я в это поверила!

***

В Мельсину они вошли уже в сумерках, вызвав немало косых взглядов в свою сторону. И было, на что коситься! Верно ведь говорят: долгая дорога никогда не уходит в прошлое. Дни и ночи трудного пути словно въедаются в человека, накладывают свою неизгладимую печать на весь его облик. И не смыть, не стереть эту печать ничем – даже долгими годами мирного житья-бытья на одном месте. Случается, мелькнет тоска по вечному пути в выцветших глазах старика, давно уже засевшего на своем почетном месте у очага в доме, но незабвенную молодость свою проведшего в ратных трудах и походах. Это – у старика! А что говорить о молодых, которые только что оставили за плечами опасности и беды странствия.

Не с прогулки вернулись, то по всему было видать. Мужчина – уставший, в истрепанной одежде, с пыльными волосами и хмурыми, терпеливыми глазами – нес на руках девочку, хрупкую и худенькую. Лицо его спутницы было закрыто покрывалом, ноги – не в сапогах, но обмотанные тряпками, бессильно мотались при каждом шаге мужчины. За спиной у странника был привязан продолговатый предмет слишком уж характерных очертаний – с первого взгляда было понятно, ЧТО это такое. Тут даже и наметанного ока городских стражников не требовалось, чтобы распознать в свертке меч.

Потому и остановили их у самых ворот. Спросили имя; поинтересовались, какова причина появления в прекрасном городе Мельсина двух столь подозрительных персон.

Не выпуская из рук девочку, мужчина назвал свое имя и сослался на брата, торговца шелками Мэзарро – того самого, что недавно купил большой дом на окраине Мельсины и взял себе красавицу жену.

Салих не ошибся в своих предположениях: Мэзарро действительно женился. И слух о чудной красоте молодой его супруги уже разошелся по всему городу. Потому что выражение лица допрашивающего стражника сразу изменилось, он закивал, хмыкнул пару раз и попросил прощения за задержку. О спутнице Салиха он даже не спросил, видимо, решив, что Мэзарро – достаточно почтенный господин и разберется с этим самостоятельно. Кроме того, в Саккареме на женщин вообще обращали куда меньше внимания, чем в других землях. Скажем, у веннов, где принято в первую голову здороваться с хозяйкой, а после уж с хозяином. О такой дикости в Саккареме и не слыхивали.

Потому и отнеслись к Алахе как к неодушевленному предмету. Тем более, что ее несли на руках.

Иначе встретила их мать. Без долгих возгласов и причитаний, показала старшему сыну, куда нести измученную девочку – и почти тотчас к путникам вышла младшая хозяйка, Одиерна. Переглянувшись с матерью, захлопотала: принесла горячей воды, чистых покрывал, полосок полотна, целебных мазей, сваренных на бараньем жире.

Алаха лежала безмолвно, покорно позволяла обеим женщинам смазывать и перевязывать раны на ее распухших ногах. Весь путь из Самоцветных Гор пришлось проделать пешком. Непривычная к ходьбе, степнячка погубила ноги почти в первый же день пути. Еще день крепилась, кусала губы – не признавалась в том, что каждый шаг пронзает ее болью. На привале, снимая один сапог, не удержалась – тихо вскрикнула. Второй сапог Салих разрезал на ее ноге ножом и даже зубами заскрипел, когда увидел распухшую ступню, покрытую кровавыми мозолями.

И остаток пути нес ее на руках. Она не противилась, только цеплялась за его шею тонкими, шершавыми руками. Она была легкой, угловатой, как ребенок.

Сейчас, серая от боли и усталости, она бессильно лежала на коврах. От еды отказалась, но много и жадно пила, а затем, почти мгновенно, заснула.

Мэзарро чувствовал растерянность: что-то появилось странное в поведении старшего брата. Какая-то необъяснимая настороженность, почти враждебность. Салих вылил на себя бадью воды, переменил одежду, с радостью облачившись после опостылевшего шерстяного плаща, пропитанного пылью и потом, в длинную шелковую рубаху и стеганый халат и избавившись наконец от сапог – ходить по дому босиком было для него сущим наслаждением.

И сел у фонтана, поглядывая то на крупные, бледные, дурманящие ночные цветы, распустившиеся в саду (угадывалась рука матери – та всегда любила цветы, как вспомнил вдруг Салих), то на звезды, одна за другой зажигающиеся в темнеющем небе. Красота и покой властно надвигались на него, точно странник и впрямь достиг конца своего долгого пути. И не хотелось думать, что это еще не конец, что впереди еще долгие версты – то по степи, то по городским улицам, под ветром и дождем, под иссушающим суховеем и беспощадными лучами солнца, во власти жестокого мороза и снежных бурь… Какие еще испытания готовят им Боги?

Нет, не хотелось сейчас даже помышлять об этом. Хотелось покоя…

– Выпей со мной чаю, брат, – послышался тихий голос, и из темноты под яркий свет поднимающейся над городом луны вышел Мэзарро. В руках он держал маленький поднос с чайником и двумя круглыми чашками без ручек. Мягко ступая по траве, приблизился и сел рядом, поставил поднос на землю, вопросительно поглядел на брата.

Салих ответил испытующим взглядом. Почти силой заставил себя вспомнить: это открытое юношеское лицо с добрыми, веселыми глазами скрывает самую черную ложь. Это маска. Маска, за которой прячется самое отвратительное существо на свете – работорговец.

Забыть бы обо всем этом…

Он вздохнул, принимая чашку из рук брата. Наклонился над чаем, наслаждаясь тонким душистым ароматом. Мэзарро, выросший в роскоши, знал толк в таких вещах. А вот Салиху, похоже, никогда не научиться разбираться во всем этом. Хитрая наука! Всю жизнь, если доведется прожить ее в достатке, придется полагаться ему на честность торговцев. Весьма сомнительное утешение, ничего не скажешь.

– Тебя что-то тревожит, – заговорил Мэзарро. – Не думай, я не забыл о том, по чьей милости живу теперь в этом прекрасном доме! Это – твой дом. Ты можешь возвращаться сюда в любое время, занимать здесь любые комнаты, приводить с собой любых людей…

Салих молчал. Он знал, что первое же сказанное им слово разобьет очарование этого тихого вечера, убьет и покой, и вкрадчивый плеск фонтанных струй, и тягучий аромат ночных цветов, и мерцание звезд на далеком густо-синем небе…

А брат молвил, едва не плача:

– Да чем же я прогневал тебя, Салих! Скажи мне – ведь иначе мне не знать покоя! Ты же не думаешь, что я завладел твоим домом или твоей девушкой…

– Я сам отдал тебе и дом, и девушку, – нехотя выговорил наконец Салих. – И ушел я отсюда по своей воле… Не в том твой грех, Мэзарро.

Даже в темноте было видно, как побледнел младший брат.

– Мой грех? – произнес он наконец, как показалось Салиху, испуганно. – О чем ты говоришь? Я не совершал ничего дурного!

– Да? – Салих пристально посмотрел на него.

Мэзарро смутился.

– Объясни, в чем моя вина! – горячо сказал он. – Я отвечу тебе на любой вопрос, клянусь жизнью нашей матери! Ни слова неправды ты не услышишь от меня, Салих, только не подозревай меня в каких-то преступлениях, о которых я сам ничего не знаю…

– Так ли уж и не знаешь? – пробормотал Салих. – Хорошо. – Он поставил чашку на траву, потер ладонями лицо, собираясь с мыслями. Потом вдруг понял, что забыл имя работорговца – главное, чем хотел уличить брата.

Мэзарро терпеливо ждал, с тревогой посматривая на Салиха. Он видел, что старший брат и впрямь чем-то взволнован и опечален. Наконец Мэзарро прошептал:

– Вижу, не очень-то хочется тебе обвинять меня!

– Это правда, – тяжко вымолвил Салих. – Ты КАЖЕШЬСЯ слишком хорошим человеком, Мэзарро… Но если все, что я узнал о тебе, правда… – Он поднял голову, глаза его блеснули в лунном свете, точно глаза зверя. – Если это действительно так – клянусь жизнью той, что выкупила меня за шесть монет со своего головного убора! – я своей рукой прерву твой жизненный путь, чтобы ты перестал поганить зловонием землю!

Мэзарро сжался – он видел, что старший брат не шутит.

– Спрашивай, – еле слышно шепнул Мэзарро. – Ты нашел меня в нищете – моя жизнь принадлежит тебе, что бы ты ни решил.

– Чем ты занимался все то время, что я был в Степи? – спросил Салих.

– Попытался восстановить дело нашего отца, – ответил Мэзарро. – Закупил партию шелка, нашел партнера, который готовился отправить караван на север… Там можно хорошо продать шелк и взять драгоценный мех. Знаешь, ведь гладкий, не лохматый мех, да еще блестящий, переливающийся на солнце, дает здесь очень хорошую прибыль…

– Вижу, оживился ты, братец, как только речь зашла о прибыли, – язвительно заметил Салих. – Хорошо. Продолжим нашу игру в вопросы и ответы. Проигравшему – смерть, договорились?

Мэзарро кивнул. В горле у него пересохло. Он понимал, что брат не шутит, видел, что Салих разъярен не на шутку.

– Итак, – продолжал Салих, – ты нашел себе партнера. Караванщика, так?

– Да.

– Как его зовут?

– Фатагар.

– Правильно, это имя я и слышал… Итак, чем же он занимается, этот твой драгоценный Фатагар?

– Я только что сказал тебе. Он снаряжал караван, и я хотел, чтобы он взял партию шелка…

– Не лги! – вскрикнул Салих и схватил Мэзарро за ворот халата. – Говори, щенок! Отвечай правду, иначе, клянусь железной задницей сегванского Бога, я выпущу тебе кишки!

– Я не лгу… – тихо ответил Мэзарро. – Отпусти меня, Салих! Почему ты трясешь меня, точно базарного вора, пойманного за кражей?

– А разве ты не базарный вор?

– Сейчас уже нет… – Мэзарро попытался улыбнуться, но улыбка получилась бледной, неуверенной.

– И тебе неизвестно, чем НА САМОМ ДЕЛЕ занимается достопочтенный Фатагар?

– Говорю тебе, он караванщик!

– Поклянись! Перед Богами нашего отца – поклянись в том, что Фатагар известен тебе как опытный караванщик, торговец шелком и мехами!

– Клянусь тебе, Салих, Богами нашего отца! Я знаю Фатагара как караванщика, торговца шелками, мехом…

– И? – почти издевательски выкрикнул Салих.

– И… может быть, драгоценностями… Я не знаю, чем он еще торгует. Он говорил только о шелке.

– А о ДРУГОМ ТОВАРЕ, стало быть, речи не было?

– Я не понимаю… – пролепетал Мэзарро. – Не гневайся на меня, брат. Ничего дурного я не сделал. Боги свидетели, все, в чем я провинился перед Ними, было несколько мелких краж, когда мы впали в бедность, да еще, быть может, капризы – но то было еще до смерти нашего отца!

– Фатагар торгует рабами, – холодно сказал Салих. – Это основной источник его дохода. Впрочем, если бы он торговал именно рабами, я, возможно, и знал бы его – не понаслышке, как ты понимаешь. Я многих работорговцев знаю, так сказать, лично. На практике.

Мэзарро прикусил губу.

– Не я виноват в этой твоей беде, брат! – вырвалось у него. – А если и виноват, то без вины, и тебе об этом хорошо известно!

– Не обо мне речь, – сказал Салих. – Я же тебе говорю, если бы Фатагар, твой милый напарник, торговал рабами, я бы его знал. Он торгует рабынями.

– Я не понимаю…

– Он похищает девушек из домов, нанимая для этого бандитов, а после продает их в гаремы. Это и есть основной источник его доходов. Это – а не торговля шелком! Неужели ты не знал?

Мэзарро медленно покачал головой.

– Я впервые слышу об этом…

Салих протянул руку, взял младшего брата за подбородок, ощутив мягкое прикосновение юношеской бородки, обратил к себе его бледное лицо. Несколько секунд вглядывался, словно пытаясь прочитать правду в испуганных глазах.

– Поклянись! – повторил Салих.

– Клянусь! – прошептал Мэзарро.

Салих убрал руку.

– Брат, брат… – тихо сказал он. – Что же ты наделал… С кем ты связался…

Он видел, что Мэзарро потрясен. Нет, в этом мальчишке Салих не ошибся. Может быть, слабовольный, недальновидный, совсем не знающий жизни, но искренний и честный. Да. Салих перевел дыхание и безмолвно возблагодарил Богов за дозволение любить своего брата.

Мэзарро тревожно следил за ним.

– Налей мне еще чаю, – попросил Салих, тяжко переводя дыхание. И вдруг рассмеялся, как человек, с чьей души снят тяжелый груз. – Боги! Я ведь хотел убить тебя. Какое счастье, что теперь я избавлен от необходимости делать это…

Усмехнулся и Мэзарро, все еще настороженный. Протянул брату чашку.

– Расскажи мне все, что знаешь о Фатагаре, – попросил Мэзарро.

Рассказывать, собственно, было нечего. Основное Салих уже сказал: похищение свободных девушек и тайная торговля наложницами.

Работорговля в Саккареме не то чтобы не процветала, – она была вполне почтенным занятием, и некоторые господа сколотили себе довольно приличное состояние, покупая и перепродавая живой товар. И многие именитые граждане, гнушающиеся здороваться с работорговцами прилюдно, так сказать, на улице, охотно толковали с ними приватно, в глухих переулочках или у себя в доме – естественно, не в самых лучших покоях.

Каждый знал свое место, каждый занимался своим делом. Так повелось от века.

Но похищение свободных людей и обращение их в рабство было делом преступным и злым, за которое карали и земные власти, и Боги.

Но Салих не желал идти на поклон к венценосному шаду и искать у того правосудия. Просто потому, что найти доказательства преступлениям Фатагара будет весьма непросто. Едва лишь Фатагар прослышит о том, что против него выступили с обвинением, он поспешит избавиться от свидетельниц – и кто сумеет поддержать обвинение? Нет. Фатагар должен быть наказан – и наказан именно теми, на чью свободу и честь он покушался.

Салих сказал об этом брату, не таясь и не смягчая выражений. Мэзарро выслушал внимательно, а потом сказал просто:

– Я боюсь.

– Алахе пятнадцать лет, – сказал Салих. – Она совсем еще ребенок. Этого ребенка он хотел обесчестить, посадить под замок, превратить в игрушку похотливых потных мерзавцев, которые выложат за нее кругленькую сумму. А другие девочки, которым не удалось избежать этой участи! Сколько искалеченных судеб на его совести – об этом ты не подумал?

Мэзарро молчал. А Салих безжалостно добавил:

– Впрочем, откуда тебе знать такие вещи? Ты не привык задумываться над тем, что у слуги, который подает тебе по утрам халат и приносит чай, есть еще и душа! Как есть она у последнего галерника, издыхающего на весле, как есть она у грязного каторжника, по шею в коросте, в цепях, с кайлом в руках…

– Хватит! – Мэзарро зажал ладонями уши. – Перестань, брат! Если ты хотел пристыдить меня, то тебе это удалось. Я пойду с тобой и сделаю все, что ты скажешь… – И добавил почти по-детски: – Только не сердись.

Салих вздохнул. Он только сейчас почувствовал, как наваливается на него необоримая свинцовая усталость.

– Я не сержусь, – пробормотал он. – Я засну здесь, у фонтана… Пусть меня никто не будит, хорошо?

Он допил чай и растянулся на траве, подложив под голову руки. Мэзарро встал, посмотрел на лежащего брата. На лице юноши появилось странное выражение. Он словно завидовал Салиху и побаивался его.

– Хотел бы я быть таким, как ты! – сказал он.

Салих приоткрыл глаза.

– Избави тебя Боги от подобной участи! – искренне сказал он.

Мэзарро помолчал немного, а потом сказал с какой-то обидой – словно его задело, что разговор об этом не зашел с самого начала:

– Одиерна ждет ребенка. У меня будет сын, Салих!

– Я так и думал, – пробормотал Салих, уже не в силах бороться со сном. – Поздравляю тебя, брат! – И добавил: – А если родится дочь?

Мэзарро засмеялся.

– Я встречал достаточно достойных женщин, чтобы обрадоваться рождению еще одной.

Салих не отозвался. Он уже крепко спал.

***

Пожалуй, трудно было представить себе людей более разных – и внешне, и характером – чем Мэзарро и Салих. И хоть числились они братьями и сыновьями одного отца, но родство свое словно бы всякий раз открывали для себя заново.

Алаха, повзрослевшая, с красными шрамами на щеках (об их происхождении Мэзарро даже спрашивать не решался), хмуро смотрела на братьев. Ей не по душе было предложение Салиха. Салих хотел, чтобы возмездие над Фатагаром совершили они с братом, а Алаха, по его мнению, должна была оставаться дома.

– Твои ноги еще не зажили, госпожа, – говорил он спокойно, но твердо. – Между тем, действовать надлежит как можно быстрее. Иначе, кто знает, он успеет уйти – и ищи его потом по всей Вечной Степи!

– Степь широка, – сказала Алаха, – а тропка узка. Далеко не уйдет.

– Прости меня, госпожа, – вмешался Мэзарро, – но это дело лучше сделать все же в городе. Караван всегда идет под хорошей охраной. Нет смысла рисковать. План Салиха хорош тем, что не требует много людей и почти безопасен.

– Я пойду с вами, – отрезала Алаха. – Мази вашей матери сделали свое дело лучше заклинаний моей покойной тетки. Я почти не хромаю.

Им так и не удалось отговорить ее. Алаха – и Салих имел уже несколько случаев убедиться в этом – была невероятно упряма. Когда ей что-то втемяшивалось в голову, никакие доводы не могли заставить ее сменить мнение.

Собрались быстро: широкие плащи, сапоги (Алаха предпочла остаться босиком), краска, сделавшая лица братьев смуглыми и неузнаваемыми в тени капюшона. Взяли экипаж и лошадей – их Мэзарро купил для Одиерны совсем недавно и, по счастью, еще не успел обновить, так что в городе этот выезд не знали.

И отправились…

***

Господин Фатагар скучал. И нервничал. Слишком долго тянется ожидание! Пора выступать в путь. А утешительных вестей от Сабарата нет как нет. Проклятый разбойник, куда он только делся? Не нашел девчонок? Вздор! В мире полным-полно неосмотрительных девчонок, и уж кого-кого, а Сабарата не нужно обучать простейшим навыкам: как подстеречь, как набросить на голову мешок, связать и перебросить поперек седла, а там – поминай как звали! Почему он застрял? Целый табун, что ли, гонит Сабарат от Самоцветных Гор? Слишком больших партий невольниц Фатагар старался избегать, чтобы его ПОЧТЕННОЕ занятие не бросалось в глаза посторонним наблюдателям. Он не вел широкой торговли рабынями – он ПРИТОРГОВЫВАЛ ими. Зато товар у него всегда был отборный.

Такой отборный, что и сам господин Фатагар не сразу пускал его в оборот, а придерживал у себя – пробовал.

Ну где же этот проклятый разбойник! Не хочется думать о том, что он попался… Ох как не хочется!

При мысли о новых девушках, которые, возможно, скоро появятся в его власти, Фатагар пришел в сильное волнение. Он принялся расхаживать по комнате широкими шагами, беспокойно теребить кружевные манжеты, обрывая с них позолоту и жемчуг, кусать губы. Он едва не плакал от досады и нетерпения.

Слуги давно уже привыкли к тому, что свое настроение господин Фатагар срывает на них. И потому старались не попадаться ему на глаза. Еще метнет в голову каким-нибудь тяжелым предметом – такое уже случалось.

Однако слуга, заглянувший в комнату, выглядел таким бесстрашным и веселым, что господин Фатагар от удивления даже позабыл разгневаться на дерзкого болвана, посмевшего нарушить его уединение.

– Ну? – спросил он. – С какой чушью ты ко мне явился?

– Господин! – выпалил слуга. – Явились посланные от того человека… От Сабарата… Пускать их?

Фатагар даже подскочил от радости.

– От Сабарата? Ты уверен?

– Я не могу быть уверен, господин, в том, чего не знаю, – осторожно ответил слуга.

Фатагар едва не закатил ему пощечину, удержав руку в последний миг.

– Не умничай! – резко сказал он. – Отвечай на вопрос!

– Прибыл экипаж, запряженный двумя лошадьми. Не роскошный, но достаточно богатый, – начал слуга обстоятельный рассказ. И продолжал, ободренный радостными огоньками, замелькавшими в глазах воспрявшего духом Фатагара. – На козлах, стало быть, один головорез. По виду сужу, – добавил он поспешно. – Глаза узкие, как у степняка, но его мамаша, видать, путалась с кем-то черным, потому что лицо смуглое, точно у полукровки мономатанца. Из экипажа высунулся другой. Каторжная морда, прости меня, господин, за такие слова! Этого и кнутом били, на плечах белая полоса осталась. И следы от кандалов на запястьях – точно отчеканенные. Ну вот, эта-то рожа и говорит: мол, не Фатагаром ли зовут хозяина этого дома? Я отвечаю: "Может, и Фатагаром, а тебе-то до этого какое дело?" Он в ответ хмыкает: "Есть дело, да не столько мне до Фатагара, сколько Фатагару до меня… Ступай, мол, бездельник, – это он мне так говорит, – и скажи своему господину, что явились присланные от Сабарата". Я спрашиваю: "По какому вопросу?" А он только руками на меня замахал: "Твой господин знает, по какому. Скажи, что от Сабарата. Этого довольно". Вот я и пришел…

Господин Фатагар сунул слуге серебряную монету за добрую весть и велел немедленно посланца доставить сюда. Слуга замешкался:

– В эти покои? В спальню? Больно уж грязен да неказист он, этот посланец Сабарата. Сущий бандит. Может, лучше его в задних комнатах принять, где прислуга?

– Не твое дело, болван, указывать мне, где и кого принимать! – рявкнул Фатагар. – Говорю тебе, зови его сюда, да поживее!

Слуга убежал.

Посланец Сабарат и впрямь оказался сущим разбойником. Как был в меховой безрукавке, в отброшенном за спину пыльном плаще, в грязных сапогах протопал по блестящему паркету, оставляя следы.

– Ах, мой друг! – вскричал Фатагар вместо приветствия. – Сапоги…

Разбойник с видом тупого недоумения уставился на свои ноги.

– Какие сапоги? – спросил он.

– Ваши…

– А что вам, собственно, не нравится в моих сапогах? – осведомился он. Голос у разбойника был хрипловатый, неприятный.

Фатагар невнятно пробормотал:

– Наборный паркет… Лучший во всей Мельсине… э-э… И цены нынче такие, что… В общем… Видишь ли, почтенный… э-э… друг… Опять же, мастеров пришлось выписывать из Аррантиды… Сапоги… – Он махнул рукой, видя, что разбойник упорно не желает понимать витиевато высказанной просьбы снять грязную обувь и не пачкать драгоценный паркет, который может непоправимо пострадать от такого бесцеремонного обращения.

– Ну так вот, этот болван, слуга, сообщил тебе, небось, что я – от Сабарата, да не один, а с доброй вестью, – заявил разбойник.

И нахально плюхнулся прямо на разобранную постель господина Фатагара! Надушенные батистовые простыни, атласные покрывала с вышивкой шелками и серебряной нитью, мягкие подушки с кружевными рюшами – все уютное "гнездышко" было смято и мгновенно перемазано дорожной пылью. Фатагар еле слышно простонал сквозь зубы.

Разбойник, похоже, даже не услышал этого.

– Распорядись, чтобы меня накормили, – нагло велел он. – Я голоден, как собака! У нас мало времени. Едем! Где ты держишь своих коз?

– Каких… коз?

– Ну, где твой загон для скота? Ты что, не понимаешь, о чем я толкую? – развязно продолжал негодяй.

Фатагар вызвал слугу, который метнул на наглеца, валяющегося на хозяйской постели, возмущенный взгляд, но от каких-либо комментариев воздержался. Велел подать гостю мяса, хлеба и вина. Это было исполнено с устрашающей быстротой – словно обед для посланца Сабарата уже ждал, приготовленный заранее.

С набитым ртом, разбойник продолжал:

– Ты держишь их где-то за городом, не так ли?

– Да… Где Сабарат?

– Стережет стадо, – пояснил разбойник, шумно глотая вино и рыгая. – Козочки – наилучшего разбора. Шерстка шелковистая, вымечко чистенькое…

Господин Фатагар непроизвольно проглотил слюну. Разбойник метнул на него быстрый непонятный взгляд, который, впрочем, мгновенно погас.

Салих без труда читал мысли Фатагара. Работорговец даже раздражение свое против нахального молодца позабыл – так увлекла его мечта о новых игрушках для гарема. О новых ЖИВЫХ игрушках! Драгоценных, дорогостоящих… Для таких, как Фатагар, нет, пожалуй, ничего слаще, нежели безраздельная власть над юным, наделенным душою существом.

И за это он поплатится. Сегодня же.

За это, за страх, который пережила Алаха, за унижение и боль, выпавшие на долю паломницам в храме Праматери Слез.

За все.

***

Загородное имение господина Фатагара находилось в часе езды от Мельсины. Все это время Фатагар сидел в экипаже рядом с Салихом и умоляюще выспрашивал:

– Какие… какие они, мои свеженькие цыпочки? Опишите мне их!

Салих неопределенно отвечал:

– Скоро увидишь… Настоящие бутончики. Перепуганные, трепетные… Одна другой краше…

От возбуждения Фатагар принимался трястись всем телом.

В экипаже находился еще один разбойник, но тот спал, закутавшись в плащ. Даже похрапывал.

Загородный дом Фатагара, окруженный тенистым садом, показался Салиху таким прекрасным, что он не удержался от мысленного упрека Богам: за что они позволяют негодяям уродовать землю и отдают в недостойные руки такие великолепные сады, такие дивные творения человеческого мастерства!

Однако долго рассуждать на все эти темы было некогда. Надлежало совершить неколько деяний – и хотя все они были направлены ко благу человечества и торжеству Божеской справедливости, однако вид имели весьма неприглядный.

– Куда… куда вы меня везете! – вскрикнул вдруг Фатагар, заподозрив неладное, когда возница, причмокнув лошадям, заставил их бежать быстрее. Загородный дом мелькнул и скрылся, впереди расстилались леса с высокими деревьями и сочной зеленью мхов. Фатагар попытался выскочить из экипажа, но спавший разбойник внезапно пробудился и прыгнул на него, как тигр.

Капюшон упал с лица закутанного, и Фатагар узнал его, несмотря на темную краску, вымазавшую лицо.

– Мэзарро! – воскликнул работорговец. – Во имя всех Богов, объясни мне, что это значит! К чему весь этот карнавал? Кто эти люди?

Экипаж свернул в лес и остановился на обочине. Фатагара, со связанными руками, выволокли наружу и потащили в чащу. Он был так потрясен, что даже не отбивался и только вскрикивал то и дело:

– Мэзарро! Почему?.. Во имя всех Богов!.. Что это значит? Куда вы меня ведете?

Его молча подгоняли тычками. Наконец Салих сказал:

– Хватит. С дороги нас не видно.

Возница устремил на Фатагара пронзительный взгляд. При виде этого маленького, хрупкого человечка с плоским лицом степняка Фатагара пробрала дрожь. Если смуглый цвет кожи был, очевидно, гримом, призванным сбить с толку случайных свидетелей, буде таковые попадутся по дороге, то безобразные шрамы на щеках и характерный разрез глаз маскировской никак не назовешь. Этот человек шутить не станет. И пожалуй, инстинктивно понял Фатагар, этот – самый опасный из всех троих.

– Мэзарро! – взмолился Фатагар в последний раз.

– Ты знаешь этого человека? – спросила Алаха у Фатагара, кивая в сторону Мэзарро. – Кто он?

– Мэзарро, торговец шелками.

– А ты?

– Я караванщик… Я обещал помочь ему с партией шелка…

– Правду!

– Я торговал…

– Ну, ну. Говори! – подбадривала Алаха, нехорошо улыбаясь. – Что же ты замолчал?

– Я торговал рабами!

– Еще!

– Я нанимал людей… Да вам же все известно! Не принуждайте меня говорить об этом, – моляще произнес Фатагар.

– Почему? – спросил Салих. И сам же ответил на собственный вопрос: – Многие преступники не боятся совершать преступления, но боятся говорить об этом вслух, потому что верят: Боги не все видят, но Они все слышат… Любое произнесенное человеком слово долетает до Их слуха и навечно запечатлевается в их памяти. Такова Правда Богов, по которой Они судят людей!

Алаха вынула из ножен длинный меч и показала его Фатагару.

– Вот это я отобрала у одного из твоих головорезов, когда убила его!

– Женщина! – прошептал Фатагар изумленно.

– Это тебя не касается, – сердито оборвала Алаха. – Женщина или ребенок, какая разница? Я убила двух из четверых… Остальные погибли потому, что посягнули на святыню. Итак, чем же ты промышляешь, Фатагар?

– Я нанимаю бандитов, чтобы они похищали для меня девушек, – выговорил Фатагар, в ужасе прикрывая глаза. Видимо, он ожидал, что после этого признания небесная молния поразит его прямо на месте. Однако этого не произошло, и он осторожно приоткрыл глаза.

Салих видел, что в хитром взгляде работорговца начинает проступать надежда. С ним РАЗГОВАРИВАЮТ – значит, существует вероятность того, что его оставят жить. Немногие решаются перерезать горло жертве после того, как вступят с ней в разговор.

Что ж. Может быть, Фатагар и прав. Они не станут марать рук его кровью, брать на себя тяжесть его грязной души. Может быть…

– Скажи, – обратился к Фатагару Салих, – вот этот человек, торговец шелком, Мэзарро, – он тоже похищал женщин?

– Он дурак, – выдавил Фатагар, даже перед лицом смерти не в силах подавить презрение к глупцу и молокососу, глядящему на него с таким отвращением. – Он ничего не знал. Стал бы я доверять ему свои тайны! За кого вы меня принимаете? Может быть, я и негодяй, по вашим меркам, но я не глупец!

Салих переглянулся с Алахой. Она кивнула. Салих понял, что она только теперь, услыхав признание от самого бандита, до конца поверила в невиновность Мэзарро. Возможно, не следует судить ее за это слишком строго, подумал Салих. И тут же усмехнулся. Он никогда в жизни не стал бы судить Алаху – ни за мысли, ни за намерения, ни за поступки. Точно так же, как не судят божество.

– Ну так что же, – медленно проговорила Алаха, – как мы с ним поступим?..

***

Несколько евнухов, вооруженных короткими мечами, сумели оказать лишь слабое сопротивление неожиданному яростному нападению трех головорезов. Мечи эти, роскошно украшенные, имели, скорее, чисто декоративное украшение. Они свидетельствовали о доверии, которое оказал им господин, поручив охранять "Сад Наслаждений", как поэтически именовался гарем. Кроме того, этого оружия было достаточно, чтобы держать в повиновении и страхе девушек, обитательниц "Сада Наслаждений".

Да, но явно недостаточно для того, чтобы устрашить троих нападавших. Двое пали от стрел, выпущенных стремительно одна за другой невидимым лучником. Третий, обнажив меч, бросился навстречу опасности, и был зарублен из засады.

Салих обтер меч об одежду убитого. Никаких угрызений совести он при этом не испытывал. Если уж на то пошло, с ним самим поступали гораздо хуже.

Мэзарро, побледневший так, что это было заметно даже под гримом, держался из последних сил. Ему было страшно и противно. Но решившись на преступление вместе со старшим братом, он не мог отступить. Ему предстояло пройти этот путь до конца.

Алаха холодно осмотрела убитых. Забрала у одного из них меч – короткий, обоюдоострый, предназначенный для нанесения колющих ударов, – не столько меч, сколько длинный кинжал. Одобрительно хмыкнула, сунув оружие за пояс.

Салих ударом ноги распахнул дверь изящного одноэтажного домика с резными деревянными колоннами, покрытыми позолотой и расписанными синими и красными цветами. С покатой крыши словно выглядывали, разинув пасти, резные драконы-водостоки. Их золотые глаза с черными зрачками словно бы настороженно следили за пришельцами.

Мэзарро, озираясь по сторонам, вошел в домик последним. Машинально он отметил, что сад полон редких и экзотических растений. "Что за дурацкие мысли лезут в голову!" – подумал он в смятении. Он завидовал холодной решимости Салиха. Тот знал, что делать и для чего. И даже Алаха, маленькая девочка, – даже она знала. А он, Мэзарро, – маменькин сынок, ни на что не годный неженка с женским, чувствительным, сердцем…

Салих обернулся к нему и улыбнулся, словно отгадав покаянные мысли сводного брата.

– Ничего не бойся, ничему не удивляйся, – сказал он. – И главное, не считай себя хуже всех. Никогда не следует забывать о том, что у Предвечного Отца двое сыновей: один карает негодяев, другой целит раны несчастных…

От неожиданности Мэзарро споткнулся о порог и едва не упал.

Салих поймал его в последний момент.

– Ты разве поклоняешься Близнецам, брат? – спросил Мэзарро, сам понимая, что затевает разговор совершенно не ко времени.

– Нет, – ответил Салих, улыбаясь, непонятно чему. – Меня научил брат Гервасий.

Брат Гервасий учил еще, между прочим, тому, что наказанные Старшим Братом негодяи часто оказываются теми самыми несчастными, которых, жалея, точно напроказивших детей, целит и лечит Младший из Божественных Братьев…

Что ж, в таком случае Младшему Брату самое время заняться господином Фатагаром.

Внутри помещение оказалось более просторным, чем можно было предположить, глядя на домик снаружи. В центре причудливого строения располагался большой зал с маленьким фонтаном, где плавали искусственные лебеди и искусственные же лилии, вырезанные из хрусталя, украшенные самоцветами и золотыми бусинами. Все это великолепие крепилось ко дну бассейна тонкими серебряными опорами. Вода, заливавшая фигурки птиц и растений, сверкала, переливалась всеми цветами радуги и создавала иллюзию того, что все это живет, движется, дышит.

В одном углу находился изящный стол из орехового дерева, инкрустированный перламутром, слоновой костью и редкими сортами древесины, и два стула с высокими резными спинками. Посуды на столе сейчас не было, но накрахмаленная белоснежная скатерть с пышными бантами по углам без лишних слов свидетельствовала о его назначении. В небольшом шкафу горкой высились тарелки и чашки.

Богатство и великолепный вкус, отличавшие убранство этого помещения, – все говорило о том, что господин Фатагар не жалел времени и средств для своего "Сада Наслаждений". Видимо, этот загородный дом заключал в себе все то, чем дорожил в жизни работорговец.

Тем хуже для него…

В самом темном углу зала имелась большая кровать под тяжелым балдахином, украшенная всевозможными резными деревянными узорами: здесь были и цветочные гирлянды, и фрукты, выполненные с большим искусством, и несколько целующихся голубков. Вся эта роскошь была раззолочена, расписана яркими красками; кое-где поблескивали и самоцветы, которыми были инкрустированы отдельные детали. Две обнаженные женские фигуры из слоновой кости поддерживали большое зеркало.

По углам балдахина свисали тяжелые бархатные кисти. На шелковом покрывале лежала маленькая плетка с костяной рукояткой, а в головах кровати имелись позолоченные наручники и тонкая цепочка, приковывающая их к стене.

Алаха сердито фыркнула, разглядывая эту пышную кровать. Салих удостоил всю эту роскошь лишь самого беглого осмотра – его интересовало одно: не скрывается ли здесь кто-нибудь из случайно уцелевших стражников. Затем трое взломщиков двинулись дальше.

В небольших тщательно запертых на засов комнатах, похожих на кельи, они обнаружили девушек – наложниц Фатагара. Одним, судя по всему, предстояло задержаться здесь надолго; других он готовил к продаже и отправке с тем самым караваном, который должен был забрать и партию шелка Мэзарро. Все они дрожали от страха, когда неизвестно откуда взявшиеся взломщики, вооруженные до зубов и исключительно мрачные с виду, вломились в их "гнездышко". Мэзарро попытался было пуститься в объяснения и путано принялся толковать о том, что "им нечего бояться, поскольку добрые намерения…" и "долгие страдания в неволе закончились для вас благополучно". Салих видел, что ни одна из девчонок не понимает ни слова из невнятных речей взволнованного парня. Поэтому, резко обрывая излияния Мэзарро, Салих коротко велел девушкам забрать теплую одежду и собраться в большом зале – возле фонтана.

Наложниц оказалось двадцать три. Они в испуге жались друг к другу. Здесь были самые разные девушки – и рослые, и миниатюрные, и светловолосые, и с волосами черными, как смоль; большинство были белокожими, но одна красавица родом из Мономатаны оказалась черной, точно эбеновое дерево. И каждая по-своему была исключительно хороша.

Когда наложница надоедала Фатагару, он сбывал ее с рук и никогда не интересовался ее судьбой. Одни оказывались в гаремах, другие – в услужении у капризной и ревнивой госпожи, трети попадали в публичные дома… При мысли о том, что такой красоте может грозить подобная участь, Мэзарро готов был проклинать небеса.

Салих быстро осмотрел девушек, одной – взявшей с собой драгоценности, но не позаботившейся об одежде – приказал захватить теплый плащ, второй – обратить внимание на обувь, третью спросил, не хворает ли она – у нее был усталый вид.

– Ладно, – сказал наконец Салих. – Теперь слушайте. В доме есть еще кто-нибудь?

Сперва они робко молчали, потом послышался тихий голос:

– Никого, господин. Только мы. И евнухи…

– Сколько?

– Трое, господин.

– БЫЛО трое, – не без удовольствия заметил Салих. – Отлично. Стало быть, никто не помешает покинуть нам эту благословенную обитель. – Он вздохнул, собираясь с мыслями. Двадцать три перепуганные девчонки! И наверняка изнеженные. Сейчас они боятся его и потому будут слушаться беспрекословно. Но едва лишь поймут, что свободны, как тотчас начнут капризничать, хныкать, висеть на шее тяжким грузом…

Салих тряхнул головой. В конце концов, они очень красивы. А красивая женщина имеет право быть какой угодно – и капризной, и изнеженной.

Да… Однако это ни в коей мере не упрощает его задачу – вывести их отсюда незаметно и найти им надежное пристанище. К тому же Фатагар скоро доберется до своего загородного дома. А убивать работорговца Салих не хотел. Ни в коей мере.

– Есть ли среди вас такая, которая любила бы господина Фатагара? – спросил наконец Салих. – Кто-нибудь из вас хотел бы остаться с ним навсегда? Вам нужно только сказать мне об этом, и эта просьба будет удовлетворена. Более того, я уверен, что господин Фатагар оценит преданность и любовь такой девушки… Во всяком случае, ТЕПЕРЬ.

Наложницы молчали. Салих еще раз обвел их глазами, подолгу задерживая взгляд на каждом лице. Если они попросту боятся его – боятся настолько, что не осмеливаются признаться в чувствах к Фатагару? Но сколько бы он ни всматривался в лица наложниц, ни проблеска нежности по отношению к бывшему их господину он не заметил.

– Хорошо, – сказал Салих. – В какой-то степени это упрощает дело. Итак, ни одна из вас не хочет остаться?

Девушки боязливо переглядывались. Наконец одна – чернокожая рабыня с замысловатой татуировкой на левой щеке – осмелилась ответить за всех:

– Нет, господин. Все мы ненавидим господина Фатагара. Он держит нас взаперти, а когда берет одну из нас развлекаться, то… Он жестокий и грязный человек, господин!

– Вот и хорошо, – хмыкнул Салих. – Мы прибыли сюда в экипаже. Доберемся до леса и там обсудим дальнейшее. Мы и так слишком здесь задержались.

Девушки набились в экипаж так тесно, как только могли. Они сидели друг у друга на коленях, три из них устроились на полу, под ногами у подруг, а чернокожая рабыня забралась на козлы рядом с Алахой.

– Как тебя зовут? – спросила Алаха, взяв в руки вожжи.

– Меня называют Хайманот, госпожа, – тихо ответила девушка.

– Я тебе не госпожа, – проворчала Алаха. – Сумеешь управляться с лошадьми?

– Попробую.

Алаха сунула девушке вожжи.

– Вот и управляйся. Устала я сегодня…

Экипаж покатил к воротам.

***

Возвращение в пещерный храм оказалось тягостным. Во время путешествия рабыни Фатагара не смели плакать и жаловаться на трудности. Но когда пришлось оставить экипаж и идти пешком по горным тропам, началось настоящее бедствие. Почти все мгновенно сбили ноги в кровь и плелись еле-еле. У Салиха руки опускались. Он вынес на руках Алаху, когда та обезножела, но не тащить же на плечах двадцать девчонок сразу!

– Можно с непривычки надорваться, – пожаловался он младшему брату.

На самом деле им было не до шуток. До перевала оставался день пути. И непонятно было, как пережить этот день.

Алаха выслушала сетования обоих братьев, надулась и заметила сквозь зубы:

– Вы слишком с ними нежничаете. Обыкновенные девчонки, рабыни.

– Они больше не рабыни, – запротестовал Мэзарро.

Алаха смерила его высокомерным взглядом.

– Да? Ты так думаешь, Мэзарро? Смотри, чтобы твоя стрела не пролетела мимо сокола! Свобода не приходит к рабу сразу после слов "иди, ты свободен". Быть свободным – такое же искусство, как быть воином. Поразмысли над моими словами, и ты поймешь, что я права.

Салих изумленно посмотрел на свою бывшую госпожу. Она действительно была права! Далеко не всякий человек начинает чувствовать себя свободным сразу после того, как с него снимают ошейник раба. Разве что тот дикий венн, которого Салих встретил у виллинов… Но тот человек – Салих понял это почему-то с первого взгляда – вообще был исключением. Из любого правила. Так что о нем и рассуждать сейчас не стоило.

– А коли они в душе все еще рабыни, – продолжала Алаха, – то следует воспользоваться этим. Господское слово для них страшнее холода, господский приказ сильнее голода, а господская воля способна залечить даже раны на ногах, и если господин велит идти, они встанут и пойдут! Нужно только погромче на них прикрикнуть.

Салих кивнул. Мэзарро с ужасом переводил взгляд с брата на Алаху.

– Вы это серьезно? – спросил наконец младший брат.

– Да, – сказала Алаха. – Я не шучу.

– Она права, Мэзарро, – вздохнул Салих. – К сожалению, я знаю это по себе…

К "господскому" костру тихо приблизилась Хайманот. Уроженка жаркой Мономатаны, чернокожая невольница больше остальных страдала от безжалостного холода. Алаха чуть подвинулась, давая ей место у огня.

– Госпожа… – заговорила Хайманот, пугливо поглядывая то на Алаху, то на Салиха (в Мэзарро она безошибочным рабским чутьем угадывала "младшего надсмотрщика", менее страшного, чем остальные). – Мы слишком долго жили взаперти… Конечно, жить в клетке, пусть даже золоченой, – страшно. Моя младшая сестра повесилась, не выдержав заточения… Господин Фатагар издевался над нами, обращался с нами как с животными – даже хуже… Не было ничего отвратительнее его извращенных фантазий и злых капризов. Но вы… – Она прикусила губу, поглядела на Салиха так, словно умоляла понять ее правильно. – Вы все… вы убиваете нас. Мы не привыкли… к такому. К холоду, к голоду… К горным тропам… У нас болят ноги, а некоторые уже кашляют…

– Вас ведь с самого начала спрашивали, не желает ли кто-нибудь остаться, – ледяным тоном произнесла Алаха. – На что ты жалуешься теперь?

– Я не жалуюсь… – пробормотала Хайманот.

– Можешь вернуться, – предложил Салих, пожалуй, чуть-чуть резковато. – Тебя ждут широкие объятия господина Фатагара. Его плетка, его роскошная кровать с зеркалом и многое другое, по чему ты, несомненно, тоскуешь.

Хайманот зажала уши и медленно покачала головой. Салих взял ее руку и силой отвел в сторону.

– Ну, ну. Почему ты не хочешь меня слушать?

На него глядели широко раскрытые черные глаза. Огромные и влажные, в густых, пушистых ресницах. И эти глаза безмолвно умоляли о жалости.

– Придется вам потерпеть и холод, и голод, – сказал наконец Салих помягче. – Свобода стоит того, Хайманот, можешь мне поверить.

– Куда ты… куда вы ведете нас? – спросила чернокожая рабыня.

– Здесь, в пещерах, есть древний храм, прибежище несчастных. Праматерь Слез принимает к себе и рабов, и девушек, чья жизнь искалечена недобрыми людьми… Ты слышала когда-нибудь о ней?

Хайманот покачала головой.

– Господин! Ты, наверное, ошибаешься! Нет такого храма, где жрицы согласились бы принять нас! Подумай о том, кто мы такие… Жрецы скажут, что мы запятнаны развратом, – и будут правы! Да и беглых рабов не возьмет к себе ни один храм. Я слышала много рассказов о таких вещах. И всегда дело заканчивалось смертью той несчастной глупой рабыни, которая пыталась найти себе убежище у ног какого-нибудь Бога… Боги служат господам и любят богатых и сильных. Бесправным и бедным не служит никто…

Салих слегка улыбнулся, а Алаха нахмурила брови.

– Ты слишком много рассуждаешь! – сказала она. – Тебе велено идти, а не задавать вопросы. Поэтому завтра ты просто встанешь и пойдешь. Пойдешь туда, куда тебе скажут.

Мэзарро укоризненно глянул на Алаху. По его мнению, если среди наложниц Фатагара и была по-настоящему СВОБОДНАЯ девушка, так это Хайманот. С ней не стоило говорить, как со строптивой невольницей.

– В том храме, – сказал Мэзарро, – не осталось жриц. Все они погибли… Их убили бандиты. Вам предстоит похоронить мертвых и очистить храм. Там вы сможете прожить первое время. Может быть, некоторые из вас захотят остаться в пещерах навсегда. Другие же вернутся к людям…

Хайманот не верила собственным ушам.

– Ты хочешь сказать, что мы… Чтобы мы… Обыкновенные рабыни, наложницы! Чтобы мы сделались жрицами? Но ведь это невозможно!

Алаха пожала плечами. Раз уж Мэзарро разболтал этой чернокожей девчонке почти все… Ладно. Так и быть.

– Почему, собственно говоря, это невозможно? – снисходительно осведомилась Алаха. – Вы не своей волей развратничали и ублажали эту грязную скотину Фатагара!

– Но кто научит нас ритуалам? – все еще сомневалась Хайманот. – Кто передаст нам традиции, священные гимны, кто откроет смысл обрядов? Кто расскажет нам это? Как мы сможем служить Богине, если ее сокровенная сущность останется для нас загадкой? Ведь ни одна из нас не готовилась для служения Богам!

Это было правдой. Алаха, как и ее спутники, уже знала историю каждой из невольниц. Одни были похищены из родного дома. С ними дело обстояло проще всего. Отдохнув и набравшись сил, они попросту вернутся к своим родным – те, небось, давно уж глаза выплакали в тщетных попытках разыскать пропавшую дочь. Других купили на рабском торгу – эти не знали ни родного дома, ни отца с матерью; они были рождены в рабстве и с самого начала разлучены с родителями. Вот для них-то, как полагала Алаха, пещерный храм и станет настоящим домом.

Хайманот вдруг застенчиво улыбнулась. Забавная татуировка на ее щеке – синяя бабочка над каким-то экзотическим цветком – шевельнулась, словно бабочка попыталась взлететь.

– Я надеюсь, – сказала чернокожая красавица, – что Богиня и впрямь будет добра к нам. А коли так – Она найдет возможность передать нам все необходимые знания.

***

Пещерный храм встретил измученных путниц стаей стервятников. При появлении людей эти зловещие птицы шумно поднялись в воздух. Тело привратницы, почти до костей обглоданное птицами, все еще лежало на пороге. Оно по-прежнему было приковано цепью к скале. Хайманот широко раскрыла глаза от ужаса, когда страшная картина открылась ей. Но Алаха не позволила девушкам поддаваться страху:

– В храме вы найдете тела жриц и трупы их убийц. Вам придется собрать мертвых и предать их огню, отпустив их души на небо. Эта пещера отныне – ваш дом, не забывайте об этом.

– Да! Отныне храм Праматери Слез станет вашим истинным домом! – прозвучал чей-то сильный грудной голос из глубины пещеры.

Из темноты медленно вышла высокая женщина с длинными белыми волосами и огромными, совершенно белыми, незрячими глазами.

– Атосса! – Алаха бросилась навстречу слепой жрице. – Ты жива!

Слепая прорицательница слегка усмехнулась.

– Как видишь…

– Мы привели новых служительниц, – сказала Алаха, указывая на девушек. Атосса держалась так уверенно, что Алаха то и дело забывала о слепоте жрицы. – Прошу тебя, почтенная, научи их всему, что необходимо. Они не знали… достойной жизни… и нуждаются в мудрой наставнице, которая исцелила бы их от страха, глупости и ошибочных суждений.

Белоглазая женщина вытянула вперед руку, и вдруг откуда-то с неба, оглушительно хлопая крыльями, опустилась большая хищная птица с ярким радужным оперением. Она уселась на руку Атоссы, впившись в нее когтями, и испустила громкий торжествующий крик.

Атосса улыбнулась, пригладила взъерошенные перья и произнесла нараспев несколько слов на непонятном языке.

И птица исчезла. На ладони Атоссы остался жреческий перстень с резным камнем.

– Хайманот, – позвала Атосса.

Хайманот вздрогнула, как удара, и метнула на Алаху испуганный взгляд, словно спрашивая – как быть.

– Ступай к госпоже, – велела Алаха.

– Откуда она знает мое имя?

– Она ясновидящая, – прошептала Алаха. – Подчиняйся же! Не медли.

Хайманот медленно приблизилась к слепой жрице и опустилась перед ней на колени. Взяв чернокожую девушку за руку, Атосса надела жреческий перстень на ее тонкий палец.

– Отныне тебе будут подчиняться остальные. Тебе же надлежит решать их судьбы и отвечать за их жизни. Ты – верховная жрица пещерного храма!

Слепая безошибочно повернулась в сторону Алахи. Салих придвинулся поближе к своей маленькой госпоже.

– Ты пришла сюда не одна, Алаха, – продолжала Атосса. – С тобой мужчины, не так ли?

– Это братья… – начала было Алаха.

Атосса махнула рукой.

– Ступай, ступай. Тебе нечего здесь больше делать. Ты узнала все, что должна была узнать…

– Но я тогда ничего не узнала! – запротестовала Алаха.

– Ты узнала, что брат твой жив, – заметила Атосса. – Его не было среди убитых.

– Я знала это еще там, на пепелище…

Атосса махнула рукой.

– Этого было вполне довольно. Боги и судьба привели тебя сюда совсем не для того, чтобы что-то выведала. Твоя задача была совсем иной… И ты выполнила ее. А теперь – уходи, ты свободна. Храму ты больше не нужна, Алаха.

Хайманот поднялась на ноги, сжала пальцы левой руки поверх правой, нащупывая жреческий перстень.

– Вы слышали? – обратилась она к подругам. – Мы – дома!

***

На выносливой низкорослой лошадке, купленной у жителей предгорного поселка, Мэзарро тронулся в обратный путь – в Мельсину, к жене и матери. Как ни уговаривал он старшего брата, тот отказался возвращаться в город вместе с ним. Алаха вообще не принимала участия в этих разговорах. Молчала, отвернувшись. Думала о чем-то своем.

И вот они остались вдвоем – наедине с горами и степью, и только ястреб парил над ними в синей бездонной вышине. Мир лежал перед ними – любая дорога готова была принять их в любое мгновение. Но оба медлили, не спеша с выбором.

Потом Салих сказал – совсем не то, что собирался:

– Интересно, как там поживает наш друг Фатагар? Добрался ли он до врача?

Алаха смешливо фыркнула.

– Нашим меринкам, после того, как над ними поработает коновал, никакой врач, как правило, не требуется…

– Все же Фатагар – не лошадь, – возразил Салих, сам чувствуя, что говорит глупости.

– Но и не человек, – в тон ему отозвалась Алаха.

Они засмеялись. Потом Салих обнял девушку за плечи, она прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди.

Content

Дарья Иволгина
Степная дорога

Глава первая БЕГСТВО АЛАХИ

Глава вторая ШАМАНКА И ЕЕ БОГИ

Глава третья "…НАМ ЗАВЕЩАНА ЛЮБОВЬ"

Глава четвертая "НЕВЕСТА СТАРИКА"

Глава пятая ДОМ В МЕЛЬСИНЕ

Глава шестая БАЗАРНЫЙ ВОР И ЕГО МАТЬ

Глава седьмая И ВЗВИЛСЯ ПЕПЕЛ ДО НЕБЕС…

Глава восьмая КРАСНЫЕ ПИСЬМЕНА НА ЗЕЛЕНОЙ ТРАВЕ

Глава девятая БЕЛЫЙ ТИГР РЫЧИТ, СИНИЙ ДРАКОН ПОЕТ

Глава десятая САККАРЕМСКИЕ ТОРГОВЦЫ ШЕЛКОМ

Глава одиннадцатая "СВЯТЫ БЛИЗНЕЦЫ В ТРЕХ МИРАХ!"

Глава двенадцатая ПЕСНЬ МЕЧА, ТАНЕЦ СМЕРТИ

Глава тринадцатая КРЫЛАТЫЕ И БЕСКРЫЛЫЕ

Глава четырнадцатая ЖРЕЧЕСКОЕ КОЛЬЦО