Анна Литвинова, Сергей Литвинов

Боулинг-79

Наши дни

Газета «Молодежные Вести».

22 июня 2006 года

ДВОЙНОЕ САМОУБИЙСТВО

НА УЛИЦЕ КРАСНЫХ ПАРТИЗАН

Автор – Кира Раенко

Полное загадок преступление произошло в Москве. Случилось оно в зловещий день 6 июня 2006 года, который многие из-за сочетания трех шестерок в дате (06.06.06) считали «дьявольским». Несмотря на то, что со времени преступления прошло уже более двух недель, правоохранительные органы до сих пор держали случившееся в тайне – настолько странными выглядят его обстоятельства.

Итак, днем шестого июня жильцы дома № 17 по улице Красных Партизан услышали громкий шум, в квартире на шестом этаже: там ссорились двое мужчин. Затем из-за двери раздался выстрел. Соседи тут же позвонили в милицию.

К моменту, когда на место происшествия прибыли служители порядка, в квартире уже установилась зловещая тишина. На звонки никто не отзывался. Людям в погонах пришлось ломать дверь – благо она оказалась не бронированной и не железной, а обыкновенной, деревянной.

Внутри квартиры милиционеры обнаружили жутковатую картину. Пол в кухне был залит кровью. В центре помещения валялся пистолет системы «Макаров», в патроннике которого недоставало одной пули, а также единственная стреляная гильза. А на полу лежали два мужских тела. В каждом из них имелось по пулевому ранению – в обоих случаях в голову. И наличие пистолета, и угощение на столе (дорогая водка и коньяк), и далеко не дешевая одежда пострадавших делали несостоятельной версию, что произошла столь частая в нашем отечестве бытовая ссора между двумя забулдыгами. Холеный вид и дорогие украшения одного из мужчин также свидетельствовали, что случившееся явилось не обыкновенной пьяной разборкой. Кроме того, наряд из … отделения милиции в составе сержанта Калюжного и старшего сержанта Крючкина (оба, кстати, обучаются в Высшей школе МВД) обратил внимание, что выстрелы произведены по мужчинам с чрезвычайно близкого расстояния – так, словно они пытались совершить коллективное самоубийство или играли в «русскую рулетку». При этом, однако, второго пистолета в квартире не оказалось.

И тут выяснилось, что убить друг друга (или самих себя?) мужчинам не удалось. Стражи порядка обратили внимание, что оба они подавали слабые признаки жизни. Милиционеры немедленно вызвали карету «Скорой помощи».

Медики доставили потерпевших в Институт скорой и неотложной помощи. Раны мужчин сначала показались врачам несовместимыми с жизнью. У каждого пострадал (возможно, необратимо) головной мозг. Однако доктора начали настоящую борьбу за их жизнь. Операции, проводившиеся на соседних столах, длились соответственно шесть и семь часов. Высококвалифицированные врачи спасли обоих, однако состояние мужчин остается до сих пор крайне тяжелым. И тот, и другой находятся в коме, и медики не решаются даже давать прогнозы: когда кто-нибудь из них сможет не то что дать внятные показания, но хотя бы очнуться.

Между тем милиция начала расследование по горячим следам – и тут стали выясняться удивительные веши. Во-первых, до сих пор не удалось установить личности ни того, ни другого из потерпевших. В одном из них соседи опознали человека, в последнее время проживавшего в квартире, где произошло преступление. По их свидетельству, данный гражданин снял жилье около двух лет назад. Он был вежливым и спокойным, дома часто отсутствовал, однако ни в чем предосудительном замечен не был.

Между тем в квартире не удалось обнаружить ни единого документа, удостоверяющего его личность. Служители порядка вышли на хозяина жилья. Тот подтвердил, что действительно сдал жилье мужчине средних лет – однако сделку, по понятным причинам, документально не оформил. Квартиросъемщик показывал хозяину свой паспорт, однако как его зовут, тот успел позабыть – тем паче, что платил клиент аккуратно.

Второго пострадавшего никто из соседей никогда не видел. Он, по всей видимости, пришел в гости к нынешнему жильцу квартиры – но также не имел при себе никаких документов. Впрочем, дорогой телефон и украшения свидетельствуют, что он является весьма обеспеченным человеком. Однако до сих пор никто не заявил о пропаже мужчины такого же, как потерпевший, возраста и социального статуса. Естественно, и сам он, находясь между жизнью и смертью, ничего поведать ни о себе, ни о случившемся в тот злополучный день не мог.

В итоге личности обоих пострадавших до сих пор не удалось установить. И пока остается тайной: что же произошло на шестом этаже в доме № 17 по улице Красных Партизан в тот злополучный день шестого июня?

Газета «Молодежные Вести»

29 июня 2006 года

ДЕЛО О ДВОЙНОМ САМОУБИЙСТВЕ: УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПОВОРОТ

Автор – Кира Раенко

Мы уже сообщали ( в номере от 22 июня сего года) о странном преступлении, совершенном в столице аккурат в «сатанинский» день 06.06.06. Напомним, что в одной из квартир дома по улице Красных Партизан были обнаружены двое мужчин с тяжелейшими огнестрельными ранениями, практически несовместимыми с жизнью. Сейчас оба пострадавших находятся в коме в реанимационном отделении Института скорой и неотложной помощи. Личности их до сих пор не удалось установить.

И вот, чтобы помочь служителям порядка в этом нелегком деле, медики взяли у обоих раненых кровь на анализ ДНК. Недавно анализ был готов.

Каково же было удивление врачей (граничащее с шоком!), когда они обнаружили (как сообщили нам достоверные источники из Института скорой и неотложной помощи), что ДНК обоих мужчин… полностью совпадают! Такого совпадения, утверждают специалисты, не бывает даже у однояйцевых близнецов!

Пока медики и представители правоохранительных органов ломают голову над этой загадкой, кровь обоих пострадавших направлена на анализ вторично. Впрочем, злые языки поговаривают, что в лаборатории вполне могли перепутать пробирки с анализами и взять две пробы у одного и того же из находящихся в коме мужчин…

Мы будем следить за развитием событий, приобретших еще более таинственный оборот.

Газета «Молодежные Вести»

7 июля 2006 года

ЖИВОЙ ТРУП СБЕЖАЛ ИЗ РЕАНИМАЦИИ

Автор – Кира Раенко

Наша газета уже дважды писала о таинственной то ли перестрелке, то ли коллективном самоубийстве, произошедшем в «день дьявола» – 6 июня нынешнего года в квартире на улице Красных Партизан. (См. №№ от 22 и 29 июня с.г.). В результате случившегося в реанимации Института скорой и неотложной помощи оказались двое мужчин средних лет. Оба они находились в коме, и никто, вплоть до вчерашнего дня, не мог установить их личность.

А вчера случилось невероятное.

Утром, в половине шестого, дежурная медсестра заглянула в реанимационную палату, где в бессознательном состоянии пребывал один из мужчин – и… И не обнаружила его! Человек исчез бесследно!

Медсестра немедленно подняла тревогу. Сама она уверяет, что никто не мог войти в палату и выкрасть почти безжизненное тело. Охрана госпиталя также подтвердила, что никто из посторонних в отделение реанимации той ночью не проходил. К тому же сие почти невозможно: отделение расположено за стальной дверью с кодовым замком, шифр которого известен лишь узкому кругу сотрудников.

Итак, украсть безжизненное тело чрезвычайно трудно. Возникла другая версия, столь же невероятная, как первая – в духе тарантиновского фильма «Убить Билла»: мужчина вдруг сумел «выздороветь» настолько, что самостоятельно покинул ночью не только отделение реанимации, но и Институт скорой помощи. Однако как ему удалось это сделать? Мужчина был совершенно голым, его жизнедеятельность поддерживал аппарат «искусственные легкие» и капельницы. Трудно представить, что человек в таком состоянии и «обмундировании» сумел незаметно сбежать из госпиталя. Тем более что ни дежурный врач, ни медсестра, ни внешняя охрана ничего подозрительного не заметили.

По делу об исчезновении «живого трупа» началось следствие. Согласно нашим источникам, руководство Института скорой и неотложной помощи находится в полной растерянности. От любых комментариев руководители больницы категорически отказываются.

Мы будем внимательно следить за развитием событий.

Пару лет назад

Давно Лиля не спала так глубоко и крепко. И не просыпалась с ощущением полного счастья.

Комната была вся залита солнечным светом. Вчера ночью они забыли задернуть гардины.

Максим дрых на животе, уткнувшись лицом в подушку. Он даже не пошевелился, когда она выскользнула из-под одеяла.

Лиля с удовольствием посмотрела на его красивые (и такие беззащитные сейчас) руки, обхватившие подушку, на его мускулистую спину. На спине юноши отчетливо виднелись четыре параллельных ссадины.

Этой ночью она не считала нужным сдерживать эмоции.

А если у него есть другая – что ж, Лилия Станиславовна неплохо пометила свою территорию.

Она сладко потянулась, потом накинула на голое тело рубашку Максима. На его вещах появится еще одна метка – ее запах.

Лиля прошлась по квартире новоявленного любовника. Она была здесь впервые и вечером так и не успела рассмотреть его жилище. Лиля верила, что обиталище способно поведать о человеке гораздо больше, чем рассказывает о себе он сам. И даже больше, чем его одежда вкупе с машиной – и всеми прочими аксессуарами, что он выставляет напоказ.

По убранству стандартной двушки стало ясно, что бедный юноша изо всех сил старается, чтобы жилье у него было как у людей. В квартире недавно сделали ремонт. Нечего сказать – с определенным вкусом. В гостиной – громадный плазменный телевизор. Пять неплохих колонок и стойки с си-ди– и ди-ви-ди– дисками. Мягкая мебель и журнальный столик из «Икеи».

И – ни единой книжки.

Бедный мальчик, он живет явно не по средствам. Квартира – он рассказывал вчера – досталась ему в наследство от деда. Но ремонт и техника, наверно, сожрали его зарплату на три года вперед. Несчастный оператор.

Нет, подумала Лиля, в открытую деньгами она ему, конечно, помогать не будет. За деньги можно купить настоящего профессионала – такого, как массажист Али в гостинице в Тунисе или официант Оливейра на кубинском Варадеро. Но те – совсем другое… И Максим никакой не профессионал, он старательный, умелый, но – любитель. Любитель, простите за дешевый каламбур, любящий ее. Или, во всяком случае, желающий. И это восхитительно – когда двадцатилетний юноша хочет ее. Значит, не напрасны бесконечные шейпинги, тренажеры, строжайшие диеты; не зря как минимум раз в месяц она оставляет дикие деньги в косметологической клинике. Правду говорят: женщине столько лет, сколько лет ее любовнику. Вот и сейчас она чувствует себя не на свои… Ой, не будем лишний раз, даже про себя, произносить, сколько – столь страшно и сурово звучат эти цифры… Нет, главное, что она чувствует – а чувствует она себя так, словно ей, как и Максу, немногим за двадцать.

Лиля вернулась в спальню. Максим спал, даже не изменив позы, лицом в подушку. Умаялся. Он был настолько счастлив, что вчера, наконец, добился ее. Он так старался, чтобы ей было хорошо, и она была благодарна ему – скорей, за его усилия, а не за результат.

Лиля прошла на кухню. Красивая плитка под ногами не холодила, а, напротив, ласкала босые пятки: ну да, мальчик вчера хвастался, что полы у него в квартире с подогревом.

На кухне вентиляционный короб выложен разноцветной мозаикой а-ля Гауди. В подобном стиле испанского модернизма решен и светильник над обеденным столом. А окружает стол ярко-красный диван с мягчайшими подушками – на нем удобно есть, усевшись по-турецки, взяв тарелку на колени – что она вчера и делала.

На столике – недопитая бутылка красного вина. Вчера вечером Макс не дождался окончания ужина, накинулся на нее прямо на этом диванчике, и это тоже было приятно. Ох, юность, сколь же ты наивна, бодра, нетерпелива и необразованна!..

Вчера, например, выяснилось, что мальчик совсем не разбирается в винах (все норовил «Массандру» купить!), поэтому в супермаркете ей пришлось взять выбор напитка на себя. Кажется, удалось: красное испанское из Риохи, урожая две тысячи первого года, оказалось в меру терпким, бодрящим и ароматным.

Зато готовить ужин Максим стал самолично. Категорически запретил ей вмешиваться. Бедный юноша, он так для нее старался. И ему так шел фартук. Ну что ж, салат из морепродуктов мальчику удался. А до телятины, фаршированной корейкой, они вечером добраться не успели.

По многолетней привычке она заварила себе кофе. День предстоит долгий. Обычный рабочий день, и привычные ожидаются хлопоты: обсуждение нового проекта с креативщиками, переговоры с руководством второго канала, потом деловой ланч с испанскими продюсерами, разбор полетов с редакторской группой – но на душе… На душе все равно – пронзительное предощущение счастья.

Когда-то, лет тридцать назад, когда она была девочкой, это ощущение посещало ее едва ли не каждодневно. Особенно летом, в каникулы.

Лиля всякое утро просыпалась с предчувствием необыкновенных радостных открытий – и они не заставляли себя ждать. И днем, что следовал после многообещающего пробуждения, она находила земляничную поляну. Или обучалась прыгать рыбкой с пристани в реку. Или пугала в подвале скелетом девчонок (то-то визгу было!). Или читала книжку про капитана Блада и его возлюбленную Арабеллу Бишоп.

А однажды на мостках над озером какой-то ужасно взрослый парень – наверное, даже шестнадцатилетний! – мимоходом взял ее за плечи и отодвинул в сторону, чтобы пройти. Она на всю жизнь запомнила, какое тогда вдруг испытала от прикосновения его сильных рук чувство – незнакомое, знобкое, восхитительное… Первый, можно сказать, сексуальный опыт – хотя тогда, летом – страшно вспомнить! – семидесятого года она еше даже не ведала, как это называется..

Лиля взяла из сумочки косметичку и вместе с недопитой чашечкой кофе пошла в душ. В ванной у Макса – безукоризненная чистота, сверкают фарфор и краны, ждут совершенно свежие полотенца, и даже пузырьки с шампунями-гелями расставлены по ранжиру. И главное – никаких признаков посторонней женщины.

«Спасибо тебе, Максим, что заботишься обо мне. Спасибо, что своей любовью ты снова вернул меня в детство. И если ты будешь вести себя правильно, без ненужной фанаберии, безо лжи, а также лишних растрат своих эмоций на глупых ровесниц, я, конечно же, стану помогать тебе. Я сделаю для твоей карьеры все, что в моих силах. Потому что я совсем не неблагодарная свинка, коей меня многие пытаются представить… И еще: я хочу по-настоящему досадить ему, В.В., своему мужу, который слишком уж много внимания, сил и денег уделяет девчонкам – ровесницам Максима…

Но я тебя победила, В.В.! Я тебя – сделала! Потому что совершенно просто сорока с небольшимлетнему богатому мужику добиться успеха у двадцатилетней девчонки. И совсем другое – когда его ровеснице-супруге удается соблазнить красивого, юного, неглупого парня».

Через полчаса она вошла в спальню совсем другой: уложенной, накрашенной, надушенной, одетой. Макс теперь спал на спине, и он открыл один глаз при ее появлении. Лиля присела на кровать и запечатлела на его щеке сестринский поцелуй. Юноша открыл глаза и сразу же попытался схватить ее, сжать в объятиях, притянуть к себе. Она вскочила.

– Нет-нет, – сказала со смехом, – все было прекрасно, но мне пора бежать. Смотри, чтоб на планерке был как штык. С замком твоим я разберусь, дверь захлопну.

– Подожди!

Он вскочил, здоровенный, голый, красивый, как молодой бог – и опять желающий ее. Нагнал у двери. Она уклонилась от его объятий.

– Пока-пока!

– Слушай, Лиля! Я забыл тебе сказать одну вещь! Страшно важную!

– Ну?

Она уже открыла дверь.

– Мне кажется, что я люблю тебя.

– Это приятно. И мне было очень хорошо с тобой, малыш.

Ее каблучки зацокали по лестнице – изгаженной лестнице окраинного подъезда. В подобных парадных она не бывала уже, кажется, сто лет.

А потом она вырвалась на волю – ярко светило солнце, и деревья шумели под ветром своей молодой зеленью, и пейзаж начала лета примирял даже с мусорными баками и серыми коробками домов.

Теперь бы вспомнить, где находится платная автостоянка, куда они вечером с Максом поставили ее машину.

***

Удивительно, но Валерка в тот день тоже проснулся с радостным чувством. Хотя ровно никаких оснований для счастья не было.

Пробудился он на привычном топчане в каптерке. Спал, как всегда на вахте, в одежде. Чего уж тут хорошего?

Но, может, это многообещающее солнце, заливающее каморку, и безумствующие птицы настраивали на радостный лад?

Он вскочил с топчана и с высоты каптерки оглядел вверенную ему автостоянку. И длинные ряды чистых, блестящих на солнце автомобилей (в основном иностранного производства) тоже внушали оптимизм. Или, как говорит его дочка, позитив.

Валерка взглянул на часы: семь. Уже начался ежеутреннии разъезд клиентов, а вскоре, в восемь, у него с Василичем конец смены. Сменщики придут в семь сорок пять. Надо будет передать им дела. Главным образом, сообщить: сколько чужих, непостоянных тачек они припарковали вчера, сколько каждый из водителей заплатил и в котором часу обещал забрать свой лимузин.

А пока можно сполоснуться под жестяным рукомойником и попить кофейку.

Он выглянул из окна будки и прокричал Василичу, который тихо дремал в теньке на своем стуле у шлагбаума:

– Подъем, Василич! Бум кофе пить!

Кофе они с Василичем выползли пить на солнышко. Дневное светило припекало уже не по-весеннему, а по-летнему, обещая жаркий день.

Василичу сегодня выпала «собачья вахта» – с четырех утра до восьми. От этого он имел лицо жертвенное и кофе прихлебывал с обиженным выражением. Вопросил снисходительно:

– Ну, отоспался, Артист?

На стоянке мужики называли Валеру «Артистом» – оттого, что он имел глупость рассказать им, что в студенческие годы выступал в агитбригаде. Весь Союз с ней объездил. И даже принимал участие в концерте на сцене КДС – Кремлевского Дворца съездов – под сонными очами всего политбюро и лично товарища Брежнева. Проклятая откровенность за банкой пива стоила ему ехидного прозвища.

«Артист! Эй, Артист! Поставь «фолькс» на место двадцать три! «Тойоты» три дня не будет!..»

Что поделать: Артист и Артист. Возможно, это лучше, чем «Василич», который на деле никакой не Васильевич. Просто немолодой уже мужик имел привычку постоянно ссылаться на тестя, коего он безмерно уважал и звал «Василичем»: «Василич то», да «Василич се», да «Василич считает», да «мы с Василичем»…

Нынче мужик с женой развелся, с тестем по отчеству Васильевич больше не встречается. А глупое прозвище – прилипло.

Подходили заспанные утренние клиенты. И Василич, и Артист здоровались с ними с всею вежливостью. На стоянке почти ведь одни иномарки держат. Из русских машин – только новенькие «десятки» и «калины». Те, у кого машины попроще, паркуют их во дворах. «Копейки» и «шестерки» теперь не раздевают, как во времена Валеркиной молодости. И не часто крадут. Да и нет обычно денег у хозяев «копеек», чтобы оплачивать стоянку. Две штуки в месяц – взнос нешуточный. За квартиру платят – и то пока меньше. Поэтому клиенты на стоянке – одни крутые, да крутоватые, да те, кто таковым хочет казаться.

Поэтому Василич с Валеркой перед ними хоть и не лебезили, однако вежливыми были. А те – кто руку пожимал, кто буркал спросонья, кто кивал снисходительно. Некоторые и вовсе рожу отворачивали – обслуживающий персонал в упор не замечали.

Вот Аллочка прошла – девчушка, худенькая как тростинка, ключицы из-под майки торчат. Поздоровалась вежливо – хотя в первые дни пребывания на стоянке рожицу-то воротила. Но после того как Василич с Артистом ее тачку собственноручно десяток раз парковали, она прониклась к ним, рабам авто, снисходительным уважением. Аллочка училась в МГИМО, и папочка ей на восемнадцатилетие подарил (ни много ни мало) «Ауди А4». Машину за тридцать пять тысяч долларов дочке на день рождения – это, пожалуй, слишком.

Валерка бы понял еще – если «Гетц». Или, допустим, «Пежо-206». Впрочем, сам он своей дочурке на совершеннолетие фирменные кроссовки подарил. Большего не мог себе позволить.

«Совсем люди стыд потеряли…» – проворчал вслед Аллочке Василич. Валера понял направление его мыслей. Ведь папочка Аллочки на таможне работает – казенный, значит, государев человек. Но богатство свое выставляет напоказ и ничего не боится: ни милиции, ни налоговой полиции, ни службы внутренней безопасности.

«Ах, хорошо бы, чтоб папашку Аллочкиного упекли, нахапанное конфисковали – и Аллочка, зареванная, станет возить папе в Матросскую Тишину передачки – на автобусике, на автобусике!»

Валерке очень сладкой показалась вдруг эта картина, и он насильно оборвал себя, выкинул из головы злорадно-завистливое мечтание. «Прости нам долги наши…» – мысленно произнес он, адресуясь к Тому, Кто, возможно, Есть. И вслух философски добавил, обращаясь к Василичу: «Да Бог им всем судья…»

А там и сменщики подошли. Сутки кончались.

Быстренько передали дела, и Василич с Артистом пошли в каптерку переодеваться. Облачились в цивильное, поручкались на прощание со сменщиками.

Теперь ему предстояло вернуться домой на автобусе – семь остановок, зато без пересадок. Позавтракать, а там и собираться на основную работу. В двенадцать он договорился сегодня выйти в свою родную проклятущую «Пусконаладку». А что делать, приходится шабашить в двух местах, дочурке образование оплачивать – вуз-то нынче дорог.

И тут изнутри парковки к проходной подкатил сияющий серебристыми боками «Лексус» – из числа непостоянных посетителей стоянки. Валерка его впервые видел – а память на машины у него была знатная. Видимо, Василич парковал тачку ночью, и без него.

«Лексус» тормознул подле четверых охранников – двоих заступающих, уже в спецовках, и двоих уходящих, в гражданке. Тонированное стекло опустилось. Из окна выглянула очень стильная дамочка в дорогих солнечных очках.

Валерке почудилось в ней что-то знакомое. Эти иссиня-черные волосы… Длинные тонкие пальцы, лежащие на руле…

С минуту дама за рулем молча обозревала охранников. Валера даже испугался: а не случилось ли чего за ночь с ее тачилой, и она теперь начинает, эдакими молчаливыми косяками, психологическую на них атаку. Но – нет. Она улыбнулась, а потом сдернула с носа очки и посмотрела ему прямо в глаза.

Внутри у него аж все перевернулось, настолько эта незнакомка была похожа на нее. Тот же необычный, чуть монгольский разрез черных глаз, тот же румянец на бархатной коже, та же шалая полуулыбка на полных губах… Но эта дама не может быть ею! Та была его ровесницей, даже чуть старше – значит, сейчас ей… страшно подумать… А водительнице «Лексуса» лет двадцать семь, от силы двадцать девять. Неужели дочка? Но откуда ее дочка может знать его? Или младшая сестра? Но не было у нее никакой младшей сестры!..

Валерий стоял, остолбенев, и вихрь воспоминаний и предположений проносился в его голове, пока дамочка вдруг не спросила столь знакомым, бесконечно милым голосом с легким хрипловатым хохотком в конце фразы:

– Что, не узнал?

– Это ты??!

Его удивление было безмерно.

– А что, так постарела? – лукаво спросила она.

– Нет… – смешавшись, пробормотал он. – Наоборот… Я понять не мог…

– А ну, полезай в машину! – скомандовала она – как частенько командовала им в ту пору, когда они были вместе.

Теперь мужики-коллеги остолбенели: что может быть общего у этакой фифы с нашим Артистом?!

А тот послушно обогнул капот, открыл дверцу дорогущего лимузина и неловко влез на переднее пассажирское сиденье.

На прощание она сделала стоянщикам ручкой. Медленно поползло вверх тонированное стекло, отделяя Артиста с кралей от всего окружающего мира. Лимузин сорвался с места и вырулил на улицу.

***

Охрана четко знала порядок. Он был настолько отработан за последние пять лет, что работали ребята автоматически как по маслу и почти незаметно постороннему праздному взгляду.

Бронированный «Мерседес» щегольски подъезжал к самым дверям офиса – задние дверцы лимузина оказывались ровно напротив входа.

Один охранник выпрыгивал из джипа сопровождения и нырял в офисный подъезд. Взбегал на второй этаж до кабинета. Проверял путь. Сотрудники и посетители старались не оказываться в тот момент на дороге босса.

Затем охранник, прошедший в кабинет, докладывал по рации: все чисто.

Тогда двое других секьюрити занимали места по обеим сторонам между бронемобилем и подъездом, образуя живой коридор.

Первый из них распахивал перед хозяином дверцу машины. В.В. выскакивал из авто и делал три шага по открытому пространству к спасительному подъезду.

Охрану пришлось усилить и пересесть в бронемобиль, когда пять лет назад В.В. занялся недружественными поглощениями. С тех пор на него организовали два покушения.

Первое люди из безопасности пресекли еще на стадии подготовки. Второе было не слишком организованным, стрелял одиночка, непрофессионал, его взяли… Однако, надо сказать, цоканье пуль по капоту твоего автомобиля – удовольствие не из приятных. Пусть даже лимузин – бронированный.

А все началось, когда он занялся расширением своей деловой империи… Да нет, не империи, какая там империя!.. Небольшого, карликового, можно сказать, бизнес-королевства. Когда принялся скупать разорившиеся, оставшиеся без руля и без ветрил заводики, совхозы, стройки… Когда начал агрессивную игру слияния и поглощения…

Слияния. Поглощения… Шествуя по коридору собственного офиса, В.В. впервые задумался, сколь сексуально звучат эти экономические термины.

Слияние – видимо, союз равноправных партнеров. Когда все по любви. Когда-то – давным-давно! – и не сразу, а года через три после свадьбы, у них с Лилей имело место слияние.

А в последнее время у него чаще случались поглощения. Когда он брал новенькую девчушку лет восемнадцати, и за толику ласки, подкрепленную обещаниями и\или дензнаками, она стелилась перед ним так, как он хотел.

А что тогда на языке любви означает недружественное слияние! Наверное, изнасилование. Причем, как пишут в милицейских протоколах, в особо циничной форме, а также с применением словесных угроз, а то и физического воздействия.

Ничего странного, что именно сегодня в голову В.В. полезли сексуальные ассоциации.

Лилька опять не ночевала дома.

Наверняка не было жены и в ее московской квартире. Он мог бы позвонить и узнать точно, но не хотел унижаться. В конце концов она запросто могла ночевать там – но не в одиночестве.

В.В. скрипнул зубами. Вот шлюха! Как же она ему отплачивает!

Как же она мстит ему за бесконечную череду его девиц!

Ну, да, девчушки. Были они у него. Были, есть и будут. Но они ведь для него ничего не значат! Он берет их просто для поднятия тонуса и статуса, для увеличения количества гормонов радости в крови.

А Лилька-то не девка. Она – это она. Она для него многое значит. И она это знает. И оттого, наверное, выбрала такой изощренный способ мести.

Может быть, ее пора убрать?

– Что вы сказали?

Он и не заметил, что сидит за своим столом в кабинете, а перед ним – его секретарша (естественно, В.В. с ней спал – а как же иначе, все вокруг спят с собственными секретаршами. Ну и что с того, спрашивается?)

Да, хорош же он! Даже не заметил, как последнюю мысль произнес вслух:

– Может, ее пора убрать?

Ну, ничего страшного, что у него эта фраза вырвалась при секретутке. Неплохо получилось. Пусть теперь гадают, кого (или что) босс имел в виду. Может, он Валентину хочет уволить, финансового директора. Или выгнать из Мосгордумы прикормленную депутатшу Пастилкову. Или ему просто инсталляция в виде кактусов и мини-ветряных мельниц, возвышавшаяся в углу кабинета, надоела?

– Нет-нет, – отмахнулся В.В. – Это я о своем. Не бери в голову. Знаешь, найди мне Пылова.

– Простите, кого?

– Подполковника Пылова – ты что, не помнишь? Он сейчас в отставке, но тем лучше.

Старый друг Пылов уже три года как ушел из органов и стал подвизаться на поприще частного сыска.

Рад переменам в своей жизни – до безобразия. Свободы, говорит, больше; бумажной волокиты и не сравнить, насколько меньше. К тому же – никакого начальства и денег полно в сравнении с ментовской зарплатой.

Разумеется, В.В. мог поручить взять в разработку Лилию и своему департаменту безопасности. И они, пожалуй, выполнили бы задание быстрей и эффективней, чем какой-то там частный детектив, пусть в недавнем прошлом и подполковник МВД. Однако сие было неприлично для его статуса. Подобным заданием В.В. себя подставлял и обезоруживал в глазах подчиненных. Босс, поручающий охране следить за собственной женой – есть в этом что-то смешное и даже жалкое. Похожее на скверный анекдот. Пожалуй, весть о такой слежке может разнестись – и над ним смеяться начнут. А руководитель, за спиной которого начинают хихикать, кончается.

Нет уж, пусть щекотливое поручение выполнит человек со стороны. Тем паче такой, не раз проверенный, как Пылов.

К тому же… Неизвестно, какое решение он, В.В., примет по результатам разработки. Может, и в самом деле – убрать ее? Не она первая… Нет человека – нет проблемы, как говаривал усатый вождь, желтоглазый людоед… А что остается делать, если его собственная ревность становится для В.В. проблемой?.. Если поведение родной жены может серьезно скомпрометировать его в глазах друзей и деловых партнеров?.. Что ему, к психоаналитику прикажете идти? Почему бы лучше не избавиться, раз и навсегда, от первоисточника дискомфорта?

Есть и другие варианты. Например, напугать ее с применением физического воздействия – но так, чтобы она больше в сторону чужих мужчин даже смотреть не смела. Даже – на кривого бомжа.

Или – искалечить. Усадить, на фиг, в инвалидную коляску. Кому она тогда будет нужна?

Но это уже совсем другая задача. И, если он даст отмашку, решать ее должны будут другие специалисты, а отнюдь не люди из департамента безопасности. И уж, конечно, не Пылов.

Однако другие специалисты среди знакомых В.В. тоже, конечно, имелись.

***

– Фантастика! Ты?! Я никогда бы не узнал! – все восторгался Валерка, не отрываясь глядя на нее с кожаного сиденья «Лексуса». – Да ты ровесницей моей дочки выглядишь, честное слово!

– А сколько твоей дочери?

– Ох, она совсем невеста. Ей двадцать с небольшим.

Чего греха таить, его восхищение было Лиле приятно.

А ведь Валерка выглядел не моложе, а пожалуй, старше своих сорока с хвостиком лет. Жизнь не пощадила его. В ней уж наверняка не находилось места ни стилистам, ни парикмахерам, ни маникюршам.

Ведя «Лексус», Лиля украдкой рассматривала его.

Джинсики не первой свежести, потертые кроссовочки, залысины, морщины.

Однако глаза – все те же. Молодые, веселые, умные. И, как прежде, смотрят на нее с восхищением.

А ведь он ее, возможно, до сих пор любит, мелькнула мысль.

Валерка – ах, Валерка… Он, пожалуй, был единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила. Ох, как же она его тогда любила!..

– Ты женат? – мимоходом спросила она.

– Уже нет. А ты?

– Я – да.

– Все за ним?

– Да уж, – вздохнула она.

– Ты счастлива? – вдруг выпалил он. Она делано рассмеялась.

– Хорошенький вопрос!..

– Значит, нет.

– С чего ты взял?

– Когда человек действительно счастлив, он не колеблясь отвечает «да».

– Ты все такой же… – покачала она головой.

– Какой?

– Философ.

– И ты все такая же.

Он прямо-таки ел ее глазами.

– Какая?

– Красивая. Соблазнительная.

– Куда тебя подвезти? – спросила она, стремительно меняя направление разговора.

– Мне здесь недалеко. Можешь остановить на любой автобусной остановке, я выйду.

– А где ты живешь?

– На улице Красных Партизан. Отсюда километра три в сторону центра.

– Значит, мне по пути. Я подвезу тебя до дома.

– Может, зайдешь выпить кофе?

– Тогда ты таким не был, – покачала она головой.

– Каким?

– Прытким.

– А что ты потеряла в нашем забытом богом районе?

– Ты что, хочешь узнать, с кем я провела ночь?

– Н-ну… В общем, да.

– А ты знаешь, что подобные вопросы задавать неприлично? Тем более замужним женщинам.

– Пусть неприлично.

– Ох… Я ночевала у подруги, – соврала она.

Он пожял плечами.вроде бы не удовлетворившись ее объяснением, однако не посмел дальше расспрашивать.

– А у тебя дети есть? – поинтересовался он.

– У меня – нет.

– Жаль. Ты много потеряла.

– Какие наши годы, – грустно усмехнулась она.

– А со мной у тебя уже было бы трое детей. Как минимум.

– Ты все такой же, как прежде, – вздохнула она.

– Какой?

– Хвастун. Врун, хвастун, болтун.

– Если ко мне домой, то на следующем перекрестке направо.

– Хорошо.

– Ты давно водишь машину?

– Лет пятнадцать. А ты?

– И я примерно столько же. Только у меня тачка чуть похуже, чем твоя.

– Какая, если не секрет?

– Хочешь узнать, насколько ниже тебя я стою на социальной лестнице? У меня шестера. «Жигули». Можешь, Лилечка, сделать вывод, что ступеней меж нами пролегло много.

– Какое это имеет значение, – мило улыбнулась она, хотя это имело значение, и еще какое.

И тут странная мысль пришла ей в голову… Точнее, она смутно не давала ей покоя с той минуты, как она посадила его в свою машину. И вот теперь выкристаллизовалась и облеклась в точно сформулированную идею… А что, если она – с ним?.. Вот это будет месть!.. Вот тогда В.В., как узнает – а он обязательно всегда все узнает – точно от ревности с ума сойдет… Это вам не какой-нибудь мальчишка-опеоатор Макс… Вот это будет изощренно!.. Ядовитый кинжал, устремленный В.В. точно в сердце!..

Но, разумеется, не сейчас… Пока мужик совершенно не готов на роль героя-любовника… Для начала над ее нежданным пассажиром надо поработать… Одеть – причесать – откормить… Ну, это ерунда, делается на раз… Главное – другое. Чтобы быть достойным ее и чтобы В.В. стало по.-настоящему больно, следует, прежде всего, чтобы Валерка вновь добился успеха… Чтобы его лицо оказалось на виду, а имя на слуху… И вот тогда…

Что ж, идея хорошая… Тем более что делать человека успешным – ее профессия…

– Что? – переспросила она.

Он о чем-то осведомлялся, а она, увлеченная рулежкой и своими мыслями, прослушала.

– Кем ты работаешь, спрашиваю?

Она лукаво глянула на пассажира.

– А с чего ты взял, что я работаю? Может, я просто жена богатого мужа? А ведь В.В. богат, ты знаешь.

Он серьезно покачал головой.

– Ты не такая.

– А какая?

– Просто жены богатых мужей – кислые и вялые. А ты – бодрая и деятельная. И собранная. И красивая.

Она рассмеялась.

– Спасибо на добром слове. Ты – прав. Я и в самом деле работаю.

– Кем же?

– Я – продюсер. Точнее, генеральный продюсер.

– О-о! В кино?

В его глазах, впервые за все время разговора, мелькнул огонек зависти. Она покачала головой.

– На телевидении. Хотя и в кино – тоже. И немного в театре и на эстраде.

– И что ты снимаешь? «Фабрику звезд»? Или шоу Степаненко и Петросяна?

– Ну, зачем же меня обижать?.. Помнишь, как ты говорил – артиста обидеть всякий может?

– Говорил, – кивнул он. – Да только продюсер не артист.

– Думаешь? – усмехнулась она.

– Ага.

– Продюсер стоит на сто ступенек выше, чем артист. Артисты в моей приемной часами сидят, если мне надо.

Она почувствовала себя отчасти уязвленной.

– Именно продюсер решает, кто у него будет артистом. Кто – оператором, кто – сценаристом, кто – режиссером. А кто – выйдет в звезды.

– Да ты, я гляжу, птица высокого полета. Она усмехнулась.

– Еще бы.

– И все-таки, какие передачи ты делаешь?

– Например, «Три шага до миллиона». Слыхал о такой?

– Да уж, слыхал…

– Ну, еще бы не слышать! Лидер рейтингов в последнем сезоне!

– Стоп! Вот он, мой подъезд!

Она тормознула. Дом, в котором он жил, был типичной унылой окраинной коробкой: серая девятиэтажка с маленькими окнами и низкими потолками.

Ужас.

– Хочешь, я тебя на свою передачу приглашу?

– А что я там буду делать?

– Выигрывать миллион. Он, честняга, прищурился.

– Значит, ты сама решаешь, кто там у вас выиграет?

– Нет, – покачала она головой. – У нас игра честная. Просто я вижу, что ты можешь выиграть.

– Так-таки и могу?

– Да. Потенциал у тебя хороший. Ты эрудирован, артистичен, собран, с очень хорошей реакцией… Но я, конечно, гарантий не даю. Можешь и не выиграть – если дурака на съемке будешь валять…

– Я подумаю над вашим щедрым предложением, сеньора.

– Ты посмотри на него! Смоктуновский! Меньшиков! Он, видишь ли, подумает!.. Вот тебе моя визитка. Здесь телефон – прямой, мобильный. Звони в любое время. Я скажу тебе, когда съемка.

По его глазам она поняла: нет, не позвонит. Гордый.

Дурак. Лопух. Лох.

– Дай мне свой номер, – попросила она.

– Что, сама будешь звонить?

– А почему нет?

– Пожалуйста. Запиши.

– Я запомню.

– У меня мобильников нет. Только домашний. 388-… -… Да ты все равно забудешь.

– Я никогда ничего не забываю.

Он грустно усмехнулся.

– Меня ж вот забыла.

– Ты думаешь? – спросила она настолько серьезно и проникновенно, что у него вдруг защемило сердце.

И ему показалось, что они вот-вот поцелуются, как бывало тысячи раз.

Но этого, конечно, не случилось.

Наши дни

В кабинете заведующего реанимационным отделением Института скорой и неотложной помощи Лилю ждали сразу три человека. Одного она знала: заведующий отделением Павел Петрович Бычков, доктор медицинских наук. Двое других были ей незнакомы: моложавый красавец лет тридцати пяти и мощная девушка с румянцем во всю щеку и двумя несерьезными косичками.

Завотделением, что было для него нехарактерно, встал при появлении Лили. Поднялись со своих посетительских мест и двое незнакомцев.

– Вот тут товарищи, – промолвил Бычков, глядя в сторону, – желают с вами поговорить, уважаемая Лилия, э-э… – Стало очевидно, что он забыл Лилино отчество. – И поэтому я вас оставлю на… полчаса вам хватит? – обратился он к красавцу.

Тот кивнул.

– Значит, на полчасика… Располагайтесь.

И завотделением, словно ошпаренный, выскочил из своего же собственного кабинета.

– Разрешите представиться, – сказал сухощавый красавец, – Я подполковник Петренко.

И он сунул под нос Лилии красные корочки. Глаз выхватил: «Федеральная Служба Безопасности… Петренко … подполковник…»

– А это, – кивнул полковник в сторону мощной левахи, – старший лейтенант Варвара Кононова. Присаживайтесь.

– Что с Володей? – с ходу, еще не успев усесться, выпалила Лиля.

Подполковник переглянулся с девушкой-тяжеловесом.

– Мы хотели у вас спросить, – ответил он.

– У меня?! Что я-то могу знать?!

– Когда вы видели своего мужа последний раз?

– Я? А какое это имеет значение?

– И все-таки?

Подполковник задавал вопросы участливо, но деваха, сидевшая с ним рядом, прямо-таки буравила Лилю тяжелым взглядом. Лиля решила: лучше не препираться, а отвечать.

– Ну… В тот самый день…

– Где? При каких обстоятельствах? – неожиданно вклинилась девица.

Голос у нее оказался на удивление тонким для столь мощного тела.

– При каких таких обстоятельствах?.. – усмехнулась Лиля. – Утром. В нашем загородном доме. Мы вместе завтракали. Собирались на работу.

– Он рассказывал вам о своих планах?

– Нет.

– Он говорил вам, что собирается в тот день посетить вашего друга Валерия Беклемишева?

– Нет.

– Вы знали, что ему известно, что вы встречаетесь с Беклемишевым?

Все три вопроса подряд, словно из пулемета, задала деваха-Геркулес.

– Нет!.. – Столь же быстро отвечала Лиля. – И все-таки: что с ним случилось? Что случилось с моим мужем? Почему вы – я имею в виду, ваша организация – занимается его исчезновением? Почему не милиция? Что он натворил?

– Я буду с вами откровенен, – вздохнул подполковник и сочувственно глянул на Лилю.

Очевидно, в связке с девицей-тяжелоатлетом он решил играть роль хорошего следователя.

– Мы не знаем, что с ним произошло. И каким образом он исчез из больницы. И почему. Мы вообще очень мало, что знаем. И хотим знать больше.

– Прежде всего о личности вашего мужа, Владимира Васильевича Дроздецкого, – вклинилась дородная девушка.

– И вашего друга, Валерия Беклемишева, – добавил сухощавый подполковник.

– Что вы хотите о них узнать?

– Все с самого начала.

Гости не рассказали Лиле – да и не имели никакого права, – что удостоверения ФСБ являются для них лишь прикрытием. И на самом деле они оба служат в глубоко засекреченной комиссии – организации с чрезвычайными полномочиями, главной задачей которой является выявление, объяснение и противодействие всему таинственному и загадочному, происходящему в нашей жизни, всем тем явлениям, что не могут быть истолкованы с материалистических позиций и среди обывателей называются чудом.

Подполковник Петренко возглавлял в комиссии отдел «О» – оперативный. Варвара Кононова, выпускнииа МГУ, пришла в комиссию три года назад, после дела о загадочных смертях в районе курортного поселка Абрикосовка, когда ее использовали втемную. Многие в отделе были против первой девушки-оперативника. Однако, когда та успешно расследовала загадочные явления, происходившие вокруг молодого писателя Данилова, и раскрыла убийство на базе российской сборной по футболу, Варю стали считать одной из самых перспективных сотрудников.[1]

Сейчас Варя радовалась и гордилась тем, что ей предстоит работать в паре с самим Петренко, и была готова, что называется, рыть землю носом.

– Например, расскажите, – повторила она, вперяясь в глаза Лиле, – как и когда вы познакомились.

– Я познакомилась, – начала Лиля, – с ними обоими одновременно. Случилось это страшно давно, еще в советские времена. В тот день в жизни Володи и Валерия произошло еще одно событие, которое предопределило нашу встречу. Думаю; не случись оно, мы бы, наверно, так никогда и не встретились…

1979 год: кинотеатр «Зарядье»

Кинотеатр «Зарядье» – один из немногих кинозалов в Москве, которому так и не довелось стать синематографом нового, современного образца. Так и не появились в нем удобные мягкие сиденья, подлокотники с подставками для пива и поп-корна, улыбчивые девочки-мальчики в роли контролеров: «Приятного просмотра!» И никогда ему уже не зажить новой жизнью, потому что в две тысяча пятом, заодно с гостиницей «Россия», один из самых престижных залов советских времен стали сносить.

История «Зарядья» была своего рода аллегорией судьбы человека, который не сумел вписаться в новую российскую эпоху. Он не переменился, остался прежним – в костюмчике от «Большевички» и с портфелем из кожзаменителя, а потом и умер. Ушел из жизни, чтобы освободить ровную пустую площадку в расчете на то, что на ней вырастет нечто новое: молодое, яркое, комфортное.

В этот кинотеатр, нисколько не догадываясь ни о своей, ни о его (кинозала) дальнейшей судьбе, вошли в апреле одна тысяча семьдесят девятого года два молодых человека. Два друга, два комсомольца, два советских студента.

Внешне эти двое парней отнюдь не были похожи. Их объединяла только молодость, однако и она выражалась в лицах и фигурах обоих юношей по-разному. Первый из них, по имени Валерий, олицетворял собой тип, воплощенный в советском кинематографе тех лет Олегом Далем, Михаилом Боярским, но, главным образом, Леонидом Филатовым – разумеется, с поправкой на то, что Валера был гораздо моложе. Доминирующей во внешности Валерия была тонкость. Хрупкие и красивые черты лица, узкая кость и длинные нервные пальцы свидетельствовали об утонченной душевной организации. Высокий лоб, живые глаза и щегольские усики (не бритые, заметим в скобках, еще ни разу в жизни) делали молопое лицо особенно похожим на портреты типичных киногероев той поры – конца 70-х.

Второй друг, по имени Володя, пожалуй, не имел в отечественном кинематографе тех лет адекватного олицетворения. Артисты его типажа оказались востребованы на центральные роли значительно позже – по крайней мере, в конце 90-х. Мощный, крепкорукий и широкоплечий, с сильными пальцами, с широким твердоскулым лицом и короткой стрижкой на большом черепе, Владимир напоминал актеров Балуева, Сухорукова, Кравченко – да только никто в те годы и слыхом не слыхивал о подобных артистах и типажах.

Несмотря на потрясающую разность во внешности (да, скажем, забегая вперед, и в характере) у Владимира и Валерия имелось чрезвычайно много общего. Начать с того, что они обучались в одной группа на одном факультете одного института – Московского ордена Ленина имени Кржижановского электротехнического (МЭТИ). Проживали они вместе в комнате общежития в студенческом городке вышеуказанного вуза. Им приходилось ютиться в общаге, поелику оба были провинциалами, прибывшими на учебу из областных центров разной удаленности от Белокаменной: тонкокожий Валерий родом был из города Горький (впоследствии ставшего Нижним Новгородом), а увесистый Владимир – из Омска. И у того, и у другого родители (причем и мать, и отец!) трудились на ниве советской энергетики. Династическими пристрастиями объяснялся и выбор института. Правда, о семье Володи говорить приходилось, увы, в прошедшем времени. За год до его поступления в вуз и мать, и отец погибли. Погибли подурацки: во время турпохода. Ходили вместе на байдарках по норовистой сибирской реке Катунь. На одном из порогов лодка перевернулась. Родителей с силой бросило на камни – ни мама, ни отец не выжили…

Володька о трагедии в своей семье никому не рассказывал. Терпеть не мог, когда его жалели. Знал о его тяжкой судьбе один только Валерка…

Смерть родителей и подтолкнула Володю пойти по их стопам в энергетику. В то время понятие «трудовая династия» или, скажем: «сын продолжает дело отца» были для людей, особенно семнадцатилетних, не пустым звуком.

В советские годы поощрялись всяческие династии. Газеты пестрели заголовками и устойчивыми идиоматическими выражениями на сию тему: «фамильная гордость», «идет династия труда, идет рабочий класс» или ее ратная династия. Совсем редко возникали вдруг репортажи о фамилиях артистических. Практически никогда не писали об инженерских или журналистских династиях. И уж совсем никому не приходило в голову оповещать широкую общественность о наследниках по артистической, режиссерской, партийной или кагэбэшной линии – а ведь в данной среде кастовость была куда прочнее и замкнутей, нежели у лесозаготовителей или литейщиков.

Немудрено, что и Валерий, и Владимир решили последовать по профессиональным стопам своих отцов и матерей. А как могло случиться иначе, если чуть ли не с младенческого возраста они слышали в семье разговоры о «реле», «ка-зэ» [2] или «оперативной частоте». А их родители с гораздо большей охотой (и знанием дела) помогали своим чадам решать задачки по физике и математике, нежели писать сочинение об образе Метелицы в повести А. Фадеева «Разгром» или готовить доклад о национально-освободительной борьбе народов Африки и Латинской Америки. Словом, поступление обоих парней – и Валерия, и Владимира в Московский электротехнический институт было предопределено семейственностью (в самом хорошем смысле данного слова).

Оба без особого труда, и даже без помощи репетиторов, сдали вступительные экзамены, были зачислены – и поселены в одну комнату в общежитии, где впервые и встретились. И с первого же взгляда, с первых же слов, которыми обменялись, почувствовали друг к другу крепкую дружескую тягу.

Комнаты в общежитии МЭТИ были рассчитаны на четверых постояльцев. На этаже имелось два туалета, кухня, постирочная и комната для занятий. Душевая полагалась одна на два этажа. Горячая вода подавалась бесперебойно.

Советская жизнь вообще была до чрезвычайности коммунальной. Гражданин СССР постоянно проживал на виду и вместе с другими людьми. Начиналось все t детского сада, с горшочками в ряд и столиками в шахматном порядке; затем продолжалось в пионерских лагерях; свирепело в армии; пахло щами в коммунальной квартире; гремело в тюрьме…

Причем даже если гражданин являлся счастливым обладателем отдельной квартиры и сумел избежать детского садика, армии и тюрьмы, а в вузе учился в том городе, откуда был родом, и, значит, не проживал в общаге – все равно коллективной жизни ему избежать было трудно. Даже дети и внуки членов Политбюро отдыхали в пионерских лагерях – привилегированных, конечно, где на завтрак подавали черную икру, а гимнастические упражнения выполнялись на персидских коврах – однако в общих палатах. А самые неустроенные студенты ездили на целину или на картошку – где опять-таки кровати стояли в ряд, и тумбочки, и висели опись имущества и распорядок дня…

Когда подданные находятся на виду друг у друга, за ними легче следить, их легче контролировать. Ими проще управлять. Собственно, функции наблюдения и контроля друг за другом во многом брали на себя сами подданные.

В коммунальной квартире сложно устраивать антиправительственные толковища; в казарме не послушаешь «Голос Свободы», в комнате общаги трудно сочинить памфлет или сатиру на власть.

И первый шаг к развалу социализма, думается, был сделан не тогда, когда вдруг объявили гласность. И не в тот момент, когда разрешили устраивать выборы директоров предприятий. Первый удар, приведший к краху социалистического общественного строя, Советского Союза и лагеря братских стран, произошел, когда партия вдруг провозгласила (в одна тысяча девятьсот восемьдесят шестом году) совершенно безумную, невыполнимую и самоубийственную цель: обеспечить к 2001 году каждую советскую семью отдельной квартирой или домом.

Впервые властители СССР объявляли, что житье гуртом ненормально. Впервые они ставили цель покончить с соборностью личной жизни. Впервые брали курс на приоритет собственного и индивидуального, обещали гражданину одному лишь ему принадлежащую ванную, собственный туалет, индивидуальную кухню. Это было со стороны партии ошибкой, похожей на суицид. Человек, задумавшийся о личном толчке или собственной ванной, начинал думать дальше. И невзначай задумывался о своей собственной земле, личном предприятии и о работе, не зависимой от главков, парткомов и министерств.

Впрочем, в то время, когда встретились Валерий и Владимир, 86-й, а тем более 2001-й представлялись необозримейшей далью. Никто не думал ни о каких переменах (популярный анекдот того времени: «Что будет в две тысяча первом году? – Тридцатый съезд КПСС»). И в общих чертах жизнь вчерашних школьников, абитуриентов, а теперь и студентов Валерия и Владимира, в сущности, была расписана.

Через пять лет оба они закончат вуз. Если повезет и удастся зацепиться за столицу, станут получать по 120 рублей в аспирантуре или каком-нибудь московском НИИ или КБ. Если придется возвращаться в провинцию – что ж, огорчительно, зато приедут парни в родные города, да и получать на производстве будут побольше. А затем начнут тихий, но уверенный карьерный рост и к 40 годам достигнут вожделенной советской триады: квартира – дача – машина. А в профессиональном плане – начальственной должности на уровне, возможно, главного инженера НИИ, КБ или энергосистемы; кандидатской степени; членства в партии и регулярных выездов за границу – иной раз и в капиталистические страны.

Впрочем, столь конкретные жизненные планы роились тогда лишь в голове практичного Владимира. Романтический Валерий ни о чем таком не загадывал, только испытывал чувство щенячьего восторга оттого, что поступил в вуз; от Москвы и от будущей самостоятельной жизни. И грядущее ему являлось в виде светящейся дороги, устремленной, во всполохах каких-то фейерверков, вдаль и вверх. И вот они впервые встретились.

– Валера, – протянул руку первый.

– Владимир, – представился другой.

– Прислан сюда волею пославшего мя коменданта на постоянное место жительства, – ерничал тонкий красавчик Валерий.

– Занимаем места согласно купленным билетам, – усмехнулся практичный Владимир. – Поскольку мы с тобой пришли первыми, будет справедливо, если мы выберем лучшие койки. У окна.

Он плюхнулся со своим брезентовым рюкзаком на такую койку. Пружины ухнули и растянулись до пола.

– Похоже, койка эксплуатировалась в мощном режиме, – заметил юноша. – Странно, почему на одеяле нет пугающей надписи «НОГИ».

Валерий заржал. Он оценил и незатейливый юмор товарища, и его владение материалом: «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» в ту пору обязан был знать и виртуозно использовать каждый уважающий себя юноша.

Так, в конце августа 76-го, началась их дружба.

Разумеется, согласно реестру, кроме Валерия с Владимиром, в комнату 109 шестого корпуса общаги явились проживать еще двое парней. Однако те проигрывали сотни очков двум «В» в остроумии и жизнелюбии. Косноязычные бабники, выпивохи и гуляки (один из Талдома, другой из Бугуруслана) не стали для В. и В. друзьями. Дорогу в близлежащие пивные и к доступным девкам из текстильного общежития оба насильных соседа проложили раньше и посещали куда чаще, чем тропу в институт и к культурным очагам столицы. В итоге первый сосед был отчислен после первой же сессии; второй – после первого курса.

И наши юноши использовали всю свою хитрость и появившиеся связи, чтобы комендант никого больше не подселил на освободившиеся места. Валерка действовал обаянием. Вован – через знакомства, завязанные им в комсомольском бюро и в студсовете. Когда же им все-таки прислали на подселение вьетнамца, Валерий предложил, а Владимир осуществил жестокую шутку.

В первый же день без пяти шесть утра Вова сдернул с представителя братской азиатской державы байковое одеяло.

Валера уже стоял в трусах и майке, вытянувшись по стойке «смирно». Он изо всех сил сдерживал смех. Его лицо выражало почтение и даже скорбь.

Ровно в шесть ноль-ноль из репродуктора грянул советский гимн. Вова, в доступных выражениях, втолковал вьетнамцу, что, дескать, в Советской стране положено встречать день хоровым исполнением государственного гимна. Испуганный вьетнамец также вытянулся по стойке «смирно».

Валерий и Владимир ладно спели гимн, развернув плечи и топорща грудь. Подселенец, не знающий слов, пытался подскуливать мелодии, льющейся из репродуктора.

В ту пору гимн Советского Союза исполнялся по первой программе радио дважды в сутки: в шесть ноль-ноль и двадцать четыре ноль-ноль. Им начинались и заканчивались все передачи.

Весь день, до вечерней поверки, гость из города Хо Ши Мина зубрил слова госгимна.

В двенадцать ночи повторилась процедура совместного пения.

А в шесть утра следующего дня жестокий Володя уже снова срывал со щуплого азиата одеяло.

Так продолжалось ровно десять дней, без перерывов на субботы и воскресенья. Затем вьетнамец исчез. Слава богу, ему достало ума не выяснять по официальным каналам, действительно ли советским товарищам положено два раза в сутки хором исполнять свой гимн. Видимо, юноша, прибывший в Москву из точки планеты, еще недавно бывшей «горячей», узнал правду из собственных, неофициальных вьетнамских каналов. А узнав, не пошел заявлять на Владимира с Валерой. Хотя, если бы настучал – поняли парни уже задним числом, – не миновать бы им, пожалуй, крупных неприятностей. Из института их, пожалуй, все-таки не вышибли бы – но строгий выговор по комсомольской линии (и лишение стипендии по линии административной) студенты получили бы как нечего делать.

И с поры изгнания вьетнамца – то есть с начала второго курса – Владимир и Валерий стали проживать вдвоем.

Они понимали друг друга с полуслова: не раз один помогал товарищу решать контрольные по физике и матанализу, а второй – делать чертежи на инженерной графике и писать рефераты по истории КПСС и марксистско-ленинской философии. В. и В. вместе появлялись на вечеринках: в комнатах обшаги, на квартирах однокурсников, чьи родители неосторожно уезжали на курорт, в Измайловском и Лефортовском парках. Вместе посещали пивные бары – там за высокими столиками, уставленными пузатыми кружками, тарелочками с посыпанными солью сушками, мелкими креветками и бутербродами с килькой – решались философские проблемы, обсуждались литературные новинки и декламировались стихи. Порой там же рассказывали друг другу о любовных победах, демонстрировали украдкой под столом порнографические журналы и соревновались на скорость и количество выпитого пива. В отличие от многих однокурсников, Валерий с Владимиром не злоупотребляли визитами на Солдатку и Ухтомку (так именовались в народе два близлежащих пивных бара), а также портвейнами «Кавказ» и «Три семерки». Гораздо чаще они посещали театры, концертные залы, художественные галереи и, на худой конец, кинотеатры столицы. В данных культурных визитах заводилой был, как ни странно, не художественно одаренный Валерий, а практический Володя. «Будем ли мы жить в столице дальше – неизвестно; загонят тебя в Коми-Пермяцкий автономный округ, где один клуб, заплеванный семечками, на триста пятьдесят квадратных километров – вспомнишь тогда и «Таганку», и «Современник», и Концертный зал имени Чайковского!..» – «И Малый театр с Театром Гоголя?» – язвительно улыбался Валерий. (Театры Малый, Гоголя и Пушкина являлись тогда символом полной художественной безнадеги) – «И их, бедолага, вспомнишь!»

Благодаря бешеной энергии неукротимого Володи они вдвоем посмотрели практически все спектакли «Таганки»: и «Антимиры», и «Послушайте!», и «Товарищ, верь!» – почти весь репертуар, за исключением только «Гамлета» и «Мастера и Маргариты», куда нельзя было просто словить у входа лишний билетик, а следовало разориться на дикую сумму: червонец, а то и четвертной. Но все равно живого Высоцкого неоднократно видели, не говоря уже о других полуподпольных звездах вроде Золотухина и Филатова.

В «Вахтангове» друзья созерцали очередную версию «Принцессы Турандот» с вечно молодыми Лановым и Борисовой. В Театре имени Ленинского комсомола смотрели «Тиля», а также единственный спектакль, поставленный самим Тарковским, – «Гамлет», с участием Тереховой, Солоницына и Гринько.

А за каждым более-менее стоящим фильмом готовы были (опять же по команде Володи) отправиться на единственный сеанс куда угодно: хоть в «Стрелу», хоть в «Факел», хоть в «Фитиль». Дважды посмотрели «Солярис», когда он пошел вторично. А потом Володя – Валера отказался – ходил на него еще несколько раз. Все пытался разобраться, в чем там смысл, пока Валерка не сказал ему, довольно грубо: «Хватит! Нет там смысла, второго дна! Надо просто сидеть и смотреть. И наслаждаться, если тебе в жилу пошло. И плеваться – если нет!»

Володька послушался – он вообще (замечал Валерий) прислушивался к его мнению, особенно касательно произведений литературы и искусства – и больше на «Солярис» не ходил, тем более тот уже не показывали. Зато каким-то чудом узнал, что в ДК авиационного института привезут «Зеркало», и предпринял экстраординарные усилия, чтобы добыть пригласительный – на два лица, разумеется. «Зеркало» бедного парня перепахало настолько, что среди ночи он разбудил товарища и вдохновенно спросил: «Знаешь, о чем я мечтаю?» – «Ну?!» – хриплым со сна голосом ответствовал Валерий. Вдохновенный крепкоторсый Володя в семейных трусах, озаряемый лунным светом, – это было зрелище для богов. «Я мечтаю, – молвил Владимир, – что у меня будет собственный кинотеатр, и я стану смотреть это «Зеркало» когда захочу – и столько раз, сколько захочу».

Поразительно, насколько легко и непринужденно со временем осуществилась эта мечта – впрочем, как и любая мечта, связанная с научно-техническим прогрессом. Уже в 86-м у Володи появился видик, а вскоре – копия «Зеркала». Сейчас у него огромнейший домашний кинотеатр со «звуком отовсюду» из колонок «Bang & Olufsen», и «нулевая», на Западе выпущенная копия «Зеркала», – как и всех других фильмов, за которыми он гонялся по Москве в те студенческие годы. Однако смотрел он «Зеркало» лишь единожды – когда настроение было самым поганым, и от просмотра фильма, любимого в юности, стало только хуже…

А тогда, в апреле 79-го, откосив от послеобеденных лекций по ТОЭ [3] и политэкономии социализма, друзья решили совершить очередной свой культпоход. Они тщательно проштудировали всю киноафишу, наляпанную клейстером на стенде на углу Красноказарменной и Госпитального Вала – и не обнаружили ровным счетом ничего достойного. «Пошли в „Зарядье“, – предложил Валерка. „А что там идет?“ – „Советское г…но какое-то. Про врачей. Зато Мягков играет“.

«За неимением Мастроянни идем на Мягкова, – скептически откликнулся Володька. – Ну, ладно, похиляли».

На троллейбусе двадцать четвертого маршрута они доехали до станции «Лермонтовская», а оттуда, с одной пересадкой на «Кировской», прибыли на «Площадь Ногина». Потом друзья прошли мимо стены Китай-города, мимо вестибюля гостиницы «Россия», которая возвышалась своим стеклом и бетоном, словно символизируя величие партии и страны, – парни знали, что именно здесь останавливались во время съездов КПСС депутаты; именно сюда селились высокопоставленные провинциальные командировочные, а также как досадное недоразумение богатые гости из закавказских и среднеазиатских республик. Здесь, к примеру, дважды останавливался Валеркин отец, когда приезжал в столицу в министерство – все ж таки он служил, не хухры-мухры, замом главного инженером «Горькийэнерго», и «Россия» ему полагалась по статусу (Валерка втихаря этим гордился).

В Синем зале «Зарядья» желающих посмотреть фильм практически не наблюдалось – что вы хотите: рабочий день, присутственные часы, а идет советская полупроизводственная, полулюбовная драма.

– Позвольте угостить вас этим кино, товарисч, – сказал в кассах Валера. – Мне как раз предки прислали вчера ежемесячный пенсион.

– Как вам будет угодно, товарисч, – столь же шутейно отвечал Володя, – большое вам русское мерси.

Валерка протянул в окошко кассы пятьдесят копеек мелочью, и кассирша с помощью линейки оторвала от билетной книжки два узких синеватых билетика.

Двое друзей отправились в холл. До начала сеанса оставалось двадцать пять минут.

Толстая контролерша оторвала корешки. Юноши прошли в вестибюль.

Кинотеатр «Зарядье» по сути своей был таким же, как и сотня других синематографов столицы, – и как миллионы советских, от горячей Кушки до приморской Клайпеды. Буфетная стойка; несколько столов со стульями; по стенам – портреты артистов советского кино, с непременным присутствием Вячеслава Тихонова, Александра Демьяненко, Натальи Фатеевой и Нонны Мордюковой; обслуживающий персонал – как правило, в виде толстых, золотозубых, пергидрольных тетенек неопределенного возраста. Однако в неофициальной столичной табели о рангах «Зарядье» шло непосредственно следом за двумя державными, фестивальными: «Россией» на Пушкинской и «Октябрем» на проспекте Калинина. И центровое положение синема обязывало к легким дизайнерским изыскам. Стены вестибюля были оправлены в деревянные панели, крытые коричневым лаком. На кашпо хирели цветы. Многоэтажные люстры сверкали хрусталем.

И, наконец, в здешнем буфете продавалось пиво!

– О! – сказал Валерка при виде «Жигулевского» за тридцать восемь копеек бутылка.

– Ого! – ответил Владимир.

– Разрешите угостить вас, сэр?

Ваша доброта не имеет границ, сэр. Но я, пожалуй, откажусь от вашей милости, и, напротив, сам готов угостить вас. Сэр.

– О, как вы великодушны!..

– Да, сэр!.. Я хоть не получаю денежное вспомоществование от парентсов, однако не будем забывать, сэр, что родной вуз платит мне ежемесячную стипендию.

– Смею отметить, что наша альма-матер не обделяет своей финансовой благосклонностью и меня, сэр.

– Однако я получаю, в отличие от вас, достопочтенный сэр, не простую, а повышенную стипендию. Сэр!..

При виде пива – скучающе ждущего, пока его купят, пива, за которым не требовалось организовывать экспедиции и выстаивать очереди, молодые люди испытали приступ воодушевления. Всплеск настроения немедленно отразился в дурашливом трепе. Тетечка, стоящая за буфетной стойкой, с благосклонной снисходительностью слушала шутейные препирательства двух юнцов – пока ей не надоело и она не гаркнула:

– Так! Я не пОняла! Вы заказывать будете?

Буфетчица – с двумя золотыми зубами, в несвежем халате, с бюстом, возлежащим на животе, – выглядела натуральной теткой. Между тем, если присмотреться, ей и тридцати еще не исполнилось.

Тогда девятнадцатилетние Володя и Валерий еще не обращали внимания и не задумывались над тем, сколь быстро советские женщины переходят из категории милых, привлекательных зазывных девчонок в разряд теток: усталых, никому (даже себе) не интересных, асексуальных.

Володьке примерно в те времена рассказали один анекдот. Он ему очень понравился, и Вова его запомнил. Его он пересказывал сначала своим; затем, когда началась перестройка, – в обществе деловых партнеров; а потом, как только у него завертелся бизнес с западниками, – и им тоже. И во всех аудиториях история имела неизменный успех. На Западе она органично дополняла Володин имидж: молодой российский бизнесмен готов легко и мягко, без надрыва, посмеяться над проблемами своей родины.

Итак (рассказывал Володя), советская tetka тащится с работы домой. В одной руке у нее авоська с колбасой, пакетом молока, хлебом и прочим провиантом. В другой – рулончики туалетной бумаги, нанизанные на бечевку. И вдруг в подъезде ее встречает эксгибиционист. Он распахивает свой плащ и демонстрирует голое тело. Женщина смотрит на него и ахает:

– Ах ты, батюшки!.. Я же яйца забыла купить!..

В конце 80-х, в эпоху первых совместных предприятий, Володя с постоянным успехом рассказывал сей анекдот своим итальянским партнерам.

В ту же пору, впервые по-настоящему попав на Запад – с деньгами и без парткомовских надзирателей – Владимир сделал для себя открытие: чем отличаются российские женщины от заграничных. Дело заключалось не только в холености, одежде и общей раскованности. Володя заметил те взгляды, что бросали на него и украдкой, а чаще даже в открытую, заграничные дамочки и сорока, и пятидесяти, и – что совсем уж возмутительно – даже шестидесяти лет. В их глазах горел игривый огонек неприкрытого желания и готовности к роману. Для западных женщин жизнь, казалось, только начиналась в сороковник, и они любили себя, были подтянутыми (во всех смыслах этого слова) и – готовыми к любви.

Справедливости ради следует сказать: чем дальше Россия продвигалась к капитализму, тем больше по-западному ухоженных дамочек появлялось на столичных улицах и в кафе. Однако – тяжкое наследие прошлого! – даже они полагали малоприличным после известного возраста рассылать по сторонам сексуальные мэссиджи, словно не до конца доверяя самим себе и своей привлекательности.

Но до обновленных русских женщин бальзаковского возраста должно пройти еще как минимум двадцать лет, а пока Володя протянул буфетчице желтоватый новенький рубль и блестящий пятиалтынный и попытался скомандовать:

– Три пива, два чистых стакана. Пиво – открыть, стаканы протереть салфеточкой.

Но не на ту нарвался. Советским общепитом не покомандуешь – даже если ты девятнадцатилетний красавец.

– Ща, разбежалась, – лениво откликнулась продавщица и выставила на стол три бутылки зеленоватого стекла.

Чпок, чпок, чпок! – быстро и профессионально откупорила пиво служительница прилавка. По эротично изогнутому боку одной из бутылок неторопливо потекла пенистая струя.

– Стаканы сами возьмете, – кивнула пивная фея на поднос с перевернутыми гранеными стаканами и швырнула в корытце для денег мокрую копейку сдачи.

– Зачем ты три бутыльмента взял? – спросил у Володи приятель, когда они отвалили от прилавка.

– Не мог удержаться, – честно ответил Владимир. – Стока пива, и никакой очередюги.

– Может, по рублю, и в школу не пойдем? – потирая ручки, предложил Валерка. – То есть, ну его, это кино с Мягковым? Здесь посидим.

Его артистичная натура редко когда могла устоять перед возможностью выпить.

Володя нахмурился и коротко бросил:

– Нет.

– Чего это ты?

– Выпьем и пойдем в кино – у нас получится культпоход и духовный рост. А без просмотра – рядовая пьянка.

– А если фильм – полная параша?

– Так не бывает, – сосредоточенно покачал своей большой головой Володя. – Даже в самом плохом кино есть хорошие эпизоды. Они потом греют душу и свидетельствуют, что фильма была снята не зря.

Валерка искоса глянул на друга: не надсмехается ли он сейчас. Нисколько. Володя был как никогда серьезен.

– Ну, ты сказал. Во, кинокритик!.. – с неподдельным восхищением выдохнул Валерка. – Капралов прям, блин! Искусствовед в штатском!

– Ладно, давай допивать. Уже третий звонок.

– Журнал пропустим. Все равно в «Зарядье» «Фитиля» не может быть. Слишком близко к Мавзолею. Только «Новости дня».

– Ну почему?! – заспорил Валерка. – Я «Фитиль» даже в «России» видел. Причем два раза.

– Ты давай пей, а не разглагольствуй, – нахмурился практичный Володя. – Еще надо успеть отлить.

И он приник к пенистой влаге, в несколько глотков опорожняя граненый стакан.

Идея войти в кинозал с недопитой бутылкой даже не приходила друзьям в голову. А если б и взбрела – их ни за какие коврижки не пустили бы внутрь надзирательницы. Жизнь в те годы была организована строго: пиво пьют в буфете. В кинозале смотрят фильм. Сочетать два данных развлечения категорически воспрещалось.

Итак, друзья спешно допили пиво и, проманкировав киножурналом, отправились в зал.

Они вошли, когда из динамиков доносились последние духоподъемные аккорды «Новостей дня».

– Ну, я же говорил, – удовлетворенно молвил Володя, – никакого «Фитиля» в «Зарядье» быть не может.

Зажегся тусклый свет. Зал оказался заполнен едва на четверть. Друзья, невзирая на места, указанные в билете, заняли наиболее удобные кресла: не слишком близко к экрану, но и не далеко. Ну, и конечно, чтобы перед их глазами не маячили ничьи головы.

С демонстрации советских символов – «Рабочего и колхозницы» и Спасской башни – начался фильм.

Впоследствии, вспоминая ту ленту, Валерка не мог припомнить ничего, кроме проходов врачей по коридорам больницы (кино было про доктора средних лет): киношные эскулапы, курам на смех, расхаживали в белых халатах, накинутых на плечи. Между тем даже столь далекие от медицины товарищи, как два «Вэ», понимали, что сие – «случай так называемого вранья». Доктора – не посетители, они свою спецодежду на себя надевают. А еще остался в памяти эпизод, как двое влюбленных приезжают на чужую дачу, им стелят на чердаке, и хорошенькая героиня ловит раскачивающуюся лампочку без абажура и выкручивает ее из патрона. Имелся в той сцене скрытый эротизм – а иного, неприкрытого, в советском кино и быть не могло; до появления первой ленты с обнаженкой в постели («Экипажа») оставался еще год. (И лет восемь – до первого осторожного показа полового акта в «Маленькой Вере».)

Однако не исключалось, что «скрытый эротизм» лишь почудился девятнадцатилетним гиперсексуальным юношам.

Словом, как и предсказывал Володя, одна-две запомнившиеся сцены – для кино средней руки уже хорошо.

Зато о том, что случилось непосредственно сразу после того, как на экране появился титр «Конец фильма», Валерка будет вспоминать всю свою жизнь. Итак, мелькнул финальный титр, сдобренный еще чудным для наших краев значком копирайта, зажегся сумрачный свет, и публика не спеша побрела к выходу. Друзья остались сидеть: оба они терпеть не могли толчею любого рода и потому из залов – киноконцертных и театральных – предпочитали выходить последними.

Когда остатние зрители неспешно вытекали из амфитеатра, Володя ткнул Валерия локтем: пошли, мол. Они побрели по ряду.

– Что за лажа! – припечатал только что просмотренную ленту Валерка.

– Чепуха на постном масле, – согласился Володя.

– Не-ет, – заявил склонный к парадоксам друг, – это чепуха не на постном, а на чистом машинном масле.

И вдруг Валера заметил валяющийся под ногами кошелек. Нет, скорее даже не кошелек, а портмоне: здоровенный лопатник тонкой кожи, отделанный разноцветными узорами. Подобные привозили обычно в столицу из прибалтийских республик, и стоили они изрядную сумму: от десяти до пятнадцати рублей.

Валерка немедленно поднял находку. (В те времена еще никто не слыхивал о мошенничестве с подбрасыванием лоху крупной суммы денег и последующим криминальным дележом, в результате которого жертва лишалась не только счастливо обретенных, но и собственных наличных.) Поэтому безо всякой боязни юноша раскрыл портмоне – и у него зарябило в глазах. В кошельке сиреневела стопка двадцатипятирублевок, отдельно лежала пачка алых червонцев. Целое состояние – не только для студентов, а и для любого советского человека (если он, конечно, не торгаш-ворюга и не секретный академик). Через плечо замешкавшегося друга на содержимое бумажника смотрел Володя.

И в этот миг, совершенно неожиданно для Володи, Валерка закрыл кошелек и гаркнул на весь кинотеатр своим хорошо поставленным баритоном:

– Товарищи! Кто потерял кошелек?!

Последние кинозрители, вытекавшие на улицу, расслышали вопль и заоглядывались. Впрочем, никто не остановился. Зато вздрогнула и насторожилась тетка – служительница кинозала. Ей достало доли секунды, чтобы вскинуться и на крупных рысях броситься к студентам.

– Ты что делаешь?! – прошипел Володя товарищу. Он пребольно пихнул его в спину, вырвал у Валерки портмоне и мгновенно сунул его во внутренний карман своей куртки.

А тут как раз подоспела и кинотеатровая надзирательница.

– Где кошелек? – шаря взглядом, спросила она. – Ты, что ли, мальчик, нашел его? Давай. Если будут искать, я хозяину верну.

– Нет, нет никакого кошелька, – подпихивая друга в спину, молвил Володя. – Это он пошутил.

– Пошутил?! – протянула тетка, и искательная хлопотливость на ее лице сменилась досадой. – Как так пошутил?

– Молча, – грубо и не совсем впопад бросил Володя, протискиваясь мимо контролерши и увлекая за собой безмолвного друга.

Тетка, понимая, что нежданная добыча уплывает, немедля возвысила тон:

– Как так пошутил? Кто ж так шутит-то, а?! Ну-ка, раз нашли кошелек, давайте его сюда! Так положено! Администрация передаст находку куда следует!

Не отвечая, Володя потащил за собой растерянного Валерика (тот, того и гляди, готов был вступить с тетенькой в дискуссию, а то и вовсе отдать ей портмоне). Они побежали вниз по лестнице, а вслед им неслись вопли контролерши, которая от обиды и злобы начала нести уж полную ахинею:

– Я вот щас милицию вызову! Она тебя обыщет, и если чужой кошелек найдет, изымет! А тебя за грабеж посадит! А ну-ка, давай вертайся! Чужое имущество вертай!..

Однако Володя уверенно припустил к выходу – и Валерке ничего не оставалось делать, как на рысях следовать за ним.

Выбежав на залитую весенним солнцем Москворецкую набережную, Владимир быстрым шагом пересек площадку перед кинотеатром и свернул за угол, за бетонную стену, поднимавшуюся к гостинице «Россия». Здесь, в закуте, было тихо. Ни единого человека вокруг, лишь толкались на ветру голые ветви берез – очередного советского символа.

Оглянувшись и убедившись, что за ними нет погони, Володя вытащил из внутреннего кармана чужое портмоне. Затем выхватил оттуда пачку денег.

– Ни фига себе! – воскликнул он.

Такой суммы он в руках никогда не держал. Валерка наверняка тоже.

Спрятав лопатник, Владимир принялся пересчитывать деньги. В кошельке оказалось двадцать двадцатипятирублевок, двенадцать червонцев, ну и по мелочи – пятерки, трехи и рубли. Итого – на общую сумму шестьсот сорок три целковых. Володя спрятал деньги в свой карман, а кошелек зашвырнул за гору ноздреватого снега.

– Живем, брат! – возбужденно проговорил он, хлопая товарища по плечу. – И никто ничего не узнает!.. Гуляем!

Валерка не разделял его радости. Нахмурившись, он молвил:

– А все-таки нехорошо мы с тобой поступили.

– А что надо было делать? – окрысился на него товарищ. – Правда, что? Мегере этой кинотеатровой добычу отдать?!

– Ну, хотя бы. Кошелек же не наш.

– А ты что, думаешь, она б его хозяину вернула?! Думаешь, вернула?!

– А почему нет? – дернул плечом Валерка. – Наверно, отдала бы.

– Ну ты наивняк! – протянул Володя. – Ты эту тетку видел?! Да от нее не то что шести косых – гривенника ржавого никто не дождется!

– Ты что, думаешь, она бы деньги себе забрала? Володя обидно заржал.

– Ты еще спрашиваешь!

Но Валерка продолжал упорствовать:

– А если к ней хозяин бумажника вернется? Хватится – и вернется?

– Ну, и что? Она ему скажет: «Ничего не знаю, ничего не видела, и я, ваше, не я».

– Но теперь-то точно деньги хозяину никто не отдаст, – грустно промолвил Валера.

– И – что? Думаешь, они у него последние? Да этот кошелек – наверняка барыги какого-нибудь. Или лаврушника. Знаешь, сколько их в «России» живет! Да для него шестьсот рублей – мелкая разменная монета. Как для тебя двадцать копеек. Он еще себе наворует тридцать раз по столько.

– Думаешь? – с неуверенной надеждой проговорил Валера.

– А то! Наши люди с шестью косыми в кармане по кино не ходят!.. Ладно, кончай эти мерехлюндии! Отмечать пора. Гулять едем.

– Куда? На Солдатку или на Ухтомку!

– Ну ты спросил! С такими деньжищами – и на Ухтомку!

– А че? – слабо попытался защититься Валерка. – Там наших ребят наверняка полно, угостили бы их.

Ничего, – свысока молвил Володя. – С такой суммой найдется, кого угостить. И друзья сразу появятся.

И Володя целеустремленно зашагал, прямо по остаткам снега и грязюке, к Китайгородскому проезду.

– Ты куда? – бросился вслед за ним Валерка.

– Как куда? На такси – и в ресторан.

– Да ладно, поехали на метро.

– Богатые люди на метро не ездят, – выдал новый афоризм важный Володька и поднял руку, призывая к себе желтую «Волгу» с шашечками – или, на худой конец, «жигуленок» подхалтуривающего частника.

1979 год: ресторан «Пекин»

Итак, друзьям – впервые в их жизни – было все равно, где гулять. Денег хватило бы на любой ресторан. Да с такой суммой можно было бы месяц ежедневно в кабаках ужинать (подсчитал про себя воодушевленный Володя). Да и Валерка развеселился. Его обостренная совесть отчасти успокоилась тем, что дело сделано, снова его не переиграешь, а явной подлости они с Вовкой, кажется, не совершили.

После пятнадцати минут безуспешного голосования на углу Китайгородского проезда и Москворецкой набережной – друзья уже стали подмерзать – возле них тормознул новенький светло-зеленый «жигуленок».

– На площадь Маяковского, будьте любезны, – склонился над окошком Владимир.

Водитель внимательно оглядел его и кивнул:

– Садитесь.

Парни плюхнулись на заднее сиденье.

Машина осторожно отвалила от тротуара. Когда поворачивали направо, шофер искательно молвил:

– Только я вас прошу, ребята: если орудовцы остановят – скажите, что вы мои родственники.

– Зачем? – искренне не понял Валерка.

Он на такси и на частниках ездил не часто.

– Ты что, с луны упал? – прошипел ему в ухо Владимир. – Борьба с нетрудовыми доходами!

И громко спросил водителя:

– Ну, раз мы с вами теперь родственники, скажите, как вас зовут.

– Меня – Виталий Яковлевич, – молвил частник. – А вас?

– Я – Володя, а этот хлыщ, что с луны упал, – Валерка.

– Давайте вы моими племянниками, если что, будете, – предложил шофер.

– Заметано! – хлопнул по коленке Владимир. – Мы приехали из Кемерова, и вы нам показываете красоты столицы нашей Родины. «Посмотрите направо, – вдруг заблажил он тоном экскурсовода, – вы видите впечатляющее здание самой большой гостиницы в СССР – «Россия», с одноименным киноконцертным залом, а также, – он, ухмыляясь, толкнул в бок Валерку, – уютным двухзальным кинотеатром «Зарядье». А дальше перед вами открывается замечательный вид на Красную площадь с Мавзолеем Владимира Ильича Ленина и сердце советской страны – Кремль…»

– Молодец, экскурсовод! – крякнул водитель. – Сам-то не из Москвы?

– Не, я из Омска, – нахмурился Володя. – А с чего вы взяли?

Ему очень не понравилось, что он уже почти три года живет в столице, а в нем чуть не с первого взгляда разоблачили провинциала.

– Да москвичи так, как ты, город свой не знают. И Красная площадь им с Кремлем, извините, до фонаря.

– А-а, – протянул Володя и сделал в уме пометку: «Больше красотами столицы не восторгаться, никакого внимания на них на людях не обращать».

Пока они ехали до площади Маяковского, Володя, готовый сейчас любить весь мир, разговорил частника. Оказалось, что тот военный, майор, дежурит сутки через трое. Машину в начале нынешнего года ему в воинской части выделили. Денег назанимать пришлось. И вот майор в свободное от службы время колесит по Москве, восполняет урон семейному бюджету. Цель поставил: до конца года стоимость «жигуленка» оправдать.

– И как успехи? – спросил заинтересовавшийся Владимир.

– Наверно, сумею, – важно кивнул майор. – Три тыщи я уже с начала года наездил.

Володька снова толкнул Валерку в бок локтем и прошептал ему:

– Во, видал! Да в Москве деньги и впрямь на дороге валяются – только подбирай.

Товарищ поморщился.

Наконец, машина тормознула на площади Маяковского, рядом с рестораном «София». Володя протянул водителю пятерку.

– Да что вы, ребята, – засмущался майор, – у меня сдачи нет.

– Ладно, ладно, сдачи не надо, – покровительственно похлопал шофера по плечу Владимир.

– Да не, ну это много, – растерянно протянул левак.

– Бери, бери, у нас сегодня праздник. Мы с братом в «Спортлото» выиграли.

– Что, серьезно? – немедленно заинтересовался водитель.

– Ага, – кивнул Владимир, вылезая из чистенького, словно только что с конвейера, «жигуленка». – Пять цифр угадали. Наверно, целую тыщу получим.

– Молодцы! – с явной завистью покачал головой шофер. – Тогда ладно. Тогда счастливо. По системе играли или так?..

– Не, первый раз в жизни билет купили, накорябали там чего-то и угадали, – бросил Володя, закрывая дверь. – Счастливо поработать!

Майор молча кивнул, аккуратно пряча пятерку во внутренний карман пиджака. Машина взревела и аккуратно влилась в строй, едущий по улице Горького по направлению к Белорусскому вокзалу.

Владимир по-прежнему пребывал в состоянии восторженности, а Валерка снова стал кукситься.

– Ты че опять нахмурился, племянник из Кемерова? – хлопнул его по плечу товарищ.

– А, может, мы у такого вот честняги кошелек увели…

Все, хватит! – разозлился Владимир. – Ты мне надоел. Я тебя больше уговаривать не буду. И повторять, что честняги с шестью сотнями в кино не ходят, не стану. Давай капусту поделим – поровну, ты не возражаешь, что это будет по-честному? – и делай со своей долей, что хочешь. Хочешь – в Фонд мира ее отправь. А тока настроение мне не порть!

Валера не нашелся, что возразить, и последовал за товарищем. Они перебежали в неположенном месте Пешков-стрит и скорым шагом подошли к ресторану «Пекин». Получивший очередную отповедь Валерка не стал больше нудеть, а покорно шагал за Володей. Через минуту друзья вошли в вестибюль гостиницы и предстали перед бдительным оком швейцара.

Швейцары, эти заслуженные стукачи Советского Союза, передовой отряд взяточников и непущателей, осуществляли в те годы функции, обзываемые сейчас по-иноземному: «дресс-код» и «фейс-контроль». Он смерил молодых людей профессиональным взглядом с ног до головы. Отметил и убогонькие курточки какого-нибудь румынского происхождения, и подпачканные туфли весьма среднего качества (не «Большевичка», конечно, но и далеко не Австрия с ФРГ – скорее всего, производства чехословацкой фабрики «Цебо»). Однако бедра обоих молодых людей облегали настоящие джинсы – а юноша, выкладывающий за простые брюки месячную зарплату старшего инженера, обычно способен оплатить вечер в ресторане.

По части джинсов швейцар в своих оценках оказался прав. Валерий щеголял в «ливайсах», сшитых по лицензии в полубратской Венгрии (батяня привез из турпоездки на Балатон), а Володя купил свои великолепные «супер-райфлы» у известного всей общаге негра-фарцовщика Жоры за сто пятьдесят рублей. Надо ли напоминать, что в те годы джинсы играли примерно ту же роль, что иномарка и пейджер в начале 90-х или сотовый телефон – в конце того же десятилетия? Наличие фирмОвых джинсОв недвусмысленное свидетельство тогда о модности, платежеспособности, и, главное, продвинутое™ их носителя.

Джинсы стали определяющим фактором для того, чтобы швейцар выдал скупую улыбку и даже распахнул перед молодежью тугую дверь: «Прошу!»

Определяющим – но не решающим. Ибо решающим стал явственно излучаемый обеими юношами (особенно первым, плотным, круглоголовым) запах денег. Запах успеха. «Странно, – подумал золотогалунный швейцар. – Вроде бы пареньки самые обычные, совсем не мажоры. Даже, скорее, провинциалы. И время года не то, чтобы студиоз гулял. Это они в сентябре, когда им деньги за ихние стройотряды и шабашки выдают, червонцами швыряются – а сейчас апрель. Может, эти двое нечестным путем свои тугрики заработали? Ну, коли вдруг так, тем более следует их пустить – потому что тогда, в процессе потребления спиртных напитков, юнцы могут проговориться. Пускай слухачи поработают, и, может, на «незаконные валютные операции», или даже на «антисоветскую пропаганду», а то и «измену Родине» накопают».

Далеко не один швейцар – а, пожалуй, вся Москва (за исключением, может, девственных провинциалов – в том числе, как ни грустно, Володи с Валерием) знала, что столики ресторана «Пекин» прослушиваются КГБ. И если в прочих заведениях столицы болтать просто не рекомендовалось, то в «Пекине» не рекомендовалось категорически. Однако, естественно, слухачам – как и комитету в целом – наплевать было на рассказываемые в рестораиии анекдоты про Брежнева. (Разве что если новый услышат. За новый начальство и поощрить могло; рассказывали, это потому, что Леня анекдоты про себя любит и даже, мол, их собирает.) Но немало, ох, немало дел по валютчикам, ярым антисоветчикам, фарцовщикам, фальшивомонетчикам и даже предателям Родины начиналось с неосторожно брякнутой за столиком ресторана фразы. Ляпнул что-нибудь клиент под влиянием коньячно-водочных паров и в результате того, что ее вовремя услыхали органы, попал в оперативную разработку – а там, глядишь, и следствие не за горами, и суд, приговор, Мордовлаг…

Времени не было и шести. Огромный зал с прямоугольными колоннами почти пустовал. Метрдотель указал юношам столик дочти в самом центре величественного помещения.

Лениво прибрела официантка, подала отпечатанное на машинке меню.

– Заказываем по правилу правой руки, – провозгласил воодушевленный Володя.

– Это как? – заинтересовался Валерка.

– Ты че, не знаешь? По правилу левой руки – значит, закрываешь ею названия блюд и смотришь только на цены. И заказываешь, что подешевле. А по правилу правой руки – значит, циферки прикрываешь и требуешь только то, что тебе понравилось.

Пройдет лет пятнадцать, и настанут времена, когда «новые русские» внесут поправку в древние, как наука физика, законы. Они, особенно за границей, станут выбирать блюда и напитки по правилу левой руки, то есть закрывая названия (в коих все равно мало что смыслят), – но при этом будут заказывать не самые дешевые, как встарь, а наиболее дорогие блюда.

– Ну, что ж, закуска, – пробормотал Владимир, завладевший меню. – Мясо по-китайски «Двенадцать стражников». Звучит эффектно. Салат из бамбука. Тоже берем. Салат из морской капусты – неплохо. Определились? Теперь второе. Утка по-пекински. Давно мечтал попробовать утку по-пекински. Ну а пить будем, конечно, армянский коньяк. ВК-КВ – самое то, что заслужили. Ну и, конечно, хлебушек, минеральная вода. Потом отлакируем кофием, а, может, даже зеленым чаем. Да, мы готовы. Девушка!.. – замахал Владимир официантке.

Когда девушка (очередная вариация на тему советской тетки) подошла, он озвучил ей заказ. Официантка старательно записала выбор в книжечку, прониклась его стоимостью, а потом тихо, с материнской заботой спросила парней:

– Ребят, а у вас деньжат рассчитаться хватит?

– Не волнуйся, красавица, – отмахнулся окончательно вошедший в роль купчины Володя. – И на чай тебе останется, если будешь поживей поворачиваться и глупых вопросов не задавать.

И вскоре на стол явился коньяк и две бутылки нарзана. Официантка, воодушевленная поведением юного кутилы, даже разлила коньячок по рюмочкам.

– Ну, за победу, за нашу победу, – провозгласил Владимир и лихо опрокинул сосуд. Его друг последовал примеру. Коньяк необыкновенно мягко оросил гортань, пищевод и желудок. Растекся по телу, поднялся вверх и теплой волной тюкнул в мозг.

Вечер необыкновенной находки рисковал обратиться в банальную пьянку.

Но не превратился.

А все потому, что неподалеку от Вовы с Валерой приземлилась в пустынном зале любопытная троица. Ее составляли: мужчина – на взгляд студентов, в возрасте, то есть за тридцать, – и две очаровательные барышни. Первая из них, блондинка с живым лицом, была явно моложе своего спутника. Притом она, очевидно, состояла с мужчиной в связи – пожалуй, даже в отношениях официальных, зарегистрированных в загсе. Иначе она не бросала бы на свой предмет откровенно пылких взоров, не брала бы прилюдно его за руку и не поглаживала по лацкану пиджака. Он тоже смотрел на нее столь пылающими глазами, коими глядят на своих половин мужчины лишь за несколько месяцев до и в первые семь месяцев после заключения официального брака.

Однако эта парочка не привлекла бы внимания Володи (а особенно Валерия), когда бы с нею за столом не присутствовала третья особа. Непонятно, кем она приходилась влюбленной парочке: подругой? Сестрой – его или ее? Его бывшей (а что, и такое случалось)? Сослуживицей?.. Девушке, казалось, лет было столько же, сколько нашим друзьям: около двадцати. Она одета была в стиле модного минимализма: джинсы и черный свитерок под горло. Прическа под пажа казалась тщательно уложенной, необыкновенно грациозные длинные руки эффектно жестикулировали – пожалуй, даже с несколько избыточной экспрессией. Валерию издалека казалось, что она являет собой образчик одновременно и тонкого вкуса, и легкой, многообещающей вульгарности, и жесткости, и изящества, и нежности, и строгости. Неизвестно почему, но юноше почудилось, что Бсе мыслимые (и немыслимые) женские качества каким-то чудом воплотились в этой хрупкой, тонкокостной брюнетке с белой кожей и огромными ресницами.

За столиком, где она сидела, оживленно разговаривали, но друзья не могли разобрать ни слова, лишь гул голосов, да временами долетали взрывы хохота, в которых доминировал смех брюнетки, окрашенный легкой хрипотцой. Несколько мгновений Валере даже думалось, что девушка, возможно, является иностранкой – настолько она своим внешним видом и манерами отличалась от среднестатистической советской девицы. Однако потом до него донесся обрывок ее рассказа на чистом русском: «…А он ей и говорит…» – и юноша с облегчением понял, что она – наша, иначе шансы договориться с ней стали бы минимальны.

Впрочем, они и без того представлялись Валере асимптотически стремящимися к нулю. Он не мог представить: как преодолеть разделяющее их расстояние – три или четыре пустых стола? Как подойти? Под каким предлогом? Что сказать?.. И никакой надежды на музыку. Ансамбль или оркестр не собирался, кажется, играть в «Пекине» в тот вечер. И не было никакого повода, чтобы преодолеть эти двадцать-тридцать метров, пригласить девушку на танец, и, если б она согласилась, тогда уж действовать, не выпускать ее…

Между тем официантка принесла закуски, ласково сказала: «Кушайте, мальчики» (то ли отчего-то возлюбила юных посетителей, то ли впечатлялась щедрыми обещаниями чаевых), подлила в рюмки коньячку… А Валера все сидел – пораженный то ли громом, то ли молнией, то ли электрическим разрядом сродни тем, что демонстрировали будущим энергетикам на кафедре ТВН [4]

… Во всяком случае, он знал, что такой девушки он никогда еще не видел – и мучительно хотел быть рядом с нею, и понимал, что ничего подобного в его жизни еще не случалось…

– Эй, отомри-и!.. – позвал Володя и цокнул своею рюмкой о Валерии сосуд. – Мы пить-то седня будем?.. – А потом понизил голос: – Что, понравилась?

Валера вздрогнул и фальшивым голосом переспросил:

– Кто?

– Как – кто? Та брюнетка в черной водолазке. Она одна здесь может понравиться.

– Понравилась, – решив не таиться, вздохнул Валерий.

– Отлично. А что ты вздыхаешь?

– Понравилась, ну и дальше что?

– Дальше – куда? – хмыкнул приятель.

– Не пошли. Я имею в виду, что, во-первых, она не одна. Во-вторых, даже танцев нет. Как я подойду к ней знакомиться?

– Как? Хм. Ну, мы можем с тобой затеять драку. Я нанесу тебе удар в глаз, и ты отлетишь прямо к ее ногам. Она, конечно, тебя пожалеет, поднимет, вытрет слезы…

– Ха-ха-ха, как смешно.

Ладно, принимайся за «Двенадцать стражников», да бамбуком закусывай. А то захмелеешь.

Валера кивнул.

– Может, захмелеть будет самым правильным выходом.

Володя нахмурился.

– С какой вдруг стати?

– Ну, раз девушка в руки не дается.

– А каким, ты думаешь, образом, – повысил голос Владимир, – она должна тебе даваться?..

– Тише, тише, а то еще услышит…

– Ты мне рот не затыкай!.. Она, что, должна сама подойти к тебе и сказать: «Ах, о таком, как ты, я мечтала всю жизнь! Делай со мной, что хочешь!» Так, что ли?!

– Ну, нет, не так, конечно, – попытался оправдаться Валера. – Но вообще я считаю, если тебе суждено с кем-то встретиться – познакомиться, ты с ней и встретишься, и познакомишься. Безо всяких лишних телодвижений. Ты случайно столкнешься лицом к лицу, и вы оба, как Мастер и Маргарита, вдруг поймете, что это – Судьба…

– Судьба, говоришь?! – зло усмехнулся Володя. – Да судьба – это вздорная, непостоянная дамочка с дурным характером! И ее нужно взнуздывать, как норовистую лошадь! Ею надо командовать! Управлять!..

Валера скривил губы.

– Многих таких наездников, как ты, – возразил он приятелю. – Тех, которые решили, что могут ею править – судьба выбрасывала из седла – и еще копытами под зад поддавала!..

Его друг, судя по выражению лица, не на шутку рассердился.

– Да?! Наоборот!.. Слишком много таких бесхребетных тюфяков, как ты, щелкали своими, извини за выражение, хлебальниками и не брали у судьбы даже то, что она подкладывала им в прямо в руки. А потом ныли: ах, как мне не повезло в жизни!..

Валера неприятно улыбнулся.

– Значит, я теперь тюфяк бесхребетный. Что ж, спасибо!

– А кто ж ты еще?! – с азартом стал добивать его Владимир. – Сначала судьба подбрасывает ему лопатник с кучей денег. Он его поднимает, но притом орет, как ишак, на весь кинотеатр: товарищи, кто потерял кошелек…

– А тебя не учили, что нехорошо брать чужое?

– Учили, учили!.. Но еще и учили: не отдавать свое! А ты хотел отдать! Какой-то тетке-контролерше!..

Девушка за дальним столиком, словно чувствуя, что она стала первопричиной спора, несколько раз исподволь взглядывала на друзей, а потом с улыбкой молвила что-то своим спутникам. Слов ее Валере с Владимиром слышно не было, однако бедному влюбленному показалось, что речь идет о них.

Володя, не на шутку разошедшийся, продолжал добивать друга.

– И в тот же день судьба почти знакомит тебя с девушкой, в которую ты, судя по твоей восторженной роже, сразу и бесповоротно влюбляешься. Но ты – ты недоволен тем, что она не оказывается каким-то чудом непосредственно в твоих объятиях, а глядит на тебя с расстояния тридцати трех метров. И ты сидишь сложа руки и ждешь чего-то еще! Большего!.. Да ты не фаталист, мой друг (коим ты хочешь себя представить). Ты просто лентяй! Ты не желаешь сделать даже малость, чтобы чуть поправить судьбу, которая и без того проявила к тебе благосклонность!.. Лентяй, если не сказать большего!.. Валерий натянуто улыбнулся.

– Большего? Чего же больше-то?

– Да ты просто вахлак, если не сказать… Ладно, не буду…

– Нет, ты скажи!.. Что, я трус, да?.. Ты так хотел меня обозвать?

– Хотел!.. Но не обзову! Потому что, если обзову, мы с тобой поругаемся. И рассоримся. Может, навсегда. А я не хочу с тобой ссориться. Потому что я считаю, что ты мне послан судьбой. Как и я – тебе. И я не хочу из-за какой-то полупьяной ссоры на пустом месте тебя терять!..

От последних проникновенных слов Владимира Валера немедленно расчувствовался, тут же забыв все обиды, которые ему только что успел нанести его товарищ. Легкость перехода от гнева к умилению, от раздражения к ласке являлась доминантой в его эмоциональной конституции.

– Раз так, – сказал Валерка, – давай замнем эту тему. Для ясности. А то и правда разругаемся… Лучше, может, выпьем? Не за судьбу, не за любовь, а – за дружбу. А?

– Прекрасный тост, – развел руками Володя. – Теперь я слышу речь не мальчика, но мужа.

Он плеснул замечательного коньяку в стопки Другу и себе, и студенты звонко чокнулись.

А тут подоспела и официантка с новым – роскошным блюдом: уткой по-пекински. Спросила интимно, невзначай задев грудью плечо Владимира:

– Чего-нибудь еще, мальчики?

– Нет, нам всего хватает, но вы, девушка, пожалуйста, рассчитайте нас.

– Рассчитать? – удивилась подавальщица.

– Да, принесите, пожалуйста, счет. Мы, как уточку вашу съедим, сразу уйдем. Только впишите в приговор еще два черных кофе. И его не забудьте нам принести.

– Как скажете.

Официантка салфеткой смахнула со стола хлебные крошки и удалилась, слегка обиженная.

– Зачем нам прямо сейчас счет? – удивился Валера.

– А что нам здесь сидеть? – слегка фальшивым голосом ответил его товарищ. – Народу нет, музыки нет, и даже моя робкая провокация насчет похулиганить не возымела никакого отклика…

Валера улыбнулся. Нет, сердиться на Володю было решительно невозможно. Даже когда он справедливо выговаривал другу – а ведь больнее всего ранят именно справедливые замечания.

– Давай-ка, – продолжил Владимир, – выпьем под горячее, и, как писали в дореволюционных романах, воздадим должное утке.

После пятой рюмки у Валерки слегка поплыла голова, и он впал в состояние эйфории. Все вокруг казалось ему необычайно милым: и его товарищ – суровый, но честный и близкий, и огромный полупустой зал ресторана, и безвкусные псевдокитайские росписи по стенам, и троица, сидевшая неподалеку-а главным образом, конечно, его девушка, которая, как показалось Валере, украдкой ему улыбнулась. Очень милой показалась ему и немолодая официантка, что принесла и подала Володе счет на блюдечке.

– Сейчас-сейчас, – отослал ее Владимир, – мы утку доедим и рассчитаемся. А вы нам пока кофе несите, пожалуйста.

Довольно быстро друзья покончили с уткой, и настолько ресторанная изысканность оказалась вкуснее, тоньше и сытнее повседневной еды в столовых студгородка, что блаженство, кажется, настигло не только тонко душевно организованного Валерку, но и непробиваемого Владимира.

– Вот это жизнь! – удовлетворенно вздохнул он. – А ты еще, чудило, не хотел кошелек подбирать!

Между тем подходил к концу сабантуйчик за столом, где сидела девушка. Трое посетителей ограничились бутылкой сухого вина, мороженым и кофе. При мысли о том, что они вот-вот уйдут и он не увидит черноглазую девушку, может быть, больше никогда, у Валерия резко испортилось настроение.

– Ну-ка, посмотрим, что нам тут она насчитала, – потянул Володя руку за счетом. – Однако! Тридцать один рублей двадцать копеек! Ни фига себе пельмешек!.. Хм. Слушай, чувак, – обратился он к товарищу, – у тебя с собой никаких денег нет?

Его вопрос прозвучал, пожалуй, несколько громче, чем следовало.

– Каких тебе еще денег?! – вылупился на приятеля Валера и прошипел: – Ты же весь кошелек себе взял!

Однако Володя под столом наступил другу на ногу: сиди, мол, тихо и подыгрывай.

– Нет, ну, может, ты по карманам посмотришь?

Не понимая, что за представление затеял Владимир, Валера послушно принялся шарить по карманам джинсов.

– И ведь всего-то ничего не хватает! – принялся громко сокрушаться Володя. – Всего-то рупь двадцать!.. Ну, у тебя тоже ничего?..

Валерка растерянно пожал плечами, хотя на самый последний случай у него всегда имелась с собой пятерка, засунутая в свернутом виде в «часовой» кармашек джинсов.

– Ничего.

– Да, и у меня только боны…

«Какие такие боны?! – едва не воскликнул Валерка. – У тебя же в кармане полный лопатник! Шестьсот с лифуем рублей!»

Однако все же смолчал.

– Что ж, – воскликнул Владимир решительно, – мир не без добрых людей.

Он встал.

И не успел Валера и глазом моргнуть, как друг уже оказался рядом со столиком, за которым сидело двое пылко влюбленных и при них – черноглазая девушка. Они только что расплатились и, похоже, как раз собирались уходить.

– Что он творит? – прошептал Валерка.

С чуть смущенным выражением лица Володя обратился к троице, в основном апеллируя к мужчине. Слов Валера не слышал и напряженно наблюдал за разворачивающейся немой (для него) сценой.

Володя, что-то рассказывая, сделал жест в сторону сидевшего товарища, и все трое дружно заулыбались. «Что он им несет?!» – с тревогой подумал ВаЛера и почувствовал, как его щеки запунцовели от смущения.

Наконец мужчина что-то произнес в ответ студенту, и все четверо – включая и Володю – расхохотались. Потом мужик достал из внутреннего кармана пиджака портмоне (издалека Валерке показалось, что оно точь-в-точь такое же, какое они нашли в кинотеатре «Зарядье»), открыл его, вытащил банкноту и протянул Володе.

– Да он побирается! – возмущенно прошептал Валерка. – Что он, с ума сошел?!

Издалека было видно, что его товарищ горячо благодарит мужика, прикладывая руки к сердцу. Тот делает отстраняющий жест – мол, чепуха, не стоит благодарности. Володя настаивает. Мужик отрицательно качает головой. Володя хмурится и вкручивает что-то веское.

Наконец мужчина сдается и указывает взглядом на «Валеркину девушку». Девушка улыбается, секунду колеблется, а затем достает из сумочки ручку и что-то пишет на бумажной салфетке.

Володька кланяется – на сей раз черноглазой красавице – и произносит, улыбаясь, длинную тираду после которой все снова смеются.

Затем студент отваливает от чужого столика и возвращается к Валерке.

Усевшись, он протягивает товарищу трехрублевую купюру. И подмигивает ему – так, что это незаметно от соседского столика. И назидательно произносит:

– На, держи. Пусть тебе будет стыдно. Будешь знать, как приглашать друга в ресторан, а потом денег не иметь, чтоб расплатиться.

– Что ты несешь?! – шипит Валерка. – Что ты там им сказал?!

В этот момент троица – мужик, влюбленная в него блондинка и «Балерина» брюнетка поднялись из-за своего столика и последовали к выходу из державного зала.

Они, все трое, улыбнулись походя Валерке с Володей, а девушка – с ума сойти! – даже радушно помахала им рукой.

– Пока-пока, мои дорогие, – сделал им ручкой Володя. – До новых встреч!

Когда троица исчезла за дверью, Валерка набросился на друга:

– Что ты за спектакль устроил?! Что за пантомима в трех частях?!

Володя в ответ лишь усмехнулся:

– Почему же пантомима? Я был очень даже говорлив. Это ты тут молчал в тряпочку, словно тень отца Гамлета.

– Что тебе от них понадобилось?

– Видишь ли, мой юный друг, я рассказал нашим соседям по ресторану правду.

– Правду?!

– Ну да. Я сказал, что ты мой старый школьный приятель. Мы давно не виделись. Ты был на практике в Египте, на Асуанской плотине…

– Что за бред!.. – скривился Валерий.

Не обращая внимания на его реплику, друг продолжал:

– И по случаю возвращения из жарких стран пригласил меня в ресторан. Однако не рассчитал свой бюджет, скотина, – подожди, подожди, не бросайся на меня, слово «скотина», как и другой грубятины, я им о тебе не говорил. Это я сейчас говорю – чтоб тебе понятней была вся бездна моего недавнего унижения… Я сказал моим новоявленным друзьям, что у тебя, чтобы расплатиться по счету, не хватило одного рубля двадцати копеек…

Валера схватился за голову и чуть не застонал: каким же простаком выставил его перед девушкой товарищ!..

Однако Владимир невозмутимо продолжил рассказ:

– Увы! У тебя в кармане имелись одни только боны, или чеки Виешпосылторга, которые ты не успел обменять на рубли. Я пообещал товарищам, что ты немедленно – слышишь, сегодня же! – поменяешь чеки и вернешь им долг. Мужик, его зовут Анатолием, от широты душевной пожертвовал тебе треху – чтобы, как он сказал, и на чаевые хватило. А когда я спросил, когда и куда ты должен подвезти им долг, Анатолий заявил, что он с молодой женой (той самой блондинкой, что все время смотрела на него овечьим взглядом) сегодня покидает столицу нашей Родины. И что твой долг он прощает. Однако я настаивал. Я был убедителен и красноречив. И туг – литавры, марш! – твой заимодавец переложил бремя взимания с тебя долга на хрупкие плечи – внимание! – своей сестры. Твоей чернявенькой красавицы. Она постоянно проживает в Белокаменной и готова получить от тебя заем в любое время дня и ночи. Залогом чего является…

Володя торжественно вытащил из заднего кармана джинсов исписанную салфетку.

– Опа!.. Является ее имя и телефон!..

– Класс! – только и оставалось выдохнуть Валерке.

– Однако вы, синьор, не получите ни имя, ни телефончик до тех пор, покуда не исполните три моих желания.

Валера нахмурился:

– Каких еще желания?

– Ну, во-первых, вы, сэр, как это принято при получении долгожданного и приятного известия, сейчас же станцуете для меня… Это – раз.

– Дальше, – насупился Валерка.

– Два: вы, сэр, споете – что-нибудь бравурное. А три: немедленно закажете, не оглядываясь на найденный кошелек, из своих подкожных запасов, еще одну бутыль коньяка системы ВК-КВ…

– Боже мой, – выдохнул Валерий. – Какой же ты бредятины нагородил девчонке!.. Асуанская плотина, чеки Внешпосылторга… Асуанскую плотину советские специалисты уже лет десять как не строят… И на какой такой практике я мог быть в Египте?.. Это что тебе, Рыбинская ГЭС?.. Как я с девушкой объясняться буду?!.

Володя нахмурился:

– Ты мне зубы-то не заговаривай!.. У тебя, что – был способ лучше, чтобы познакомиться с гражданкой?! Был? Почему ты его тогда не использовал?! А теперь к словам придираешься! А ну, давай: пой, пляши и коньяк заказывай. Считаю до трех. Раз…

Владимир достал из кармана спички.

– Два.

Он чиркнул одной.

– Два с половиной.

Поднес пламя к сложенной салфетке с записанным на ней телефоном.

– Два на веревочке… Салфетка занялась.

– Стой!

– Что, созрел? Пляшешь?

Голой рукой Володя затушил салфетку.

– Да! Но тебе же хуже будет.

– С чего бы?

– А выведут нас отсюда.

– Не боись, не выведут.

И тогда Валера решительно налил себе рюмку коньяка, махом выпил и отодвинул стул.

После успеха друга к нему вновь вернулось чувство эйфории.

И он прошелся вокруг стола вприсядку, помахивая льняной салфеткой. Танцевал он здорово.

Глядевший на него, не отрываясь, Володя, захлопал в ладоши: «Браво!» Артистизма Валерке никогда было не занимать – только он предпочитал расходовать его либо вхолостую, перед друзьями, либо увеселять большие массы студенческой молодежи – но, увы, не ставить на службу своей собственной личной выгоде.

Затем Валера, слегка запыхавшийся, остановился у своего стула и запел приятным баритоном, делая рубленые жесты рукой в стиле Льва Лещенко, песню про Москву: «Прямые проспекты и башни старинные – это Москва!..»

Группа иностранцев, сидевшая за дальним столиком в сопровождении переводчика, с живейшим интересом наблюдала за выступлением Валерки – полагая его, видимо, преддверием вечернего шоу а-ля рюс. Кто-то из них зааплодировал.

Однако тут к столику друзей подскочила нахмуренная официантка и металлическим голосом проговорила:

– Молодые люди, танцевать нельзя! Рано!

– А петь? – лукаво спросил раздухарившийся Валерка.

– Тем более.

– А пить?

– Можно, – словно играя в пинг-понг, немедленно ответила подавальщица. – Но – в меру. И только после того, как вы счет оплатите.

Володя немедленно вытащил из кармана три червонца и протянул их девушке средних лет. Затем присовокупил к ним трешку, позаимствованную у чужой компании, и молвил:

– Сдачи не надо.

– А нам, – подхватил Валера, – принесите, пожалуйста, еще одну бутылочку такого же коньячка.

– Спасибо, мальчики.

Тетенька снова мимолетно прижалась грудью к плечу Володи и, довольная, ускакала на кухню.

– Вот! – с удовлетворением молвил Владимир, посматривая на Валерку, словно мэтр на любимого ученика. Будто Державин на Пушкина или Нейгауз на Рихтера. – Можешь же, когда захочешь! И петь, и плясать, и девушек пленять… Ладно, держи.

И он протянул другу салфетку, на коей было написано аккуратным, быстрым девичьим почерком:

Лилия.

228-33-32.

– Звони сегодня же, – наставительно проговорил Володька. – Помни: ты ей треху должен. А лучше – звони все-таки завтра, когда проспишься и похмелишься.

В ответ Валерка наклонился над другом, схватил его за уши и поцеловал, в стиле Леонида Ильича Брежнева, взасос прямо в губы.

Пару лет назад: телецентр «Останкино»

Совещание по итогам кастинга для программы «Три шага до миллиона» проходило в быстром темпе – как, собственно, и все, что делала Лиля. Если бы Лилия Станиславовна Велемирская, генеральный продюсер телекомпании «Игла-ТВ», медлила и рефлексировала, то и десятой доли не успела бы совершить из своего каждодневного расписания.

– Номер семнадцатый – Валерий из Москвы. Ваше мнение, уважаемые дамы и не менее уважаемые господа?

– По-моему, великолепен.

– А на мой взгляд, – простоват.

– Да, чуть-чуть больше простак, чем необходимо.

– Ну и что? Народ любит простаков. Зрителю легче себя с такими идентифицировать.

– Согласна. Какие у него шансы?

– Ну, главное, Лилия Станиславовна, он, судя по лицу, манерам и результатам тестов, аудиторию будет держать.

– Насколько – держать?

– Так, что не оторвутся. У него харизма, как у Миронова. Не сегодняшнего унылого Миронова – а другого. Я имею в виду Андрея.

– А вы что скажете, профессор?

Однозначно да. Безусловно, номер семнадцатый будет хорошо смотреться. Интеллект высокий. Айкью по Айзенку около ста сорока. Тип личности возбудимый. Экстраверт, холерик. Остроумен, своеобычен, убедителен. В общем, я, безусловно, – за.

– Я тоже – за. Я согласна, в нем есть харизма. Несмотря на простоватость, он странно притягателен. Много тетей Маш из Тамбова в него влюбятся. Он будет выглядеть.

– Согласна.

– Значит, берем?

– Да.

– Да.

– Да.

– Ну, и отлично. Давайте постараемся, чтобы он продержался подольше. И выиграл побольше. Народу нравится, когда Иванушка-дурачок вдруг срывает банк. Все любят сказки.

***

В.В. откинулся в кресле для посетителей.

Офис у детектива Пылова был маленький, но уютный, со вкусом обставленный. Кресла в переговорной комнате кожаные. На столе компьютер с огромным монитором.

Охрана В.В. осталась внизу.

Этот разговор – только для ушей частного сыщика, и ничьих больше.

– Итак?

Факты, и только факты, – таков был принцип детектива Пылова. И никаких оценок. Выводы клиент будет делать сам. Он внушительно откашлялся.

– Вчера объект вышел из своего офиса на улице Академика Королева в двадцать один двадцать девЯть. Ее сопровождал молодой человек. Они вместе сели в машину объекта.

На мониторе, развернутом экраном в сторону посетителя, пролетели снимки: она и какой-то молодой, красивый хлыщ выходят из телецентра. Подходят к машине. Она садится на водительское сиденье своего «Лексуса». Юный красавчик по-хозяйски занимает пассажирское кресло.

– Кто он, удалось установить?

– Максим Плюсниченко. Работает на телевидении оператором. В той же компании, что и объект. Стало быть, она – его начальница. Плюсниченко – восемьдесят второго года рождения. Образование среднее. Проживает в принадлежащей ему двухкомнатной квартире по адресу: Стрелецкая, тридцать пять…

– А вот они на месте.

На экране пролетели еще снимки: они выходят с территории автостоянки где-то на окраине. Уже стемнело, но съемка идет в инфракрасном режиме.

Вот он обнимает женщину за талию. Она доверчиво льнет к юнцу. Украдкой оглянувшись, он целует ее. Прямо в губы.

Вот они отстраняются друг от друга и оба хохочут. Идут дальше. Он открывает перед ней дверь подъезда, они входят.

Детектив продолжил свой отстраненный комментарий.

– Реальная зарплата у этого Плюсниченко около тысячи двухсот долларов в месяц. У него есть долги. В одном банке – немногим менее двухсот тысяч рублей. В другом – сто одна тысяча. Наконец, в третьем – пятьдесят три. Выплаты по кредитам Плюсниченко производит аккуратно. Пока. Но уже находится на грани: общая сумма ежемесячно выплачиваемой им задолженности составляет семьсот долларов в месяц… Нетрудно посчитать, что на жизнь ему остается всего лишь пятьсот…

– Она, что же, помогает ему материально?

– Подобных свидетельств у меня нет. Во всяком случае, мы не зафиксировали, чтобы он у нее что-либо просил, а она передавала бы ему какие-либо деньги или ценности…

– Значит, мальчик ждет повышения… – словно бы про себя пробормотал В.В. – Может быть, он связан с криминалом?

– Мы отработали его связи. Никаких контактов подобного рода не выявлено.

– Как у мальчика со здоровьичком?

– В норме. Мои люди заглянули в его медкарту в прикрепленной поликлинике: ничего криминального, пару раз гриппом болел.

– Другие женщины в жизни пацана имеются? Или, – В.В. хмыкнул, – может быть, мужчины?

– Нет. В настоящий момент, кроме объекта, – других женщин в его жизни нет. Мужчин – тоже.

– Спасибо и на этом, – кривится В.В.

«Не человек, кремень, – думает о нем частный детектив Пылов. – Совершенно ясно, объект ему далеко не безразличен. Ох, как небезразличен. Это не тот случай, когда собирают улики, чтоб было, чем шантажировать при разводе. Тут – все горячо. Все – болит. Или я ничего не понимаю в клиентах. Но на лице у него – ни одной эмоции. Даже в глазах ничего не отражается. Только пальцы сцепил чуть-чуть напряженней, чем если бы мы говорили о футболе.

Скулы слегка закаменели. И – все. Больше никаких проявлений чувств-с. А ведь он ее, пожалуй, далее любит. Да, по-своему любит. Это и бритому ежику ясно».

– Сколько я тебе должен? – интересуется В.В.

– Снимки вам будут нужны?

– Нет. Сотри. Чтоб и следов не осталось.

– Подробная справка о Максиме Плюсниченко?

– Распечатай.

– Платить будете наличными? В.В. усмехнулся.

– А что, детективам платят как-то иначе?

– Все бывает.

– Я заплачу кэшем.

– Тогда с вас три тысячи американских долларов.

– Получи.

– Расписка нужна?

– Никаких расписок. И – полная конфиденциальность. Никому ни звука! Это понятно?

– Об этом могли бы и не напоминать. Продолжать наблюдение за объектом?

– Продолжать. Но докладывать мне следует, только если в ее поведении появятся изменения. Например, возникнет новый мужчина. Или она бросит этого юнца. Понятно?

– Договорились.

1979 год: памятник Героям Плевны

Валерий на следующее утро решился позвонить прекрасной брюнетке из «Пекина». Попробовал бы он уйти в кусты! Вовка с него живым бы не слез.

И не проканали б никакие отмазки. Что он-де, к примеру, с похмелья…

Да и похмелья, в сущности, у Валерки никакого не было. Не бывает похмелья с армянского коньяка ВК-КВ. Даже когда, как они с Вовкой, две пол-литры на двоих засадишь. Хотя окончание «пекинского» вечера ему помнилось в сиреневом тумане. Слава богу, что Володя и сам категорически отказался от продолжения банкета – и Валерке добавлять не позволил. А ведь тому хотелось…

И поутру (была суббота) Вова, вот что значит настоящий друг, даже разыскал Валере в общаге пару «двушек» и чуть не пинками выдворил – звонить. Валерка, вздыхая, поплелся. Он был весьма инертным человеком и никаких усилий и перемен в своей жизни не любил – даже многообещающих.

Автомат на углу Красноказарменной улицы и Лефортовского Вала оказался испорчен. «Двушку», сволочь, слопал, а соединения не установил. Пришлось тащиться аж к самому институту.

Там, согласуясь с куском салфетки, он набрал номер.

– Але! – ответил ему мужской, хриплый (тоже, похоже, с похмелюги), грубый голос.

Что за мужик? Ее отец? Сосед? А может, любовник? Или даже муж?

Валера постарался быть вежливым, но твердым:

– Попросите, пожалуйста, Лилю.

Слава богу, расспрашивать, кто звонит, мужик не стал.

Значит, не муж и не любовник. И, скорей всего, даже не отец.

Дядька просто буркнул в трубку:

– Ща, – а потом проорал куда-то в глубину квартиры:

– Лиля!.. Лилька!.. Тебя!

Спустя часы ожидания (как показалось юноше) трубку, наконец, взяли, и Валерка услышал ее голос. Ее слова, впервые обращенные непосредственно к нему.

– Слушаю вас.

Валера, преодолевая неловкость и предвкушение, произнес заготовленную фразу:

– Здравствуйте, Лиля, это вас беспокоит ваш должник.

– Должник? – искренне не поняла она.

– Ну да. Ваш кредитор. То есть, тьфу, наоборот. Заемщик.

По замешательству в трубке он догадался, что она не въезжает. Валера поторопился объясниться:

– Вчера в ресторане «Пекин» мой друг занял у вас деньги – для меня. Я хочу вам их вернуть.

– Деньги?.. Ах, да, те три рубля… Но они, в сущности, не мои… И мне совсем не к спеху…

– Зато к спеху – мне, – поднажал Валера. – Я не люблю ходить в должниках.

– Похвальное качество, – она рассмеялась своим незабываемым хрипловатым смехом.

– Давайте я верну вам трешку.

– А вас, простите, как зовут?

– Валерий.

– Ах, да, ваш друг вчера говорил…

– Когда и куда вам подвезти деньги, Лиля? Она заколебалась.

– Право, не знаю… Может быть, на недельке…

– Исключено! – воскликнул он. – Ваша трешка жжет мне карман!

Она снова рассмеялась.

– Н-ну… Может, завтра…

– Завтра?! – он сделал вид, что страшно расстроен (да, в сущности, так оно и было). – Но ведь с каждым днем растут проценты!..

– О, успокойтесь! – снова звонко-хриплый смех в трубке. – Я не ростовщик. Не старуха-процентщица.

– Зато я считаю себя просто обязанным вернуть вам не только деньги, но и проценты!

Обычно, когда Валерке удавалось преодолеть первое смущение и разговориться, он таки ловил кураж – и тогда уж удержу не знал.

– Проценты… – усмехнулась девушка. – Да ведь я в сберкассе за год получила бы за эту трешку максимум девять копеек!..

– Девять копеек!.. Страшные деньги!.. Целое состояние! Это фруктовое мороженое! Или три стакана воды с сиропом!..

– Вы собираетесь платить проценты водой с сиропом? – лукаво поинтересовалась она.

Валерка радостно понял, что настал момент истины: она клюнула и готова с ним встретиться, и согласна прийти на свидание, и теперь все зависит только от того, насколько красноречивым он будет.

– Нет! – воскликнул он. – Я заплачу их тем, чем вы захотите. И где вы захотите. И когда угодно!

– Не слишком ли много для вас хлопот из-за столь ничтожных процентов?

Нет! Нет и нет!.. Вы, Лилия, выручили меня вчера в самый тяжелый момент моей жизни. Можно сказать, спасли мою честь! И я просто обязан как можно скорее вернуть вам эти деньги. И – отблагодарить вас!

«Хорошо сказал! Эх, оказался бы рядом Вовка, он был бы мной весьма доволен!»

– Что ж, – задумчиво произнесла девушка. – А ведь вас надо спасать. Не то эта трешка и правда прожжет вам карман.

– Правильно! Давайте встретимся сегодня!

– Сегодня… – как бы заколебалась она. – Не знаю, успею ли я… Может быть, ближе к вечеру…

– В час дня.

– Это, по-вашему, вечер? – опять рассмеялась она.

– Тогда в два.

– В пять вас устроит?

– Да. А где вам будет удобно?

– Я живу в центре. В Армянском переулке.

– Встретимся у вашего дома?

– Нет, давайте в каком-нибудь более красивом месте.

– У памятника Дзержинскому?

– Как мы к нему подойдем, чудак-человек? Там машины ездят со всех сторон…

– Ах, да. Тогда, может, на площади Ногина? У памятника Героям Плевны?

– Да… Можно…

– В пять часов? – уточнил он. – На Ногина? У Плевны?

– Договорились.

– Что ж, я буду ждать. Очень.

– А у вас есть, на всякий случай, домашний телефон? – явно не без умысла – проверить, москвич он или нет – спросила она.

– К счастью, нет.

– Ах, да, – улыбнулась она, – ведь вы живете близ Асуанской плотины.

И повесила трубку. Последнее слово осталось за ней.

Но все равно Валерка был просто счастлив. Она – согласилась! Он договорился с красивой девушкой о свидании!

Он выскочил из телефонной будки и чуть не вприпрыжку понесся домой – в общагу.

***

Вова ждал его в комнате.

– Ну? – строго спросил он, отрываясь от журнала «Новый мир».

– Да! – выкрикнул Валерка.

– Когда и где?

– Сегодня. В пять. У памятника героям девственной плевы.

– Что ж, поздравляю. Но вы отдаете себе отчет, сэр, что это лишь первый шаг на длинном и тернистом пути покорения девичьего сердца?

– Отдаю, отдаю. Сэр!.. Слушай, ты мне не дашь на сегодня свою джинсовку?

– Она ж тебе велика.

– Ничего. Я застегивать не буду. Сегодня тепло.

– Бери, – пожал плечами Володя и углубился в журнал. Спустя минуту он оторвался и спросил: – Слушай, а «щелкунчик» – это кто?

Володя штудировал уже читанный Валеркой только что вышедший роман Катаева «Алмазный мой венец». Одно из удовольствий от книги заключалось в том, чтобы расшифровывать, кого из своих великих друзей имел в виду живой классик под выдуманными им именами-кличками. Командор – ясное дело, Маяковский; королевич – Есенин; брат – естественно, Евгений Петров; друг – Илья Ильф…

– Щелкунчик – это Мандельштам, – весомо ответил Валерка.

Когда дело касалось литературы и других изящных искусств, его авторитет в глазах друга был неоспорим.

– А-а, – снова погрузился в журнал приятель.

– Слушай, куда мне ее вести? – спросил у него Валерка.

Ему ужасно хотелось поговорить о своей новой любви.

– Своди ее на Солдатку, а потом тащи прямо в общагу. Я переночую в сто восьмой.

– Идиот!

– А зачем ты дурацкие вопросы задаешь?

– Нет, правда, куда?

Приятель оторвался от журнала и произнес назидательно:

– Знаешь ли ты, Валерочка, что столица нашей Родины, город-герой Москва является крупнейшим культурно-историческим центром Советского Союза? Каждый день здесь гостеприимно распахивают свои двери сорок семь музеев и выставочных залов, тридцать пять театров, сто двадцать три кинотеатра! Москвичи и гости столицы с трепетом осматривают святыни древнего Кремля. Затаив дыхание, входят в Мавзолей, чтобы раззявить хавальники на чучело вождя мирового пролетариата. Потом, насмотревшись на мумию, они возносятся скоростными лифтами на Останкинскую телебашню или погружаются в бассейн «Москва», лезут на колесо обозрения в Парке культуры имени Отдыха и спускаются в просторные, светлые вестибюли столичного метро…

– Н-да? И что? Нам в ЦПКиО идти? На метро кататься?

Словно не слыша его реплики, Володя продолжал тоном экскурсовода:

– А вечером зажигают свои уютные огни сотни ресторанов, кафе, просто баров и пивных, где москвичи и гости столицы могут культурно провести вечер за чашечкой кофе и стаканчиком компота из сухофруктов…

– Не хочу я в ресторан, – нахмурился Валерка. – Вчера ресторан, сегодня ресторан. Что она обо мне подумает?

– Что ты богатый (или, по крайней мере, хорошо обеспеченный) человек – каковым теперь, после находки кошелька, ты и являешься.

– Нет, ну ресторан – может, потом… – стал размышлять, словно про себя, Валера. – А лучше, конечно, кафе «Космос» на Горького. Или «Молодежное»… Но ведь туда фиг попадешь… Сегодня суббота…

– Дашь швейцару рупь – и попадешь.

– Да не умею я швейцарам рубли давать!..

– Давать взятки, юноша, надо учиться. Иначе как вы будете дальше жить в первом в мире королевстве рабочих и крестьян?

– Ничего, обойдусь. Выживу как-нибудь.

Глубочайшее заблуждение. На швейцарах, деточка, надо тренироваться, пока имеется такая возможность. Чтобы потом уже оттачивать свое мастерство на директорах магазинов и товароведах; на работниках загсов, чтобы зарегистрировали ваш брак побыстрее да в удобное время; на врачах роддомов, чтобы жену твою и ребенка не уморили; на нянечках в яслях и воспитательницах в детсадах. Человек, не умеющий давать взятки, в Советской стране обречен. И если ты не сумеешь продемонстрировать этого искусства, твоя Лилея или Лилия уйдет от тебя. И будет права.

– Какой ты бред несешь! Тошно слушать!

– Это, юноша, не бред, а наша социалистическая действительность. Наш развитой, реальный социализм. Дай рубль швейцару – и ты немедленно получишь место с видом на Пешков-стрит, на мерцающие всполохи реклам главного бродвея страны. И улыбающаяся официантка будет вам подавать «шампань-коблер»… Не дашь – проторчишь со своей Лилией у входа в заведение, на ледяном ветру, а потом поведешь ее в первый попавшийся подъезд, где вы станете глотать из горла портвейн «Кавказ».

– Не будет этого! – решительно воскликнул Валерка.

– Чего? – холодно поинтересовался Володя. – Портвейна или коблера?

– Ни того ни другого!.. Для начала я хочу обеспечить девушке культурную программу. Она не должна думать обо мне, как о каком-нибудь пропойце или гуляке!

– А!

Володя привстал с койки и принялся пристально, словно энтомолог таракана, рассматривать друга.

– Ты хочешь, для начала, продемонстрировать девушке все богатства своей души. Рудники, так сказать, свои серебряные. Золотые свои россыпи.

– Можно судить и так, – с аффектированной гордостью заявил Валерий.

– Что ж, пока вы будете следовать от памятника девственной плеве до ближайшего ресторана – какой там ближайший?.. «Будапешт», если я не ошибаюсь? Или «Берлин»?.. Итак, пока ты будешь волочить Лилию в заведение, ты вполне успеешь прочитать ей весь свой репертуар. Что там у тебя в загашнике? «Свеча горела на столе…» «Послушайте, ведь если звезды зажигают…» «Мама, мама, я очень и очень болен…» А, да, еще главный хит: «Среди миров, в мерцании светил…»

– Ты пошляк и циник, – с презрением проговорил Валерка. – И говорить я с тобой не желаю.

– Не желаешь? Что ж, тогда я умолкаю. Но помни, что ты первый меня спросил. Между прочим, спросил совета. И я тебе его по-дружески попытался дать.

– Не нужны мне такие советы.

– Воля ваша, – молвил Владимир хладнокровно и снова погрузился в «Алмазный мой венец».

***

Итак, Володька высокомерно замолчал.

Ни заниматься, ни читать Валерке решительно не хотелось. Предвкушение свидания словно выдувало из башки все умные мысли (да и неумные тоже).

Пойти выпить для храбрости, хотя бы сто грамм, было решительно нельзя. Совершенно неудобняк прийти на первую свиданку с выхлопом.

Что оставалось Валерке?

Только убивать время.

Разумеется, он сходил в душевую комнату и тщательно намылся болгарским шампунем «Крапива». О гелях для душа в ту пору не слыхивали, и тело пришлось драить мылом «Детским».

Благодаря настояниям Владимира Валерка тщательно соблюдал личную гигиену – даже в неласковых условиях отсутствия персональной ванной.

Затем он, выйдя на лестницу, начистил ботинки и прошелся щеткой по джинсам.

Побрился электробритвой «Харыав» и спрыснул лицо импортным одеколоном «О'жен».

Володька время от времени отрывался от журнала и с насмешливым одобрением следил за Валеркиными манипуляциями.

«Ни слова больше! – думал про соседа Валера. – Не хочешь со мной по-серьезному разговаривать, и не надо. Я буду держать язык за зубами».

Вовка тоже хранил молчание. А до свидания оставалось, с ума сойти, еще два с половиной часа.

И тут Валерке, наконец, пришло в голову, куда пригласить Лилю. Чем ее можно удивить. Да, вот это была идея! Колоссальная!..

Вовка мог, конечно, сколько угодно зубоскалить на тему «Москва – центр культуры всего прогрессивного человечества», а только трудно было в тогдашней Белокаменной с бухты-барахты сводить куда-нибудь девушку.

Напомним, что в столице мира и социализма не существовало в ту пору ни единого клуба. Имеются в виду не дворцы либо дома культуры, а клубы в нынешнем значении этого слова, – с громкой музыкой, танцами, представлениями и выпивкой. Ни одного. Студенты того времени и не представляли себе ничего подобного.

Отсутствовали как класс бильярдные. Спустя пятнадцать лет после описываемых событий поэт Шалевский, завзятый бильярдист, поведал Валерке (они тогда торговали кроссовками в Лужниках, и их места оказались рядом), что в конце семидесятых в Белокаменной имелось всего четыре бильярдных стола. Не четыре заведения – а четыре стола. Не считая, разумеется, тех, что размещались на дачах членов и кандидатов в члены Политбюро. А также в санаториях для цэковских и правительственных работников.

Да и трудно было представить себе в ту пору, что юноша на первом свидании может повести девушку в бильярдную. Это все равно что на ипподром приглашать, в очаг азарта и разврата.

Что оставалось? Театр? Нет, вывести девушку в театр также не представлялось никакой возможности – в условиях цейтнота, в котором оказался Валерка. Поход со спутницей на спектакль – мероприятие, которое готовилось за месяц, а то и два. В столице имелось (на взгляд Валерки) три пристойных театра: Таганка, имени Ленинского комсомола и «Современник». Более терпимый Володя добавлял к списку еще три: МХАТ, Сатиру и театр-студию Спесивцева на Красной Пресне. Ну, и для любителей оперы-балета, конечно, Большой. Все остальные театры посещались только полными лохами и провинциалами. И вести девушку в Театр имени А.С. Пушкина было совершенно не комильфо. Тем более звать ее, чтобы вдвоем стрелять билеты на Таганку или в «Современник».

Сотни кинотеатров, в самом деле, как вещал Володька, гостеприимно распахивали свои двери в столице. И около трехсот советских и зарубежных фильмов выходили на экраны ежегодно. Но сколько из них стоило смотреть? «Не больше пяти», – заявлял Валерка. «Одиннадцать!» – спорил с ним более благодушный Володька. В итоге друзья сходились на средней цифре: от семи до девяти (или восемь с ПОЛОВИНОЙ, как заявил однажды более подкованный в искусствах Валерка. Кстати, одноименный фильм оба друга не видели, только слышали о нем. Картина Феллини, несмотря на Гран-при Международного московского фестиваля, так и не вышла в советский прокат.)

Во всяком случае, в ту субботу Валерка тщательно проштудировал газету «Досуг в Москве» с полным репертуаром кинотеатров и ничего подходящего не обнаружил.

Что оставалось? Третьяковка? Пушкинский музей? Трогательно, романтично, но как-то не для первого свидания.

Можно было оттаптывать ноги в Сокольниках, Парке культуры или просто на бульварах – но леса и укромные лавочки больше подходили не для первой свиданки, а для гораздо более позднего, романтического периода встреч.

Гулять по Патриаршим прудам с демонстрацией мест действия романа «Мастер и Маргарита»? А что, если Лиля не читала (или не любит) великий роман? Или, хуже того (она ведь, в отличие от Валерки, кажется, москвичка) – знает топонимику Булгакова гораздо лучше его?

Однако Валере все ж таки удалось придумать, куда пригласить Лилю: место неожиданное, редкое, экстравагантное и вполне приличное. Удалось – без всякой помощи Володьки. Но он был уверен: приятель на все сто процентов одобрил бы его выбор.

***

Валерка выехал на свиданку сильно загодя. Перед выходом вспрыснул себя дезодорантом «Фа» (один флакон на двоих; куплен по случаю в магазине «Подарки» на Калининском). Спросил у Вовки, который дочитывал катаевский роман:

– Я отразим?

Володя оторвался от «Нового мира», внимательно оглядел товарища с головы до ног и воскликнул:

– О нет, поручик! Вы неотразимы!.. Носовой платок взял?

– Я на свидание, а не сморкаться иду!.. Нет у меня свежих!..

– Возьми мой!

Володька даже встал, вытащил из чемодана под кроватью (где хранились мелкие носильные вещи) свой платок и насильно сунул его в карман Валеркиной джинсовки. Трогательная забота о друге.

Далее Валерка дохилял до Красноказарменной улицы и сел в троллейбус двадцать четвертого номера. Вчера Вовка по-честному разделил все содержимое найденного бумажника. Друзьям досталось (за вычетом прогулянного в «Пекине») по триста рублей – целое состояние. Однако Валерка проявил благоразумие – взял с собой на свидание только пятьдесят целковых. Но и с ними он чувствовал себя просто Крезом. Деньги студент положил в портмоне (когда-то привезенное ему мамой из поездки в Латвийскую ССР). Портмоне засунул в задний карман джинсов. Он недавно прочел в публицистической книге журналиста-международника О. Бурчакова «Отравленная молодость», что в Америке принято носить бумажник в заднем кармане брюк. Что ж, в настояших джинсах и с портмоне, туго засунутым в задний карман, он чувствовал себя почти ковбоем. Ковбоем в троллейбусе «ЗиУ», завода имени Урицкого.

Солнечный весенний день уже клонился к закату, и глубокое, далекое небо обещало довольно скорое и веселое лето. Полупустой троллейбус весело гудел на перегонах. За немытыми окнами мелькали Лефортовский парк, Яуза, мрачные здания секретных НИИ и КБ, сплошь потянувшиеся, едва электрический экипаж миновал мост через реку…

Троллейбус окончил свой бег неподалеку от метро «Лермонтовская», рядом с одной из семи сталинских высоток. Юноша встал у передних дверей, готовясь к выходу. Двери раскрылись, и в этот момент кто-то довольно сильно толкнул его в спину. Когда Валерка инстинктивно обернулся, чтобы высказать обидчику все, что он о нем думает, мимо него только скользнули вниз по ступенькам две тени – и тут же растворились средь голых кустов скверика, окружающего памятник Лермонтову. И в тот самый миг, как тени исчезли из поля зрения, а студент ступил на тротуар, он почувствовал, что из его заднего кармана исчезло портмоне!

Он схватился за карман джинсов. И, правда – пусто!

Сволочи!.. Они стырили его бумажник!..

Юноша стал растерянно озираться. Карманники исчезли где-то за гранитным Михаилом Юрьевичем.

Немногочисленные добропорядочные пассажиры троллейбуса разошлись.

Сам троллейбус захлопнул дверцы и не спеша поплелся на новый круг – к остановке рядом с выходом из метро.

Что было делать? Валерка покрутил головой. Бумажник с пятьюдесятью рублями исчез, похоже, безвозвратно. В том числе – самая новенькая трешка, что он планировал отдать сегодня Лиле. Никакие усилия милиции, всех «знатоков», и даже самого министра МВД Щелокова, не могли вернуть ему портмоне. «Воистину, – хохотнул Валерка, – легко пришло, легко и ушло. Или, как любила говаривать бабушка, богатство счастья не приносит».

Что оставалось делать? Наручные часы «Слава» показывали четыре десять. Можно было вскочить в троллейбус и вернуться назад в общагу за новой порцией денег. Однако он рисковал опоздать на свидание. А главное, было ужасно неудобно перед Вовкой – тот его высмеет и будет, естественно, прав. Попробовать поймать такси или частника, чтобы мухой смотаться туда – назад? Но сейчас, в субботний вечер, он мог убить на поиски такси целый час и опять-таки опоздать к Лиле.

Слава богу, в переднем «часовом» кармане джинсов (пошляки в общаге утверждали, что он предназначен для хранения презервативов) у Валерки оставалась его заначка, его неразменная пятерка. Жидковато, конечно, – особенно в сравнении с пятьюдесятью (или, тем более, тремястами) целковых. Не разгуляешься. Тем более если трешку придется отдать Лиле. Но можно в юмористических красках изложить ей случившееся. Если она нормальная герла – поймет. И посмеется вместе с ним. И если все с ней сложится удачно, у него будет повод встретиться с девушкой как минимум еще один раз: отдать ту самую злосчастную трешку.

И Валерка решительно зашагал к метро «Лермонтовская».

***

Спустя двадцать минут, сделав пересадку на «Кировской», юноша уже выходил из метро у памятника Героям Плевны.

В ту пору никаких представителей сексуальных меньшинств на пятачке возле памятника не собиралось. Тогда поговаривали, что гомики любят гужеваться в сквере перед Большим театром. Называли даже причину, отчего они там шарашатся. Балетные артисты, дескать, все сплошь педерасты, поэтому им удобно знакомиться с поклонниками поблизости от места работы. Валерка не очень-то верил в эти слухи, однако, проходя сквером близ Большого, всегда невольно убыстрял шаг и исподволь поглядывал по сторонам. Никаких таких особенных педерастов он там никогда не замечал – ну, бывает, сидят мужчины, поодиночке и по двое, но что теперь, мужику нельзя, что ли, на лавочке посидеть? Словом, про байки о гомосексуализме, расцветающем близ Большого, Валерка решил, что это злостная клевета или столичная легенда – вроде той, что, дескать, под Москвой, помимо обычного, существует еще одно, правительственное «Метро-два»…

А памятник Героям Плевны и вовсе не пользовался в те годы никакой порочной репутацией. Там порой и свидания назначали – обыкновенные разнополые свидания. Конечно, памятник Пушкину на Горького был для встреч гораздо популярнее, там вечерами собирались целые толпы мужиков, с букетами и без – и за подобный аншлаг Валерка Пушкинскую площадь не любил. Ему всегда нравилось быть чуть наособицу.

Вот и сейчас у Плевны обретался какой-то мужик лет сорока с тремя гвоздичками – ждал, видимо, свою престарелую пассию. Группа зеленых студентов, по виду первокурсников, поджидала оставшихся друзей – чтобы, как понял Валерка из их возбужденных реплик, отправиться куда-то на сабантуй, или, по-модному говоря, сейшн.

Юноша прогулялся вокруг памятника. Сердце билось изо всех сил. Он взволновался и загадал: если Лиля придет раньше, чем явится к этому мужику с букетиком его тетка, у него все с нею будет хорошо.

А компания студентов все пополнялась. Подходили парни и девчонки, встречаемые взрывами хохота. У парней в холщовых сумках звенели бутылки. Девчонки таранили кастрюльки в авоськах (видимо, с салатом оливье и винегретом). Сейшн у них затевался, похоже, на славу.

А без четверти пять к мужику с гвоздичками приканала его престарелая любовь. Нежно приняла цветочки, поцеловала мужика в щечку. Потом заботливо поправила ему шарфик. Тетка тоже уже была немолода, с морщинками вокруг глаз и у рта – правда, слава богу, довольно худая – и Валерка подивился в очередной раз: неужели и в сорок лет у людей может быть любовь? Или только дружба, забота, привязанность? Было даже странно представить, что сорокалетние могут кувыркаться в постели. «Да нет, – отмахнулся Валерка, – не может быть такого. У них, конечно, все уже отмирает и остаются чисто платонические чувства».

Тетка доверчиво взяла мужика под руку, и престарелые удалились вниз по бульвару.

Что ж, примета не удалась. Но значит ли это, что у Валерки с Лилей отношения не сложатся? Глупость все эти приметы. Глупость и бред.

И компания студентиков дождалась последнего опаздывающего, встреченного смехом и улюлюканьем, и пустилась, нарушая правила, наперерез машинам в сторону улицы Богдана Хмельницкого. Судя по всему, у компашки оказались продуманы не только вопросы выпивки и закуски: было их четыре парня и четыре девчонки, чтоб никому не обидно, чтобы всем пара досталась.

Валерка легко мог представить, что теперь с ними случится – сам не раз в подобных сейшенах участвовал. Отправятся они на чей-нибудь чистый флэт (предки свалили в санаторий или на дачу); крепкая выпивка; танцы в затемненной комнате под «Дип Перпл» и «Юрайя Хип» – у этих группешников песни ласковые и длиннющие, можно за один танец все тело партнерши изучить и обцеловаться. Кто-нибудь обязательно напьется: парень, а то и девчонка, или даже два парня. Выпавшие в осадок станут по очереди пугать тигра в туалете. Паритет мальчиков – девочек нарушится; те, кто успел образовать пары, захватят свободные комнаты. Оставшиеся засядут пить на кухне – а, может, и вовсе сбегут, проклиная не умеющих пить товарищей, разрушивших паритет. Только напрасно парни надеются: вряд ли даже в темных комнатах сокурсницы отдадут им самое дорогое, что у них есть. Максимум на что они могут рассчитывать – обжиманцы с расстегнутой кофточкой и, как манна небесная, помощь со стороны девчонки рукой.

Во всяком случае, в Валеркиных сейшенах все случалось именно так. Студентки старались без большой, настоящей любви не отдавать свою девственность. А ни большой, ни настоящей любви с Валеркой еще не случалось. На что-то серьезное в смысле секса можно было рассчитывать в общаге текстильной фабрики. Или от снятых парнями неизвестно где нимфоманок, к которым в общежитских коридорах чуть не очередь выстраивалась.

…А вот и пять. Валеру пробрала дрожь. То ли от волнения – а скорее от вечерней прохлады. И хотя он поддел под Володькину джинсовку водолазку, а сверху нее еще и рубашку с расстегнутым воротом, все равно апрельским вечером было зябко. Куртка совсем бы не помешала. Но куртка выглядела совершенно не хиппово, даже в сочетании с фирменными джинАми. Приходилось страдать.

И тут из перехода появилась она. Лиля. С опозданием всего на четыре минуты. У Валерки сердце ухнуло вниз, но он через силу улыбнулся. Улыбнулась и Лиля. Улыбнулась и простосердечно помахала юноше рукой. Он сделал к ней навстречу четыре шага. И в этот самый миг понял, что влюбился. Влюбился – окончательно и бесповоротно. И милее, чем она, чем ее лицо – чернобровое, чуть раскосое, улыбающееся – ничего у него нет в этой жизни. И все, что ни скажет и ни сделает она, ему будет в кайф. И он может говорить с ней о чем угодно – и ему это тоже будет в кайф…

Валера подошел к ней вплотную. Она оказалась высокая – почти одного с ним роста. От нее пахло чем-то невыразимо прекрасным – то ли ее духами, еше не знакомыми ему, то ли ее чистым телом и дыханием.

Валерка сказал заготовленную фразу:

– Вы одна?

Недоумение отразилась на ее лице. Он пояснил:

– Без инкассаторов?

Она расхохоталась.

– И правильно, что без инкассаторов! – сказал он. – Потому что вашу трешку я вам не принес.

– Зачем же вы здесь?

– Чтобы предложить вам проценты. Она лукаво улыбнулась:

– Девять копеек?

– Нет, лучше. Мы сейчас пойдем в одно место. Фирмовое. Очень интересное. Но которое в Москве мало кто знает.

Она нахмурилась и сказала даже холодноватым тоном:

– Я надеюсь, это будет не ваша квартира.

– Нет, сударыня! Что вы, гражданка?! Как вы могли подумать!

И Валерка, словно подражая сорокалетнему старцу с гвоздичками, предложил Лиле руку. Она доверчиво положила свою ручку на его предплечье. Ее кисть была без перчатки и чуть покрасневшая от вечерней прохлады. На беззащитном запястье виднелось несколько черных волосков. «Это хорошо, – против воли мелькнуло у Валерки. – Волосатенькие девушки, говорят, страстные. – Он оборвал себя: – О чем я думаю?! Просто быть с ней – уже радость!»

И рука об руку они спустились в полупустынное чрево метро «Площадь Ногина», где гуляли тепловатые ветерки.

1979 год: Измайловский парк

Пока Валерка и Лиля ехали в метро с двумя пересадками, они стали (как ему показалось) еще ближе.

В пустых прохладных вагонах они не садились, а стояли, держась за поручни, лицом к лицу. Валерка изучал ее – и говорил, говорил, говорил.

Он рассказал, в юмористических тонах, историю, случившуюся с ним сегодня в троллейбусе. Лиля ахнула.

– Не волнуйтесь, – вскричал он. – Мы не пропадем. У меня есть заначка. Пять рублей, конечно, не пятьдесят – но, я надеюсь, на сегодня нам хватит. А три рубля я отдам, если можно, в следующий раз.

Валера рассказывал анекдоты – в том числе и не совсем приличные. К примеру, про английскую королеву на поле сражения:

– Королева обходит поле битвы. Стонут раненые бойцы. Она обращается к одному из них: «Куда вы ранены, рыцарь?» – «В член, моя королева!» – «Кость не задета?» И тут раненый напрягает последние силы, привстает и кричит: «Да здравствует король!»

Девушка не жеманничала – смеялась, и это нравилось студенту.

Словно между делом, он рассказал о себе (слава богу, Асуанская плотина, которую придумал Володя, была ею забыта). Задавал, невзначай, короткие вопросы о ней. Оказалось, что она – тоже студентка. И уже – четвертого курса. Учится во Втором меде. Живет в Москве одна – в комнате в коммунальной квартире. Родителей у нее, как она сказала, погрустнев, нет, и Валерка не стал вдаваться в подробности: что значит «нет». Старший брат с молодой женой (эхо с ними она вчера была в «Пекине») завербовался на Север и как раз вчера вечером отбыл.

Во время их разговора сознание Валерки словно разделилось надвое: одна часть, отвечающая за эмоции, восхищалась милым широкоскулым лицом Лили, ее лучистыми глазами и безыскусной простотой ее речи. Вторая его половинка – видимо, рассудочная – считала про себя плюсы новой знакомой: нет родителей, отдельная комната в коммуналке, студентка меда (говорят, медички циничны и легкодоступны)…

Наверняка Валеркины плюсы и минусы считала про себя и Лиля. Женщины, говорят, гораздо рассудочней и меркантильнее мужчин. Но знать бы: только ли считала? Или – тонкое лицо Валерки, его сверкающие глаза, длинные пальцы вызывали в ней хоть какой-то эмоциональный отклик?

Как-то незаметно они перешли на «ты».

Когда вышли на станции «Измайловский парк», он предложил ей руку, и Лиля опять, не чинясь, положила свою ладонь на его предплечье.

Уже смеркалось и холодало. Молодые люди пошли ко входу в парк.

– Куда мы идем? – со смехом спросила она.

– Тш-ш, это секрет. Пока.

– Но я надеюсь, мы не будем гулять по дорожкам?

– А почему нет?

– Холодно. Сыро. Грязно. Вон снег до сих пор лежит. А ты у меня вообще получишь обморожение.

Валерке понравилась прозвучавшая из ее уст конструкция: «ты у меня».

– Нет-нет, по дорожкам гулять не будем.

– Тогда куда мы идем? Кататься на карусели?

– Терпение, Штирлиц, терпение.

– Хм. Ты меня заинтриговал.

– Это хорошо, – прямо глянув ей в глаза, заявил он. – Говорят, что женщины любят мужчин, которые их интригуют.

Она чуть насмешливо улыбнулась:

– Приятно иметь дело с мужчиной, разбирающимся в женщинах.

За легкой словесной перепалкой они дошли до длинного ангара, стоявшего чуть в глубине парка справа от входа.

– Нам сюда, – молвил Валерка.

– Что это?

– Сейчас увидишь, – сказал юноша.

Сам про себя он взмолился: «Только бы он был открыт! Только бы там не было дикой очереди!..» В государстве рабочих и крестьян от любого увеселительного, и не только увеселительного, заведения можно было ожидать очередного подвоха. В любой момент на дверях могла появиться табличка: «Санитарный час», «Закрыто на ремонт», а то и лапидарно-безнадежное: «Не работает». К тому же заведение могло быть закрыто и безо всякого объяснения причин.

Но куда же Валера привел Лилю?

Хватит морочить голову читателям.

Хотите верьте, хотите нет, но в ту пору в Москве, а именно в Измайловском парке, существовал, как ни странно это представить, боулинг – он же кегельбан. Без всякой шумихи и, естественно, рекламы он возник, в единственном числе, в столице году в 76-м – и так же тихо, как появился, исчез в начале 80-х.

Боулинг являлся фирмовым, то есть вполне западным учреждением. Фирменные шары скользили по дорожкам и с восхитительным стуком рушили кегли. Специальные механизмы выставляли сбитые кегли и возвращали игрокам мячи. Словом, кегельбан ровно ничем не отличались от западных из кино – или от тех, что стали появляться в буржуазной Белокаменной в середине 90-х и постепенно заполонили город.

Правда, электронных табло в том стародавнем кегельбане не существовало, и каждому игроку приходилось вести учет сбитых кеглей самостоятельно. Для этого выдавались специально разграфленные таблички. Именно тогда Валерка усвоил приятнейшие на слух, так и отдающие какой-нибудь Монтаной, термины «страйк» и «спэар».

На стенах кегельбана висели щиты с инструкциями, пояснявшими, как выбирать шар, совершать бросок, подсчитывать очки. Инструкции были написаны с косноязычием человека, изучившего русский где-нибудь в Сорбонне, Гарварде или Лумумбе: «Если ваш товарищ совершать «страйк» или «спэр», поздравьте его или награбьте аплодисментами…»

Удивительно, что новинка пользовалась в столице малой популярностью – в то время как на американских, например, горках, или в игровых автоматах от посетителей отбоя не было. Почти всегда (за исключением сакраментальных «санитарных часов» и «профилактик») в пра-боулинге можно было практически без очереди получить доступ на дорожку. Валерка вместе с Вовкой (и другими однокурсниками) не раз с пользой для здоровья и глазомера прогуливал здесь лекции. И Валерка, и Володя – оба считали, что по культурному воздействию боулинг в столице сравним с международным кинофестивалем или гастролями группы «Бонн М». И в то же время на кинофорум, не говоря уж о концерте негритянской группы, душились – а в кегельбан никогда даже крохотная очереденка не выстраивалась.

Возможно, боулинг не имел успеха оттого, что там (в отличие от тогдашних западных и нынешних российских) не только не подавались горячительные и охладительные напитки, но и запрещалось «приносить с собой и распивать», а также курить. Терялась едва ли не главная прелесть, сделавшая кегельбаны столь популярными ныне: заниматься спортом, но одновременно не отказывать себе в маленьких радостях типа кружки другой-третьей пива и доброй затяжки сигаретой.

Ну, и конечно, более четверти века назад никто не выдавал бактерицидные носочки вместе со специальными туфлями (сами туфли имелись, хотя и далеко не всегда можно было отыскать нужный размер), никто не натирал специальным маслом полы, а из четырех дорожек как минимум одна (а то и две) вечно не работали. Но какими пустяками казались те невзгоды в сравнении с – новым! настоящим! западным! невиданным! – развлечением.

В тот апрельский вечер двери в ангар оказались, слава революции, не заперты.

Валерка и Лиля вошли внутрь.

Грохотали сбитые кегли. Две компании упражнялись на двух дорожках. Две крайние не работали без объяснения причин.

Де-вушка у стойки с туфлями читала роман «Вечный зов».

Валерка с видом радушного хозяина сделал жест в сторону Лили, исподволь наблюдая за эффектом:

– Вот-с, прошу-с.

У Лили расширились глаза. Она обернулась к молодому человеку.

– Кегельбан?! В Москве?! У нас?!

– Да-с. И можно не только посмотреть, но и поиграть.

– Серьезно?

– Ага.

И, словно в подтверждение своих слов, Валерка обратился к девице с «Вечным зовом»:

– Когда дорожка освобождается?

– Через пятнадцать минут, – буркнула юная церберша, не отрываясь от книжки.

– Выдайте нам пока кроссовочки, – попросил юноша. – У меня сорок второй, а у девушки…

– Тридцать шестой, – подсказала Лиля.

– Ща, минуточку, – бросила властительница кегельбана.

Оторвалась, наконец, от книги:

– Вы сколько играть будете? Учтите: полвосьмого мы закрываемся!

– Тогда полтора часа.

– С вас три рубля.

«Все те же три рубля», – мелькнуло у Валерки. Он достал из секретного кармана неразменную пятерку.

– Прошу.

Девушка выдала сдачу одной мелочью и в придачу бросила на прилавок две таблички для исчисления результатов, а также две пары кроссовок.

– Какая прелесть! – пробормотала Лиля. – Какой ты молодец! Откуда ты узнал, что в Москве есть такое?!

Довольный Валерка переполнился чувством собственной значимости. Откуда ему было знать, что про боулинг Лиля давным-давно слыхала и не посещала его лишь потому, что была совершенно равнодушна как к кеглям, так и к спорту вообще.

Однако она восхитилась – никто ее специально не учил, но она инстинктивно знала: чтобы завоевать и удержать мужчину, следовало как можно чаще говорить ему комплименты – по делу и без. А Валерка… Валерка ей понравился – еще вчера, в «Пекине». И она, разумеется, еще там разгадала нехитрый маневр с трешкой – и весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро ждала: позвонит? Не позвонит? Когда?.. И даже испугалась той своей радости, когда услышала в трубке Валеркин голос, и искусно в разговоре с ним приближала момент свидания – делая вид, что оттягивает его… И – ждала встречи с ним… И сейчас не имело значения, что он провинциал откуда-то из Горького, и учится в каком-то задрипанном МЭТИ… Она успеет найти себе кого-нибудь подходящего. А пока у нее еще есть время наслаждаться жизнью. И потом – кто знает – может, она даже сумеет превратить в подходящего этого неприкаянного, веселого, искрящегося Валерку. Возможно, прав ее старший брат: чтобы стать женой генерала, надо выйти замуж за лейтенанта.

Вскоре освободилась дорожка. Шумная компания переобулась и свалила.

Валерка помог Л иле выбрать шар по руке. Потом показал, как бросать. Он намеренно не дотрагивался до нее даже пальцем. Старался выглядеть и держаться отстраненно. Он знал, что приличные девушки терпеть не могут парней, которые с первой минуты распускают руки.

Зато он с такого близкого расстояния смотрел ей Б глаза, когда втолковывал правила, что вдруг почувствовал, как его приятель-бесенок предательски вздымается, выдавая его истинное к ней отношение. Пришлось совсем отстраниться, крикнуть: «Давай!»

Лиля вышла на площадку, неумело бросила. Однако шар не ушел в аут. Грохоча и подпрыгивая, он достиг кеглей. Сбил штук пять. Лиля восторженно запрыгала и захлопала в ладоши: «Ай да я!» Валерка присоединил к ее свои рукоплескания.

– Добивай!

Второй шар ушел в молоко.

Настал черед молодого человека.

Тренировки вместе с Володькой и прочими однокашниками сыграли свою роль. Валерка стабильно выбивал около ста очков за партию. Если находило вдохновение, то удержу не знал и набирал сто сорок, а то и сто шестьдесят очков.

Вот и сейчас шар, посланный точно в «карман» (узенький промежуток между центральными кеглями), с грохотом свалил все десять. Лиля зааплодировала: «Браво!» Валерка шутливо напряг бицепсы: было, что напрягать.

– А ты чемпион, – полушутя сказала она и потрепала его рукой по волосам. А потом легонько, невинно чмокнула его в щеку.

Валерка не был бы юношей 19 лет, когда бы его организм не поддался на провокацию. Он крепко ухватил Лилю рукой за талию и поцеловал в губы. В первый момент она сопротивлялась, словно испуганная, а потом ответила на его поцелуй.

Девушка за стойкой выразительно кашлянула. Лиля оттолкнула молодого человека.

– Давай играй, – прошептала она.

– Почему я? Твоя очередь. Бросай.

И она отвернулась от него, взяла шар, неумело размахнулась – Валерка с вожделением и лаской смотрел на ее тонкую, высокую фигурку – и шар загремел по дорожке, а потом ударил в кегли, и, о чудо, свалил их все.

Лиля всегда была талантливым и везучим человеком.

Пару лет назад

После того как она в тот день довезла его до квартиры на своем «Лексусе», Валерка сразу решил: звонить я ей не буду. У нее – своя судьба, у меня – своя. Хотел даже ее визитку порвать или сжечь, да пожалел, честно говоря. Уж больно карточка была красивая. Строгая, четко пропечатанная, на дорогой бумаге. С красивым логотипом. Валерка знал толк в визитках. Сам немало их в свое время напечатал. Он и в рекламном бизнесе успел поработать. Визитка Лильки была из тех, за которые вместе с разработкой макета берут по высшей ставке: триста долларов за тысячу!

Продюсерский центр «ИГЛА-ТВ»

ЛИЛИЯ ВЕЛЕМИРСКАЯ

Генеральный продюсер

А ниже – адрес: Королева, 12. И телефоны, факсы, электронный адрес. И интернет-сайт с доменным именем первого уровня: IGLATV.RU.

«А фамилию она на мужнюю не поменяла, – подумал Валерка. – Ну да, она же всегда гордилась своей фамилией».

Конечно, он никогда ей звонить не будет. Визитка словно подчеркивала всю разницу их нынешнего социального положения. И хоть Валерка и зажил в последнее время дай бог каждому: десять тысяч получал на стоянке, плюс чаевые; да проектировал схемы электроснабжения для коттеджных поселков (еще плюс пятнадцать тысяч); в сумме получалось почти тысяча долларов, и на себя хватит, и на учебу дочке… Да только все равно между ним и теперешней Лилией настоящая пропасть. К тому же – она замужем.

«Нет, никогда я не буду ей звонить, – сразу решил Валерка. – Что я ей скажу? Что нас теперь связывает? Общие воспоминания о том первом поцелуе в боулинге в Измайлове? И то, как мы вместе в тот день шли к ее дому вдоль да по улице Богдана Хмельницкого, ныне Маросейке? Шли, тесно прижавшись друг к другу, и накинув на плечи ее куртку – якобы чтобы я не простудился, и порой останавливались среди улицы и целовались, но к себе она меня не пустила, а я все равно ехал назад в общагу такой счастливый, веселый, словно наполненный азотом воздушный шарик… Я ничего никогда не забуду, но все прошло навсегда, кануло в вечность, минуло столько лет, целая пропасть… И мы теперь другие, и Москва иная, и страна…»

Однако Лиля первой дала о себе знать. Правда, не сама.

Через два дня вечером в «однушке» Валерки раздался телефонный звонок. В трубке прозвучал незнакомый женский голос с хорошо поставленной дикцией.

– Вы Валерий Беклемишев? – спросила женщина

– Да.

– Я из продюсерского центра «Игла-ТВ». Меня зовут Настя. Я редактор программы «Три шага до миллиона». Вы можете сейчас говорить?

– Вполне.

– Вы прошли первый отборочный тур к игре «Три шага до миллиона». Вы готовы сейчас ответить на несколько моих вопросов?

Валерка пробормотал ошеломленно:

– Да, но я… Я не проходил никакого отборочного тура…

– Минутку.

Женщина зашуршала бумагами.

– Вы – Валерий Беклемишев, телефон такой-то, проживаете по адресу такому-то, год рождения пятьдесят девятый, инженер. Все правильно?

– Ну, да.

– Что же вы мне, извините, голову морочите? Мне сегодня сама Лилия Станиславовна сказала, что вы прошли первый тур и вас надо срочно протестировать! У нас с пятнадцатого уже съемки!..

– Ну, раз сама Лилия Станиславовна… – пробормотал Валерий.

– Значит, вы готовы?

– Да вроде.

– Тогда слушайте. Я буду задавать вам вопросы. В быстром темпе. Всего вопросов двадцать пять. Отвечайте, пожалуйста, особенно не раздумывая. Если не знаете ответ, просто говорите: «Дальше!» Все понятно?

– Да.

– Тогда поехали.

– Кто автор поэмы «Хорошо!» и цикла пьес «Плохо!»?

– Маяковский.

– Правильно. Какая страна является пятикратным чемпионом мира по футболу?

– Бразилия.

– Точно!

У него мелькнуло: «Ну, смешные вопросы!.. Если они все будут такими…»

И тут же прозвучал такой, ответа на который Валера не знал.

– В каком городе расположена самая старая крепость в России?

– Э-э… – Валерка впервые замялся и выпалил в белый свет, как в копеечку: – В Выборге?

– Правильно!.. Как называется кухня на судне?

– Камбуз!

…Побеждать всегда приятно. Сколько бы лет тебе ни было, и в какую бы ты игру ни играл. В итоге Валерка точно ответил на двадцать три вопроса из двадцати пяти. Ошибся всего два раза.

– Очень хороший результат! Даже, можно сказать, блестящий, – произнесла в трубке редактор Настя с оттенком гордости – словно она сама была личным тренером Валерия, а он – ее любимым учеником.

– А как обычно отвечают?

– Средний результат – семнадцать-восемнадцать верных попаданий. Очень хорошим считается Двадцать один.

– Куда подъехать за миллиончиком? – пошутил раздухарившийся Валерка.

– Э-э, не спешите! – предостерегла Настя. – Вы сейчас отвечали дома, сидя на любимом диване…

– Вообще-то за столом на кухне. Я салат себе резал.

– Это неважно! А на игре с людьми случается настоящий ступор. Вокруг камеры, свет, зрители… Многие, как их зовут, забывают!.. Ну, – быстро оговорилась Настя, – надеюсь, с вами такого не случится… А теперь позвольте еще несколько вопросов. Уже не на интеллект, а, так сказать, психологического плана.

– Валяйте.

– Расскажите о самом большом разочаровании в вашей жизни.

– Разочаровании… М-м-м…

«А в самом деле, что это было?.. Премьера моей «Бани»?.. Настороженно молчащий зал?.. Или, может, когда я узнал, что меня не берут в Дрезден, а она едет?.. Почему-то сразу вспоминаются разочарования давно минувших дней… Хотя видит бог, потом их было больше… Может, развод?.. Да нет, развод для меня был радостью…»

– Итак? – поторопила его редакторша. «Совсем я не обязан выворачивать перед ней душу наизнанку», – подумал он и сказал:

– Поражение России от португальцев.

– Как вы отреагировали на это разочарование?

– Десять минут, не переставая, ругался по-матерному. И швырнул в стену бутылку с пивом.

Что вы говорите? – вежливо удивилась редакхрисса. Чувствовалось, что она старательно стенографирует его ответы.

– Да. Но бутылка была пластиковой и не разбилась.

Он старался быть легким и веселым, словно в молодости.

Редакторша вежливо посмеялась.

– Кем вы хотели стать в детстве?

– Тем же, кем стал. Проектировщиком электрических сетей и парковщиком на автостоянке. Мечта сбылась.

Он скрывался под наигранной бодростью – а редакторша все спрашивала и спрашивала его.

«Интересно, – мелькнуло у Валерки, – а она, Лиля, ознакомится с результатами моего тестирования?.. Да нет, наверно… Зачем я ей нужен… Но ведь для чего-то, – мелькнуло у него, – она устроила для меня этот звонок и тестирование… Неужели там у них претендентов на миллион не хватает?..»

Когда разговор с телефонной Настей подошел к концу, Валерка почувствовал, что рубашка у него прилипла к спине. «То ли еще будет на передаче, – мелькнуло у него, – если я, конечно, до нее вообще доберусь…»

На прощание редактор сказала:

– Вы, Валерий, во второй тур, безусловно, проходите. Однозначно. Могу сказать вам об этом прямо сейчас.

– Приятно слышать, – пробормотал он.

Значит, съемки у нас с пятнадцатого по двадцать первое. Посмотрим, на какое число вы попадете. Я вам позвоню скажу, когда и куда конкретно подъезжать. Но, строго между нами: мне бы очень хотелось, чтобы вы вышли на площадку играть. И Лилии Станиславовне, как я понимаю, тоже. Ждите звонка.

И Настя отрубилась.

«Все у нас в стране делается по блату, – подумал Валерка. – И даже в какую-то дурацкую телевизионную игру отбирают по знакомству».

После интеллектуального и эмоционального напряжения, которое накатило на него при разговоре с теле-Настей, немедленно захотелось выпить. Но пить было нельзя, невозможно.

Оставалось вскипятить себе чернющего чая и выхлебать стакан.

«А, может, – вдруг непроизвольно подумал Валерка, – это начало нового витка? Только теперь – ведущего вверх?»

И сразу же оборвал себя: «Тебе – сорок с гаком! Уже усы седеют, а ты все о суетном: виток вверх, начало подъема… О Боге пора задуматься…»

И Валерка постарался выбросить из головы и предстоящую съемку, и редакторшу, и, самое главное, Лилю, которая, наверно, стояла за всеми происшедшими событиями.

1979 год: Дворец культуры энергетиков

Весной семьдесят девятого года не было, казалось, в столице счастливей человека, чем Валерка. Во-первых, потому, конечно, что у него начался роман с Лилей. Он развивался даже стремительней, чем он надеялся.

На следующее свидание он пригласил ее в ресторан «Узбекистан». Содержимое найденного кошелька позволяло ему чувствовать себя пусть не Крезом (особенно после того как лишился портмоне), но – Ротшильдом.

В «Узбекистане» их с Лилей за мзду в три рубля посадили в отдельном кабинетике. Закуски и горячее оказались выше всяких похвал, пятизвездочный «Арарат» горячил кровь. Они танцевали в общем зале. Ансамбль пел из репертуара Аллы Пугачевой: «Ты так захочешь теплоты, не полюбившейся когда-то…» Общий зал оказался полон златозубых баев в тюбетейках – видимо, передовиков-хлопкоробов. Они чуть не слюнки пускали, глядючи на Лилю. А она назло наблюдателям при приглушенном свете целовалась с Валеркой.

Домой он отвез ее на такси.

Она, несмотря на все Валеркины домогания, не пустила его к себе в коммуналку. Дело ограничилось исступленными поцелуями в старом подъезде, у широченного подоконника. Девушка, оказывается, не носила бюстгальтера, и Валерка довел сам себя до полуобморочного состояния, когда ласкал под водолазкой ее прохладную, упругую грудь.

Когда после последнего поцелуя за Лилей захлопнулась дверь ее коммуналки, Валерка, чтобы привести себя в чувство, бегом бежал от Армянского переулка по Чернышевского до Садового кольца. Затем погрузился на сорок пятый троллейбус, пересел У МИСИ на родной двадцать четвертый – и явился в общагу в час, переполненный любовью и томлением. Двери в корпус оказались уже закрыты, и пришлось лезть в родную сто девятую комнату через окно.

Володька ни о чем его не расспрашивал. Он видел: у Валерки все по-настоящему. А мужчины треплются только о тех женщинах, с которыми у них нет ничего серьезного. Чем важнее для них отношения, тем меньше разговоров – с кем бы то ни было, а особенно с друзьями. Существует обратно пропорциональная зависимость: чем больше мужик болтает в кругу себе подобных о представительнице прекрасного пола, тем менее важное место в его жизни она занимает. И – наоборот: полное молчание означает высшую степень любви.

Валерка о Лиле никому не рассказывал ничего.

В ту весну вторым (а может, даже и первым) по значимости событием для Валерия была приближающаяся премьера. Премьера!..

Валерка слишком много вложил в постановку сил и эмоций, чтобы понимать: хорошо у них получается или плохо. Порой ему казалось, выходит полное дерьмо, их освищут. А иной раз казалось – блеск! Пожалуй, им устроят овацию. Может быть, их ждут гастроли по всему Советскому Союзу, вероятно, на показы агитбригады будут приходить Любимов, Эфрос, Спесивцев, Захаров, не исключено, что кто-нибудь из них, в конце концов, пригласит Валерку в свой театр.

Но при чем здесь, спрашивается, электротехнический институт – и премьера?..

В то время в жизни многих молодых людей огромное место занимала художественная самодеятельность. Явная государственная нехватка качественных развлечений заставляла студиозов веселить себя самостоятельно. Самодеятельность всемерно поддерживалась и поощрялась партийными, комсомольскими и профсоюзными органами. При каждом, даже самом захудалом вузе имелся Дворец культуры. При нем существовала парочка ВИА, то есть вокально-инструментальных ансамблей (советский эвфемизм рок-групп). При ДК действовали студии народного, бального, а кое-где даже и современного танца. Имелся народный хор, студенческий театр, фотостудия, а порой даже любительская киностудия или литературное объединение.

На богатом фоне ветвистой советской самодеятельности электротехнический институт выделялся особо. Недаром зубоскалы (в основном завистники из вузов-конкурентов) расшифровывали аббревиатуру МЭТИ как «московский эстрадно-танцевальный институт». Как следствие – в будущие десятилетия, в горячую пору перестройки и первичного накопления капитала, электротехнический не слишком прославился выдающимися учеными, бизнесменами или организаторами производства. Зато из его стен вышло множество узнаваемых народом музыкантов, телевизионщиков, кавээнщиков, продюсеров.

Немудрено. Едва вчерашний абитуриент, ошеломленный поступлением в МЭТИ, проходил медосмотр и получал в библиотеке учебники, – его заставляли отбыть еще одну повинность: пройти прослушивание в народный хор. Каждого первокурсника заставляли спеть, и всех, обладавших мало-мальским слухом и голосом, записывали в ряды хора.

Включили туда в свое время и Валерку. Вскорости он, правда, начал манкировать репетициями, а потом и вовсе с ними покончил. Охота была распевать толпой «Вечерний звон» и «Марш коммунистических бригад». Но голос его оказался так хорош, что к нему из ДК даже гонцы в общагу приходили – вытаскивать на репетисьон. Но Валерка то притворялся невменяемо пьяным, то сбегал из комнаты через окно, то изображал жесточайшую простуду: сипел и изъяснялся жестами. Наконец хор оставил его в покое.

Однако советская самодеятельность тем была сильна, что каждому в ней находилось место согласно его таланту.

Не успели первокурсники освоиться в общаге, как их потащили в третье воскресенье сентября в институтский дом отдыха на праздник посвящения в студенты. Там, наряду с ветхозаветными (но уморительными) конкурсами – вроде, кто быстрее достанет ртом, со связанными за спиной руками, конфетку из тарелки с мукой, – происходили состязания по художественной самодеятельности. Как-то само собой случилось, что в одной группе выступление стал готовить Валерка. Он вспомнил два-три уморительных номера (о которых ему еще отец рассказывал) с героями-масками Профессор – Студент:

Профессор: «Чем измеряется напряжение?»

Студент: «Ээ, мм-м… Напряжометром!»

Или:

– Какработает трансформатор?

– У-у-у-у-у…

Потом он самолично прочитал веселый стих Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о его вселении в новую квартиру». И в финале-апофеозе устроил общегрупповой хор с исполнением живых картин. Выступление прошло под непрерывные овации публики, разместившейся на деревянных скамеечках под открытым небом…

Словом, Валеркина группа заняла в смотре первое место. Ей вручили в качестве приза три кремовых торта, а сам Валера немедленно получил приглашение выступать в факультетской агитбригаде.

Сценическое творчество пришлось юноше по сердцу – Со скетчами, вызывающими неизменный восторг у почтеннейшей публики, агитбригада веселила студиозов на факультетских вечерах, институтских конкурсах, субботниках и на картошке.

К агитбригаде был придан ВИА с вызывающим названием «Больше, чем ничего», или даже «More Than Nothing». Основным достоинством ансамбля считалось умение исполнять один в один закордонные хиты: «Хотел в Калифорнию» («Hotel California»), «Водки найду» (то есть, конечно же, «What Can I Do») и «Кинь бабе лом» («Can't Buy Me Love»).

Сейчас, вспоминая тот ВИА и ту агитбригаду, Валерка полагал, что они были отнюдь не плохи. Отнюдь.

Ансамбль «More Than Nothing» запросто мог бы перепеть любого теперешнего звездного фабриканта и народного артиста.

Тогдашняя агитбригада, со своими скетчами, не раз заткнула бы за пояс нынешних телевизионных смехачей, выкаблучивающихся на «Юморинах», «Уморинах» и «Аншлагах». Народ просто помирал со смеху, когда Валерка читал собственноручно сочиненные стихи, осмеивающие знакомые всем «мэтишникам» реалии: очереди в гардероб, давку в тридцать седьмом трамвае или, например, гнуснейшую столовку, расположенную в здании Дома культуры, и т.д. Однако Валерка такой успех считал низкопробным. За время учебы в Москве он успел нахвататься жалких клочков доступной тогда высокой культуры: Анджея Вайды и Ежи Ставинского, Павла Вежинова и Василия Аксенова. Его душа жаждала высокого искусства.

Валерка умел заразить других своими идеями. Ему удалось сагитировать других товарищей по сцене. Его сторону принял ансамбль. Он сделался фактическим руководителем агитбригады. И в пустых комнатах отдыха, ни с кем из начальства не советуясь и не спрашивая ничьего разрешения, они начали репетировать «нетленку».

К концу апреля нетленка была готова. Ее премьера должна была состояться в конце месяца, перед майскими праздниками, на институтском смотре-конкурсе художественной самодеятельности.

Планировалось мощное мероприятие. Оно происходило ежегодно. Каждый из десяти факультетов МЭТИ представлял свою программу. Зал могучего ДК сталинской постройки забивался до отказа. Студиозы стояли в проходах, сидели на руках друг у дружки, гроздьями свисали с балконов. Выступления своих факультетов приветствовали рукописными плакатами и грохотом оваций. Чужих, впрочем, никто не освистывал. Студенты по-детски радовались любому успеху.

И вот в такой обстановке Валерке и его друзьям предстояло играть премьеру. Секретарь комитета комсомола отдал все факультетское выступление на откуп агитбригаде и ансамблю. Когда спросил Валерку, что они собираются показывать, тот ответил просто: «Литературно-музыкальную композицию по Маяковскому». Фамилии пролетарского поэта и Валеркиного артистического авторитета оказалось достаточно, секретарь не стал интересоваться подробностями.

Наступил решающий день. Смотр был назначен на субботу, начинался в три дня и длился не менее пяти часов. Валеркин факультет выступал седьмым.

С самого утра Валера волновался так, что не находил себе места и кусок не лез ему в горло. Юноше все казалось, что его актеры забудут текст, разладится аппаратура у ансамбля, их освищут.

В три часа он встретил у метро «Авиамоторная» Лилю. Казалось бы, ее присутствие на премьере заставит его волноваться еще больше. Он ведь нервничал не только потому, понравится ли он залу, а в основном из-за того – глянется ли их постановка ей. Его талант и его премьера были козырными картами в их романе.

Однако минус на минус неожиданно дал плюс. Пока они с Лилей шли к Дворцу культуры по весенней и тихой субботней Москве и болтали, о чем придется, мандраж Валерки куда-то улетучился. Он пришел к ДК в самом подходящем настроении – будто бы ему сам черт не брат. Это был лучший настрой – настрой победителя.

Ближе к Дворцу культуры народу на улице становилось все больше. Юные компании спешили со стороны студгородка, от остановок трамвая и троллейбуса. Кое-кто следовал, слегка подзарядившись, из окрестных пивных баров.

В ДК уже был аншлаг. Бабки-контролерши, даже усиленные оперотрядом, не справлялись с толпой. Прорывались безбилетники.

Зал оказался полон под завязку. Валерке пришлось посадить Лильку за сценой.

А затем приветственное слово сказал замсекретаря парткома по культурно-массовой работе, и смотр начался. Валера с Лилей следили за ним из-за кулис. Они сидели рядом на двух табуретках. Мимо сновали выходящие на сцену артисты-любители. Ждали своей очереди, мандражили, сжимали кулаки, повторяли текст.

Валерка смотрел не только на сцену и в зал, но больше – на лицо Лили, озаряемое отсветом софита. Его интересовала ее реакция: над чем она засмеется? Что заденет ее? Растрогает?.. Он радовался про себя, что ей, кажется, нравилось то же, что и ему. Тогда он еще не знал о той потрясающей способности к мимикрии, которой обладают девушки в брачный период. Они чутко, какими-то неведомыми рецепторами, улавливают вкусы и настроения того партнера, коему хотят понравиться, и умело к ним подлаживаются. Поэтому Лиля и смеялась в одних нужных местах, а в других нужных казалась растроганной.

Когда свою программу показал пятый по счету факультет, Валерка убежал готовиться. Ни о каком гриме речи не шло, однако следовало переодеться. По его настоянию все артисты должны были выступать в черном: антрацитовые водолазки, того же цвета брюки. Ансамблю, наоборот, следовало разодеться в пух и прах: разноцветные рубахи, попугайские галстуки… И вот… Отзвучали аплодисменты, приветствовавшие предыдущий факультет… Захлопнулся занавес… За три минуты рок-группа «Больше, чем ничего» притащила и настроила аппаратуру… В зале начал раздаваться нетерпеливый шумок… Ну, пора!..

Лилька поцеловала Валерку в щеку, бросила оптимистичное:

– Ни пуха ни пера!..

д потом добавила неожиданно:

– С Богом!..

И Валерка, весь в черном, выскользнул через закрытый занавес на авансцену.

Его многие в вузе знали как артиста и весельчака. И даже не дожидаясь, что он скажет, встретили смехом и хлопками. А представители родного факультета устроили настоящую овацию.

Дождавшись, пока публика поутихнет, Валерка, с серьезным лицом вглядевшись в многоглавое чудище зала, молвил из «Клопа»:

– Граждане! Братцы! Свои! Родные! Откуда?! Сколько вас?!.

По залу прошел смешок.

Валерка приободрился и задумчиво произнес от себя:

– Только что-то у вас тут пованивает… Попахивает… Амбре, так сказать… Да чего там!.. Можно прямо сказать, смердит… А не пора ли кому-нибудь из вас пожаловать…

Последовал длинный люфтик, то есть пауза, и Валерка выдержал ее, добился, чтобы весь зал стих и выжидательно замер – все-таки он был хорошим актером. А потом на пределе громкости выкрикнул:

– …пожаловать в баню!!!

И тут, скрытый занавесом, вдарил ансамбль.

Он выдал такой роковый проигрыш, на который только был способен.

Зал ахнул, а занавес, меж тем, раздвинулся – публика увидела в глубине сцены рок-группу, захлопала.

А когда ансамбль пропилил увертюру, ударник Юрка гаркнул в микрофон:

– Владимир Маяковский!! «Баня»!!! Картинки!

А тут и Валерка – в духе современных театральных веяний, никакой четвертой стены! – спрыгнул в зал, схватил за руку человека, сидевшего в первом ряду:

– Вы, вы, уважаемый товарищ, добро пожаловать в «Баню»! Вы!

Вытащил его на сцену, представил:

– Товарищ Победоносиков, главный начальник по управлению согласований, иначе – главначпупс!..

Актер, представлявший главначпупса, важно помахал зрителям ладонью а-ля Брежнев на трибуне Мавзолея.

По аудитории прошел легкий смешок.

Председатель жюри – большая шишка, замсекретаря институтского парткома по культурно-массовой работе, нахмурился – что в полутемном зале никем, правда, замечено не было.

А Валерка выдернул с первого ряда и представил залу девицу:

– Ундертон, машинистка!

Ансамбль грянул без слов тему «Мы красные кавалеристы и про нас…» в переложении для электрогитар.

Контрапунктом к «красным кавалеристам» раздался противно-скрипучий голос Победоносикова.

– Итак, товарищи!.. – воскликнул он и простер руку а-ля Владимир Ильич на памятниках.

ВИА послушно стих.

Замсекретаря парткома нахмурился так, что это «асе было замечено окружающими его членами жюри.

А Победоносиков на сцене стал диктовать послушно усевшейся за старинную пишмашинку секретарше Ундертон текст из пьесы.

Валерка, изображавший, очевидно, самого Маяковского (или, как любили писать в передовых программках тех лет, Поэта) остановился в сторонке, на краю сцены, и презрительно поглядывал на своих героев.

А увлекшийся Победоносиков все диктовал послушной машинописке.

Лиля за кулисами внимательно рассматривала ее: «Хорошенькая… Старается что-то играть… Зачем ей это? Неземная любовь к театру? Или к Валерке?.. А ведь Валерка с ней репетировал каждый день…»

Огромный зал, только что безумно гоготавший над никогда не надоедавшими студенческими скетчами, поутих. Правда, то и дело кое-кто, по инерции, всхихикивал – однако большинство поняло, что на сцене заваривается нечто не простое, и ржачка, кажется, отменяется.

А Валерка-Поэт вытаскивал из зала новых героев, представлял их, и картинки из «Бани» шли своим чередом, перебиваемые порой революционными ритмами в исполнении ВИА.

Актеры временами здорово пережимали, пытаясь выдавить из зрителей если не хохот, то хотя бы улыбку. Но то ли маяковский юмор устарел за пятьдесят советских лет, то ли, раслабленные простыми и ясными шутками, несшимися со сцены уже в течение нескольких часов, зрители туго воспринимали непривычное… Во всяком случае, в зале мало кто смеялся. Какая-то нехорошая, недоуменная тишина повисла в огромнолюдном помещении.

«Мы, кажется, проваливаемся», – отстранение подумал Валерка. Но что ему оставалось делать? Только играть до конца.

А когда после очередной – и последней! – сцены ВИА заиграл вальсок: «В парке Чаир распускаются розы…», ударник Юрка вдруг выкрикнул в микрофон:

– «Баня» провалилась!..

Вальс оборвался, прозвучал мощный атональный аккорд. Наступила тишина. И сатирические персонажи, только что действовавшие по воле Маяковского – Валерки, вдруг вышли из подчинения. Они стали подступать к Поэту, двигаясь, словно заведенные куклы. У каждого в руках возникла развернутая газета. Сатирические персонажи по очереди зачитывали вслух:

– Пьеса вышла плохая и поставлена она напрасно!..

– В пьесе не чувствуется боли за наши недочеты, а все превращено в циничный и грубый гротеск!..

И каждый антигерой комкал свою газету и швырял ее прямо в лицо Поэту. Валера стоял не уклонялся, и газетные плевки ударялись в его лицо и падали на пол сцены.

Лиля понимала, о чем речь. Она знала – в основном со слов Валерки – о провале в 30-м году двух постановок «Бани» – в Ленинграде и Москве, и о той гнусной травле, которую устроили Маяковскому в ту весну власти предержащие – травле, закончившейся самоубийством поэта.

Но ведал ли о том зал? Понимали ли люди, пришедшие в ДК, что происходит? Не переоценил ли Валерка интеллектуальный уровень своих однокорытников?

Зал, похоже, не врубался. Ожидавший, как всегда, от Валерки, что его сейчас будут смешить, он недоуменно замер.

Председатель жюри, уже не скрывавший своей нахмуренности, тихо-тихо, одним углом рта спросил у своего соседа:

– Кто рекомендовал постановку?

Сосед, директор ДК со странным именем Олъгерд Олъгердович, прошептал:

– Выясним.

А со сцены убрались антигерои, ансамбль тихо-тихо заиграл, в меру своих возможностей, Рахманинова, а Валера-Маяковский очень внятно и очень грустно прочел, глядя поверх голов зала:

Я хочу быть понят своей страной,

А не буду понят – что ж!

Над родной страной пройду стороной,

Как проходит косой дождь…

И широким шагом удалился за кулисы.

И тут же на сцену вышла, держа в одной руке письмо, а другой, схватившись за голову, девушка, недавно изображавшая Ундертон:

– В том, что умираю, прошу никого не винить и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестры и товарищи, простите (другим не советую), но у меня выходов нет…

Девушка идет по сцене все быстрее, почти бежит…

А за сценой – вдруг звучит выстрел!..

И ансамбль сразу вжаривает Девятую симфонию Бетховена – в переложении для электрогитары.

Зал напряженно затихает.

А через минуту из-за кулис сатирические герои Победоносиков, Моментальников, Иван Иваныч под звуки траурного марша выносят на плечах обмякшее тело Поэта… И Победоносиков брякает скрытую цитату из Сталина: «В лице Маяковского мы потеряли лучшего, талантливейшего поэта советской эпохи…»

«А он молодей, – со щемящим чувством подумала о Валерке Лиля, наблюдавшая за происходящим как бы с изнанки, изнутри сцены: в том числе и за тихим залом. – Но он сам не знает, как ему распорядиться своим талантом…»

Похоронная процессия скрылась за кулисами. Аудитория молчала – не очень-то понимая, что представление кончилось. Многие, кажется, так и не врубились, что, собственно, только что на их глазах происходило и как к этому относиться. И лишь когда красно-бархатный занавес пополз, скрывая от глаз ансамбль, раздались отдельные хлопки.

Они были до того жидкими, что не шли ни в какое сравнение с грохотом, которым публика приветствовала все предыдущие выступления. И только с рядов, где помещался родной Валерке факультет, раздалось что-то похожее на бурные и продолжительные. Чей-то голос выкрикнул: «Браво!» Кто-то (кажется, Володя) завопил:

– Держись, Валерка!

Однако в целом реакцию зала можно было описать одним словом: недоумение. И, когда занавес закрылся, отгородив зрителей, Валера довольно громко произнес:

– Да, друзья. «Баня» и в самом деле провалилась.

Однако некогда было предаваться рефлексиям. Они уволакивали аппаратуру, освобождали сцену для представителей следующего факультета…

***

Вечером, после смотра, в студгородке происходило как минимум две пьянки.

Правда, первую столь грубо язык именовать не поворачивался, потому что она имела место в одной из многочисленных репетиционных комнат ДК, и в ней принимали участие члены жюри только что прошедшего конкурса. Готовили для нее – и подавали на стол – повара и буфетчицы расположенной в Доме культуры столовой. Разумеется, пища была гораздо изысканней, чем та, которой тут повседневно потчевали студентов.

Хозяин застолья, директор ДК Олъгерд Олъгердович сумел добыть для трапезы и язычок, и маслинки, и белорыбицу. Он же пригласил за стол и девчонок, со знанием дела отобранных им лично из студий современного, народного и бального танца. Директор совершенно справедливо рассуждал при этом: «Пусть начальство их не е…т, а только поглядит или за коленочку подержится, а все ему радость».

Олъгерд Олъгердыч был большой мастак угадывать самые сокровенные движения души руководства – потому и дослужился, начиная с аккомпаниатора-баяниста, до немалого своего поста.

Несмотря на отдельные шероховатости, смотр-конкурс прошел на высоком идейно-политическом уровне, и теперь можно было заслуженно расслабиться и поговорить в узком кругу о планах, задачах и перспективах. Во главу стола междусобойчика посадили, разумеется, замсекретаря парткома. На место рядом с собой он указал Олъгердычу: значит, и правда, смотр-конкурс удался, начальство, в основном и коренном, довольно.

Полились тосты: за родной институт, за таланты студентов, преподавателей и молодых ученых, потом лично за замсекретаря, затем за «хозяина этого дома» Олъгерда Олъгердовича. Водка мешалась с коньяком, хлопали пробки шампанского, стали уже громко смеяться и взвизгивать девушки-танцорки.

Когда сабантуйчик был в разгаре – примерно между седьмым и восьмым тостом – председатель жюри, наконец, как бы между делом поинтересовался у Олъгердыча:

– Как тебе выступление электроэнергетиков?

– Вы имеете в виду «Баню»?

– И имею, и введу, – хохотнул поднабравшийся, но никогда не терявший контроля над собой замсекретаря. – Ты выяснил, кто там ее рекомендовал к постановке?

Директор ДК оказался к новому вопросу начальства подготовленным.

– Никто. Чистая самодеятельность. Парень этот, который Маяковского играл, все затеял. Валерий Беклемишев, руководитель агитбригады электроэнергетического факультета.

– А почему его никто не контролировал?

Секретарь факультетский недосмотрел, Прошкин. – С удовольствием заложил коллегу по идеологической работе директор ДК. – Сценарий даже не прочел. На репетиции ни на одной побывать не удосужился.

– А ты сам, Олъгердыч, – строго спросил председатель жюри, – удосужился?

– Но я-то не отвечаю, – с ноткой обиды молвил директор ДК, – за все, что на факультетах напридумают.

– А должен, Олъгердыч, отвечать. Кстати, а почему, все хотел спросить, у тебя отчество такое странное – Оль-гердт-ович?

– Нормальное отчество, – обиделся руководитель дворца культуры. – Даже древнеславянское. И совсем я не Гердтович, а Олъ-герд-о-вич.

– Ладно, – пихнул директора ДК в бок парткомовский начальник, – живи. Но «Баню» эту, учти, народ совсем не воспринял.

– Да я уж понял, – вздохнул О.О. – Промашка вышла. Больше не повторится.

Участь Валеркиного мини-спектакля была решена. Не видать ему больше сцены – никакой, ни большой, ни малой.

– Но ты парня этого, – покачал указательным пальцем председатель, – что ерунду с Маяковским придумал – он ведь сам ее придумал? – используй. Как его там зовут, говоришь?

– Валерий Беклемишев, третий курс электроэнергетического.

– Талантливый парнишка. А талантами мы не имеем права разбрасываться. Надо только их в правильное русло направлять.

Директор ДК жадно впитывал указания начальства.

– Сделаем, – солидно кивнул он.

После этого разговора участь Валерки была на оставшиеся студенческие годы решена.

***

Он, естественно, даже не предполагал об этом.

В то же самое время, когда происходил руководящий междусобойчик, Валерка вместе с членами агитбригады и музыкантами ВИА праздновали свою премьеру в одной из общежитских комнат. Была приглашена и Лиля.

Студенческий сейшн, естественно, организован был куда как проще, чем происходивший одновременно с ним идеологический междусобойчик. Однако готовились к вечеринке заранее, посему и выпивки, и закуски хватало. На столах и водка имелась, и советское шампанское, и болгарское вино «Гамза». В тарелках лежали крупно, по-мужски, нарезанная докторская колбаса и российский сыр. В качестве основного блюда выступал салат оливье. Актерка, сыгравшая Ундертон (ее звали Оля), приготовила его дома (она была москвичкой) и заботливо привезла в кастрюле в общагу.

Гуляли не у Валерки, а в комнате, где проживали двое из участников ансамбля «Больше, чем ничего», двое Юриев. Народу набилось немало: шестеро агитбригадовцев, четверо музыкантов, плюс Лиля и две девушки, крутившие романы с хозяевами помещения. Итого – тринадцать человек. Но в тесноте – не в обиде. Случалось, и больше народу в общежитские комнатухи влезало, и юбилеи в них справляли, и свадьбы… К столу вплотную придвинули две кровати, на каждую уселось по четыре человека. Еще двое поместились на одном стуле в торце. Во главе стола посадили Валерку, и на том же стуле, бок о бок с ним, села Лиля. Наконец, еще для одного участника вечеринки место отыскалось на широком подоконнике – ему туда передавали выпивку и закуски.

Суета, неизбежно имевшая место перед пьянкой, создавала предощущение праздника. Однако Валерка был мрачен. Он понимал: неважно почему – неудачное ли время выбрано для премьеры, неудачное ли место, – но его «Баня» провалилась. Так же, как при первой постановке в тридцатом году в ленинградском театре Ленсовета… Так же, как пару месяцев спустя – у Мейерхольда… Однако… Он-то, в отличие от Поэта, стреляться не собирался. Надо пережить поражение и идти дальше. В конце концов, он не такой старик, как Маяковский. Ему не 37, а 19. Вся жизнь впереди.

Когда открыли водку и разлили ее по стаканам, рюмкам и чашкам, вдруг со своего места встала Лиля.

Она тихо молвила:

– Товарищи, я хочу сказать…

Через пару мгновений в комнате установилась тишина. Всем было любопытно, что произнесет – да и что собой представляет – девушка Валерки, которую все присутствующие видели первый раз. Сам он оказался немало удивлен и горд смелостью подруги. Оля – Ундертон, стратегически занявшая место на кровати между двумя парнями, смотрела на Лилю с особенным, ревнивым интересом. Все прочие взоры также обратились на девушку.

– Я хочу поднять этот тост за Валеру, – тихо, но звучно молвила Лиля. – Я впервые видела его на сцене. Я впервые видела то, что он делает. Я присутствовала на постановке, которую придумал он…

– Это сценическая композиция агитбригады, – поспешно открестился юноша.

– Нет, его! Его! – закричали все.

– Это он все придумал!

– Его сценарий, его постановка.

– И музыка, и все.

– Так вот, – слегка усилив голос, чтобы преодолеть возникший шум, продолжила Лилия, – то, что я видела, очень талантливо. Вы все ужасно талантливы, ребята… – она сделала паузу и поспешно добавила, словно только что заметив в комнате Олю, – …и девушки. Я вами всеми восхищаюсь. Но особенно я восхищаюсь Валерой. Он подлинный талант. Перед ним – великое будущее. За тебя, Валерка.

И Лиля лихо опрокинула стопку, а потом наклонилась к нему и поцеловала прямо в губы.

Он был ошарашен. Смущен. Он не ожидал ничего подобного. Публика загудела.

– За тебя, Валера!

– Твое здоровье!

– Не бери в голову, все уладится!

– Ты крупный советский артист! И крупный режиссер!

Все потянулись со своей водкой к стакану юноши, и он чокался с коллегами и растроганно говорил:

– Спасибо вам, ребята! Большое спасибо!.. Итак, одним ударом, одним тостом Лиля сразу побила три цели: и несчастного Валерку поддержала, и всем (особенно этой Ундертонихе) продемонстрировала, сколь близки ее с ним отношения, и перед Валеркиной компанией в самом выгодном свете себя представила.

После этого замечательного тоста девушка стала среди театрально-музыкальной братии практически своей. И их руководитель очевидно повеселел. И все разговоры о сегодняшнем провале стали пресекаться на корню.

Началось рядовое студенческое веселье. Впрочем, не совсем рядовое – потому как вокруг были артисты и музыканты. Поэтому одни отчаянно тянули одеяло на себя, шутя и рассказывая анекдоты. Вторые принялись петь. Возникла гитара. Ребята затянули свою коронку: «…В форт плыл плот…»

Л идя подпевала. У нее оказался звучный, сочный голос.

Валерка, не скрываясь, обнимал ее. Ее прекрасное лицо маячило рядом.

Он предчувствовал, что будет дальше, и от предвкушения сладко замирало сердце.

На эту парочку поглядывала Оля-Ундертон, изо всех сил старавшаяся выглядеть веселой. Она понимала, что проиграла. Пока проиграла: «Какая ж я дура!.. Салатик готовила… Надо сваливать отсюда, и поскорее, не терзать свое сердце…»

Когда народ вышел на лестницу на перекур, она по-английски, не прощаясь, исчезла. Честно признаться, Валерка даже не заметил, как она ушла.

Воспользовавшись общим разбродом, он сгонял вниз, в свою сто девятую. Володька был там, и Валера попросил его перекантоваться грядущую ночку где-нибудь в другом месте. Тот ни слова не говоря стал собираться: надо, значит, надо. Друг просит – это святое.

…А не было и двенадцати, не угасла еще вечеринка, когда в сто девятую комнату пришли Валерка с Лилей. Оба были пьяноваты, веселы, поэтому все, что случилось дальше, произошло как бы само собой, легко и радостно.

У Валерки раньше были женщины. И, бывало, он влюблялся.

Однако никогда его влюбленность не приводила к сексу. А физическая близость не означала любви. И вот теперь и любовь, и влечение, и секс слились воедино. Такое с ним случилось впервые. И это было так прекрасно, как никогда…

Как никогда в жизни, никогда в жизни, никогда в жизни…

Они не спали всю ночь, и он даже сбился со счета, сколько раз он атаковал ее, да и не нужно ему теперь было ничего считать. А в перерывах между любовью они разговаривали и, как казалось ему, понимали друг друга с полуслова…

Она ушла на рассвете и запретила ему идти ее провожать. И Валерка погрузился в такой глубокий и сладкий сон, как не спал, наверно, с самого детства.

Да, в эти предмайские дни семьдесят девятого года, несмотря на провал «Бани», не было, пожалуй, в Москве человека счастливей, чем он…

***

В те же самые апрельские дни Володю, Валеркиного соседа, волновали совсем другие заботы. Если формулировать в лексике того времени, то можно назвать их «организационно-политическими». Немудрено – ведь Володьку назначили комиссаром студенческого строительного отряда «Дрезден-79».

Стройотряды занимали в ту пору изрядную часть жизни молодых людей. Студенты выполняли тогда черную работу, что выполняют нынче таджики и молдаване: клали асфальт и озеленяли скверы; рыли, строили, мели, убирали и собирали, рушили старье и возводили новое жилье. Ранним летом и ранней осенью, когда бойцы отправлялись к местам дислокации и возвращались в Белокаменную, столица пестрела куртками цвета хаки с разноцветными значками и нашивками: «Абакан-74», «Удмуртия-75», «Мордовия-76». Куртки носили даже с гордостью: сразу видно, идет настоящий мэн, а не какой-нибудь хлюпик – может и коровник построить, и асфальт положить.

На одном только электротехническом факультете МЭТИ действовало четыре стройотряда: первый – в Хакасии, второй – неподалеку от Астрахани, затем – в столице, городе-герое Москве, и, наконец, самый труднодоступный, но и самый желанный – в восточногерманском городе Дрездене.

Володька в ту пору не задумывался: за каким лешим советские студенты едут за тридевять земель, в центр Европы, рыть траншеи. Какая в том надобность и экономическая целесообразность?.. А когда б вдруг задумался, готовый ответ сам собой вспыхнул бы в его мозгу: «Социалистический интернационализм, укрепление советско-немецкой дружбы». Ведь студенты из Дрезденского технического университета каждый год приезжали в столицу нашей Родины: устанавливали бортовые камни и клали асфальт.

Совершенно понятно, что, как нельзя было в ту пору обычному человеку получить заграничный паспорт и выехать по своему желанию из страны, так и рядовой студиоз не мог просто взять и записаться в состав дрезденского стройотряда. Право .копать канавы в братской ГДР (и получать зарплату в социалистической инвалюте – марках) еще надо было заслужить. На двадцать пять мест в отряде хватало охотников. Потому и отбирали их придирчиво, словно в космонавты.

Во-первых, в Дрезден брали студентов не младше третьего курса. Во-вторых, они должны быть закалены стройотрядами в отдаленных местах страны – и зарекомендовать себя не сачками, а упорными тружениками. Ну, и учеба только на «хорошо» и «отлично», а также отсутствие комсомольских и административных взысканий подразумевались сами собой… А кроме того, буквально каждому бойцу заграничного стройотряда надлежало обладать хотя бы одним талантом: спортивным, кулинарным, актерским, музыкальным – а лучше двумя или тремя, вместе взятыми.

Спортивные таланты требовались для того, чтобы на равных участвовать (и, желательно, побеждать) на дрезденских спартакиадах. Актерские и музыкальные – дабы на уровне выглядеть на всевозможных смотрах художественной самодеятельности (они ведь проводились не только в нашей стране, но и в далеком, социалистическом Дрездене)… А способности к кулинарии нужны были для того, чтобы готовить двадцати пяти бойцам отряда завтраки и ужины. Не тратить же на питание драгоценные марки. Запасы консервов, колбас, крупы и макарон везли с собой с родины.

Знание немецкого, как и английского, приветствовалось, однако решающим при отборе не являлось – считалось, что представители социалистического лагеря сами должны изъясняться на русском, д не умеют – им же хуже.

Возможно, существовали и другие критерии отбора, – которые устанавливали во всемогущей организации с кратким именем КГБ. Однако о них даже комиссару отряда – Володьке – знать было не дано.

В дрезденский стройотряд десантировались и люди откуда-то с других факультетов (и даже вузов) – и никто, включая Володьку, не знал, почему брали именно их. То ли они были блатняками, то ли стукачами – либо и то, и другое, вместе взятое.

Не надо думать, что сам Владимир попал в заграничный стройотряд, да еще на должность комиссара, прямой наводкой, с бухты-барахты. До того ему пришлось поработать простым бойцом в Хакасии. После отправиться в московский стройотряд – уже комиссаром линейного отряда. А затем в той же Хакасии послужить комиссаром всего отряда. И вот, наконец, плавная строиотрядная карьера юноши достигла своего пика.

Разумеется, Володька одним из первых записал в «Дрезден» своего друга и соседа Валерку. Его кандидатура не вызывала на первых порах никаких сомнений. Комсомолец, учится без троек. К тому же – артист, агитбригадовец. Будет за рубежами выступления самодеятельности организовывать.

К апрелю отряд сформировали полностью. Познакомились друг с другом на нескольких собраниях, и даже дважды вместе на субботники выходили. Теперь оставалось пройти собеседование в партийных и комсомольских организациях факультета и института.

На первом же этапе, на факультетском комсомольском бюро, отсеяли спортсмена Павла Шаркова. Его брали, чтобы он организовал на месте футбольную, баскетбольную и волейбольную сборную, а также команду по легкой атлетике, которым надлежало побеждать в дрезденских спартакиадах. Однако на вопрос секретаря бюро, зачем он отправляется за границу, Шарков брякнул: «Шмоток накупить».

И, хотя ровно той же была главная цель всех прочих бойцов, и члены бюро о том прекрасно знали, откровенность стоила Шаркову отчисления из «Дрездена». И сколько ни разорялся потом он по курилкам и коридорам, что просто пошутил – Володьке, для начала, попало за него по первое число, а к тому же срочно пришлось искать спортсмену замену.

Следующее собеседование, на факультетском партийном бюро, прошли без потерь. Даже безалаберный артист Валерка, плюясь, выучил основные вехи истории Германской Демократической Республики и ответил на вопрос, когда день рождения первого секретаря СЕПГ [5] Эрика Хонеккера.

Затем, спустя неделю, отправились на новое испытание: собеседование в институтском КМО [6]

но. Расселись за длинным столом по чинам, и секретарь по очереди задавал вопросы каждому.

Валерке достался с подвохом:

– А как вы собираетесь потратить заработанные в ГДР деньги?

Тот, ни на минуту не задумавшись, ответил:

– Накуплю себе разных… – и сделал знаменитый «люфтик», актер все-таки. Во время напряженнной паузы секретарь начал хмуриться, а командир отряда чуть не поседел.

А Валерка, хитровато улыбаясь, закончил:

– … разных книг на русском языке. Говорят, в магазинах советской книги в ГДР большой выбор.

Явственно раздался облегченный вздох командира. Ответ оказался вполне идеологически выдержанным. Секретарь КМО разулыбался, оценив хохму.

Ритуальные мероприятия-собеседования происходили как раз в то время, когда Валерка начал встречаться с Лилей. Стало быть, у него, помимо впервые настигнувшей его любви, имелась еще одна радость: предвкушение загранпоездки – естественно, первой в его жизни.

А Володя занимался своими заботами. Комиссар в стройотряде – лицо по счету второе. На первом – командире лежала ответственность за все. Главное – за политику. Чтоб ни один боец отряда не сбежал, не дай бог, куда-нибудь в ФРГ, не напился и не болтал, чего думает. То есть не уронил достоинства советского человека.

Комиссар (то есть Володька) отвечал за все остальное: культурную программу и провиант, подарки для принимающей стороны и подготовку спортсменов, а также за сплоченность, работоспособность и улыбки на лицах.

Как раз в апреле Владимир задумал одну комбинацию, которая должна была помочь ему в дрезденской жизни. А еще – в случае удачи – сильно порадовать Валерку.

Дело заключалось в следующем.

Каждому строительному отряду, выезжавшему из столицы нашей Родины куда бы то ни было, обязательно придавался врач.

Врачами в стройотрядах работали обычно медики-старшекурсники из Первого, Второго и даже Третьего меда.

В Хакасии, Астрахани или в Москве врач при отряде был, в общем-то, нужен: он следил за санитарным состоянием в пищеблоке и отхожих местах, оказывал первую помощь при травмах и ушибах, пользовал бойцов таблетками от головы и живота.

Однако медицинская должность в ССО [7] являлась, конечно же, синекурой. Студенческие эскулапы вечно ходили опухшими от сна и тайного пьянства.

А уж в европейской, цивилизованной стране свой Гиппократ был, на взгляд Вовки, излишней роскошью. Что ему, спрашивается, делать в ГДР, где уровень медицины, говорят, даже превысил советский?

Однако не Володей правило заведено – не ему его и отменять. Но в случае «Дрездена-79» беда заключалась в том, что на должность эскулапа прислали из Первого меда – не иначе, чей-то родственничек! – до крайности противного парнишку. Он был важный, нескладно длинноногий и длиннорукий, с противным голосом. Звали его Эдиком.

Володька прокачал его в разговоре – медик при тесном контакте показался ему еще неприятней, чем с первого взгляда. Надменный, неразговорчивый, брюзгливый.

Володька между делом сказал Эдику после одного из собраний:

– Ну, ты же понимаешь, врачу в Дрездене обычно делать нечего – поэтому будешь работать как все.

Тот прямо взвился, аж подпрыгнул:

– Я?! Работать?! Я – врач! Будущий хирург!

– Все врачи в Дрездене работают, – миролюбиво заметил Володя. Но потом не смог удержаться от сарказма: – И будущие хирурги, и будущие дерьматологи.

– Работать? – скривил тонкие губы Эдик. – Ты что, хочешь сказать, что я буду махать кайлом?

– Не кайлом, а лопатой.

– Извини, старичок, повторяю еще раз: я – врач.

– Но ты же собираешься получать деньги наравне со всеми, – попытался призвать к гражданской сознательности Эдика Володька. – Разве это справедливо, если все будут работать, а ты – нет?

– Персидские визири платили своим врачам не тогда, когда болели, а когда были здоровы, – отрезал будущий Гиппократ. – И правильно делали.

Володя не нашелся, что ответить. Взаимопонимания, ни полного, ни частичного, высоким договаривающимся сторонам достичь не удалось.

При случае Володя поделился своей неприязнью к врачу с командиром отряда. Говорил в очень осторожных выражениях (а вдруг медик на самом деле является креатурой начальника?)

Командир выразительно развел руками и не менее выразительно пожал плечами.

– Что я могу сделать?!

– Н-да, – словно про себя пробормотал Володька, – лучше никакого врача, чем такой…

– Да нет, – буркнул командир, – лучше нормальный врач, чем такой…

Володя счел разговор с командиром неофициальной санкцией действовать.

И как раз после того как закончилось собеседование в институтском КМО и бойцы гужевались в коридоре и курилке, он подошел к Эдику. В дружеской манере обнял за плечи. Молвил:

– Есть идея: познакомиться поближе. Все-таки нам с тобой шесть недель вместе работать.

– Какие будут предложения? – высокомерно отозвался эскулап.

– А сходим вместе пивка дербалызнем.

– Когда?

– Прямо сейчас. Я угощаю. Медик пожал плечами.

– Пошли.

Володя отвел юного Гиппократа в близлежащий пивбар на Солдатской улице – в просторечии «на Солдатку».

По дороге говорили о хоккее.

Когда пришли в заведение, Эдик брезгливо осмотрел залитые пивом столы, за которыми в дымовой завесе принимали дозы легкого алкоголя студенты, бичи, работяги, интеллигенты.

«Можно подумать, – зло промелькнуло у Володьки, – он пиво пьет только в баре «Жигули» на Калининском».

От халявного пива, да с блюдом креветок, начинающий лекарь, однако, не отказался – только тщательно протер кромку своей кружки носовым платком.

– Ну, будем, – чокнулся с ним Володька и залпом, секунд за десять, влил в себя пол-литра пива.

Вообще-то его личный рекорд составлял восемь секунд – но и десять впечатляло.

Эскулап был задет такой скоростью поглощения напитка, хотя вида не подал. Пример оказался заразительным.

Эдик невольно стал гнаться за комиссаром и довольно быстро одолел первую кружку. Глазки его поплыли.

«А он совсем не мастак пить», – с удовлетворением подумал Володька.

Умение пить считалось тогда одним из важнейших качеств мужчины. Оно требовалось и для уважения окружающих, и для самоуважения, и для успешной советской карьеры. Эдик испытания пивом, даром, что весьма разбавленным, кажется, не выдерживал. Надежды Володьки оправдывались.

Вторым определяющим фактором его плана было то, что здесь, на Солдатке, толклось много студентов, а его самого на факультете и в институте многие уже знали.

Вот и сейчас, не успели они с Эдиком выпить по второй, к их столику подошло трое общежитских полубичей – они уже четвертый год балансировали на грани отчисления и проводили время в загулах разной степени длительности. Все звали их по кличкам: Бонифаций, Феликс и Константа – а какие были их настоящие имена, пипл уже даже и позабыл.

– Привет, Володька! – заорали они и стали обниматься.

Причина их горячей любви к Володьке, с которым они были лишь шапочно знакомы, оказалась простой, как креветка. Троица собиралась сесть, как это тогда называлось, приятелю на хвост. Полудеклассированные элементы не догадывались, что их появление сейчас очень на руку Володе, а уж деньги, чтобы заплатить за них, у него после находки кошелька в «Зарядье» водились.

Он познакомил студентов-люмпенов с Эдиком, а потом молвил:

– У нас с Эдуардом сегодня праздник. Нас в Дрезден взяли. Поэтому я угощаю.

– Давай-давай! – радостно заорала троица пивных братьев.

– Да по одной кружке не носи, бери сразу по три на рыло!

– Чтоб два раза не бегать.

– Пятнадцать сможешь донести?

– Хочешь, я тебе помогу, а то не дотаранишь?

Володька вместе с Бонифацием, вызвавшимся помочь, сходил к разливалыцице (то была еще одна яркая представительница племени советских теток – с золотыми зубами, ушами и пальцами). Через пару минут на столе уже громоздилась куча кружек пива – плюс огромное, на два кило, блюдо вареных креветок.

А дальше заклубился дым коромыслом. Бонифаций принялся декламировать стихи Есенина, Константа завис над кроссвордом, Феликс, узнав, что Эдик студент медицинского, стал описывать ему симптомы своей загадочной болезни – с демонстрацией болевых точек прямо на теле, с расстегиванием куртки и задиранием рубашки.

А Володя с удовольствием наблюдал, как с каждым новым глотком бледнеет и пьянеет его эскулап.

Когда же от пятнадцати кружек осталось пять.

Володька вместе с Бонифацием – неформальным лидером бичей – отошел отлить.

– Чего-то твой дружбан уже захорошел, – глубокомысленно заметил Бонифаций, отряхиваясь.

– Да, слабоват оказался. Волнуюсь я за него. Домой может не доехать.

– Возьми его к себе в общагу.

– Да не могу я сейчас с ним возиться! Дела у меня.

– Дела сердечные? – лапидарно спросил Бонифаций.

– Ну.

– Нельзя откладывать, – важно кивнул юный пьянчуга.

– Слушай, может, заберете чувака с собой в общагу?

– А на что он нам?

– А он вам водки купит.

– Да он сейчас до магазина не дойдет.

– А вы сами сходите.

И Володька протянул Бонифацию красный червонец.

Для того десятка была огромной суммой – примерно как для Володи с Валерой кошелек в «Зарядье». Студент важно кивнул:

– Угостим твоего дружбана. И спатеньки его уложим.

– Только не бросайте его.

– Такие слова мог бы мне и не говорить.

Троица и вправду отличалась гипертрофированной заботой о вышедших из строя товарищах. Друзей они никогда на поле боя не бросали – доставляли в общагу, даже когда собутыльник не открывал уже глаза и не шевелил ногами. Но, может, к новому человеку они окажутся не столь внимательны…

Быстренько распрощавшись с Эдиком, Володя отвалил из пивной.

Итак, пьянчужки доставят лекаря в общагу. А там… Вовка, не скроем, подумывал: а не сообщить ли ему в оперотряд о пьянке? Но от идеи отказался. Во-первых, это означало подставлять своих, а Бонифаций со товарищи были, в общем, своими, да притом и безобидными ребятами. Во-вторых, неизвестно, в какой конкретно комнате осядут бичи. В-третьих, Володьке претила сама мысль о стукачестве.

В итоге он решил пустить дело на самотек. Или, как писали в дореволюционных романах, положиться на волю божью.

Сам же он предпочел удалиться с места возможных событий и в одиночестве отправился на Котельническую, в кинотеатр «Иллюзион» – там как раз шел американский довоенный, черно-белый фильм «Кинг-Конг».

Вечером комиссар приехал в общагу поздно и лег спать.

А уже назавтра выяснилось, что его план дал блестящий результат. Эдик и впрямь оказался с гнильцой. И сам эту гнильцу вывалил на всеобщее обозрение.

Троица алканавтов аккуратно доставила лекаря в общагу. По пути закупили портвейну.

В общежитии пьянка продолжалась. И в какой-то момент эскулап скрылся из глаз.

Бонифаций его отсутствие заметил и, верный товарищескому долгу, спустя четверть часа отправился его искать. В коридоре он стал свидетелем следующих событий, но не успел им помешать.

Медик вдруг сорвал мирно висевший на стене огнетушитель, ловко перевернул его – и начал поливать стены.

Сбежался народ. Кое-кому из собравшихся тоже досталась порция пены.

Пустой огнетушитель Эдуард выбросил в пролет лестницы.

С большим трудом Бонифацию, Феликсу и Константе удалось утихомирить юного пожарного, отвести в комнату и уложить спать.

А уже на следующий день телега с красочным описанием буйств молодого медика полетела в его институт.

Его исключение из заграничного отряда МЭТИ было предрешено.

Спустя неделю, правда, отчислили из вуза и хозяина комнаты, где творилась пьянка, – Бонифация. Но он, во-первых, и без того висел на волоске. А потом, утешал себя Володька, недаром сказано (советским вождем, между прочим): «Лес рубят – щепки летят».

В итоге в стройотряде «Дрезден-79» образовалась вакансия врача.

Ее потребовалось срочно заполнить, пока кандидатуры бойцов еще не утвердил институтский партком.

По этому поводу командир и комиссар восточногерманского стройотряда срочно встретились в курилке близ той кафедры, где вожак вот уже в течение пяти лет являлся аспирантом.

– Есть у меня на примете одна кандидатура, – сказал Володька, затягиваясь дефицитной «Явой». – Хорошая девчонка. Второй мед, четвертый курс. Некапризная и готовит хорошо.

– Твоя, что ль, чувиха?

– Не, соседа моего по комнате, Валерки. Он тоже едет.

– Похвальная забота о друге, – хмыкнул командир. – Как зовут герлу? – Командир, чтобы показать, что он страшно близок к студенчеству, время от времени, к месту и не к месту, употреблял молодежный жаргон.

– Лилия Велемирская.

– Лилия? – скривился командир. – Велемирская? А как у нее с пятым пунктом?

– Все чисто, я специально узнавал.

– Ну, давай тащи документы на свою девчонку. Копаться да выбирать у нас времени нет.

…Вот так друг и сосед по комнате получил от Володьки роскошнейший подарок. Теперь Валерка не просто ехал за границу. Он отправлялся за рубеж с любимой.

Молодой артист даже думать боялся – однако все равно само собой мечталось… Вот они идут с Лилькой по готической улице… Заходят в кабачок, и кельнер притаскивает им по бокалу запотевшего настоящего немецкого пива… Посещают универмаг, где видимо-невидимо товаров, и он выбирает и дарит своей девушке красивое платье – а, может, даже купальник…

Документы на Лильку, вместе с прочими, были поданы в партком.

Наступили первомайские праздники.

Обычно иногородние студенты разъезжались на эти несколько дней по домам. Финансы позволяли. К примеру, билет до Горького, с пятидесятипроцентной студенческой льготой, стоил пять с полтиной – чуть дороже бутылки водки и гораздо дешевле коньяка.

Но на тот Первомай Валерка домой не поехал.

Не хотелось ни на один день расставаться с Лилей.

Пришлось вызвать на переговоры маму. Наврать, что образовался хвост по промышленной электронике, и надо срочно сдать три контроши. Мама поахала, погрустила, рассказала, каких пирогов собиралась напечь – но что она могла поделать?

А Валерка вместе с Л идей, а также несколькими друзьями из агитбригады, и друзьями этих друзей, отправились в поход по Подмосковью.

Оля-Ундертон, кстати, сначала тоже собиралась, а потом от путешествия отказалась – сослалась на домашние хлопоты: «Предки картошку заставляют сажать».

Оставшийся народ решил сплавляться на байдарках по Пахре. В компании имелась пара завзятых походников, у которых и байды, и палатки, и опыт наличествовали.

Валерке с Лилей оставалось лишь разыскать в столичных пунктах проката и абонировать по рюкзаку и спальнику, да провизией запастись. Лилька – вот молодец! – достала где-то не только настоящей тушенки, но и – о чудо! – палку сырокопченой колбасы.

Подмосковные реки в ту пору на Первомай бороздили целые флотилии байдарок.

По вечерам, когда группа вставала на стоянку, в округе мерцали десятки костров. Пели, выпивали, в гости друг к другу ходили.

Компании объединялись. А почему бы и нет? Чего им было делить (кроме девушек, конечно)? Все равны как на подбор: студенты, аспиранты, инженеры, младшие (правда, случались и старшие) научные сотрудники. Ни у кого (пока?) не имелось ни дач, ни машин. Квартиры – и те были далеко не у всех.

А чем сидеть в общагах и коммуналках и давиться водкой со студнем, ребята выбирались на свежий воздух ради легких физических нагрузок и общения с себе подобными. И даже песни у всех были одинаковыми:

Ты у меня одна, словно в ночи луна… или Милая моя, солнышко лесное…

Словом, и днем, на тихой воде было замечательно, и вечером, у костра, – но самое прекрасное для Валерки происходило ночью.

Они с Л ил ей помещались в одной палатке. Словно Роберт Джордан со своей Марией забирались в один спальный мешок.

И Валерка не видел, а мог только осязать ее длинное тело. В разных местах оно было то прохладным, то горячим. Рядом в темноте сверкали ее глаза.

В особые моменты Лиля, чтобы не кричать, закусывала одеяло. Валерка впивался зубами в собственную руку.

По утрам они спускались к реке умываться бледные, с синяками под глазами – но лица у обоих светились.

Друзья, конечно же, завидовали Валерке, но никто не предпринимал никаких попыток Лилю отбить. Все вели себя совершенно по-рыцарски.

Слава богу, никто никуда не торопился, и днем оНи чаще сушили весла, сплавляясь по течению. И слышно было, как в плоскую воду капают с весел тихие капли…

Они вернулись в столицу четвертого мая.

Начались занятия.

А спустя два дня Володька вернулся домой мрачнее тучи.

– Что это вы такой суровый, сэр? – полюбопытствовал Валерка.

– Я? – ненатурально удивился Вова. – С чего ты взял?

– Да, не актер вы, сэр. Далеко не актер.

– Ну, где уж нам.

– Так что случилось? Поведай заинтересованной публике.

Володя еще больше нахмурился и пробормотал:

– Ладно… Чего уж там тянуть… Все равно надо сказать…

А потом брякнул:

– Тебя не берут в Дрезден.

– Меня? За что?

– Понятия не имею. Твою кандидатуру не утвердили на парткоме.

– Но почему?!

– Ты же знаешь, они там ничего не объясняют. Сказали, нет – и все.

– О господи! А Лилька?

– А что Лилька?

– Она-то едет?

– А почему нет? Ей-то что сделается? Ее утвердили.

Валерка выдохнул в сердцах:

– Скоты.

Рушилась его мечта. Он не пройдет, как европеец, обнявшись с девушкой, по средневековой улице. Он не сядет с ней – глаза в глаза – за столиком на террасе. Они не будут целоваться на мосту через Эльбу.

– Господи, – пробормотал Валерка, – что ж я им сделал-то?

– Не зна-ю, – отчетливо проговорил Володя. – Никто ничего не знает, ни командир, никто. Я ж говорю: они не объясняют. Но, я думаю, это из-за «Бани».

– Из-за «Бани»?! А какая связь?

– Есть такие вроде сведения – ничего определенного, но говорят, – что в парткоме твоя «Баня» не понравилась.

– Гос-споди, но это ж Маяковский! Я ж там ни строчки ни добавил, ни убавил! Про него даже Сталин сказал: лучший, талантливейший поэт нашей эпохи!

Володька вздохнул:

– Вот именно…

– А что? – встрепенулся приятель.

– Эх, напрасно я тебе сказал… Кто знает, что им там в голову взбредает, в этом парткоме…

– Дрезден и Маяковский – какая связь?!

– Откуда я знаю!

– Они, что, там, – Валера вскинул перст к потолку, – теперь боятся, что я в ГДР Пастернака на сцене поставлю?.. Или Солженицына?!

– Не ори. И не дури.

– Да-а… – протянул Валерка. – Гребаная советская власть…

Совершенно центрально замечено, – вздохнул Владимир. – Именно гребаная… Но ты же знаешь, будешь на нее ножку подымать – неприятностей не оберешься.

– Ну и пусть.

– Из комсомола вышибут.

– Ну и хай с ним, с твоим комсомолом.

– Так ведь тогда и из института – тоже.

– Ну и хай с ним, твоим институтом.

– Ладно, чувачок, не дури. Я понимаю, обидно. Но даст бог, через год поедешь. Вся эта история забудется, и поедешь.

– Не стану я у них больше заграницу эту шкребаную клянчить. Никогда!

– Все, старичок, давай забудем. А зато смотри, что у меня есть.

И Володька раскрыл свой дипломат – а там одна к одной стояло шесть бутылок пива «Старопрамен». Настоящего! Чешского!

Это была сенсация.

– Откуда?! – выпучил глаза Валерка.

На «трех ступеньках» [8] давали. По три в руки, но я там ребят упросил, мне доппаек взяли.

Чешское пиво, конечно, не могло скрасить известия, принесенного Володькой, однако оно приятно оттенило его горечь.

И в тот вечер Валерка впервые в жизни напился до беспамятства. Остались в памяти какие-то обрывки. Они сидят в комнате Бонифация, провожают парня – его отчислили, и завтра он уезжает в родной Донецк. Зачем-то пьют с ним на брудершафт, хотя и без того всю жизнь, естественно, были на ты.

Вот они маршируют с Бонифацием и Феликсом по ночной Москве. Водки, само собой, не хватило, и они идут в таксопарк: всем известно, что у таксеров в любое время ночи можно разжиться огненной водой по червонцу за бутылку.

А все прочие события вечера и ночи вылетели из Валеркиной головы напрочь.

Он даже заснул на своей койке в «скафандре» – то есть не раздевшись.

И Лиле не позвонил – хоть она и ждала в тот вечер его звонка.

***

Они встретились с Лилей через день на их месте-у памятника Героям Плевны. Медленно брели вниз по бульвару к площади Ногина. Валерка поведал любимой, что в Дрезден его не берут.

Она возмутилась:

– Мерзавцы!

А потом в сердцах взмахнула рукой:

– Тогда я тоже не поеду!

Хоть такая реакция была Валерке приятна, он воскликнул:

– Да ты с ума сошла! Это ж заграница! Может, у тебя такого шанса в жизни больше не появится!

– Появится, дорогой, появится. Мы еще вместе с тобой куда-нибудь съездим. Да не куда-нибудь, а в Париж, Рим, Лас-Вегас!

– Да? Что-то мне не верится… Да и когда это будет! А ты поедешь – сейчас, этим летом! Вещей себе накупишь! Мне чего-нибудь привезешь. Страну чужую посмотришь.

– Ох, Валерка… – вздохнула она. – Зря вы все это затеяли. Чует мое сердце – не к добру эта поездка.

***

За день до отъезда в Дрезден с командиром отряда случилось несчастье, которого каждый боец втайне боялся: его скрутил приступ аппендицита. Как ни старался он отлежаться, как ни глотал аспирин, ни молился, чтобы само прошло – его отвезли в больницу с угрозой перитонита и в тот же день оперировали. Ехать за границу он никак не мог.

Володя посетил его в госпитале. Командир лежал на койке со слезами на глазах – не столько от боли, сколько от обиды на судьбу, которая таким извращенным способом перекрыла ему дорогу за границу. Володька говорил ему положенные слова утешения, а сам думал только о том, как бы не выдать свою радость. Подобрать за день до отъезда нового командира, сделать ему паспорт и визу партийные органы никак не успевали. Функции верховного главнокомандующего отрядом переходили к Володьке. На него сваливалась невиданная власть – и дикая ответственность.

И вот за час до отъезда он построил своих бойцов – всех, как положено, в стройотрядных курточках – на площади Белорусского вокзала. Ворчание и галдеж пресек, устроил перекличку – надо, чтоб парни и девушки с самого начала почувствовали Дисциплину.

…А вечером следующего дня поезд пересек освещенную как днем широченную контрольно-следовую полосу, ряды колючки и сторожевые вышки, простучал по мосту над темной рекой. В вагоне зааплодировали, а потом, не сговариваясь, грянули «Гимн Советского Союза».

1979 год. Дрезден

Лиля ждала приглашения. Она чувствовала, что оно последует.

И оно состоялось – еще раньше, чем Лиля думала.

Володя позвал ее в главный кабачок города Дрездена – «Погребок под ратушей», «Ратцкеллер».

– Сегодня в семь тебе удобно?

– А кто еще будет? – невинно осведомилась она.

Вполне определенное Володино предложение оставляло, тем не менее, простор для толкования. Может, он хочет с Лилей обсудить предстоящую экскурсию в Цвингер?

О том, что им предстоит именно свидание, свидетельствовали только его глаза. Они не светились любовью, как у Валерки – но было в них что-то такое… твердое, что ли… Из-за чего ему невозможно было отказать.

Чтобы не порождать лишних разговоров среди бойцов, они встретились прямо у входа в «Ратцкеллер», рядом с зелено-патиновой скульптурой Бахуса на пьяном осле. Большой палец Бахусовой ноги был отполирован руками посетителей так, что горел на солнце, словно золотой.

В ресторане Володя держался уверенно, словно у себя дома. С официантом разговаривал на неплохом немецком. (Только Валерка знал, что, когда Володю назначили комиссаром отряда, тот стал упорно учить язык. Даже брал уроки у студента из ГДР Берндта Дубберштайна, который жил в общаге на их этаже.)

Обслуга ресторанчика к русскому парню отнеслась с почтением. «А ведь он, пожалуй, даже похож на иностранца, – мелькнуло у Лили. – Странно, такая рязанская ряшка, а тем не менее за границей вполне может сойти за своего. Почему? – задумалась она и скоро нашла ответ: – Наверно, потому, что не комплексует и ведет себя по-хозяйски. И явно не собирается пфенниги на мне экономить».

Молодой человек практически с ходу, без запинки перевел Лиле основные позиции меню.

Она пожелала баварские колбаски и большое пиво.

– Может быть, шампанского? – предложил Володя.

– Не рановато ли? – прищурилась Лиля.

– Ну, ладно.

Небрежным взмахом руки подозвал официанта и заказал два «гросс-бир» и две порции колбас.

Его манера ухаживать составляла разительный контраст с Валеркиной. Актер обрушивал на нее миллион анекдотов, хохм, забавных наблюдений – если бывал в хорошем настроении. И хмурился, молчал, отделывался односложными репликами – когда находился не в духе.

А Володя держался спокойно, ровно, немногословно – и чувствовалось, что это всегдашняя его манера, независимо, с какой он ноги встал. И от того Лиля чувствовала себя с ним спокойней и надежней, чем когда она была с Валеркой. А еще – теперь, за столиком, глаза командира, когда он смотрел на нее, горели ровной и какой-то твердолобой страстью. Уж в этом она ничуть не ошибалась.

Однако о любви он не говорил. И недвусмысленных предложений не делал.

Молодые люди откушали колбас, выпили пива, а потом Володя заказал шнапсу и принялся подливать себе – и Лилю не забывал. Затем еще, кажется, последовала все-таки бутылка шампанского.

В итоге она почти напилась. Ей хотелось отключиться, забыть про Валерку.

Тот был олицетворением тонкости. Володя – аллегорией мощи.

Валерка был словно красивый цветок, которого мотает ветер и приминает дождь. Володя – будто гранит: не очень эффектный, зато незыблемый, непререкаемый. Такому ни дождь, ни ветер не страшны. Если Валерку нужно лелеять и защищать от гроз, то за Володей и самой можно спрятаться от непогоды.

Она почти не помнила, как они вышли из «Погребка под ратушей». Как следовали по широкой и пустой пешеходной Прагер-штрассе. Володя помогал ей идти и бережно, но властно поддерживал за талию.

Потом заявились в общагу и поднялись на второй этаж. Время далеко перевалило за полночь, и только снизу, из местного студенческого «Келлера» (погребка), доносились отдаленные пьяноватые голоса.

– Тебе нужно выпить хорошего кофе. Например, бразильского «пеле», – непререкаемым тоном сказал командир. – У меня есть в комнате.

У нее не нашлось сил, чтобы отказаться.

«Валерка ничего не узнает, – бесшабашно подумала Лиля. – Мужики не любят сплетничать».

Володя жил в комнате один: это привилегия командирского положения.

Едва за ними закрылась дверь, он стал по-хозяйски целовать ее и раздевать. Было приятно почувствовать себя совсем беспомощной в руках сильного мужчины.

Он уложил ее на нижнюю койку и почти сразу вошел в нее. Никаких предварительных ласк, просто грубая и тяжелая любовь. Его тело оказалось очень большим и крепким.

Все длилось долго, она была пьяна, но в какой-то момент ей даже понравилось. Чтобы почувствовать свое удовольствие и доставить наслаждение Володе, Лиля застонала и вцепилась ногтями в его спину. А тут и он закряхтел и стал извергаться. Ей стало приятно – и от любви, и оттого, что она столь низко пала, и оттого, что принесла ему радость.

Володя отвалился от нее. Она погладила его по руке – а еще через минуту уже спала.

…Их разбудил тихий стук в дверь.

В комнате у командира хранились все припасы, что доставил отряд в Дрезден для пропитания. Каждую ночь, ровно в три, две девочки-дежурные приходили туда, чтобы взять для готовки очередную порцию съестного.

Володя вскочил с койки, натянул трусы. Его тело было словно гранитным в предрассветной полумгле. Впрочем, многого Лиля не успела увидеть. Ее любовник задернул шторку, скрывающую кровать, и прошептал:

– Лежи тихо!

Две рядовые девчонки, дежурные поварихи, сразу учуяли, что в комнате командира творится неладное. Копались в пачках гречки, не желая уходить.

Притаившись за шторкой, Лиля видела их в щелку. Володя не спеша одевался, отвернувшись к окну – словно девчонки были его рабынями, и их не стоило стесняться.

Потом Лиля вдруг заметила, как изменилось лицо одной из кашеварок. Она увидела валяющийся на полу бюстгальтер. Только у Лили во всем отряде был такой: черный, с пуговками спереди. Девчонка, заметившая лифчик, быстро шепнула что-то на ухо товарке.

Лиля была разоблачена.

– Ну, идите, идите, – хмуро пробасил Володя. – Я скоро приду.

И чуть не начал подталкивать дев к двери. Когда они наконец ушли, Лиля откинула занавес.

– Скоро завтрак. Я пойду.

Но Володя подошел к кровати и впился в ее рот требовательным поцелуем. Она попыталась высвободиться.

– Я скажу всем, что ты заболела, – прошептал он. – На работу можешь не ходить. Отоспись. Погуляй по городу. Сходи в магазин.

– О, – тихонько засмеялась она, – ты сделал меня своей фавориткой. Да ты настоящий Людовик Шестнадцатый.

– Мы в Германии, поэтому я, скорее, Фридрих Великий, – поправил он.

Она лукаво улыбнулась.

– Ты имеешь в виду Фридриха Энгельса?

– Нет, прусского короля.

Что Володю отличало от Валерки – и, пожалуй, в худшую сторону – почти полное отсутствие чувства юмора. Или, вернее, тяжеловесный юмор – глыбистый, как он сам. Но на что ей, если вдуматься, нужны бесконечные хохмочки? Шубы из них не сошьешь.

Лиля снова усмехнулась.

– Странно, что я не мужчина.

– Не понял?

– Фридрих Великий был гомосексуалистом.

– Да? – удивился Володя.

– Да. Он со своими адъютантами спал.

– Нет, мужчины мне совсем не интересны, – пробормотал он, подминая ее под себя. – Вот ты другое дело.

***

Когда она отоспалась – в своей постели, и погуляла по Дрездену, то сделала для себя вывод: она, пожалуй, поступила скверно. И ей даже стыдно.

Слишком уж быстро она забыла Валерку. Слишком быстро отдалась Владимиру.

Не очень приятны оказались и косые взгляды соседок по комнате – они вернулись с работы и казались прекрасно осведомленными о характере ее недомогания. Стыдно было случившегося, а еще неудобнее было повторить этот опыт в следующий раз.

Володя словно случайно встретил ее в общежитском коридоре.

– Давай пойдем сегодня в кино, – предложил он. – Здесь идет «Каприкорн Ван», то есть «Козерог-один», штатовский фильм.

Лиля глядела в сторону и покусывала губу.

– Нет, давай не пойдем, – сказала она.

– Почему?

Она отвечала, слегка нахмурясь:

– Знаешь… Извини, но, по-моему, то, что мы сделали, неправильно… Это ошибка… И я больше не хочу… Не хочу повторять ее…

«Наверно, сейчас начнет уговаривать, – подумала она. – Что ж, послушаем, что он скажет… В конце концов, я слишком быстро отдалась ему… И пока не услышала от него ни единого слова любви…»

Однако Лиля ошиблась.

Володя почти угрожающе выпятил челюсть.

– Ты хорошо подумала?

Он не оставлял ей другого выбора, как ответить:

– Очень хорошо.

– Подумай как следует.

– Милый, я уже все обдумала.

– И?..

– Я же говорю: нет.

Он глубоко вздохнул. В его голосе прозвучала почти угроза.

– Ну, как знаешь.

Круто развернулся и пошел по коридору.

Она почувствовала одновременно и разочарование, и облегчение. Однако радости по поводу того, что она избавилась от поклонника, было в этом сложном коктейле из чувств больше. Много больше.

***

На следующий день ни на завтраке, ни на обеде Володя даже ни разу не глянул в ее сторону. Словно она нанесла ему смертельную обиду. «Дурачина, – подумала она. – Прет напролом как танк. А ведь все могло бы – для него – продолжиться куда веселее».

От работы ее, разумеется, никто теперь не освобождал.

Их бригада занималась тем, что рыла траншею на тихой дрезденской улочке.

Командовал советскими студентами хеноссе Хайнц – работяга с внешностью профессора математики, кавалер ордена Карла Маркса. Парни разбивали асфальт кирками. Копали траншею глубиной метра полтора. Девушки собирали небольшие осколки асфальта и складывали их в кучу. Потом за асфальтом приезжал погрузчик, сваливал его в грузовик.

По первости даже физическая работа была советским студентам ужасно интересна. Все они впервые попали за границу и радовались мелочам.

Странно было вспоминать по прошествии десятилетий, что ее тогда удивляло и умиляло.

Кафе и гаштеты, куда можно зайти, чтобы заказать всего-то одну чашечку кофе. И никто не будет на тебя кричать. И этот кофе принесут тебе с малюсенькой коробочкой сливок на блюдечке.

И еще поражали пробки, выстраивающиеся по пятницам на выезде из города: все немцы куда-то ехали на выходные. У них, что, у всех дачи имеются?

А в остальное время улица, где трудились советские студенты, оставалась пустынной. Редко-редко по ней проезжал «Трабант» или даже «Мерседес».

Неподалеку от их рабочего места была обувная лавка. В ней звякал колокольчик, когда туда входил клиент. Образцы товара были расставлены на столике прямо на улице. И никто ничего не пытался стибрить.

В квартире над лавкой имелось окно с кружевными занавесками. В нем постоянно торчало сухое, длинное, словно готическое, лицо старухи. Она внимательно надзирала за работой советских студентов.

Парни из «мэтишной» бригады с девчонками были вежливы и обходительны, а с красавицей Лилей особенно. Временами то один, то другой бросал на нее откровенный, заинтересованный взгляд. Жаль только, что от их комбинезонов уже попахивало потом.

Хеноссе Хайнц, мощный старикан, явно выделял Лилю из прочих русских. Однако поговорить они не могли. Она не знала немецкого. Он не шпрехал ни на каком другом языке, кроме дойча. Поработав рядом со старичком, Лиля решила: теперь буду учить языки. Не только обязательный английский, но и немецкий с французским. База – латынь – у нее есть. Правда, не очень понятно, зачем ей эти языки могут понадобиться. С кем ей спикать в Москве по-немецки и по-французски?

Тут следует отметить – она выполнила обещание, данное самой себе. Довольно сносно выучила и английский, и немецкий. Вполне хватало, чтобы изъясняться на любом заграничном пляже, от Марокко до Варадеро, и даже торговаться на переговорах где-нибудь на фестивале в Монте-Карло или в самом Голливуде.

А в Дрездене с бригадиром профессорского вида изъяснялся Саня Штайн – из казахстанских немцев. (Его взяли в отряд за знание языка.) Советские студенты сгруппировались вокруг, слушали его короткий перевод. Мальчишки спрашивали герра Хайнца в основном о машинах, пиве, футболе… И о том, почему они роют канаву вручную. «Неужели в ГДР нет техники, чтобы выкопать траншею?» На лукавый, с подгребкой вопрос хеноссе Хайнц отвечал политически грамотно: когда союзники разбомбили Дрезден в конце войны, в сорок четвертом году, сгорел весь городской архив. И теперь никто не знает, где проложены местные коммуникации, поэтому, чтобы не повредить какую-нибудь трубу или кабель, приходится копать лопатами.

Правду ли говорил немецкий товарищ, так и осталось тайной. Тогда советские студенты принимали объяснения хеноссе Хайнца за чистую монету. Но много позже, прочитав платоновский «Котлован», Лиля подумала, что, возможно, «гэдээровцы» лукавили. Поставили советских рыть канаву, чтобы не давать им более серьезную работу или исподтишка унизить.

Работали не спеша, без авралов. Жилы не рвали, в отличие от стройотрядов на родной земле. Парни успевали перешучиваться друг с другом:

– Арбайтен! Работай карашо, а то поедешь Германия работать на немецкий хозяйка!

Или:

– Ты что в таможенной декларации писал? «Цель поездки – туризм». А почему ты тут с киркой? Занимайся туризмом!..

Но весь их юмор не стоил и понюшки эскапад Валерки – и она понимала, что скучает по нему и ей его здесь ужасно не хватает.

И никто другой не может ей его заменить.

Рабочий день в ГДР – во всяком случае, для землекопов – начинался страшно рано, в шесть утра по местному времени, зато и заканчивался в четыре.

Неудобно было, что в бытовке, стоящей на краю улицы, после работы можно было только переодеться, а вот душ принять – увы. Приходилось тащиться в общагу на трамвае и уже там заниматься собой.

Впрочем, многие парни, судя по запаху, душ вообще игнорировали…

…На третий день после свидания Лиля решила отправиться в кабачок, находящийся прямо в общаге. Компанию Л иле составила соседка по комнате по имени Лена – маленькое, очень толстенькое создакой из отряда, кто не подверг Лилю остракизму за встречу с Володькой.

Обеим, Лене в особенности, было ужасно интересно побывать в местном кабачке еще и оттого, что в их общаге жили тем летом не только советские парни, но и немцы, болгары, поляки, чехи, а (главное!) французы. Все днями где-то работали, и называлось сие сообщество международным студенческим лагерем имени кого-то там (кого, Лиля не запомнила).

При входе в кабачок висела грифельная доска. Она была разделена на две половины. Первая – помечена женским символом, зеркалом Венеры. Вторая – щитом Марса. Под каждым знаком юный швейцар рисовал мелом черточки. Когда девушки входили, он распахнул перед ними дверь и поставил две палочки под зеркалом Венеры. Пометок под щитом Марса, что приятно, было гораздо больше. А еще приятней было, что немецкий парнишка, проигнорировав Лену, проводил Лилю жгучим взглядом.

В кабачке, несмотря на то, что его заполонили студенты, было очень культурно – не то, что в советских пивбарах. Девушки отыскали свободный столик. Иностранные юноши, бесспорно, заметили Лилино появление.

Осознавая свою красоту, Лиля взяла у барной стойки два малых бокала пива. Радостно было, что иностранные парни – кто исподтишка, а кто и в упор – глядят на нее.

«Вот тебе!» – подумала она, имея в виду дурака Володьку.

И очень скоро к ним за столик подсели двое. Оба оказались, с ума сойти, французами. Один – так себе, маленький и уже лысоватый, другой – красавец. Настоящий д'Артаньян: загорелый, медальный профиль, усики и тонкие пальцы. И еще он сносно говорил по-английски, и они с Лилей быстро нашли общий язык. Второй, маленький уродец, не рубил ни по-какому, кроме своего франсэ, однако им с Леной прекрасно удавалось понимать друг друга.

Парни угостили русских девушек пивом. Потом на столе появилась бутылка шнапса. В бар заходили советские студенты. Бросали взгляды на их столик, и лица у них закаменевали. Лиля не придавала этому значения. Пила она мало. Хватит с нее позавчерашнего опыта.

Однако когда д'Артаньян (его звали, с ума сойти, Жан-Жак) предложил прогуляться, Лиля согласилась. Уходить решили на всякий случай по очереди.

Пока ребята сидели в подвале без окон, почти стемнело.

Лиля вместе с Жан-Жаком побрели в сторону центра. Юноша взял ее за руку. Так как в голове после уроков английского засели в основном стандартные фразы («Where are you from?»; «What are you working for?[9]»), довольно скоро они знали друг о друге многое.

Жан-Жак учился в Тулузе на инженера, годков ему было двадцать один, девушки у него на родине в настоящий момент не имелось. В Дрездене его делегации оставалось пробыть всего одну неделю.

Куда-то незаметно отвалилась Лена вместе со своим ухажером.

Потом Жан-Жак спросил Лилю, в лоб, недвусмысленно:

– Я хочу спать с тобой.

(Он так и сказал: I'd like fuck you. И опять, как и в случае с Володькой, ни единого словечка о любви. То ли дело Валерка, который засыпал ее ворохом комплиментов и признаний.)

Л идя решительно помотала головой. Ответила на своем примитивном английском:

– I don't want [10].

Заметила, как огорченно вытянулось лицо Жан-Жака, и смягчила отказ:

Not now [11].

– Ok, – пожал плечами юноша из Тулузы. – Letos walking together. All night.

Part of the night [12], – поправила его Лиля.

К чести француза, он вел себя как настоящий рыцарь. О том, что хочет Лилю, больше не заикался. И они просто гуляли по абсолютно темному (если не считать нескольких неоновых реклам) и пустому городу – немцы рано ложились спать. Забрели во внутренний двор Цвингера. Поднялись на мост через Эльбу.

Словарного запаса не хватало. Но, с другой стороны, оба прекрасно понимали друг друга. Ох, а как от француза пахло – чем-то одновременно сладким и горьким, ужасно притягательным. Сколь нежны были его пальцы, касающиеся Лилиной ладони…

Часы, как пишут в романах, пролетели незаметно. Вдруг Лиля спохватилась – как раз на мосту через Эльбу.

– Батюшки! Уже полтретьего! Мне надо в общагу!

– Зачем?

– Как ты не понимаешь! В четыре у нас подъем! Завтрак, линейка!

– А ты не можешь заболеть? Ведь ты же сама врач!

– Увы, Жан-Жак, теперь уже не могу.

– Почему?

– Долго объяснять.

Они рысцой, где лидировала Лиля, бросились в общагу.

На прощание, перед тем как разойтись по комнатам, Лиля подарила французскому юноше поцелуй. Всего один, почти платонический. Знать бы, что он окажется первым и последним…

Ей пришлось стучаться в свою комнату. Девчонки, заразы, закрылись на замок. Лиля пробормотала «спасибо» той, что ей отперла. А перед тем как скользнуть в свою постель и задернуть шторки, Лиля успела заметить, что постель Ленки пуста. Дай бог, чтобы несчастной дурнушке повезло со своим французиком… Лиля смежила веки и мгновенно уснула. Ей оставалось спать меньше часа.

Дежурные начинали стучать в двери в четыре.

В половине пятого был завтрак у первой бригады; без четверти пять – у второй.

Завтракали в комнате, где проживали две девчонки-поварихи. Их взяли в отряд за кулинарные таланты.

Всем двадцати четырем бойцам отряда поместиться в одной комнате, рассчитанной на четверых, было проблематично – во всяком случае, для принятия пищи. Но после завтрака происходило нечто вроде собрания, и тогда уж, хочешь не хочешь, в комнату набивались все. В ходе линеек командир и комиссар обычно давали развод на работу, сообщали о планах и новостях.

По утрам бойцы отряда обычно были хмуры. Шутка ли, просыпаться в четыре, да после развеселого вечерка в «Келлере» идти на работу, согласно немецкому ордунгу, к шести.

А в то утро командир вообще сидел как туча. В сторону Лили за весь завтрак ни разу не глянул.

И лишь один человек из числа советских студентов, несмотря на видимый недосып, аж светился изнутри: то была некрасавица Лена. Хоть Лиля и не успела ни о чем спросить свою временную подружку, по ее сияющему лицу очевидно было: с французиком у нее все склеилось, и расстарался задохлик вовсю. Слава богу, подумала Лиля, хоть кому-то здесь выпадают счастливые ночки. Хотя и к абсолютным несчастливицам она, после ночной платонической прогулки с Жан-Жаком, отнести себя никак не могла.

Поела вторая бригада. Вернулась покурившая первая. Весь отряд набился в комнату. Заняли все четыре кровати, даже верхний ярус, прислонились к стенам и подоконникам. И тут командир начал свою речь.

– В нашем отряде произошло ЧП, – с места в карьер бухнул Володя. Обвел собравшихся тяжелым взглядом. В комнате установилась гробовая тишина.

Командир продолжал:

– Двое бойцов нашего отряда сегодня всю ночь отсутствовали в расположении лагеря. Это является тягчайшим нарушением дисциплины. Вас всех в Москве предупреждали. Но кое-кому эти предупреждения пошли не впрок. Что ж! Эти двое будут немедленно отчислены из отряда и в двадцать четыре часа высланы на родину, со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Лиля почувствовала, что у нее похолодело внизу живота. Ее словно парализовало. «Но, может быть, это не о нас?! – пронеслась паническая мысль. – Не обо мне?!»

Она видела, как несчастная толстуха Лена вся заливается краской. Начиная от шеи, и выше, выше, от щек ко лбу, разливаются алые пятна.

– А кто эти двое? – удивленно спросил переводчик Саша Штайн.

– Да, действительно, кто? – спросила противным писклявым голосом девчонка, открывавшая ночью дверь Лил е.

«Вот она, главная стукачка», – догадалась та.

– Раз вы настаиваете, я скажу, – кивнул командир. – Это Елена Тропарева и Лилия Велемирская.

Лена ахнула и закрыла лицо руками.

Лиля, хоть и готова была услышать то, что услышала, все равно почувствовала нечто вроде удара под ложечку.

– Все свободны, – глядя куда-то в сторону, проговорил Володя. – Выезжайте на работу. А Тропарева и Велемирская сегодня могут не выходить. Будем оформлять документы на вашу высылку из страны пребывания.

Шумный выдох пронесся по рядам собравшихся. Все встали и молча, словно на похоронах, потянулись вон.

По прошествии лет Лиля поняла, что, конечно, не стал бы Володя высылать их из ГДР. Зачем ему скандалы и неприятности?! Ровным счетом незачем. Поэтому все сказанное им на утреннем «построении» было шантажом чистой воды. Но до этого она дошла много позже – а тогда-то, в свои двадцать… Ей стало очень страшно. Она знала, как в результате инцидента в МЭТИ расправились с ее предшественником, студентом-медиком Эдиком. Однако тому-то вкатили только выговор по комсомольской линии, да стипендии на будущий семестр лишили. В ее случае дело пахло исключением из комсомола и отчислением из института.

Постепенно все покинули комнату. Только Лена, закрыв лицо руками, неподвижно сидела на своем месте.

Володька достал какую-то папочку, принялся перебирать бумаги.

– Тропарева, Велемирская, что вы сидите? Идите, – не глядя, официальным тоном бросил он.

Лена вскочила и, вся в слезах, бросилась прочь из комнаты.

Лиля осталась. Ей тоже хотелось заплакать, но она не должна была, не могла – ради себя и Леночки, которая, может, впервые сегодняшней ночью изведала счастье.

Когда они с Володей оказались наедине, Лиля спросила его тихим голосом:

– Зачем ты это делаешь?

– Я? Что? – ненатурально изумился Володька.

– Зачем ты заварил эту кашу?

Тут он впервые посмотрел на нее – весьма свирепо:

– Я?! По-моему, это вы, две, ее заварили.

– Зачем ты затеял цирк с отчислением? Подумаешь, преступление: погуляли ночью!..

– Велемирская, это ты в Москве будешь объяснять. На своем факультетском бюро. Когда тебя из комсомола выгонять будут.

– Хорошо, накажи меня. Но не трогай Ленку. Я ее подбила. А она вообще ни при чем.

– Я думаю, торг здесь неуместен.

Что-то подсказало ей – подойти к нему поближе. И Лиля встала со своего места, подошла вплотную к командиру и вперилась прямо в его глаза. Он выдержал ее взгляд.

– Не надо этого делать, Володя, – тихо сказала она.

Он ответил – столь же тихо, но зло:

– Я не могу позволить, чтобы моя девушка гуляла по ночам неизвестно с кем. Тем более – с каким-то французом. Ясно?

Конечно, в этом заключалась основная причина, и толстенькая Ленка угодила в неразбериху между ними, словно кур в ощип.

Их взгляды скрестились. Владимир ждал ответа.

– Ясно, – смиренно ответила Лиля и опустила глаза.

Ей и в самом деле стало все совершенно ясно. Володя любил власть, и ему начинало нравиться ломать людей. Ее – в том числе. А, может, ее – в первую очередь.

– Ну, тогда докажи, что поняла, – ухмыльнулся командир.

Он встал и демонстративно запер дверь.

А когда повернулся к Лиле, его твердокаменное лицо переменилось. В нем проявилось что-то человеческое, и даже жалобное.

– Понимаешь, – пролепетал он, – я не могу позволить себе потерять тебя. Понимаешь?

– Понимаю, Валерка… – прошептала она.

– Кто-о?! – вскинул брови командир.

– Ох, извини. Извини, Володя.

Не рассказывать же ему, что в момент его последней реплики он вдруг показался ей до чрезвычайности похожим на Валерку: тот же жест, выражение лица, глаза, губы…

Валера – ах, нет, не Валера, а Володя – подошел и обнял ее своими сильными руками.

– Ты простишь Ленку? – прошептала она.

– Конечно, – мягко проговорил он, зарываясь в ее волосы. – Я же не могу тебя помиловать, а ее покарать. Я же не самодур. Не Фридрих Великий какой-нибудь.

С ума сойти: у Володьки начинало прорезываться чувство юмора.

1979 год: Госпитальный Вал

Валера не мог объяснить, откуда и почему, но он знал о том, что с Лилей и Володей происходит в Дрездене. Не догадывался, не подозревал, а именно – знал.

И те картинки, что он воображал себе, когда надеялся, мечтал поехать за границу, теперь вставали перед его мысленным взором, но главным действующим лицом в них был другой.

Вот они идут с Лилей, обнявшись, по готической улице… Валерка присматривается, но ее обнимает не он, а другой: Володька… Они сидят друг напротив друга в уличном кафе под шатрами, на столике запотевшие бокалы с пивом – но нет, на Лилю смотрит Володька… Не он, а Володька помогает ей в заграничном магазине выбрать платье…

Наваждение преследовало его, словно сон наяву.

Слава богу, что не было времени долго предаваться мерехлюндиям. В те самые дни, когда Вова с Л ил ей трудились в Дрездене, Валерка работал в другом стройотряде – «Москва-79». ССО давал возможность хорошо заработать. За делом не оставалось времени для раздумий и рефлексий.

Отряд базировался в школе. В самой обычной столичной средней школе неподалеку от железнодорожной платформы «Новогиреево».

Койка Валерки стояла, в числе одиннадцати прочих, во втором классе «А».

На классной доске был расчерчен мелом график дежурств по комнате. На леске, на которой над доской обычно крепились шторки (чтобы скрывать от малышей до поры до времени вопросы контрольных), теперь сушились носки и трусы. Здоровенный катушечный магнитофон «Комета», стоявший на единственном столе, работал и вечером и утром. Он почти всегда исполнял песни Высоцкого – из двойного альбома, недавно вышедшего в Париже.

Идет охота на волков,

идет охота,

на серых хищников,

матерых и щенков!..

Эх, знать бы, что Владимира Семеныча через год не станет – уж не пожалел бы Валерка даже и четвертного (из найденного кошелька), чтобы увидеть его в «Гамлете»!..

Но кто знал, что карьера самого известного актера современности на всех парах мчится к трагическому закату?!.

А Валеркина деятельность в качестве самодеятельного артиста между тем продолжалась. Хоть после провала «Бани» он и всерьез говорил всем, что уходит навсегда со сцены. Однако куда денешься от комсомольских вождей факультетского масштаба, которым постоянно нужна развлекуха для вверенного им пипла. А кто может обеспечить лучшее времяпрепровождение, чем Валерка и его агитбригада!..

Вот и приходилось тянуть лямку: исполнять старые скетчи и придумывать новые, на злобу дня, по поводу событий и людей данного, отдельно взятого стройотряда…

Пародировали, к примеру, «Кабачок «13 стульев» – суперпопулярнейшую телепрограмму советских времен – кто знал тогда, что всего через год ее, в связи с событиями в Польше, прикроют… А пока Валерка со товарищи отвязывался вовсю. Анекдоты из «Кабачка» в его скетчах были остроумно переплетены с реалиями из стройотрядного быта.

– Пан Поэт, вы слышали, что ваш друг, прозаик пан Цыпа, сломал левую ногу?

– Бедняга, чем же он будет писать!.. Ноя-то, пан Директор, работаю и правой, и левой. Рукой. Вы знаете, пан Директор, я сочинил новую поэму о стройотряде, о зайцах-копайцах. Хотите, прочту?..

Весь увяз, до самых яиц,

мой в канаве бедный заиц!..

– Что вы такое несете, пан Поэт!.. Каких таких «яиц» ?! Это Dice никогда не пропустит цензура!..

Слушая эту белиберду, стройотрядовцы, собравшиеся в актовом зале школы перед танцами, умирали со смеху…

…Все меньше в России людей, кто помнит о стройотрядах. Движение ССО казалось едва ли не самой полезной организацией из тех, что придумали партия и комсомол – а вот поди ж ты!.. И она рухнула в две секунды вместе с прочими социалистическими установлениями – хорошими и плохими, нужными и ненужными.

Прошло лет пятнадцать, и когда Валерка прочел «Скотный двор», он вспомнил свои стройотряды. И понял, что и в них, среди кажущегося всеобщего равенства, имелись те, кто был равнее. Члены штаба обычно спали до полудня, потом ездили по объектам, накачивая простых бойцов на ударный труд, а вечерами за широко накрытыми столами закрывали наряды вместе с заказчиками… А то и просто пьянствовали – притом что для простых студентов в ССО царил строгий сухой закон. Привилегированные условия создавались и тем, кто служил увеселению студенческих масс. Артисты и музыканты, Валерка в их числе, имели щадящий режим работы. В рабочее время они то починяли аппаратуру, то репетировали, то работали над репертуаром – и это было, естественно, проще, чем управляться с лопатами или отбойными молотками. Вдобавок после ночных репетиций или работы над сценарием Валерке дозволялось поспать до обеда.

Вот и в тот день он проснулся в блаженной тишине, когда его рядовые соседи по комнате уже давным-давно трудились на объектах. Ему опять приснились Лиля с Володькой – и так реалистично!.. Словно они идут по улице старого немецкого города, и друг зачем-то срывает лист с растущего на площади диковинного дерева и дарит его девушке…

От такого сна Валерка подскочил с колотящимся сердцем.

Уже одиннадцать, однако. Все на работе. Начал умываться в рукомойнике у доски. Вода холодная, черт! Впрочем, в жару, установившуюся в Москве, утреннее омовение было даже приятным…

Закончив утренний туалет, взял тряпку, стал подтирать за собой воду, надрызганную на пол.

И в этот момент дверь класса отворилась – и Валерке захотелось чуть ли не вытянуться по стойке «смирно» от запестревших в дверях строиотрядных нашивок и значков.

Двоих вошедших он знал. Первый был комиссаром отряда, Витей Седовичем, второй – директором институтского Дома культуры Олъгердом Олъгердовичем. Третий и четвертый были ему не знакомы – однако по обилию значков на их куртках, а также по болтающимся на выях галстукам, можно было заключить, что они чинов достигли известных.

– Вот, познакомьтесь, – воскликнул вечно бодрый Седович, обращаясь к парням, явившимся вместе с ним. – Руководитель нашей факультетской и отрядной агитбригады, гениальный артист, сценарист и режиссер Валерий Беклемишев.

– Извините, что я не в смокинге, – пробормотал Валера, в одних трусах и с половой тряпкой в руке.

Нашивки и значки вежливо посмеялись. Смотрели они на Валеру с почтением, из чего тот сделал вывод, что высокая комиссия пришла по его душу совсем не по поводу пьянки, которую он третьего дня затеял прямо на рабочем месте.

Седович представил вторую сторону:

– Иван Коноваленко, комиссар московского городского отряда; Борис Барсинский, комиссар отрядов нашего института; Олъгерд Олъгердович Бурякин, директор Дворца культуры.

– Если вы подождете, пока я помою правую руку, мы обменяемся рукопожатиями, – осмелев, брякнул Валерка.

В ответ послышался вежливый смех, а Седович оглянулся на своих спутников с выражением – знай, мол, наших. Затем он молвил, обращаясь к Валерке, и по елею в его голосе тот понял, что комиссар в нем вельми заинтересован:

– Не будем тебе мешать, Валерочка. А минут через десять-пятнадцать ждем тебя в столовой. Ты ведь придешь завтракать?

– Куда ж я денусь.

Даже эту скромную Валеркину реплику высокие гости встретили вежливым смехом.

Затем комсомольские вожаки выкатились колбаской из второго класса «А», а молодой артист продолжал размазывать лужи по линолеуму.

Через четверть часа он явился в пустую школьную-стройотрядную столовую. Девушки-поварихи как всегда от души наложили ему каши; завтрак венчали два вареных яйца, добрый кус масла и стакан кофе с молоком. Валерка со своим подносом уселся туда, где его уже ждали.

Правда, ряды комсомольских боссов слегка поредели. Бесследно исчез московский комиссар; за столом остались Седович, Барсинский и Олъгерд Олъгердович. Когда молодой артист подсел к ним, скромно пожелав приятного аппетита, Олъгерд Олъгердович взял слово.

Речь его оказалась безупречна по части лексики и логической стройности. Вот что он поведал Валерке.

Приближается 35-летие Победы. Сей праздник будет торжественно отмечать вся страна. Общественность МЭТИ, со своей стороны, также хотела бы встретить его достойно. В связи с чем зародилась идея: поставить в институтском ДК спектакль – литературно-музыкальную композицию на тему войны.

Олъгердыч хлебнул кофе с молоком из стакана и с воодушевлением сказал:

– Мы поняли: никто в нашем институте не сделает этот спектакль лучше, чем вы, Валерий. Вы – очень талантливый человек. И режиссер, и артист. Только вы во всем вузе способны поднять эту тему. Вам будет предоставлен полный карт-бланш: любые декорации, музыка, люди, свет… Нам ни в коей мере не хотелось бы давать вам никаких советов – как ставить и играть, это ваше творческое дело. Однако образцом – не для подражания, но для творческого переосмысления – может послужить спектакль Театра на Таганке «Павшие и живые»… Вы можете использовать любые опубликованные тексты и музыку: и Окуджаву, и поэтов-фронтовиков, и Вознесенского с Евтушенко… Впрочем, повторюсь, мы ни в коей мере не собираемся влезать в вашу творческую кухню. Это только ваша, Валерий, прерогатива…

А я, со своей стороны, – вклинился Седович, – дам тебе, Валерочка, полную творческую свободу. Грубо говоря – мягко выражаясь, на работу в отряде ты теперь можешь не ходить – естественно, с полным сохранением заработка. И жить сможешь, где угодно: здесь или в общаге, или еще где-нибудь. И все актеры, нужные тебе для репетиций, тоже будут освобождены от физического труда…

– Но, главное, – задушевно произнес Олъгерд Олъгердович, – вы, Валерий, необыкновенно, многогранно одаренный человек. И актер, и режиссер, и автор. Вы – художник! Настоящий художник! И мы, со своей стороны, просто обязаны помочь вам выразить себя. Самореализоваться. Показать свой талант в полной мере. В истинной его мощи!

Трудно устоять молодому парню, когда его потчуют на завтрак такими эпитетами. Да и предложение Седовича, хотя и было нечестным по отношению к другим трудягам, Валеркиным соседям по комнате, ему, в сущности, понравилось. Приняв его, он из самодеятельного актера превращался, пусть и опосредованно, в артиста профессионального. Ему, по сути, станут платить за его актерский и режиссерский труд!.. К тому же, сил нет, как надоело бесконечно смешить людей. А тут ему предлагают сделать настоящий, серьезный спектакль. Да и тема достойная: война, Победа. Есть, где развернуться… Публика не захотела смеяться над его «Баней» – что ж, он заставит ее плакать!

Оказался бы в эту минуту на месте Валерки Володя (или даже Лиля), они бы взяли паузу для раздумий, поторговались, выбили для себя еще более выгодные условия… Но человек творческий – он творческий и есть. Что на уме, то и на языке; не умеет он (тем более в неполные двадцать лет) хитрить и блефовать.

Короче говоря, Валерка бухнул:

– Клевая идея. Я согласен.

Он увидел, как сразу просветлели лица Седовича, Барсинского и директора ДК. Они переглянулись.

– Что ж, я очень рад, – вымолвил Барсинский. – Извините, мне нужно лететь. Желаю тебе, Валерий, всяческих успехов.

Он вскочил. Седович, как гостеприимный хозяин, тоже принялся вставать.

– Не надо, не провожай меня, – положил ему руку на плечо Барсинский.

А через минуту он уже выскочил из столовки.

– Мы тоже не будем мешать тебе завтракать, – молвил Седович. – Пойдемте, Олъгерд Олъгердович, я покажу вам наши боевые листки.

Написать (или показать) боевой листок на тайном стройотряде ком языке, где царил сухой закон, означало выпить.

Валерке почему-то стало приятно, что Седович, не стесняясь его, говорит о выпивке. Вероятно, это означало, что отныне Валерка становится допущенным в круг избранных. Седович и Олъгердыч вышли из столовой.

Валерка принялся за кашу. Она весьма подостыла.

…На следующий день он съехал из стройотряда в общагу и начал работать над сценарием.

Вот так и получилось, что в августе он оказался чуть ли не один в полупустом шестом корпусе общежития: абитура уже съехала, а студенты еще не вернулись с каникул. Валерка спокойно работал над инсценировкой. Записался в Историко-архивную библиотеку. Вечерами на своей койке читал мемуары и романы Бакланова и Симонова.

Дрезденский стройотряд уже вернулся. Володька своим поведением подтвердил не опасения даже, а уверенность Валерия в том, что у него в ГДР был с Лилькой роман. Он, не пожелав встретиться с соседом и не переночевав в Москве, рванул к себе на родину в Омск. «Чует кошка, чье мясо съела», – подумал о нем Валерка.

И Лиля тоже вела себя так, что юноша окончательно уверился в ее измене. Она не давала о себе знать, а Валерка ей не звонил. Ему оставалось только одно: вычеркнуть ее из своей жизни. А что он мог еще сделать!..

***

Однажды он проснулся под утро, и то, что произошло, показалось Валерке продолжением сна.

Раздался легкий стук оконной рамы.

В столице было жарко, и окна в комнату он держал нараспашку. Ну и что, что первый этаж, – воровать у него все равно нечего. Разве что библиотечные мемуары маршала Жукова да «Павшие и живые».

С улицы на подоконник вспрыгнул человек. Валера видел лишь его силуэт, скрытый портьерой. Спросонок ему показалось, что его окном воспользовался – как случалось нередко – кто-то из загулявших обитателей общаги. Подобное происходило нередко. Дверь, ведущая через вахту, запиралась в двенадцать, вахтерша ложилась спать. Идти через парадный ход означало, что для начала придется долго будить ее, а потом слушать ее визгливую ворчню, перемежаемую угрозами сообщить в студсовет, деканат и ректорат – никогда, впрочем, не исполнявшимися. Потому загулявшие однокорытники предпочитали для проникновения в родной дом пользоваться окнами первого этажа. Подоконник находился на уровне пояса, и даже сильно нетрезвому товарищу не составляло труда перевалиться через него. Ну а уж ругань, даже матерную, из уст разбуженного собрата-студента снести было легче, чем зудеж вахтенной тети Маши.

– Давай залазь и убирайся, – буркнул разбуженный Валерка тени на подоконнике.

– О, вот как ты меня встречаешь, – засмеялась тень, и смех ее был подобен перезвону серебряных колоколец.

У Валерки сладко защемило сердце. Слишком он любил этот смех. Слишком давно не слышал – и не надеялся услышать когда-нибудь еще.

Тень порхнула внутрь и обратилась именно в ту, которую Валерка готов был ждать хоть всю жизнь и не наделся уже больше никогда увидеть.

– Лилька, – прошептал он, садясь в кровати.

– Да, это я. И я тебе снюсь, – сказала она строго. – Будь послушным мальчиком. Ложись на бочок и закрывай глазки. А то не досмотришь свой сон до конца.

Но, конечно, то был не сон, потому что Валера вскочил с кровати и протянул к ней руку.

– До какого конца? – спросил он.

Лиля ловко увернулась.

– Ложись и спи, тебе говорят! Непослушный мальчишка! А не то я сейчас исчезну!

Валерка знал, что спорить с ней бесполезно, особенно в делах страсти – все равно всегда выходило по-Лилиному. Он вернулся к кровати и плюхнулся навзничь, не отводя глаз от своей любимой. Старые пружины запели.

На ней было оранжевое платье-халат на пуговицах. Она расстегнула верхние две.

– Закрой глазки, скверный мальчик! – прошептала она, но он не мог оторвать от нее взгляда – да и все равно она не могла видеть в темноте, подсматривает ли он.

Лиля расстегнула еще две пуговицы. В пройме показались загорелая грудь и белоснежный лифчик. Тело Валеры отозвалось сладким, ноющим предвкушением. Затем она расстегнула все пуговицы до самого низа, сняла платье и аккуратно повесила его на стул. Лиля оказалась в одних только белых трусиках, белом лифчике и белых босоножках на высокой танкетке. Валера смотрел на нее сквозь полуприщуренные веки и, казалось, не мог терпеть эту сладкую муку-но все равно терпел. Он знал, что это опять игра, она играла, всегда играла – и тем была особенно хороша. Затем Лиля расстегнула лифчик. Сняла его, и в ночной полутьме комнаты засияли две белых ослепительных груди с коричневыми торчащими сосцами. Валерка тяжело дышал. Ему казалось, что его возбуждение так велико, что он сейчас выстрелит, даже не дожидаясь своего прикосновения к ней. А Лиля деловито стащила с себя трусики, не снимая босоножек, скомкала их и засунула в карман халата-платья. Сладко потянулась – голая, в одних туфельках, словно звезда стриптиза или эротического кино. Подмышки у нее были бриты – зато внизу курчавился треугольник волос. Валера не мог уже терпеть, все тело изнемогало, а в глазах помутилось от страсти.

– Ну, приятное я сновидение? – промурлыкала девушка.

– О да! – прохрипел Валерка. – Иди ко мне скорей.

Все уже было забыто: и Дрезден, и ее измена – ему хотелось лишь одного: обладать ею.

– О-о, заветные сны так скоро не сбываются, – прошелестела она. – Для начала смотрящему сон надо немного помучиться.

Тут он, наконец, не выдержал, вскочил с койки и с хриплым, нечленораздельным ревом бросился на нее. Но Лиля встретила его отнюдь не шутейным ударом острого кулачка под дых.

– Лежать, я сказала! – взвизгнула она.

Валерку от ее удара пронзила столь острая боль, что он на несколько секунд даже забыл о своем желании.

Девушка опять побеждала в любовном поединке. Юноша растерянно присел на кровать.

– О, да ты не раздет! – игриво промурлыкала партнерша по сладкой игре. – Ты в трусах? Фи! Кто же смотрит эротическое сновидение одетым? Ты перепачкаешь все трусики. Ну-ка, живо снимай!

Валерка быстро и охотно сдернул с себя трусы. Плоть его дыбилась так, что казалось, одно прикосновение, и…

– Ложись, я тебе сказала. Ложись в кроватку, непослушный мальчик. Иначе твой сон убежит, и ты не получишь ничего.

Лиля тоже тяжело дышала – то ли от игры, то ли от возбуждения, то ли от сознания собственной власти над молодым мужчиной. И он опять лег навзничь, не сводя с нее глаз, с дичайшим трудом преодолевая желание броситься на нее и для верности заложив руки за затылок.

И тогда она, наконец, подошла к нему, и опустилась перед кроватью на колени, и взяла его плоть – подрагивающую от вожделения, словно туго натянутая стрела лука – своими прохладными пальчиками. Он застонал. А она наклонилась и мягчайшими губами коснулась инструмента сладкой пытки и величайшего наслаждения. Он почти закричал. А Лиля, крепко держа набухшую до крайней степени плоть у основания, несколько раз наклонилась над ней, вбирая ее в себя и лаская языком. И тут Валерка не выдержал. Вместе с криком, извергшимся из его легких, извергся и он сам. Сладчайшая агония продолжалась пару секунд – а, может, вечность. В голове будто вспыхивали огни фейерверка, разрывались сладкие бомбы. А потом все вдруг – в один момент, как всегда бывало – кончилось, и пришла неслыханная трезвость, и он увидел перед собой на полу на коленях Лилю, и она крепко держала пальчиками его выстрелившее орудие, и его ноги, и ее щеки, и простыня были мокрыми.

– Тебе повезло, мой мальчик, – ласково прошептала девушка. – Ты досмотрел свой сон до конца. А теперь ночная фея уходит.

– Нет! – вскрикнул он, вскочил с кровати (опять раздался перепев пружин), схватил Лилю за плечи, стал гладить по волосам и целовать губы, ставшие необыкновенно мягкими. – Нет! Ты не уйдешь! Ты останешься со мной! На всю ночь! Навсегда!

Под своими руками он чувствовал, как разгорелось ее лицо, она чуть прерывисто дышала и по-джокондовски улыбалась.

– А ты заслужил целую ночь? – с сексуальным придыханием пропела она.

– Да! Да!

И он уложил ее на себя, и почувствовал, как его коснулась прохлада ее больших грудей, и под руками чувствовал изгиб ее бедер, и она поцеловала его в губы, и он понял, что снова готов на подвиги. В страстном желании отплатить ей за свое неслыханное наслаждение он стал покрывать поцелуями ее грудь, живот, опускаясь все ниже.

– Ох, – прошептала она.

Все было прощено: измены, Дрезден, Володька… Почему-то именно такое ее явление – без объяснений, договоренностей, неожиданное, как пожар, опять примирило его с ней… Она снова вернулась к нему, и он опять горел и изнемогал от любви в ее объятиях.

…А на исходе этой шалой ночи, когда оба провалились в глубокий, словно пещера, сон, а потом одновременно от него очнулись, Валерка, держа ее в объятиях и глядя ей прямо в глаза, спросил:

– А, может, ты ошиблась? Ты приходила – к нему? К моему соседу?

Но она, не отводя глаз, очень серьезно ответила:

– Нет. Я пришла только к тебе.

Пару лет назад

Лилька позвонила ему, когда он отсыпался после суток на стоянке.

– У меня мало времени, слушай внимательно, – с места в карьер начала она.

Валерка спросонья не узнал ее.

– Кто это?

– Ой, да ты что, спишь там? – расхохоталась она. – Или выпимши?

– Выпимши, выпимши, – пробурчал Валера. – Я ж тебе говорил: я завязал двенадцать лет назад. Или не говорил?

– Молоток, – бросила она, совсем в духе их студенческой юности. – А теперь слушай. Завтра у тебя запись в восемь ноль-ноль. Утра. Значит, в Останкине нужно-быть в семь. Инструктаж, грим, репетиция… Ну, ты же старый артист (в смысле опыта, конечно), ты меня понял…

Валерка проворчал:

– А раньше не могли съемку назначить?

– Не бурчи, звезда!.. Мы по шесть программ в день пишем. Люди с шести утра до трех ночи на ногах. Теперь, что ты наденешь?

– Ну, не знаю… Костюм, наверное…

– Ни в коем случае, – отрезала она. – Костюм совершенно не в твоем стиле.

– Ну, тогда джинсы…

– Тоже – нет. Джинсы на экране плохо смотрятся. Надевай простые брюки. И рубашку с распахнутым воротом и без всяких галстуков. И с длинным рукавом.

– Как с длинным? Ведь тридцать градусов жары!

– Ну и что? В эфир программа может осенью пойти. Будешь выглядеть, как дурак, в летней маечке.

– Хорошо, – пробурчал он.

Валерка уже жалел, что связался с телевидением. Но не хотелось делать обратный ход. К тому же его участие в программе давало ему шанс еще раз увидеться с Лилей. Хотя он понимал: они, конечно, теперь не пара. Совсем не пара. И шансов на то, чтобы между ними что-то повторилось – ноль целых ноль десятых. Но все равно – а вдруг?.. Лиля продолжала наставлять его:

– Рубашку надевай ни в коем случае не белую…

– Почему?

– Будет бликовать в камеру… Синюю тоже не надо… А то сольешься с фоном… И красную не надевай. Этот цвет убивает лицо, особенно возрастное.

– Что ж тогда?

– На радугу на досуге посмотри. Там еще большой выбор остался… И возьми с собой – обязательно! – запасную одежду. Вдруг придется играть две передачи. Надо будет переодеться. Чтобы зрители думали, что между двумя записями действительно неделя прошла…

– Зачем такие заморочки?! Я не уверен, что вообще играть буду!

– А ты верь. Верь в себя – и все получится.

– Да уж.

– Ладно, у меня еще полно дел.

– Постой!

– Что?

– Слушай, Лилька, а давай вместе сходим куда-нибудь. Вдвоем.

Она кокетливо пропела:

– Куда, например?

– Ну, не знаю…

Валерка смешался. С того момента, как он последний раз ходил в ресторан, прошла целая вечность – лет десять.

– Может, в «Ёлки-палки»?.. – неуверенно предложил он.

Она расхохоталась.

– Подумать только, «Ёлки-палки»!

– А что я не так сказал? – ощетинился Валерка.

– Ладно, не обижайся. У меня другая идея. Если ты вдруг выиграешь (а ты можешь выиграть), поведешь меня в ресторан – но по моему выбору. Идет?

– Запросто. Тем более что вряд ли я выиграю.

– Ну, а не выиграешь, я приглашу тебя в кафе. Чтобы компенсировать твои моральные и материальные издержки. Только не завтра, а дней через пять, когда весь этот дурдом с записью программ закончится. Договорились?

– Идет.

– Все, привет семье.

Лиля положила трубку.

В ее кабинете уже давно, почти с самого начала разговора, торчала редакторша по игрокам, глупышка Настена. Лиля вела разговор, не стесняясь ее присутствия. Володя научил ее не чураться своих рабов. И уж тем более рабынь.

Но идиотка Настена сама могла – услышав, что разговор начальницы носит личный характер, – взять и выйти. А она, наоборот, торчала, раззявив рот. Да и по окончании разговора продемонстрировала свою глупость (или, может, напротив, утонченную хитрость?):

– Ой, Лилечка Станиславовна, а зачем вы сами игрока инструктировали? Это ж моя работа.

Лиля сделала вид, что не заметила реплики. Нахмурилась.

– Где, Настена, списки завтрашних игроков?..

…А Валерка, нажав на «отбой», обнаружил себя стоящим в одних трусах босиком на голом линолеуме в кухне – настолько он был увлечен разговором с Лилей.

Окна Валеркиной съемной квартиры выходили на север, и солнце в них никогда не попадало. Летом это было благом.

Он стоял и смотрел, как во дворе в мусоровоз грузят контейнеры.

И как ребятишки гоняют мяч внутри хоккейной коробки. Пыль стояла столбом, однако многие парни все равно были в футболках с надписями Рональде, Креспо, Жо.

Жизнь промчалась в одну секунду, подумал Валера. Как и не было ее. Пролетела со скоростью курьерского поезда. Сверхзвукового самолета.

И оказалось, что за двадцать пять последних лет ему особенно и вспомнить-то нечего. Все эти годы жизнь его била и плющила, испытывала на излом. А он сражался с ней. Изворачивался и сопротивлялся. Дрался за нее. Сначала ради семьи. Потом, когда семьи не стало – ради дочки. И в меньшей степени, для себя. И не потому, что очень уж самого себя любил, а из элементарного инстинкта самосохранения.

А самое яркое в его жизни, оказалось, происходило тогда, когда он был студентом. Хотя совсем не была та житуха намазана сплошным медом. И кипели, сплетенные в клубок, нешуточные страсти…

1979 год: Москва

К сентябрю Валерка вчерне закончил сценарий литературно-музыкальной композиции о войне.

Когда он писал его, часто вспоминал своего деда. И это давало ему вдохновение и силы.

Дед был удивительно добрым и веселым человеком. И он, кажется, больше всех домашних любил Валерку. Он прямо-таки весь лучился любовью, когда разговаривал, играл, возился с внуком.

Дед был чрезвычайно худ: кожа да кости. Валерка никогда в своей жизни не видел столь тощих людей. Разве что в кинохронике из Освенцима.

Причину худобы деда ему шепотом объяснила бабушка: война, фронт – а все равно маленький Валерка не до конца понял: разве нельзя было потом отъесться? Все-таки столько лет прошло… Можно было бы забыть и переучиться… Но нет: после каждого приема пищи дед смахивал со стола в ладонь хлебные крошки и отправлял горсть в рот. Валерка спрашивал его: зачем он это делает? Ведь дома хлеб есть: и черный, и белый, и даже «калорийная» булочка с изюмом! А если вдруг в хлебнице пусто, можно сходить в магазин, всего тринадцать копеек стоит целый кирпич. Дед отшучивался: привычка.

«Какая привычка? Отчего привычка?» – наседал маленький Валерка. Дедуля уходил от разговора.

Тогда мальчик стал выпытывать у бабушки. Та долго не открывала ему правды. Но когда Валерке исполнилось лет тринадцать, он задал другой вопрос: ведь наш дед воевал, почему же у него только одна медаль? И ту вручили не на фронте, а много лет спустя, к 20-летию Победы…

И тогда бабушка рассказала ему: дед воевал, однако ему даже стрелять, кажется, не пришлось. В первую военную осень, в октябре сорок первого, он попал в плен. И пробыл в немецких концлагерях аж до самой Победы. И войну встретил в Берлине – только не солдатом, а военнопленным.

После плена дед вернулся домой: счастье-то какое!.. Их жизнь с бабушкой начала налаживаться. Но тут – его взяли. Уже – наши. Арестовали за то, что он побывал в плену. И уже в советских лагерях дедушка провел до пятьдесят шестого года.

Девять лет он сидел у нас – за то, что четыре года пробыл в фашистском плену. Тогда это поразило Валерку. Неужели наши были еще свирепее, чем эсэсовцы?..

О том, что происходило с ним в годы заключений, дед не рассказывал никогда и никому из домашних. Только, по крошке, – бабушке.

И лишь после его смерти бабуля начала потихоньку делиться тем, что дед поведал ей ночами, шепотом…

«В нашем, сталинском лагере у деда начинался туберкулез. А работали они на лесоповале. Свою норму выполнять он не мог. Потихоньку превращался в настоящего доходягу. И тогда трое латышей – из латышских стрелков, а, может, из лесных братьев – стали выполнять норму за него. А потом вдруг дедуле повезло: в канцелярии лагеря потребовался переплетчик, чтобы привести в порядок дела заключенных. Дед вызвался – он вообще был мастером на все руки. И началась совсем другая работа – в помещении, в тепле. А дневальный каждое утро приносил ему ведро каши. И случилось чудо: туберкулез у него зарубцевался. А потом – Сталин умер, и деда реабилитировали… Я сама видела на рентгене в его легких зарубцевавшиеся каверны…»

Жаль, что Валерка не мог вставить в свой сценарий историю, случившуюся с его дедом. Судьба человека, отсидевшего в советских лагерях, была явно «не прохонже».

Однако благодаря судьбе деда Валерка усвоил, сколь точно писал Кульчицкий: «Война ж совсем не фейерверк, а просто – трудная работа…» Эти строки он вставил в свой сценарий…

«Когда черна от пота – вверх

Скользит по пахоте пехота…»

А еще в композиции звучали письма военных лет, и стихи, и проза, и песни – Окуджавы и Высоцкого…

Собственный сценарий Валерке нравился. Работа над ним летела еще и потому, что ему дарила вдохновение Лиля. Она специально не поехала никуда отдыхать, чтобы быть с ним. Почти каждую ночь она проводила в общаге, в сто девятой комнате.

И вот к началу нового учебного года инсценировка была готова.

И, как часто бывает с вдохновенным замыслом, с его воплощением начались проблемы.

Наотрез отказалась участвовать в будущем спектакле единственная девушка в агитбригаде – Оля-Ундертон. А на ней было завязано в сценарии слишком многое. Она была и Матерью, провожающей бойцов, и Любимой, ожидающей солдата, и аллегорической Родиной-матерью.

Валерка поделился бедой с Лилей: ночью, когда та, как привычно, пришла к нему через окно и они утолили первую страсть.

Девушка дернула плечами – своими прекрасными, худыми, но широкими плечами.

– Ничего удивительного.

Валерка нахмурился.

– Почему?

– Да потому, что она влюблена в тебя.

– Она? В меня?

– А ты что, не видишь? Он был ошарашен.

– Да нет…

– Ох, какие же вы, мужики, ненаблюдательные!.. Валерка уселся в кровати, прислонясь спиной к холодной стене.

Лиля скользнула и устроилась головой на его коленях. Она смотрела на парня снизу вверх, и в темноте блистали ее глаза.

– Но постой!.. – воскликнул он. – Ведь она только что, в стройотряде, выступала с нами в агитбригаде! И ничего, не отказывалась!..

– Как ты не понимаешь! – засмеялась Лиля. – Ведь тогда ты был один. Я – уехала. И Ундертониха надеялась, что завоюет тебя. А теперь у тебя опять появилась я.

– Да-а? Ах, вот в чем дело…

– Ох, напрасно я тебе это сказала.

– Почему?

– Всем мужикам льстит, когда в них кто-то влюблен. Теперь ты станешь смотреть на Ольгу другими глазами.

– Ну, не-ет! – засмеялся он. – Я лучше на тебя буду смотреть другими глазами.

– Какими?

Он, словно филин, вылупился на Лилю в темноте.

– Полными страсти!

Он снял ее со своих коленей, уложил навзничь и нагнулся, чтобы поцеловать.

– Э-э, постой!

– Чего?

– А почему ты не хочешь задействовать в своей остановке другую актрису?

– Какую другую?

– Хотя бы меня.

– Те-ебя?!

– А чем я хуже твоей Оли? Подумаешь, Сара Бернар!.. Стоит на сцене на одном месте, грудь свою цыплячью выпячивает и глаза пучит.

Валерка смешался.

– Ну, надо подумать…Попробовать…

– Ой, ты прям как настоящий режиссер!.. – Она передразнила его: – «Попробовать!..» Ты меня не раз уже пробовал. И вчера, и сегодня. И еще будешь пробовать, когда захочешь.

Валерка без энтузиазма откликнулся:

– Ну, ладно. Давай прочти мне что-нибудь.

– Что, прямо сейчас?

– Ну да.

– Э-э, нет. Давай-ка я подготовлюсь, да выучу роль. И тогда ты меня прослушаешь. Желательно – на настоящей сцене.

– Ну, давай.

– И не делай кислое лицо! Я таких, как твоя Ундертон, пачками заткну за пояс!

– Да, – серьезно пробормотал Валерка, – я, наверно, стал настоящим режиссером.

– С чего ты взял?

– Ну, как? Девушка, с которой я сплю – у меня главные роли играет.

– Подожди, может, тебе еще не понравится, и ты меня не утвердишь, Станиславский ты мой…

И Лиля бросилась на него, повалила на кровать и принялась целовать его лицо. Ее большие прохладные груди уперлись ему в грудь, и Валерка почувствовал, как его дружок отозвался мощной боевой готовностью.

…Через день они пришли вдвоем в ДК. Лиля была тиха и скромна. Она надела свою любимую черную водолазку, и черные брюки, и туфли без каблуков.

Отдельная репетиционная комната была в полном Валеркином распоряжении. Уж об этом Олъгерд Олъгердович позаботился. Валерке и главный зал без вопросов давали, когда там не было кино, собраний или репетиций. А в начале учебного года собрания или репетиции случались редко.

Итак, Лиля поднялась на сцену. Валерка собственноручно выставил свет. Лиля вошла в луч прожектора.

Достала, в соответствии со сценарием, из кармана военный треугольник письма. Лихорадочно быстрыми движениями распечатала его. Начала читать вслух, жадно вглядываясь в строчки:

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди…

Она не успела дочитать стихотворение Симонова до конца.

– Стоп! – заорал Валерка.

Он был ошарашен и восхищен. Лиля и вправду оказалась лучше любой Оли-Ундертон. Более того, она читала вполне на уровне любой профессиональной актрисы!..

Лиля осеклась на полуслове и, ослепленная прожектором, стала напряженно вглядываться в зал, где, как настоящий режиссер, поместился Валерка.

– Девушка! Вы приняты! В основной состав!

И Лиля запрыгала на одном месте в луче прожектора:

– Да! Да! Да!..

…Однако не все проблемы с инсценировкой разрешались столь счастливо.

Перед тем как прочитать сценарий агитбригаде и начать репетиции, Валерка отнес свое творение Олъгерду Олъгердовичу. Надо было соблюсти политес. К тому же директор ДК очень просил его «об этом небольшом одолжении»:

– Ни в коем случае не сочтите, дорогой Валера, что это – цензура. Я не стану вас просить менять в сценарии ни единого слова, уж поверьте!.. Но, может быть, мой опыт будет вам чем-то полезен… Может, я помогу вам… Подскажу что-нибудь…

И тридцать первого августа Валерка оттащил свой труд, перепечатанный машинисткой набело-, Олъгерду Олъгердовичу.

Душа у него пела. Он чувствовал: композиция у него получилась что надо. Очень романтичная, и трагедийная, и берущая за душу. Было что ставить и что играть.

А в тот же день в общагу с каникул вернулся Володька.

Как ни в чем не бывало, он въехал в сто девятую комнату. Вручил Валерке привезенные из Дрездена подарки. Воистину царские: каплевидные темные очки, а также джинсы. Подарил с усмешкой:

– Ты будешь самый завидный жених в институте: с двумя парами джинсов.

Очки сидели как влитые, и джинсы сидели как влитые. Даже странно: откуда Володька в точности узнал Валеркины размеры? Не иначе как Лиля подсказала…

Впрочем, Валерка решил не говорить с ним о Лиле. И отношений не выяснять. Как будто то, что случилось, было вполне естественным: девушка уходила к другу, спала с ним, а потом вернулась.

Валерка берег себя. И свое хрупкое счастье. И еще – своего единственного настоящего друга. Хотя при мысли, что Лиля спала с этим боровом, у него темнело в глазах, и становилось трудно дышать, и хотелось избить Володьку или хотя бы разбить что-нибудь…

Первого сентября все студенты, даже неисправимые прогульщики, отправились на занятия (надо же повидаться с пиплом после долгих каникул, пофорсить обновками и новыми значками на стройотрядных куртках!). Все – кроме Валерки. Тот пошел ровно в противоположную от института сторону: в ДК, к Олъгерду Олъгердовичу.

Вернулся в комнату он под вечер, мрачнее тучи и изрядно хмельной. Принес с собой бутылку водки.

Володька лежал на кровати и читал адаптированный «Остров сокровищ» на английском языке.

– Давай, Вован, с тобой обозначим, – сказал Валерка, водружая бутылку на стол.

Володя поднял бровь.

– Повод?

– Ну как же!.. День знаний!.. Новый день учебы в гадском институте.

Володя лапидарно заметил, подсаживаясь к столу:

– Ты не в духе.

– Нет, я в духе! Мои морально-волевые качества крепки как никогда!.. Открывай!..

В тумбочке у Володи нашлась баночка шпрот и четвертушка черного хлеба. Он покорно открыл бутылку и разлил по стаканам тепловатую водку.

Валерка поднял свой сосуд.

– Давай!.. Не чокаясь!..

Они опрокинули водку, занюхали клейковатым хлебом.

Володя осторожно спросил:

– Почему не чокаясь? Умер кто?.. Валерка окрысился.

– Да – умер! Именно – умер!..

– Кто?

– Мой сценарий. Володька нахмурился.

– Что, Олъгерду не понравился?..

Несмотря на то, что между ними произошло, Валерка все равно рассказывал своему другу о себе и о своих делах. Обо всем – кроме Лили. Эта тема была для них табу.

Валерка грохнул кулаком по столу.

– Да все Олъгерду понравилось! В том-то и дело, что понравилось!.. Он меня битый час облизывал. Сценарий, говорит, великолепный. Такой, грит, что Любимову на пару со Спесивцевым и не снилось! Давайте, говорит, скорее ставьте – да поедете на гастроли по всему Союзу, да будем призы брать на всех конкурсах!..

Володя снова поднял бровь.

– Так в чем же дело?

– Налей еще.

Они снова выпили, и снова не чокаясь. Валерка, казалось, впал в прострацию. Уставился на стенку, где висела обложка от диска «На волне моей памяти», молча щурился, беззвучно шевелил губами.

Володька терпеливо переспросил:

– Так что же все-таки случилось?

Валерка скривил гримасу и единым духом выпалил:

– Олъгерд хочет, чтобы мы вставили в композицию Брежнева!..

Так как продолжения не последовало, Володька осторожно проговорил:

– Ну и что?

– Как – что? – взбеленился Валерка. – У меня композиция – о войне. Ты понимаешь – о настоящей войне. А этот Олъгерд!.. Он хочет испоганить ее! Вставить туда эту «Малую землю» нашего бровеносца!.. Мало тому задницу лижут! Еще и я должен!.. Нет, у них этот номер не пройдет!..

– Значит, ты отказался?

– Еще бы! Конечно!

– И что теперь? Постановки не будет?

– Ну почему?! Будет! «Пожалуйста, – говорит Олъгерд, – ставьте, как считаете нужным. Я ведь просто хотел вам подсказать, посоветовать. Как старший товарищ. А если вы не согласны – пожалуйста».

– Звучит, честно говоря, угрожающе. Валерка махнул рукой.

– Да что он мне сделает!..

– Запретит постановку.

– А вот это вот – фигушки! Никогда! И не пойдет он на это!..

– С чего ты решил?

Юбилей Победы приближается? Приближается. Ему спектакль на эту тему нужен? Нужен. Никуда он не денется, все даст, что обещал!.. Давай еще кир-нем по чуть-чуть.

– По-моему, ты уже достаточно накирялся.

– Ой, Вовидзе, не учи меня жить. Моралист!.. Вовка дернул плечами и налил в стаканы еще водки. Открыл банку шпрот. Достал с подоконника вилки из гнущегося алюминия. Заботливо сказал другу:

– Тебе надо закусить, – а после паузы добавил: – Да и мне тоже.

Они снова накатили.

Володьку ничего не брало – сказывалась партийно-комсомольская закалка. Валерка уже поплыл.

Основательно закусив шпротами, Володя, наконец, внушительно проговорил:

– Да, друг мой, а ты ведь, по-моему, окончательный дурак.

Валерка покраснел как рак и прищурился.

– За дурака можно и по фэйсу получить.

– Не ерепеньтесь, сэр! Лучше послушайте, что скажет вам старший товарищ.

– Тоже мне, старший!.. – ухмыльнулся Валерка. – На одном курсе учимся.

– Неважно. Главное, я тебя старше ментально.

– Как-как? – чуть не прыснул Валерка. – Монументально?

Володька обожал отыскивать в словарях и книгах умные словечки и вкраплять их в речь – как правило, весьма к месту.

А в те годы (следует заметить) термин «ментально» еще совершенно не применялся в устной повседневной речи.

– Ментально – значит, внутренне, духовно, душевно. Итак, я хотел заявить, что внутренне я старше вас, сэр.

– Ну, полож-ж-жим. Дальше что?

– А то. Почему бы тебе не выполнить просьбу Олъгерда Олъгердовича?

– Никогда!

– Почему столь категорично, сэр?

– Я тебе сказал – почему. У нашего дорогого Леонида Ильича лизоблюдов и жополизов хватает. Я не хочу быть в их числе. Пусть они лучше мой сценарий возьмут и в задницы себе засунут!..

– Но таковы правила игры. Валерка сорвался на крик.

– Какой – игры?!. Какой еще игры?!.

– Которую мы ведем с властью. А она – с нами.

– Ну, и в чем же она, по-твоему, эта игра, заключается?

– В том, что если ты хочешь быть на коне, надо делать ей, власти, ма-аленькие реверансы.

– Ничего себе маленькие!..

– А что – большие, что ли? Олъгерд же тебя не просит вместо твоей композиции поставить «Малую землю». Нет, он просит всего лишь вставить в твой замечательный сценарий кусочек из Брежнева. Делов-то!..

– Ну да, одним движением взять и испохабить будущую постановку.

– Да почему сразу испохабить?

– Да потому! Потому, что это – Брежнев!

– А ты-то сам «Малую землю» читал?

– Нет, и не собираюсь!

– И напрасно. Весьма недурственно, между прочим, написано.

– Скажи еще, что дорогой Леонид Ильич собственноручно это великое произведение писал!

– Да нет, конечно, не он. Но написано здорово. И вот скажи: эти люди, которые за Брежнева писали – и не последние, судя по тексту, товарищи, – почему они не отказались за него строчить?

– Потому что хамы и лизоблюды.

– А вот и нет. Потому что они – умные люди. И понимают: если не они, то все равно найдется кто-нибудь другой. А для того, чтобы жить в Стране Советов, и по возможности жить хорошо, надо с властью идти на компромисс. Они ей – книжку за генсека написали, а власть им – квартиру, дачку, машину… Ты ей – кусочек из Брежнева на сцене поставишь. А она тебе – гастроли по всему Союзу обеспечит, и, может, даже в странах народной демократии. И зачеты с экзаменами автоматом поставит. И, может быть, распределение уютненькое даст куда-нибудь в столичное НИИ…

– Я за распределения продаваться не хочу!

– Ой-ой-ой! Сколько пафоса! Ты посмотри на себя со стороны – вылитый Васисусалий Лоханкин!

– А ты… Ты – приспособленец!..

Володька усмехнулся.

– Вы меня, кажется, хотели оскорбить, сэр? Так вот – у вас не получилось. Потому что – да, я приспособленец. И не только не стыжусь этого, но и горжусь. Можно сказать, высоко несу это гордое звание. И тебе советую.

– Да пошел ты!.. – буркнул Валерка, но уже без прежнего запала.

– Давай с тобой еще по граммулечке дербалызнем, и баиньки. А утро вечера мудренее. И утром вы, мой друг, проснетесь со свежей головой – и с готовым решением.

– Я все для себя решил, – сказал Валерка, однако былой уверенности в его словах уже не прозвучало.

Пару лет назад

«Какого черта я туда я еду? Какого черта?..» – рефреном звучало в голове Валерки, пока он рулил по утренним столичным улицам в сторону телецентра.

Было так рано, что даже пробки еще не образовались.

Но солнце давно уже встало, сверкало на никелированных деталях машин, отражалось в зеркалах, блистало в стеклах.

Валерка ехал на своей «шестерке» – до того древней, что он всякий раз, выводя ее со двора, опасался, а доедет ли машина до места назначения. Чтобы не испытывать этого постоянного беспокойства, предпочитал передвигаться по Москве на своих двоих. Но телецентр – дело особенное. Туда ведь без авто не доберешься. Есть какие-то автобусы, идущие от «Алексеевской», но даже девчушка Настена затруднилась назвать Валерке их номера. Неужели и она ездит в телецентр на собственной машине – или на такси?

Из-за того, что Валерка путешествовал на авто по столице редко, коротких маршрутов он не знал. Потому и решил поехать кружным путем: сначала по Кольцевой до Ярославки, а потом до ВДНХ, и там направо, на бульвар Королева. Крюк, конечно, получается изрядный, зато не придется блуждать.

И вот он несся по полупустой МКАД и все твердил себе: «Зачем я с этим телевидением связался? Какого дьявола?..»

В то же самое время на своем «Лексусе» в сторону телецентра двигалась и Лиля. Ехать ей из московской квартиры было значительно ближе, всего-то с Ордынки. И голова у нее, в отличие от Валерки, была забита не отвлеченными рассуждениями, а конкретикой. Все-таки предстояло пять дней непрерывных съемок, с утра до вечера, а это означало, что ей, генеральному продюсеру, надлежало следить за тысячью самых разных вещей: игроками, игрой, ведущим, текстом, картинкой, операторами… А, главное, обеспечить, чтобы на выходе получился интересный телепродукт. Передача, которую будет нескучно смотреть. Программа с высоким рейтингом.

Про нынешнего Валерку Лиля уже многое для себя решила. Она была ему благодарна. Еще с тех, студенческих времен. Именно он вытащил ее на сцену. Именно вместе с ним она впервые отведала этой отравы – напряженной тишины, слез и смеха зрительного зала.

Отведала – и поняла, что никогда больше не сможет жить вне шоу. Все, что не было связано со сценой, казалось ей с той поры скучным и пресным.

Валерка сумел увидеть (и выпестовать) ее талант актрисы. Так себе талантик, прямо скажем, самокритично думала о себе Лиля. Она далеко не Чурикова и не Мерил Стрип.

Но еще в те времена Лиля неожиданно набрела на свое подлинное призвание: быть организатором шоу.

В те далекие годы главным организатором был режиссер, и когда Валерка вдруг заболевал или не мог провести репетицию из-за того, что перебрал накануне, она смело брала бразды правления в свои руки. И у нее получалось совсем не хуже, чем у него. Во всяком случае, ей так казалось.

В новые времена первым руководителем и на телевидении, и в кино стал генеральный продюсер. Вот и она превратилась в генпродюсера. И – умирала на своей работе, пахала порой по двадцать часов ежедневно, а все равно – ей нравилось. Очень нравилось. И предчувствие пяти дней съемок, когда жизнь сконцентрирована до предела, и нет времени рефлексировать, задумываться, переигрывать будоражило ее кровь, словно шампанское.

А Валерка… Да, Валерка… Она поняла сразу – по его обувке, по джинсикам, что жизнь у бывшего возлюбленного не задалась… И коль скоро она в силах ему помочь… Хоть что-то для него сделать… Да, она ему обязательно поможет… Причем в такой форме, чтобы не ущемить его гордость. Чтобы он никогда, даже наедине с самим собой, не смог обвинить ее в том, что она унизила его милосердием, подала ему милостыню.

К телецентру они подъехали одновременно. Валерка увидел ее машину, разулыбался, замахал через отворенное стекло. А Лиля подумала: «Боже, на какой же ржавчине он ездит!»

На стоянке было полно места. Телевизионный народ, делающий утренний эфир, уже разъехался – передачи типа «С добрым утром!» напрямую идут, через спутник, на восточные регионы. Потому снимают их глубокой ночью, а поутру на европейскую часть страны пускают в записи. Другие программы – не «Слабое звено» и не «Миллионера» – стараются записывать в более щадящее время. Самое раннее в двенадцать – иначе на них ни звезды, ни политики приходить не будут: сильные мира сего любят поспать по утрам.

Только те программы, где задействован простой люд, пишут с самого утра. Кого интересует, что Валерка или другой игрок перед программой не выспится? Не нравится – не приходи. Тебя за уши на телевидение никто не тянет.

Валерка запер свою колымагу. Подскочил к Лилиному «Лексусу», галантно растворил перед хозяйкой водительскую дверцу. Подал ей руку.

Она небрежно щелкнула сигнализацией. Затем, после крошечного промедления, взяла старого приятеля под руку. Плевать, что о ней подумают. И о чем будут шептаться по курилкам. Она здесь, на шоу, хозяйка. И если ей пришло в голову прийти на запись под ручку с игроком, она так и сделает и ни от кого прятаться не будет. А то, что друг выглядит совсем не комильфо – хоть, видимо, старался перед эфиром приодеться в лучшие вещички – никого волновать не должно. Это ее, Лилина, прихоть. Она уже достигла такого положения, когда может позволить себе любые прихоти.

Лиля с Валеркой миновали милицейский пост, а потом она снова взяла его под руку, и таким манером они прошествовали по пустынному телецентру.

– Обшарпаненько тут у вас, – с удовольствием заметил бывший любовник.

– Скажи еще спасибо, – усмехнулась она, – что у нас в студии «кондишены» поставили. А то б ты там умер под софитами, да в такую жару.

– Спасибо, что поставили, – серьезно кивнул он.

– Все для тебя – и любовь, и мечты, – пропела она.

Под ручку, шерочка с машерочкой, они дошли до студии. Тут их увидели многие из обслуживающего персонала шоу: покуривающие, пробегающие по коридорам, заправляющиеся перед трудным днем кофе из картонных стаканчиков. У Настены, редактора по игрокам, чуть челюсть не отвисла. А бедный Макс аж позеленел весь и немедленно стал метать в Лилю оскорбленные, а в Валерку – уничижительные взоры. Совершенно понятен был ход мыслей, толпившихся в его скудной юной головке: раз Лиля появляется на работе в семь утра под ручку с мужчиной – значит, она провела с ним ночь.

– Ну, пока, дорогой Валерочка, – громко пропела Лиля, освобождая руку своего спутника. – Теперь наши пути расходятся. Тебе играть – а мне всей этой бодягой руководить.

– Мы еще увидимся?

Она ответствовала нарочито громко:

– Боюсь, что сегодня вряд ли. Ты не представляешь, сколько здесь проблем, которые мои подчиненные без моего вмешательства решить не могут.

Подчиненные – и Настена, и Макс, и все другие – жадно прислушивались к диалогу шефини. Даже кофе позабыли прихлебывать, сигаретами затягиваться.

А Валерка – вот умница парень – понял ее игру с полуслова. Даром, что ли, они на одной сцене почти два года играли. Спросил в полный голос:

– Тогда, может, сходим куда-нибудь с тобой на недельке?

– На этой неделе никак – сам увидишь, что здесь творится, когда мы пишемся. А как съемки закончим – с удовольствием… А сейчас, Валерочка, иди вон к Насте – вы с ней, наверно, по телефону познакомились, она редактор по игрокам. Она будет твоей любезной хозяйкой.

И на виду у изумленной публики Лиля по-дружески чмокнула старого приятеля в щечку – и была такова.

Валерка, как и остальные игроки, поступил в распоряжение к Настене. Однако если другими претендентами на «миллион» редактор командовала в бесцеремонном стиле советских теток, то с ним, предполагаемым любовником продюсерши, девушка обращалась с всею ласковостью: «Пойдемте на грим, Валерий Васильевич…» Впрочем, невыспавшиеся гримерши, не видевшие триумфального явления Валеры под ручку с Лилей, помыкали им столь же беспардонно, как и прочими игроками: «Садитесь… Повернитесь… Живее… Не вертите головой, здесь не парикмахерская…» С простыми людьми на телевидении не чикались – они ж не звезды: не певцы, не политики, не артисты – обыкновенные лохи, да еще жаждущие пролезть в ящик и на халяву срубить капусты…

Сталкиваясь со своими конкурентами – то в гримерке, то в артистической, то в курилке на лестнице – Валера видел: их бьет мандраж. Мужики пытались хорохориться, травили анекдоты. Женщины не скрывали, что боятся. И вправду, сигареты тряслись в их руках, на шеях и щеках проступали сквозь грим красные пятна. Валера чувствовал свое превосходство над ними: все-таки у него имелся хоть и давний, но опыт предпремьерного волнения. И его преодоления. Эх, сейчас бы пятьдесят граммов коньячку!..

Когда вибрирующих игроков стали заводить, наконец, в студию, у ее дверей появилась красавица, солнышко ясное – Женечка. Валеркина родная дочь.

– Что ты так поздно?! – напустился на нее Валерий.

– Па, что ты кричишь! – немедленно надула губки девушка. – Ведь не начали еще!..

– Но я же за тебя волнуюсь, неужто непонятно?!

– Ты не за меня волнуешься, а сам по себе, – хладнокровно, в стиле своей матушки, отбрила папаню дочурка. – А на мне только психоз свой срываешь.

И, как обычно бывало в разборках с ее мамашей, Валера не нашелся, что ответить.

Остальные претенденты на успех уже вошли в студию, и тут вдруг возникла красивая, деловая, озабоченная Лиля. Валерка смешался, но мужественно пробормотал:

– Вот, познакомься: моя дочь Женечка. А это, – представил он подругу, – мой старый институтский товарищ Лиля.

– О-очень приятна-а, – ехидненько пропела дочурка и смерила женщину бесцеремонным взглядом с головы до ног.

– Лилия Станиславовна, – сухо кивнула ей продюсерша.

– Представляешь, – искательно проговорил Валерка, адресуясь к Лиле, – Женечка, как и ты, в медицинском учится.

Он хотел еще пошутить, что, наверно, когда дочь вырастет, продюсером станет, но Лиля оборвала его:

– Почему девочка еще не загримирована?

– Понимаешь, – Валерка покраснел, – она не хочет сниматься как моя болельщица. Будет просто среди публики сидеть. Говорит, прыщик у нее.

– Папа! – возмущенно воскликнула девица.

– Ладно, это ваше дело, – сухо молвила Лиля. – Занимайте, девушка, место в зале. И ты, Валера, тоже.

Женечка отвернулась и пошла в зал, по пути ухитрившись незаметно показать язык и противной продюсерше, и папане. Валера тоже собрался последовать за ней, но тут Лиля подошла к нему вплотную, словно собиралась поцеловать, и сунула ему в руку крошечный листочек бумаги.

Валера глянул. В шпаргалке значились буквы: В; С; D; А. То были ответы на самый первый, отборочный вопрос. При ответе на него все решала скорость, и Лиля не хотела рисковать: вдруг Валерка замешкается и более расторопные игроки его опередят.

Старый друг все понял, кивнул подруге и улыбнулся ей своей обворожительной улыбкой. Улыбка у него осталась прежней. Вернее, только улыбка и осталась…

1979 год: Москва (продолжение)

Тот разговор с Володькой – за водкой и шпротами – свою роль сыграл.

На следующий день Валерка отправился в магазин и купил «Малую землю» – благо, с чем-чем, а с трудами Брежнева в советских книжных перебоев не было.

Он ждал от текста официоза, скукотени, пошлятины – и скрипя зубами завалился с брошюркой на диван. Но оказался приятно удивлен. В самом деле, прав был Володька. Мемуары писали за Леонида Ильича явно не последние в советской литературе люди. Если абстрагироваться от набившего оскомину имени автора, читать было даже интересно. Да что там интересно!.. Прямо сказать, захватывающее было чтиво.

А самая первая фраза какая! Сразу за губу цепляет: «Дневников на войне я не вел».

Следующие три дня Валерка, как паинька, ходил на занятия. Вечерами они встречались с Лилей. Так как в сто девятую вернулся Володька – много гуляли: в Нескучном саду, в заброшенном парке на Поклонной горе, в Измайлове. Ухитрялись даже любить друг друга на природе. Избыток кислорода и чувство опасности придавали сексу особую остроту.

Валерка долго не рассказывал Лиле о коллизии со сценарием и предложении Олъгерда Олъгердовича. Но однажды, на полянке в Измайлове, размягченный, расслабленный любовью, все ж таки поведал.

Лиля прищурилась и вгляделась Валерке в глаза.

– И что ты решил?

– Пока не знаю. А ты как думаешь?

Ее мнение было чрезвычайно важным для Валерки, и она это чувствовала. И хоть на языке у нее вертелось: «Конечно, дурачина, надо соглашаться с Олъгердом, вставлять в композицию Брежнева!» – Лиля осторожно спросила:

– Ты сильно будешь презирать себя, если согласишься?

– Понятия не имею. Может, сильно. А, может, нет.

– Но ведь если ты откажешься, тебя никто не арестует, не сошлет, из института не выгонит?

– Да уж, конечно.

– А знаешь, какую последнюю пьесу в своей жизни Булгаков написал?

– Не помню.

– «Тифлис». Про молодого Сталина. Он так хотел, чтобы пьесу поставили во МХАТе, чтобы она понравилась вождю… Он надеялся, что тогда и другие вещи его пойдут. И, может, даже «Мастера» напечатают. А Сталин «Тифлис» все равно запретил… И Булгаков заболел и вскоре умер.

Валерка нахмурился.

– К чему это ты мне рассказываешь?

– Да к тому, что даже самые великие люди не гнушались идти с этой властью на компромиссы. И, знаешь, они от этого не становились менее великими.

– Странно, но я недавно почти то же самое уже слышал.

– От кого?

Валерка нахмурился. Он не хотел при Лильке даже упоминать имени Володьки.

– Так… От одного человека…

Он вздохнул и обреченно переспросил:

– Значит, соглашаться?

Лиля ответила как всегда мудро:

– А ты попробуй сам – как получится. Может, с Брежневым твой сценарий если не лучше станет, то, хотя бы не хуже.

И пусть Валерка состроил прекислейшую мину, слова Лильки – как раньше внушение Володьки – запали ему в душу.

А еще через неделю Валерка принес Олъгерду исправленный и дополненный сценарий. В нем ни разу не упоминалось имени Брежнева. Но там были строки, ставшие почти хрестоматийными. По ним мгновенно опознавалось имя автора: «Дневников на войне я не вел». А инсценировал начинающий конъюнктурщик всего один эпизод – тот, где действие происходит на десантном боте. Слова от автора Валерка взял себе: «Прожекторы уже нащупали нас, вцепились намертво, и из района Широкой балки западнее Мысхако начала бить артиллерия. Били неточно, но от взрывов бот бросало из стороны в сторону…»

Он отнес Олъгерду новый вариант сценария на ночь глядя, часов в девять вечера. Чувствовал он себя так, как, верно, чувствует девушка, отдавшаяся мужчине ради денег или привилегий: и погано от своего падения, и, отчасти, гордо – потому что других-то не добиваются, не заставляют поступиться честью.

Огромные зеркала в пустынном фойе ДК отразили его юношескую фигуру. Брюки-клеши от бедра, рубаха с планочкой и огромным воротником. Ворот распахнут, видна грудь и нежная шея.

Что-то странное почудилось ему в своей физиономии. Может, свет так лег в полутемном фойе? Он приблизился к зеркалу, вгляделся. Вроде бы его лицо… Но что с ним?.. На миг Валерке почудилось, что на него из зеркала смотрит Володька, его заклятый друг, сосед-антагонист. Те же мощные щеки, выпуклый лоб, стальные глаза. На миг перехватило дыхание, стало страшно и закружилась голова.

Валерка тряхнул головой. Наваждение исчезло. Из Зазеркалья на него опять взирало его собственное лицо: тонкие черты, усики, лучистые глаза.

Он внимательно вглядывался в него, со страхом ожидая повторения кошмара. Но нет, слава богу, ничего не менялось. Из зеркала на него смотрел он сам.

«Чушь какая-то», – пробормотал Валерка. От того, что случилось, на душе стало знобко.

Спускаясь по парадной лестнице ДК, он еще раз обернулся в сторону зеркальной стены. И снова в неверном дежурном свете ему почудилось, что у него – чужое лицо. Лицо Володьки.

Он остановился и круто повернулся, словно для того, чтобы застать врага врасплох. Физиономия друга исчезла. Из зеркала на него снова смотрел он сам. Валерка потер лоб. Пробормотал вслух: «Господи, глюки какие-то…» И, больше не оборачиваясь, сбежал по ступеням.

В столовке ДК взял, чтоб развеяться, четыре пива – туда как раз завезли бутылочное жигулевское.

В родной сто девятой Володьки не было. Маленькое зеркало на стене покорно отразило собственный Валеркин лик. Ничего нового, никаких изменений.

Успокоенный, юноша откупорил пиво.

А спустя час – не успел он даже две бутылки в одиночестве приговорить – в дверь раздался стук. Он открыл.

На пороге стоял Олъгерд Олъгердович. В руках он держал две бутылки отборного армянского коньяку.

– Поздравляю! – с порога пророкотал директор ДК своим хорошо поставленным голосом. – Победа! Валерочка, ты великолепен! В яблочко! Как раз то, чего сценарию и не хватало! Дай поцелую!..

Грандиозная пьянка по случаю приемки сценария растянулась на всю ночь, и в ней участвовали, в общей сложности, человек двадцать общежитских: и артисты агитбригады, и музыканты, и совсем посторонние студенты. Олъгерд Олъгердович только успевал башлять. Быстро снаряжались экспедиции в таксопарк за водкой. Пили здравицы в честь гениального автора и не менее гениального постановщика и актера. Валерка сидел именинником, старательно пытаясь забыть о своем компромиссе.

Пару лет назад

Разумеется, в студии Валерка разволновался. Прикинул: он не выходил на сцену уже более двадцати лет. А здесь – та же сцена, и зрители, и прожектора. А еще – он подсчитал – десять телекамер. За ними, легко себе представить, сидят на своих диванах еще пятнадцать или двадцать миллионов человек.

Валерку вместе с другими игроками усадили на подиум за мониторы. Остальные девятеро участников переживали еще круче, чем он. Кто сидел изжелта-белый, кто красно-пунцовый. А когда прозвучали волшебные слова «Мотор! Начали!» и на просцениум выскочил ведущий, худенький и щуплый Кирилл Мальков, волнение у Валерки куда-то испарилось. Осталось только необыкновенно бодрое, азартное чувство предвкушения. Что-то подобное он чувствовал тогда, в молодости, когда выступал, – и с тех пор уже порядком успел позабыть это приятнейшее чувство.

А потом, после того как ведущий представил участников и задал первый, отборочный вопрос, Валерка не задумываясь набрал на мониторе порядок букв, которые он успел наизусть заучить: В; С; D; А. И через минуту услышал восхитительные слова ведущего:

– Правильно на вопрос ответили пятеро, но первым из них был… – легкий люфтик, – … Валерий Беклемишев из Москвы!..

И тогда Валерка вскочил и очень артистично помахал рукой камерам, а потом даже раскланялся со зрительным залом. Он чувствовал, что поймал кураж.

…В святая святых программы, у пульта, сидели четверо. Те, что вершили здесь все: главный редактор, главный оператор, главный режиссер. И самый главный человек – генеральный продюсер. Лиля.

Шел девятый час утра, опять начали с опозданием. Все пили кофе, и только одна Лиля прихлебывала зеленый чай – тонизирующий эффект не меньше, чем от эспрессо, если не больше, а вреда для цвета лица и зубов ощутимо меньше.

Камеры показали крупный план Валерки. Он оказался весьма телегеничен. Его морщинки на экране стали выглядеть знаком мудрости, а улыбка осталась той же, что много лет назад: задорной и обворожительной.

– А он хорош, – пробормотала про себя главный режиссер Нинель Дмитриевна.

Нинель вообще среди игроков предпочитала мужчин, а среди сильного пола – тех, что в возрасте Валерки, чуть постарше, чуть помладше. У нее и теоретическое обоснование своим вкусам имелось: мужчины, дескать, как раз в таком возрасте могут быть одновременно и обаятельными, и умными. Среднестатистический зритель их шоу – а это, как показали социологические опросы, усредненная «тетя Маша из Тамбова: одинокая женщина из провинции, часто без мужа, но порой с детьми, с котом, телевизором и без видеомагнитофона» – на такого мужичка будет смотреть.

Нинель взяла микрофон и скомандовала в него Малькову (или, на сленге телевизионщиков, «дала ему в ухо»):

– Давай, поговори с ним побольше. Посмотрим, что это за фрукт.

Приказ немедленно прозвучал в наушнике у ведущего – тот моргнул в ответ, показывая, что понял. Непререкаемое подчинение командам, доносящимся из рубки, – залог долгой телевизионной жизни каждого шоумена. Напрасно народ думает, что «ведущий» й в самом деле ведет программу. На самом деле, ведут его. Отсюда, из аппаратной. И главный режиссер, и оператор с редактором. И, конечно же, – генпродюсер.

Чем лучше понимает сей факт так называемая телезвезда – тем дольше она задержится на экране. Но у многих ведущих все равно крышу сносит. Начинают фокусничать, считать себя самыми главными. Выпендриваются, лепят в эфире идиотскую отсебятину.

Однако ведущий «Трех шагов до миллиона» Кирилл Мальков был, слава богу, не таков. Он звездил где угодно, только не на площадке. Здесь конферансье прилежно исполнял все указания наушника. Потому и держался на шоу все время его существования – уже четвертый год.

– Пожалуйста, представьтесь, – проговорил Мальков с тонкой доброжелательной улыбкой, обращаясь к собеседнику.

– Меня зовут Валерий, я из Москвы, – улыбаясь в ответ, отбарабанил игрок.

– Кто за вас болеет?

– Никто.

– Как? Совсем никто?

– Представьте себе.

– Почему?

– Я совершенно одинок.

– Вы неженаты?

– Уже, слава богу, нет.

Диалог велся в хорошем темпе, и Валерка совершенно не тушевался перед камерами. Напротив, он, казалось, купался в лучах софитов.

Ведущий повторил вслух подсказку, которую в темпе «дала ему в ухо» главный редактор:

– Обратите внимание, дорогие телезрительницы: наш сегодняшний герой, по его утверждению, совершенно одинок…

Камера выхватила несколько лиц из числа зрительниц в зале – тех, что в районе тридцатника. Они заинтересованно заулыбались.

Мальков снова обратился к Валерке:

– А дети у вас есть?

– Да, дочка, студентка.

– Где она учится?

– В медицинском.

– Что ж, пожелаем вашей дочери успехов. И вам – тоже.

Шквал спонтанных, несанкционированных аплодисментов был ответом зала на слова ведущего. Валерка своим раскованным поведением явно вызывал симпатию присутствующих.

Лиле в тот момент показалось странным, почему дочка Беклемишева решила не светиться на экране и уселась в неосвещенную часть зала, а не на места для родственников-болельщиков. Совершенно не характерная скромность для капризной юницы. Впрочем, продюсер подумала об этом и быстро забыла – на шоу у нее хватало забот, чтобы еще забивать себе голову бесплодными раздумьями.

На командном пункте Нинель Дмитриевна подняла вверх большой палец: хорош, мол, игрок, весьма хорош. Все, кто находился в рубке, согласно кивнули. Тогда главная режиссерша выбрала в компьютере зеленый код. Замечательно, что это решение приняла не Лиля, а совершенно посторонний для Валерки человек. Значит, она правильно угадала, и участием Беклемишева в «Миллионере» она не только старому приятелю поможет, но, возможно, и родной программе рейтинг повысит.

А зеленый код, выбранный режиссершей, означал следующее. Огромное количество вопросов, имеющихся в компьютерной памяти игры «Три шага до миллиона», распределялись не только по степени сложности: юмористические – в самом начале, простые – когда ставки не достигли ста тысяч, и все сложнее – по мере продвижения к миллиону. То, что вопросы становились тяжелее, было естественным. Об этом все знали, и все видели на экранах телевизоров. Однако – и то была одна из самых засекреченных тайн «Миллионера», и о ней не знал никто, кроме людей, работающих на шоу, – компьютер фильтровал вопросы, предназначенные каждому отдельному игроку. Сортировал – в зависимости от его профессии, эрудиции и увлечений. Даром, что ли, претендентов на игру столь тщательно опрашивал предварительно редактор по игрокам, а затем с записью их ответов колдовал профессор-психолог.

К примеру, для Валерки «зелеными», то есть легкими, проходными темами значились точные науки-в силу его образования, а также театр, литература и спорт. (Впрочем, спорт являлся зеленым едва ли не для большинства мужчин.) К красным, или провальным темам относились для Беклемишева биология и другие естественные науки, а также опера, балет и древняя история. Все прочие темы ( живопись, современная история, политика…) значились для данного игрока белыми, то есть нейтральными.

Благодаря подобной сортировке главнокомандующим шоу ничего не стоило из своей рубки завалить или, напротив, продвинуть любого игрока. Надо было лишь определить, из зеленого или из красного списка следует выбирать для него вопросы в каждый момент игры. И никто из телезрителей ничего не заподозрит.

Тем паче, зеленый или красный код присваивался игроку не раз и навсегда. Стоило руководителям программы, сидящим в аппаратной, счесть, что человек на экране надоел, что он перестает быть интересным телезрителям, как наступала беспощадная расплата: они меняли зеленый или белый код на красный, и претенденту на миллион начинали выпадать вопросы из тех областей, в которых он ни бельмеса не знал, и он неминуемо сыпался.

А пока Валерка в очень хорошем темпе ответил на серию юмористических вопросов. Когда он, в редких случаях, смотрел шоу, якобы веселые первые вопросы казались ему обыкновенно настолько несмешными, что вызывали оскомину. Он бы весьма удивился, когда бы ему сказали, что авторам – придумщикам вопросов – платят всего по доллару за обычную задачку, а за первую, якобы забавную – целых пять «зеленых».

Итак, Валерка быстренько выиграл первую несгораемую сумму – тысячу рублей. В студии прошла светомузыкальная отбивка.

– Сбей темп, – дала в ухо указание ведущему главный режиссер.

Слово Нинель Дмитриевны было на площадке законом – если только не противоречило мнению Лили. Однако своим правом генерального продюсера – командовать напрямую – Велемирская пользовалась чрезвычайно редко. Она считала, что в ее руках имеется немало других, гораздо более тонких способов для того, чтобы рулить шоу и получать нужный ей результат. Как сегодня – когда она, ни с кем не ссорясь и не выпячивая свою роль, пригласила на программу Валерку и подсказала ему ответы на отборочный вопрос.

Мальков, ведомый волею режиссерши, спросил у Валерки:

– У вас хорошая реакция. Вы кем работаете?

– Я инженер-электрик.

– А более подробно можете рассказать, чем вы занимаетесь?

– Вы под Москвой коттеджи видели? – вопросом на вопрос ответил Валерка.

– Больше того, – тонко улыбнулся ведущий, – я пару раз в них даже бывал.

Мальков был остроумным парнем и с хорошей реакцией. Поэтому иногда у него получалось шутить самому, без помощи наушника.

– Так вот, – молвил в ответ старый Лилин друг, – я для таких коттеджей разрабатываю схемы электроснабжения.

– Но у вас есть и другое место работы?

В компьютере перед Мальковым имелись подсказки: сколько лет игроку, откуда он, где работает, какое хобби.

– Я подрабатываю сторожем на автостоянке.

– А что, инженерам-электрикам сейчас по-прежнему плохо платят?

Валерка лукаво улыбнулся.

– Денег никогда не бывает слишком много.

– Ну, у вас сегодня есть неплохая возможность пополнить личный бюджет… Итак, шестой вопрос, и на кону две тысячи рублей. «Какая из футбольных сборных, – задал он уже знакомый Валерке вопрос (по звонку Надежды), – является пятикратным чемпионом мира?» Варианты ответов: А – Италия, В – Бразилия…

– Ответ «Бэ» – Бразилия.

– Вы, Валерий, даже не дослушали вопрос до конца…

– Это ни к чему, если я уверен в ответе.

– А вы уверены?

– Да, абсолютно.

– Что ж, это ваше право.

– А он и в самом деле хорош, – пробормотала в рубке Нинель. И неожиданно спросила у Лили: – Твой парень?

– Откуда, Ниночка, ты все знаешь? – вздохнула генеральный продюсер.

– Мне по должности положено, – хихикнула главный режиссер и дала указание Малькову: – Уводи нас на рекламу.

Ведущий послушно проговорил в камеру:

– А прав ли был Валерий из Москвы со своим скоропалительным ответом, мы узнаем совсем скоро – после рекламы…

1979 год: Москва, премьера

Всю осень 1979 года агитбригада, музыканты (и влившаяся в артистический коллектив Лиля) репетировали. Начали в отдельной репетиционке в ДК, потом перебрались на сцену. Премьеру «Военных историй» назначили в ноябре на концерте для делегатов общеинститутской комсомольской конференции. Советская идеологическая машина отрабатывала на Валерке свой краеугольный принцип: любой талант должен быть очищен от заблуждений и приспособлен к нуждам строя – или полностью отвергнут, низложен и выброшен.

Валерка на занятиях практически даже не появлялся – тем паче, что Олъгердыч без труда выбил для него свободное посещение. Он, словно настоящий режиссер, добивался идеального звучания ансамбля, точной игры актеров, согласованности звука, света, слова.

И вот наступил день премьеры.

Странно, но Валерка совершенно, казалось, не волновался. Никакого сравнения с постановкой Маяковского, когда у него зуб на зуб не попадал. И снова он, как в тот раз, встретил свою девушку у метро «Авиамоторная» и привел в ДК – только теперь Лиля уже не сидела на табуреточке за кулисами. Она, полноправный участник спектакля, переоделась в репетиционке, а потом, вместе с агитбригадой и музыкантами, распила бутылку коньяка «Плиска». Как раз получилось для храбрости каждому по пятьдесят граммов.

А вскоре зал заполнился молодыми карьеристами в костюмчиках и строгих платьицах с комсомольскими значочками. Музыканты за закрытым занавесом расставили и настроили аппаратуру, заняли свои места. На сцену вышли двое строгих ведущих – смазливый мальчик из народного хора и накрашенная деваха из студии современного танца. И тут дебютантку Л шло охватил такой приступ волнения, такая паника, что захотелось бежать без оглядки, но даже этого она не могла, потому что ее ноги, казалось, приросли к полу. Валерка или заметил, или почувствовал ее состояние – и за это Лиля будет ему по гроб жизни благодарна. Он подошел к ней, ласково обнял за плечи и проговорил:

– Это – пройдет. Все пройдет. Как только ты выйдешь на сцену и скажешь первые слова. И у тебя все получится. У нас – все получится.

А за закрытым занавесом ведущие уже объявляли:

– …и первыми на сцену, – доносился мужской голос, – выйдет агитбригада электроэнергетического факультета.

Звонкий женский подхватил:

– Навстречу тридцатипятилетию Великой Победы! Литературно-музыкальная композиция «Военные истории»!

Ансамбль стал наигрывать мелодию песни Окуджавы: «Ах, война, что ты сделала, подлая…»

Занавес раскрылся, и зрители увидели сидящую на садовой скамейке Лилю. Она куталась в шаль и горбилась, и никла головой – словно ей не девятнадцать с небольшим, а все шестьдесят. Девушка стала читать – надтреснутым, почти старческим голосом: «Ах, война, что ты сделала, подлая, стали тихими наши дворы…»

Зал затих. Лиля и вправду, как предсказывал ее юный любовник, перестала волноваться. И Лиля, и Валерка, и все участники спектакля с первых же слов и аккордов почувствовали звериным чутьем артиста: вот сейчас – то, что надо, нынче – в жилу, в самое яблочко. Они будут иметь успех!

А когда прозвучали первые строки из неназванного автора: «Дневников на войне я не вел» – весь зал, подзуживаемый парой десятков подхалимов с первого ряда, да, весь зал – встал! И – раздался шквал аплодисментов! И аплодисменты переросли в овацию, так что Валерке с дальнейшими словами Брежнева пришлось сделать вынужденный перерыв минуты на две и, не выходя из образа, буравить зал теплым отеческим взором.

И, конечно, постановка имела огромный успех. Попробовала бы она не иметь! Кричали «браво». Артистов трижды вызывали на поклоны. Олъгерд Олъгердыч – рядом с давешним заместителем секретаря парткома по культмассовой работе – сидел весь сияющий. Валерке преподнесли тринадцать красных гвоздик – первый букет, который ему подарили в жизни. (Он немедленно передарил его Лиле.)

А вечером, когда все в той же репетиционной комнате праздновали успех, и туда даже заглянули высшие чины из парткома и комитета комсомола, и Олъгердыч провозглашал тосты, неумеренно нахваливая всех артистов и музыкантов, а в особенности руководителя, автора и режиссера, – Валерка напился. Напился в хлам – так, что Лиле при помощи барабанщика Юрки пришлось волоком тащить его в общагу, в сто девятую комнату.

В ту ночь Лиля у него не осталась. Вместе с букетом умотала к себе домой на такси.

Пару лет назад

В ходе игры Валерка, словно играючи, перевалил через вторую несгораемую сумму – шестнадцать тысяч рублей.

В рубке главная режиссерша тревожно спросила:

– Как думаете, он не надоел?

– Думаю, нет, – оглянувшись на Лилю, вякнула главная редакторша. Она была еще совсем молодая и не хотела портить отношения с генеральным продюсером – тем более из-за ее возможного любовника, симпатичного лопушистого игрока.

– Он смотрится на экране, – заметил главный оператор, – картинка хорошая.

Таким образом, Лиле снова не понадобилось даже рта открывать, чтобы помочь Валерке.

– И все же хватит ему подыгрывать, – сказала режиссерша и сменила зеленый код в компьютере на белый.

Теперь вопросы, которые будут задавать Валерке, станут брать из тех, для него нейтральных, и одному богу известно, сможет ли он на них ответить. Никто – ни Валерка, ни зрители – ничего не заметили, но следующий вопрос оказался для него труднее всех предыдущих.

Мальков озвучил его:

– Кому из великих мореплавателей поставлен памятник в городе Барселоне? Ответ А: Веспуччи, В: Магеллану; С: Колумбу; D: Васко да Гама.

Валерка нахмурился. Спросил:

– Я могу подумать одну минуту?

– Да, и у вас осталось еще три подсказки: звонок ДРУГУ помощь зала и пятьдесят на пятьдесят.

Тень размышления легла на лицо Валерки.

– Если хотите, вы можете думать вслух, – предложил ведущий.

– Нет уж, можно я про себя.

– Отчего так?

– Не хочу, чтоб моя глупость была видна двадцати миллионам зрителей.

– Скажи ему: «Похвальная скромность», – прошипела в микрофон Нинель.

– Похвальная скромность, – послушно откликнулся Мальков.

А Лиля загадала: если Валерка сейчас ответит – значит, он выйдет победителем. Каким победителем, победителем чего – она для себя не уточнила. Игры? Всей жизни?

И тут неожиданно, прервав молчание, мужчина в кресле игрока выпалил:

– Ответ «Цэ»: Колумб.

Присутствующие в рубке переглянулись. Нинель скомандовала в микрофон:

– Поинтригуй и уводи нас на рекламу. Ведущий нахмурился:

– Вы уверены?

– Да, я уверен.

– И вы не хотите взять ни одну из подсказок?

– Нет, не хочу.

– А вы когда-нибудь бывали в Барселоне?

– Нет, не бывал. Я вообще за границу никогда не ездил.

– И в то же время вы так уверены? Не Васко да Гама, не Магеллан, не Веспуччи – а именно Колумб?

– Да, уверен.

– Могу ли я узнать, почему?

– Я внимательно смотрел в свое время «Клуб путешественников» .

– Вот как?.. Что ж, действительно ли вы внимательно смотрели эту передачу, мы сможем узнать совсем скоро – после рекламы.

1980 год: Москва, гастроли

После первого показа «Военных историй» успех Валерки и его команды только нарастал. Они продемонстрировали спектакль еще пару раз в родном ДК. Зал был полон, слушали в напряженной тишине, кое-кто всплакивал. Провожали актеров овацией.

Затем началось время выездных спектаклей. Композицию показали в самых крупных вузах столицы: МГУ, Бауманском, МАИ, МИФИ. Съездили в Долгопрудный в Физтех. Прочесали самые мощные предприятия Белокаменной: ЗиЛ и «Москвич», завод «Динамо» и завод имени Войтовича. Рабочий класс принимал постановку, пожалуй, еще теплее, чем циничные студенты. Агитбригадовцев всюду кормили-поили, а на «Москвиче» предложили даже приобрести без очереди новенькие автомобили – да только откуда у студентов взялись бы башли на лимузины?

Прошел Новый год, наступила весна 80-го, и в марте мэтишная агитбригада за явным преимуществом победила в московском смотре студенческой художественной самодеятельности. Намечалась поездка в Вильнюс, на всесоюзные состязания.

Валерка и Лиля по-прежнему были вместе. Когда дома не было Володьки, она через окно проникала к нему в сто девятую комнату. Иногда он под покровом ночи пробирался в ее коммуналку в Армянском переулке.

Однажды утром, после упоительной близости, которую, пожалуй, и словами не передать, молодой человек предложил:

– Лилька, давай поженимся.

– Ты что, – пропела она, – мне официальное предложение делаешь?

– Да! Да! – выкрикнул он. – Официальное!

Лиля вздохнула.

– Нет, дорогой. Мне очень хорошо с тобой, но… Давай подождем.

– Чего ждать-то? Чего?

– Ну, хотя бы окончания института. Нам же с тобой надо доучиться спокойно.

– А в женатом состоянии мы что, спокойно не доучимся?

– А если дети пойдут?

– Они и так пойти могут.

– «И так» – вряд ли… Как ты видишь, я об этом забочусь.

– Будешь заботиться и дальше.

– Духу не хватит, в замужнем-то состоянии.

– Значит, ты мне отказываешь?

– Пока – нет.

– Но и не соглашаешься?

– Пока – не соглашаюсь.

Лиля много раз потом вспоминала о том разговоре. Если бы она сказала «да», жизнь ее повернулась бы совсем по-другому.

Она бы уехала в провинцию – как декабристка за своим любимым. И надолго оказалась бы рядом с бедняком, патентованным неудачником.

А, может, наоборот: ее силы и ее воли хватило бы, чтобы вытащить их обоих?

Но какой бы тогда стала ее жизнь: сплошной борьбой за кусок хлеба!..

А, впрочем, история не знает сослагательного наклонения. Что случилось – то случилось. И что теперь жалеть о нереализованных возможностях…

А у Валерки тогда, зимой восьмидесятого, на фоне грандиозных сценических и впечатляющих любовных побед начались проблемы на другом фронте. Учебу он забросил капитально, и даже для его светлой головы отставание стало угрожающим. Раньше он еще вытягивал самого себя за счет былых, школьных знаний. Но теперь начались предметы, которые в школе даже краешком не проходили. Программирование – на «фортране» и «ассемблере». Расчеты электрических режимов. Бесконечные курсовики. Валерку не спасало даже то, что объяснения, которые давали ему друзья-студенты, он схватывал на лету. К зимней сессии он подошел с пятью хвостами. Сдавать экзамены его не допустили. Он напрягался, бился, бегал за преподами, но все равно к лету у него в пассиве значилось семь несданных зачетов и четыре экзамена.

А летняя сессия восьмидесятого года для столичных студентов прошла раньше обычного срока – в мае. Приближалась Олимпиада, и всех иногородних студиозов собирались отправить из Белокаменной куда подальше. В общежития на их места планировали селить тех гостей спортивного форума, что попроще, а также иногородних оперотрядовцев и милиционеров.

Москву драили, мыли, мели и строили. В метро начали объявлять остановки на двух языках: «Некст стоп из Льермонтовская!..» Стал популярен анекдот: «Какие основные этапы развития СССР? – Предолимпийский, олимпийский и… восстановление разрушенного хозяйства». Показуха не отменялась даже из-за того, что основные соперники – спортсмены из США, Великобритании, ФРГ, Италии и других стран НАТО бойкотировали Игры в связи с отправкой советского ограниченного контингента в Афганистан.

Москва олимпийская в то лето оказалась закрыта для Валерки и товарищей. Их отправляли на смотры и гастроли. Сначала – Вильнюс, потом города Литвы, затем – перелет в город нашенский Владивосток, потом – БАМ и, наконец, как финал-апофеоз, Новороссийск – Малая земля, священная земля. Агитбригада прочно попала в пропагандистскую обойму. Стала одной из скважин, из которых шла патриотическая промывка мозгов советского населения…

Пару лет назад

Валерка правильно ответил на вопрос о Колумбе-а потом еще на два, ценой последовательно шестьдесят четыре и сто двадцать восемь тысяч.

Главная режиссерша глянула на секундомер. Пробормотала:

– Уже тридцать три минуты. Надолго у нас этот Валерий задержался.

Молодая редакторша стала возражать, опять оглянувшись на Лилю (вообразила, небось, что он и вправду ее любовник):

– Но ведь он хорош, Нинель Дмитриевна!

– Хорош не хорош, а бабок он уже достаточно срубил… – проворчала режиссерша. И из политеса обратилась к Лиле:

– Валим его?

Генеральный продюсер кивнула. И в самом деле, рискованно целую передачу строить на одном игроке, как бы ярок он ни казался.

Их шоу, как и все развлекательное телевидение, – это шоу фриков, парад чудиков. А Валерка, как ни умен и обаятелен он был, – все-таки чересчур нормален для ТВ.

И режиссерша щелкнула в компьютере мышкой на красное поле.

Теперь Валерию будут попадаться самые трудные для него вопросы.

Хватит. Поиграл – и будет. Дай другим поиграть.

На площадке Мальков стал интриговать зрителей и игрока.

– Вы, Валерий, и впрямь находитесь в трех шагах от миллиона! И следующий вопрос стоит уже двести пятьдесят тысяч рублей! Вы готовы продолжать игру?

– Да, я готов, – отвечал Валерка.

Он, конечно, даже понятия не имел, что в режиссерской рубке принято решение его завалить.

Обычные люди, приходившие на ТВ в роли гостей ток-шоу или игроков, ни малейшего представления не имеют о телевизионной кухне. И о том, что для телевизионщиков они – не больше чем сырье, расходный материал, с которым можно во имя картинки и рейтинга поступать как заблагорассудится. Лишь бы картинка смотрелась и рос рейтинг.

– Впрочем, вы можете отказаться сразу после того, как прозвучит вопрос, и забрать все выигранные вами деньги, сто двадцать восемь тысяч рублей! Итак!.. Вопрос номер двенадцать: Что такое царская водка? Ответ А: смесь соляной и серной кислоты; В: смесь соляной и азотной кислоты; С: смесь серной и азотной; D: смесь соляной, серной и азотной…

– Ох, елки!.. – прошептал про себя Валерка.

Его непосредственный вздох, усиленный «петличкой» – микрофоном, прекрасно расслышали на капитанском мостике, а вскоре он станет достоянием десятков миллионов телезрителей. Лицо игрока исказила гримаса неудовольствия.

– Эффектно переживает, – прошептал главный оператор и скомандовал в свой микрофон, связанный с операторами на площадке: – Дайте его сверхкрупно! Наезд!..

На мониторах крупным планом появилось напряженное лицо игрока.

– Вы когда-нибудь видели царскую водку? – спросил участливо (а на самом деле куражась и сбивая его) Мальков.

– Нет, только посольскую, – мгновенно ответил Валерка. – И не просто видел, но и пил.

Главный редактор в рубке подняла вверх палец. Чего там говорить, игрок хорош.

– Может, не валить его? – словно про себя спросила она. – Протянуть дальше?

– Шиш ему, а не миллион, – сквозь зубы бросила режиссерша.

– А вы неорганическую химию в школе изучали? – продолжал тормошить игрока ведущий.

– Кажется, да.

– Кажется? – поднял бровки Мальков.

– Я в то время в футбол играл. И на гитаре, – буркнул Валерка.

Ведущий не нашелся, чем парировать, и Нинель мгновенно бросила в микрофон:

– Ну, все футбольные вопросы у нас кончились. И гитарные – тоже.

Лиля с неудовольствием глянула на Нинель: не слишком ли большую власть она забирает на площадке? Здесь, на телевидении, никому нельзя доверять. И все время приходится находиться в напряжении. Расслабишься на секунду – тут же схарчат.

Мальков словно попугайчик повторил подсказку Нинель:

– Ну, вопросы про футбол и про музыку у нас кончились… Но, напоминаю, у вас, Валерий, еще остались не израсходованы все три подсказки. Вы можете позвонить другу, попросить помощи у зала или убрать два неверных варианта ответа.

– Давайте уберем, – пробормотал, с миной глубокой задумчивости, Валерка.

– Хорошо. Уважаемый компьютер! Уберите, пожалуйста, два неверных варианта.

С легким блямканьем две надписи с монитора исчезли. Осталось: смесь соляной и серной. И – соляной и азотной.

– Что в лоб, что по лбу… – проговорил игрок, задумчиво потирая лицо.

– Может, вы заберете выигранные вами деньги? – участливо обратился к нему конферансье. – Все-таки сто двадцать восемь тысяч на дороге не валяются…

– Никогда! – с жаром ответствовал Валерка. – Я буду играть до конца!

«Валерка весь в этом, – с жалостью подумала Лиля. – Играть до конца. Переть на рожон. Идти в лоб… Поэтому ничего в жизни и не добился, что не дипломат. Ох, совсем не дипломат».

– Давайте попросим помощь зала, – молвил игрок.

– Давайте, – охотно согласился ведущий.

Если бы игроки (и зрители) знали, какой цинизм, высокомерие и презрение по отношению к ним, простым людям, скрывается под внешне участливой миной Малькова, как он отзывается о них в проверенной компании, они давно бы уже растерзали ведущего «Трех шагов до миллиона». Но нет: простой народ считал его душкой, готов был сотнями выпрашивать у него автографы и платить тысячи за билет на его концерт.

– Время, время, – прошептала в режиссерской будке Нинель Дмитриевна. – Мы не успеем с ним разделаться и представить новых игроков. Даже если на монтаже будем резать по живому.

Лиля ответила со всей решительностью:

– Значит, надо тянуть его до конца. И сохранять интригу на следующий эфир: выиграет человек миллион или нет. Можно под это дело пиар-кампанию запустить. Подключим прессу и программную рекламу.

Лиля потому и была продюсером, что видела вещи комбинаторно, во всем многообразии их связей. И могла думать одновременно о сотне различных факторов, влияющих с разных сторон на программу. И еще – в коллективе коллег она была не по-женски немногословна, до поры молчала, но если уж открывала рот, то говорила продуманно, точно и безапелляционно.

– Да, вы совершенно правы, Лилечка, – верноподданно прошептала главная редакторша.

А на площадке, между тем, зрители ответили на вопрос. Сорок восемь процентов присутствующих проголосовали за смесь соляной и азотной; пятьдесят два – за соляную и серную.

– Н-да, легче не стало, – потер лоб Валерка.

Непосредственность и яркость его реакций была прекрасно видна на мониторах.

– Нет, он все-таки душка, – отозвалась в капитанской рубке Нинель и скомандовала в микрофон операторам: – Держите его сверхкрупный план!

– Звонок другу, – решительно сказал игрок.

– Итак, вы собираетесь использовать свою последнюю подсказку, – охотно отозвался ведущий. – Кому будем звонить?

– Василичу.

– Кто это – Василия? – с тонкой улыбкой, маскирующей высокомерие, поинтересовался конферансье.

– Мой товарищ по работе.

– Вы вместе с ним рисуете схемщ электроснабжения для коттеджей?

– Нет, мы вместе с ним сторожим чужие машины.

– Стоп, – скомандовала по громкой связи режиссерша, и ее голос, словно глас бога, разнесся над площадкой. – Перерыв пять минут, пока мы не дозвонимся. Все остаются на своих местах.

На площадку выбежала гримерша – припудрить и поправить прическу Малькову. Главная редакторша в аппаратной бросилась вызванивать по телефону друга игрока – его оставил перед эфиром Валерка. А к нему на площадку выбежала редактор по игрокам, покровительственно похлопала по плечу, прижалась грудкой и прошептала в самое ухо: «Вы очень хороши, держитесь. Есть шанс взять лимон!» Почему бы и не прогнуться, – решила она, – перед человеком, которого привела сама величественная Лилия.

Главная редакторша дозвонилась быстро, вывела разговор на площадку.

Нинель Дмитриевна скомандовала в громкую связь:

– Все по местам!

По площадке словно пронесся смерч. Посторонних вымело за кулисы.

– Снимаем! Камеры! Мотор! Начали!

Ведущий обратился к голосу в поднебесье.

– Это Василич? Мне разрешил вас так называть ваш сослуживец по автостоянке, Валерий. Он сидит сейчас напротив меня, а говорит с вами Кирилл Мальков, программа «Три шага до миллиона». Итак, Валерий хочет, чтобы вы помогли ему ответить на один вопрос. Вы готовы?

– Да, готов, – разнесся по студии телефонный голос.

– Прошу, – конферансье дружелюбно кивнул игроку.

Валерий ретранслировал вопрос для Василича, и тот, не размышляя ни секунды и даже не услышав возможных вариантов ответов, брякнул:

– Смесь соляной и азотной.

– Ты уверен? – подозрительно спросил игрок.

– Аб-бсолютна-а!..

– Ну, что ж…

– Давай, удачи тебе, Валерка!.. Миллионом поделишься!

– Поделюсь, поделюсь, – проворчал игрок, – только я как-то очень сильно сомневаюсь, что я его выиграю.

«Вот такой ты, мой старый друг, – снова подумала о нем Лилия. – Вечно рефлексирующий, сомневающийся в себе – и не умеющий это скрывать. Вполне понятно, почему ты не сделал никакой карьеры. В последнее время преуспевали другие. Совсем другие. Не рассуждающие, не колеблющиеся, сильные и циничные».

Соединение разорвалось, и Валерка бухнул:

– Ответ «Бэ»: смесь соляной и азотной.

– Вы уверены?

– Да, я уверен.

– Значит, вы доверяете своему другу Василичу?

– Как самому себе.

– А он что, химик?

– Нет, но он специалист во всех науках. И очень хорошо отгадывает кроссворды.

– Что ж, ответ принят. А вот узнать, правы ли вы с Василичем, мы сможем после короткой рекламы.

Когда компьютер показал, что Валерка ответил точно, тот не выдержал – вскочил со стула и исполнил вокруг стола танец победы. Зал загудел и засмеялся, а Мальков с плохо скрываемым высокомерием наблюдал за индейскими плясками игрока.

– Садитесь, садитесь, – пригласил он. – Вы не на танцевальном шоу, а на «Трех шагах до миллиона». Правда, вы стали обладателем двухсот пятидесяти тысяч и до заветной суммы вам осталось уже не три, а всего два шага. Итак, предпоследний вопрос – на пятьсот тысяч рублей. Вы готовы?

– Да.

– Как португальские мореплаватели называли остров, именующийся сейчас островом Тайвань?.. Вариант А: Маврикий; В: Мендоса; С: Формоза; D: Канталина.

Глаза Валерки мгновенно блеснули ехидной радостью. Он тут же постарался скрыть ее, но камеры все углядели, передали сигнал в капитанскую рубку, и Лиля сразу поняла: он знает ответ. Она через плечо Нинель потянулась за микрофоном и скомандовала Малькову:

– Путай его, сбивай, тяни время. У тебя еще минуты три до конца.

Однако этот приказ словно услышал Валерка. И он сам начал куражиться. Несмотря на свою подчиненную роль, и камеры, и софиты, он почувствовал себя хозяином положения.

– Значит, говорите, я пятьсот тысяч получу, если отвечу? А если не отвечу? Не получу?

– Да, вы можете забрать выигранные вами двести пятьдесят и спокойно отправляться домой.

– А вот не пойду.

В глазах конферансье мелькнула искорка смеха.

– Тогда отвечайте. Подсказок у вас больше нет.

– А мне и не нужны никакие подсказки. Или нужны?.. А, может, вы мне, – физиономия Валерки осветилась лукавым огоньком, – по старой дружбе, подскажете?

«А он все равно, – подумалось Л иле, – и артистичен, и легок, и ловок. Какая жалость – с таким талантом, и не сделал никакой карьеры. Электроснабжение для коттеджей проектирует, подумать только, стоянку сторожит!.. Пустил ты свой талант в распыл, дорогой Валерочка… Как жалко-то, ах, как жалко!..»

– Какая ж у нас с вами старая дружба-то? – искренне удивился в ответ на предложение игрока Мальков.

– Как же!.. Мы тут с вами, бок о бок, битый час просидели!..

Нинель «дала в ухо» Кириллу приказ:

– Скажи ему: «Дружба дружбой, а табачок врозь».

Ведущий чуть видоизменил текст – словно доказывая, что он тут далеко не последний человек, и у него тоже имеется чувство юмора:

– Дружба дружбой, а миллиончик врозь.

– А что – это идея. Я ведь, если выиграю, могу поделиться.

Нинель скомандовала:

– Кирюша, скажи ему: «Вы слышали, товарищи: попытка дачи взятки должностному лицу».

– Вы слышали, господа? Попытка дачи взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей.

В зале заржали.

– Ой, вы у нас такой неподкупный, – прямо как генеральный прокурор, пошутил Валерка. Он почувствовал кураж, и теперь все у него получалось, и летело, и слова произносились сами собой. – Не хотите, не надо. Я и сам знаю. Ответ «цэ»: Формоза.

В зале, не дожидаясь вердикта Малькова, зааплодировали.

Из капитанской рубки, где уже видели в компьютере, правильно ли ответил игрок, поступил приказ ведущему:

– Теперь давай, не тяни резину! Выходи на концовку, бодренько, на подъеме!

– Ответ принят! – выпалил конферансье. – И сейчас мы узнаем, правильный ли он, и достанутся ли Валерию пятьсот тысяч рублей… Итак…

Экран заполыхал зеленым цветом. Зал взорвался аплодисментами. Валерка снова вскочил на ноги и начал потрясать руками, словно игрок, забивший решающий гол в игре на кубок мира.

– Да! Ответ правильный! Это Формоза!

И тут Нинель Дмитриевна нажала кнопку сирены, возвещающей о том, что игра закончилась. Мальков затараторил:

– На этом наша сегодняшняя игра «Три шага до миллиона» подошла к концу. И узнать, сможет ли наш сегодняшний игрок, Валерий Беклемишев, инженер из Москвы, добраться до заветной суммы, мы сможем ровно через неделю, в следующую субботу на нашем канале!.. Всем удачи и пока – увидимся!..

Валерка в изнеможении рухнул на пол и растянулся на пластиковом полу студии.

Нинель распорядилась в микрофон громкой связи – ее вещий глас разнесся над студией:

– Перерыв десять минут! Игрока переодеть! И никто никуда не уходит, мы уже выбиваемся из графика!..

«Н-да, – подумала Лиля, – если Валерий и вправду сорвет банк, то разговоров будет… «Представляете, генпродюсерша привела играть своего любовника, а он целый лимон выиграл…» Впрочем, какая разница, лимон или пол-лимона? Разговоры все равно пойдут… А разве мне не плевать?.. Обо мне всю жизнь ходили самые разные, самые грязные сплетни… А уж здесь, в этом телевизионном гадюшнике, без них вообще никуда… Но к Валерке я все-таки спускаться не буду. Пусть там с ним Настена работает… А было бы неплохо, если бы он сорвал банк. Первая победа у мужика будет – после стольких лет сплошных поражений…»

1980 год: гастроли

Тогда – зимой, весной, летом и осенью 80-го – Володя занялся черновой работой. Он затаился. Он надеялся и знал: его время придет.

Он, в отличие от Валерки, не человек сцены. Он не сияет напоказ. Его сила – в скромной теневой деятельности. В постепенном накоплении, которое, придет день и час, в полном соответствии с законом марксистской философии о переходе количества в качество, обернется достижением всех его целей. И властью, и богатством. И – любовью.

Володька сначала думал, что его немецкие встречи с Лилей останутся эпизодом в его жизни. Приятным – все-таки он получал немало удовольствия, а также наставил рога Валерке, – но эпизодом. Однако чем дольше он жил без нее, тем больше о ней думал. И вспоминал. И тосковал.

Лиля была полна жизни и огня. Другие женщины по сравнению с ней казались блеклыми и пресными. Он вспоминал, как после четырех недель трудов в Дрездене они путешествовали по ГДР.

…Теплоход шел по Эльбе, она стояла на корме, и ветер трепал за ее спиной восточногерманский флаг, и ее юбку, и ее волосы. Лиля улыбалась, и ее улыбка словно была отражением солнца…

А в Лейпциге они вдвоем отправились в собор, где был похоронен Бах. После одуряющей жары внутри собора было прохладно, даже почти зябко. Откуда-то с хоров доносилась органная мелодия. Кто-то старательно выводил фугу. Лиля подошла к простой могильной плите, постучала в нее кулачком и озорно спросила: «Але, Иоганн-Себастьян, как ты там?..» А в этот момент фуга прекратилась, и на полатях появилась японочка в синем халатике – видимо, это она тренировалась в искусстве органной игры. Девушка сверху зачем-то помахала им – и Лиля весело помахала ей в ответ…

В Веймаре, на старой площади, росло старое дерево. Экскурсоводша рассказала советским студентам: это японское дерево гингко. Подарить его лист девушке – означает поклясться ей в вечной любви. Все обрывали листья, словно бы в шутку сорвал один и Володя. А потом, слегка даже конфузясь, преподнес его Лиле. Она не на шутку удивилась: «Ты даришь его мне?.. Ты что, и вправду клянешься мне в вечной любви?..» А он, дурак, зачем-то процитировал Ильфа: «Зачем мне вечная игла для примуса? Я не собираюсь жить вечно!..»

Все это вспоминалось Володе, и многие другие моменты их близости, а еще его точила обида, потому что как только они возвратились в Союз, и Лиля, значит, вышла из-под его юрисдикции, она тут же бросила его. И вернулась к Валерке.

Володя не стал из-за девушки вступать в открытое сражение с Валеркой. Он знал и надеялся: его время придет. Его главное оружие не блеск и мишура, а умеренность и аккуратность.

В тот год он стал учиться не просто хорошо, но блестяще. Все сессии сдавал досрочно, все – на одни пятерки. Его избрали секретарем комсомольского бюро факультета – больше тысячи человек, считай, в подчинении. Летом 80-го он поехал командиром стройотряда в Хакасию – здесь подчиненных было всего лишь сто пятьдесят, зато мера его ответственности стала неизмеримо выше. Да и зависимость от него бойцов – была почти беспредельная. Он уже знал по дрезденскому стройотряду: если ты не дурак, этим можно умело пользоваться. Отчислить неугодного; поставить нужного человека на легкую работу; красиво поухаживать за девушкой, изнемогающей на кухне или где-нибудь на разгрузке керамзита… Однако сердце его – он понял это – принадлежало •только Лиле.

И – вот ирония судьбы! – и она, и Валерка значились в его отряде, в «Хакасии-80» бойцами. В табели им рисовали рабочие дни, им начислялась зарплата – да только дотянуться до обоих Володька не мог. Его обязали взять артистов к себе натуральными «подснежниками»: должны же люди получать хоть какие-то деньги за то, что гастролируют по всему Союзу. Однако сами они находились чудовищно далеко от хакасского стройотряда…

***

Агитбригада МЭТИ выиграла всесоюзный конкурс студенческой самодеятельности в Вильнюсе. Попробовало бы жюри не дать им первого места – с такими-то текстами из Брежнева! А потом – круговерть выступлений, населенных пунктов, поездов, самолетов. И после каждого вечернего представления – накрытый стол, и здравицы в честь московских артистов, и водка рекой.

Валерка стал много пить. Много – даже по сравнению с его повседневной общежитской жизнью, когда он тоже принимал на грудь изрядно. Нагрузившись, начинал – это был его коронный номер – прямо за столом произносить текст из спектакля, пародируя позднего Брежнева. Он утыкался в невидимую бумажку, хмекал, сбивался на малороссийский и не проговаривал слова: «Пржж – ик! – торы еже нащупаны нас, хымм, всцэпылысь, хымм, намертво, и из района Шш-рокой балки западнЕЕ Мы…Мы…Мы…» – Валерка мычал, словно глухонемой, потом отрывался от текста, обводил собравшихся растерянным взором – все столичные артисты покатывались от хохота, чуть под столы не сползали. Кто-нибудь, обычно Юрка-ударник, кричал: «Леонид Ильич! Переверните страницу!..» Тогда Валера спохватывался, утыкался в текст и продолжал: «Мыц-кха-кха-кха! – кхако начала, хым, бить артри– атри– артрил– лерия…»

А ведь на приемы в честь столичных студентов-артистов являлись и секретари партийных райкомов, и директора заводов или стройучастков, а уж местные комсомольские деятели – непременно, и в полном составе. И вот они сидели во время Валеркиного куража за столами с гробовыми лицами, не знали, что и делать, что сказать… Дурацкие были выходки, и Лиля чувствовала: ох, не одну телегу написали комсомольские вожаки на Валерку в Центр… Тем более что находились и другие темы для сигналов: чуть не на каждом приеме ее друг – в полном соответствии с артистическими традициями того времени, с судьбой Даля и Высоцкого – накачивался до положения риз, и она, при помощи все того же Юрки-ударника, препровождала его в номер.

Лиля не раз пыталась призвать возлюбленного к порядку – тот обещал. Но вечером все повторялось по прежней программе. А однажды во хмелю он сказал ей: «Я никогда себе не прощу то, что я – продался… – Потом по-пьяному хитро улыбнулся и продолжил: – И тебя не прощу – тоже…»

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась она.

– Я имею в виду твоего Володьку. Она залепила ему пощечину:

– Не смей говорить о том, чего не знаешь!.. И в слезах убежала в свой номер.

Пару лет назад

И вот теперь, двадцать с лишним лет спустя, Лиля смотрела из своей командной рубки на распростершегося на полу Валерку и думала:

«Он все такой же шут гороховый… Но что было смешно, когда он был молодой, выглядит нелепо, когда мужику за сорок…»

К игроку подскочила редакторша Настена – все-таки, что ни говори, любой мужской успех возбуждает и притягивает женщин. Подала Валерке руку, помогла подняться, отряхнула с его спины невидимые пылинки. Потом увела из студии, обняв за талию. Нравы на телевидении царили весьма свободные, да и никакого дела до Валерки Лиле не было – а все равно при виде этой картины она ощутила болезненный укол.

«А, может, я не права? – подумала она, возвращая свои мысли из эмоционального в более присущее продюсеру логическое русло. – Может, Валерка не есть неудачник по жизни? И ему просто чуть-чуть не повезло? Например, с женой? И, будь я с ним рядом, у нас все было бы хорошо? Может, ему нужен-то был всего лишь небольшой, крохотный толчок? Вроде того, что я дала ему сегодня? Ведь ты подумай: всего-то делов – пригласить его на игровое шоу. Легче легкого. А дальше – он все сам сделал, или почти сам… Почему же, черт возьми, не раньше?.. Почему только сейчас?..»

Эти мысли пролетели в ее голове со скоростью молнии. Продюсер Лилия Велемирская если и предавалась рефлексиям, то не долее трех минут в день. Действие – вот что было ее настоящей стихией. И теперь она схватила мобильник и набрала номер пиар-агента «Миллионера», смазливенького мальчика, вчерашнего выпускника журфака.

– Спишь? – строго спросила она.

– Н-ну…

– Почему ты не на записи?

– Э-э, – осмелился вякнуть мальчик, – разве это входит в мои должностные обязанности?

– Входит! Черт возьми, входит! Если игрок выигрывает миллион!

– Ох ты, ех ты, – запричитал юноша.

– Давай чеши немедленно сюда. Чтобы успел у него взять интервью для пиар-релиза.

Не слушая дальнейших объяснений пиар-агента, Лиля нажала «отбой».

А режиссерша тем временем отдала по громкой связи команду:

– Все на исходную! А потом:

– Мотор!

Начиналась запись следующей программы, которую открывал без пяти минут миллионер Валерка. Прозвучала музыкальная отбивка, и они появились рядом с Мальковым в просцениуме. Оба переоделись – у зрителей должно создаваться полное впечатление, что между двумя передачами прошла неделя.

– Дорогие друзья, – затараторил ведущий, – мы с вами на игре «Три шага до миллиона», и с вами я, Кирилл Мальков!..

Бурные аплодисменты.

– Нашу игру открывает Валерий Беклемишев из Москвы!.. Неделю назад ему до миллиона не хватило всего одного шага! Он выиграл пятьсот тысяч рублей, и сегодня мы с вами, наконец, узнаем, сможет ли он завоевать миллион!..

Опять неистовые хлопки зала, срежиссированные редактором по зрителям.

– Прошу вас, Валерий! – и конферансье указал ему на кресло для игрока.

1980 год: Москва

Безумные гастроли того лета подходили к концу.

Во владивостокской гостинице агитбригадовцы ночью смотрели трансляцию открытия московской Олимпиады.

На БАМе их застигло известие о смерти Высоцкого.

В Чите наблюдали в черно-белом телевизоре, как улетает в вечернее столичное небо олимпийский мишка…

И всякий раз дело не обходилось без пива, за которым, от радости или от горя, обязательно следовала водка.

Лиля несколько раз пыталась по-серьезному поговорить с Валеркой. Но он всегда переводил душеспасительную беседу в шутку. Отвечал хохмами, прикалывался, выделывался. Она махнула рукой: «Ведь я же не мама ему. И не нянька. И даже не жена. Пусть живет, как знает».

А когда они приехали в Новороссийск – последнюю точку их гастрольного маршрута – он неожиданно завел нешутейный разговор сам. Поздним вечером они сидели на лавочке на набережной на мысе Любви. Справа от них простиралась та самая проклятущая Малая земля. Слева посверкивал огнями, порыкивал моторами буксиров порт. Неутомимо сигналили разноцветные маяки.

Утром они приехали в город на поезде. Потом жарились на солнце, купались, пообедали чебуреками и пивом. Затем Валерка и Лиля уединились в номере, любили друг друга, засыпали, снова любили.

Прогретые солнцем и омытые морем тела казались необыкновенно гладкими, и от них исходил удивительный запах.

Ближе к ночи они выползли в не остывший от солнца город – погулять. Далеко от гостиницы не ушли, сели на лавочке у моря – от его черных просторов наконец-то повеяло прохладой.

– Я вижу, ты на меня злишься, – начал разговор Валерка.

Лиля вздохнула, а потом произнесла решительно:

– Да, я злюсь.

– За что?

Молодой человек выглядел таким мирным, ласковым, прямо зайчиком. Он прилег на ее загорелую руку, нежно поцеловал в сгиб локтя.

– Понимаешь, Валер, ты ведешь себя, как кутила. Как человек, который выиграл миллион в лотерею и проматывает эти деньги направо и налево.

Когда Лиля вспоминала тот давний разговор, она была уверена, что сказала тогда именно «миллион». Почему? Для них в ту пору и пять тысяч рублей казались огромными деньжищами. Кооперативная квартира столько стоила и автомашина «Жигули». А больше десяти кусков никто ни в какую лотерею и выиграть не мог. Но она все равно произнесла «миллион».

Валерка искренне удивился:

– Что же я, по-твоему, выиграл?

Она высвободила свою руку от его совершенно несвоевременных объятий.

– Все! Удачу свою. Успех. Гастроли. Признание.

– А как я это, по-твоему, проматываю?

– Как-как! Точно, как гуляка деньги! Транжиришь свою жизнь направо-налево. Гуляешь. Зашибаешь. Веселишься. На скандалы нарываешься.

– Хм! А что я, по-твоему, должен делать?

– Наверняка не знаю, но хоть что-то ты должен получить.

– Что же конкретно?

– Ну, например… Не знаю… В театральный институт поступить, что ли… Ведь если ты попросишь, они там, – она указала пальцем в черное небо, – тебе обязательно помогут… Или – распределение в Москву организуют… А то ведь что получается: юбилей Победы позади. Скоро твои «Военные истории» надоедят. Придут другие имена. А тут, вот-вот, и институту конец. И кем ты станешь? Поедешь инженерчиком куда-нибудь в Тмутаракань?.. Прощай, Валерий Батькович!.. Сиреневый туман над вами проплывает!..

– А зачем мне в Тмутаракань? Не поеду я туда.

– А что делать будешь?

– На тебе женюсь. Ты – москвичка. Будем с тобой прекрасно жить-поживать, в Белокаменной и Первопрестольной.

– Ах, вот оно что!

Она пихнула острым кулачком его в плечо.

– Вот ты что удумал!.. Прохиндей! Брачный аферист!.. Так вот, чтобы у тебя, дорогой, не было лишних иллюзий: я НЕ москвичка.

Юноша растерянно проговорил:

– Как же? А комната твоя? Ты же в Армянском переулке живешь.

– Да, комната!.. Но комната – брата. Того, что на Север за деньгами подался. А мне он в ней просто разрешил пожить. Чтобы я, в отличие от некоторых, по общагам не мыкалась. Понятно?

Валерка растерянно потер лоб.

– Поня-атна…

И снова попытался обратить разговор в шутку.

– Но ты, дорогая, не волнуйся. Ты мне и такой мила. Я и с провинциалкой жить согласен. Уедем с тобой куда-нибудь в Тетюши, будем огурцы рОстить…

И он пропел своим сочным красивым баритоном:

– Соглашайся хотя бы на рай в шалаше – если терем с дворцом кто-то занял…

– А вот и не соглашусь! – выпалила она. – Не соглашусь! Жить с нищим инженеришкой в твоих, как ты говоришь, Тстюшах я не буду! И огурцы рОстить – не стану! Хватит уже! Нажилась!.. И не мечтай!..

Валерка шутейным тоном протянул:

– Ох, какая же ты, оказывается, меркантильная девушка!..

– А все девушки, чтоб ты знал, меркантильные. Только многие это скрывают. А меркантильные они потому, что о своих детях будущих думают. И никому не хочется, чтоб их кровиночки колбасу по талонам получали, а потом поступали в какой-нибудь техникум речной или училище швейное!..

А он в ответ все балагурил:

– Да, гражданка… Вот вы передо мной и открылись… Показали свое истинное лицо…

Она, наконец, взорвалась – надоели бесконечные хихоньки да хахоньки:

– Да, вот такая я! Такая! И ты это учти, когда в следующий раз будешь мне предложение делать. Учти: я не декабристка. И я за тобой на Саяно-Шушенскую ГЭС не поеду! И в Горький твой сраный – тоже не поеду!..

– Ну почему же это мой любимый Нижний – и сраный? – благодушно проговорил Валерка, упирая на «о». Попытался обнять ее.

Лиля вырвалась, подбежала к парапету. Вытащила сигареты – хоть и давно давала себе зарок бросить курить. Стала прикуривать – да только спички или ломались, или гасли под порывами морского ветерка. Она в сердцах швырнула сигарету в черные воды и заплакала. «Почему, ну почему все мужики такие козлы?!»

Сзади к ней подошел Валерка и с неизбывной нежностью обнял за плечи.

***

Первого сентября агитбригада на поезде вернулась в Москву. Выгрузили на перрон Курского вокзала аппаратуру. Обнялись – все вместе, все десять человек. Положили руки товарищам на плечи, образовали кольцо. Последний раз спели: «А все кончается, кончается, кончается, едва качаются перрона фонари… Глаза прощаются, надолго изучаются, и так все ясно, слов не говори…» Дурачки, они еще не понимали, что грусть не надо педалировать – ее и без того слишком много в жизни.

В груди возникло щемящее чувство. Слишком они все сблизились за лето и понимали, что теперь расстаются, пожалуй, навсегда – и ничто не повторится, и ничего подобного этой поездке в их жизни никогда больше не будет… На глаза Лили навернулись слезы. Валерка пел и смахивал пальцами влагу со щек.

Когда закончили, он сказал:

– Ну, все, ребята. Всем спасибо, все свободны. Цирк, как говорится, сгорел, и клоуны разбежались.

…Назавтра он отправился к Седовичу – теперь тот стал большой шишкой, заместителем секретаря институтского комитета комсомола по культурно-массовой работе – и заявил, что выступления агитбригады временно приостанавливаются.

– У тебя какие-то проблемы, Володенька? – участливо спросил Седович.

– Володенька? – удивился молодой человек. – Я – Валера!

– Ох, извини, – смешался комсомольский вожак, – конечно же, Валерочка.

– А почему ты меня вдруг назвал Володей? – нахмурился артист.

Наваждение, настигшее его год назад в полутемном фойе ДК, кажется, повторялось.

– Просто оговорился.

– И все-таки? – настаивал визитер.

– Не знаю… – потер лоб Седович. – Почему-то ты мне вдруг своего соседа, вашего факультетского секретаря напомнил… Похож показался… Не бери в голову…

И впрямь, какое-то странное видение вдруг настигло комиссара, едва Беклемишев заявил, что он не будет больше выступать. Ему вдруг почудилось, что напротив сидит не Валерка, а Володька Дроздецкий. Потом все исчезло.

Пытаясь забыть странный глюк, он участливо обратился к артисту:

– Так почему ты не хочешь больше выступать?

– У меня полно хвостов, а впереди – госы и диплом.

– Решим вопрос, – вздохнул Седович и что-то чиркнул в перекидном календаре.

…И вот ведь удивительное дело: кажется, решил. Потому что когда Валерка появлялся на кафедрах на пересдачу, его встречали чрезвычайно участливо, порой даже чаем угощали – а потом, после детских вопросов, или вовсе без оных, штамповали в зачетке «хорошо» и даже «отлично». И дипломный проект ему дали – не бей лежачего. Прочие товарищи, включая Володьку, по десять листов двадцать второго формата рисовали: парогенератор в разрезе, опоры линии электропередачи и прочую лабуду. А артисту, певцу Малой земли, достаточно было начертить пару формул и несколько несложных графиков.

Ближе к декабрю начала работать комиссия по распределению. Благодаря беспроводному телеграфу стало известно: на курс дают два места в аспирантуре. Кому достанется одно, было заранее известно и никем не оспаривалось: у бакинца Кямрана Раджабли четыре научных работы и даже одно изобретение, Ленинская стипендия – и вообще он национальный кадр.

Кто станет вторым аспирантом, в точности не было известно, но общественное мнение склонялось к тому, что дадут его, конечно, Володьке Дроздецкому. Командир «Хакасии» и «Дрездена», секретарь факультетского комитета ВЛКСМ. Кто еще, спрашивается, будет в комсомоле работать, если такими кадрами станут разбрасываться?

Валерка честно обрисовал диспозицию Л ил е. Ему было важно знать ее мнение. И еще, в глубине души хотелось, чтобы она сказала:

– Ну, и черт с ней, с аспирантурой. Я поеду за тобой куда угодно, хоть в твой Горький!..

Они лежали на расстеленном диване в ее комнатухе в Армянском. Сквозь незашторенные окна было видно, как падают крупные хлопья снега и молочно-белым сияет люминесцентная вывеска «МОЛОКО». Первое «О» в ней перегорело, а «Л» вздрагивало, то загоралось, то гасло.

Оба курили, на минувших гастролях они пристрастились к сигаретам, и пепельница стояла на голом Валеркином животе.

– Я думаю, тебе стоит опять сходить к Седовичу, – нахмурясь, осторожно сказала Лиля. – И еще – к твоему Олъгерду.

– И – что?

– И – описать ситуацию. И – попросить. И пообещать, что ты будешь и дальше выдавать не менее, а гораздо более идеологически выверенные спектакли. Ты слишком много для них сделал, чтобы они тебе отказали.

Валерка невинно округлил глаза:

– А что я для них такого сделал?

– Как?! Ты что, прикидываешься?! Да они оба на тебе и твоей постановке карьеру построили! Столько дивидендов политических заработали! Продвинулись, выдвинулись и живут припеваючи!..

– Ох, не хочется мне у них ничего просить!

– Иди! Надо идти!

– Я лучше в Нижний поеду, к маме.

– Да? Но имей в виду – меня ты там не увидишь. Ни за какие коврижки!..

И тогда он надулся, оттопырил нижнюю губу и хмуро произнес:

– Что ж, значит, такова судьба.

А затем поставил пепельницу на пол, затушил в ней бычок, вскочил с кровати и принялся одеваться.

Лиля не стала останавливать его. Она завернулась в одеяло и повернулась к Валерке спиной.

Молодой человек оделся и глухо проговорил:

– Я ухожу.

Она не ответила и даже не пошевелилась. А он не задержался – ушел, идиот, и даже дверью хлопнул на прощание.

Пару лет назад

И этого дурака – еще не лысеющего, не морщинистого, озорного и веселого – она тогда любила!..

Со своей позиции в режиссерской рубке Лиля наблюдала за тем, сможет ли ее давний любовник выиграть миллион.

Миллион – только звучит эффектно. Миллион рублей – меньше сорока тысяч долларов по нынешнему курсу, да минус налоги, получается всего-то тридцатка. Лиля столько зарабатывает за два месяца.

И все равно: победителя окружает невидимая, но мощная аура. Она словно приподнимает его над землей. Выигравший расправляет плечи и начинает ходить гоголем, смотреть соколом. Мужчина-победитель излучает мощный поток феромонов. Все его любят, и все хотят быть рядом с ним или хотя бы прикоснуться к нему. Лиля видывала такое в казино-а ведь там ставки, как ни крути, ниже, чем в «Миллионере». У везунчика все получается, и новые деньги липнут к его деньгам, он летит на гребне волны, и жизнь его налаживается… Именно поэтому давняя возлюбленная хотела, чтобы Валерка сегодня выиграл.

К тому же главный приз за все время существования программы не брал еще никто. И с точки зрения зрительского интереса к игре нельзя не признать, что Валерка в качестве выигравшего – кандидатура чрезвычайно удачная. Ему будут симпатизировать многие. Это не какой-нибудь удачник-бизнесмен, завзятый эрудит, или молодой да ранний записной знаток. Валерка по всем статьям подпадает под ролевую модель Золушки: неудачник по жизни вдруг, на глазах миллионов, срывает миллионный банк. Правда, жаль, что москвич – для зрительской любви лучше бы он был из провинции или хотя бы из Питера. Однако все равно – после такой победы рейтинг программы должен резко подскочить. А все потому, что зрители смогут идентифицировать себя с Беклемишевым и благодаря его победе почувствуют надежду: и у нас, мол, несмотря ни на что, жизнь может наладиться. И все будет хорошо.

Лиля даже боролась с искушением: перевести программу, задающую игроку вопросы, с красного режима в щадящий зеленый – или хотя бы в нейтральный белый. Но нет, не надо этого делать. Победа должна достаться игроку в суровой борьбе. Если он, конечно, ее достоин.

– Итак, вопрос на миллион, – начал на площадке Мальков. – И вам, Валерий, и всем зрителям советую затаить дыхание…

1981 год: Москва, Кремль

В конце декабря восьмидесятого в общагу к Валерке явились двое: собственной персоной Олъгерд Олъгердыч и Седович. Юноша по своему обыкновению лежал на койке и читал – на этот раз «Мартовские иды» Торнтона Уайлдера.

– Что-нибудь случилось? – спросил он хмуро.

Несмотря на то, что он расквитался с хвостами, сдал госы (в том числе на военной кафедре), принял присягу и получил звание лейтенанта, чувствовал он себя погано. Лилька не появлялась уже две недели. И он ей не звонил – проявлял, дурак, идиотскую гордость. А ведь и вправду, думал он, заканчивается вуз, Москва, беззаботное студенчество. Впереди жизнь, и неизвестно, каким боком она повернется, какая карта ему выпадет. «Попрошусь в армию, – решил для себя Валерка. – Там зарплата двести тридцать (а не сто двадцать), да к тому же думать ни о чем не надо. Езжай, куда пошлют, и делай, что скажут».

– Ты хвосты-то сдал? – улыбнулся в ответ Седович.

– Спихнул.

– Все?

– До копейки.

– Что ж, я рад, – Седович со значением погладил свои усы, словно напоминая свою роль в Валеркиных учебных успехах. – А теперь давай собирай на послезавтра всю свою команду.

– Угу, – поддакнул Олъгердыч, – сбор труппы в большом зале ДК в восемнадцать ноль-ноль.

– Зачем?

– Там узнаете, – загадочно проговорил директор ДК.

Приоткрою небольшую тайну, – сказал пламенный комсомольский вожак. – Вас придут смотреть большие люди. Очень большие. Из горкома партии. И даже, возможно, из ЦК комсомола. И – большого ЦК. Так что – ты уж не подведи. Собирай ребят и забабахайте этим бонзам лучший спектакль сезона!

В душе Валерки вдруг шевельнулось радостное чувство. Нет, не потому что он соскучился по сцене – глаза б его не видели эти опостылевшие за лето «Военные истории». Нет, он обрадовался, потому что появился повод позвонить и увидеться с Лилей. Оказывается, он мечтал о встрече с ней и не хотел ее терять. И вспыхнула надежда: вдруг снова все будет, как прежде?

– Вам, конечно, надо предварительно порепетировать, – подмигнул Валерке Седович, – и прикупить что-нибудь из декораций и реквизита, поэтому вот…

Он протянул юноше почтовый конверт без марки. Валерка открыл его. Там лежали синие четвертные купюры – да много, штук, наверно, десять.

– Деньги неподотчетные, – сделал отстраняющий жест Седович, – можешь тратить, как считаешь нужным.

Валерка рассеянно сунул деньги в задний карман треников. Он только и думал: «Сейчас они уйдут, и я отправлюсь на вахту и позвоню Лиле…»

***

Лиля приехала в назначенный день к назначенному часу. Она держалась холодно – словно между ней и Валеркой никогда ничего не было.

Они прорепетировали, а потом отыграли спектакль – в пустом зале, в присутствии лишь семи важных персон.

Деятели потом пришли за кулисы и со значением жали агитбригадовцам руки. Скупо хвалили артистов.

А когда комиссия отправилась восвояси, Валерка подошел к своей бывшей девушке и тихо сказал: «Я провожу тебя».

Лиля покачала головой:

– Не надо.

– Почему?

– Ты знаешь, почему.

– Значит, между нами все кончено? Она дернула плечами.

– У тебя еще есть шанс.

И спешно, словно он хотел задержать ее, надела дубленку, обмоталась шарфом – и была такова.

А после Нового года стали ходить слухи… Валерка им не верил, но вскоре они оформились в полуофициальное сообщение, которое сделал Седович: агитбригаде в феврале предстоит ответственнейшее выступление. Не где-нибудь, а в Кремлевском Дворце съездов. На самом важном концерте года – для делегатов и гостей двадцать шестого съезда КПСС. Перед Брежневым и всем Политбюро – а также пятью с половиной тысячами членов ЦК, ударников, передовых колхозников, деятелей науки, литературы и искусства, и коммунистических делегаций со всех концов планеты.

Никто и знать тогда не знал, что для Брежнева и большинства его престарелых сотоварищей по Политбюро это будет последний съезд в их жизни – да и, в сущности, последний подлинный коммунистический форум: с долгими и продолжительными, переходящими в овацию, здравицами и возгласами: «Родной коммунистической партии – слава!» Следующий, двадцать седьмой, съезд пройдет уже без Брежнева и Устинова, Черненко и Андропова, с молодым, лихим генсеком Горбачевым, с ощутимо витающими под сводами Дворца ветерками свободы – а больше никаких партийных съездов уже не случится…

Но в восемьдесят первом… Тогда приглашение в Кремль, да еще по такому важному случаю, равнялось едва ли не правительственной награде. Разумеется, агитбригадовцы из МЭТИ должны были играть на форуме не весь свой спектакль, а самую важную (по мнению партийной комиссии) часть: тот самый кусочек, что вписал Валерка в последний момент. А именно – отрывки из «Малой земли». Престарелому генсеку будет приятно, когда со сцены прозвучит напоминание о его горячей фронтовой молодости.

Валерка, разумеется, поделился новостью со своим соседом Володькой, и тот глубокомысленно сказал, точь-в-точь, как Лиля:

– Это твой шанс. Артист насупил брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Я тебе в этот раз ничего подсказывать не буду – но ты подумай, подумай. Я, знаешь ли, считаю, что это – твоя главная возможность в жизни.

А за два дня до концерта – уже прошла ночная репетиция во Дворце съездов вместе с Зыкиной, Кобзоном, Хазановым и Ротару (Лиля по-прежнему держалась с Валеркой отчужденно) – молодой человек, наконец, решился.

Он явился в кабинет к Седовичу и, преодолевая отвращение к самому себе, не присаживаясь, заявил:

– Я на концерте в КДС выступать не буду.

И снова – странное дело, непонятное дело! – I Седовичу почудилось, что перед его столом стоит не артист Валерка, а Володька Дроздецкий – большелобый, упорный факультетский секретарь.

– Подожди-подожди, – чтобы скрыть смущение, комсомольский вожак потер лицо. – Присядь, пожалуйста.

Визитер опустился на стул. Седович снова глянул на него: то был, несомненно, артист Беклемишев. Он почувствовал легкую тошноту. Чертовщина, что происходит?

Комсомольский лидер озвучил свой вопрос:

– Что происходит, Валерочка?

«Конечно, конечно же, это Валерий Беклемишев – и никто другой».

– У меня сложные личные обстоятельства… – ответил артист, а потом бухнул: – Короче говоря, мне нужно распределение в Москву – на кафедру.

Седович шумно выдохнул.

– Пуфф! Что ж ты раньше-то молчал?..

Он почувствовал, как, в прямом и переносном смысле, под ним рушится его кресло. И, так как гость молчал, продолжил:

– Не знаю, что и делать… Может, поговорим после концерта? Я обещаю тебе, сделаю все что смогу.

– Нет, – упрямо мотнул головой агитбригадовец, – не будет распределения – и концерта не будет.

И снова: тот же странный сон – это не Валерка говорит, а Володя!

Седович моргнул – вернулось прежнее изображение: в самом деле, Валерка.

– Но ты же понимаешь, – растерянно проговорил Седович, – если вы подведете нас, да еще на таком высоком уровне, будет страшный скандал.

– Понимаю. И поэтому прошу тебя.

– Да-а, нуты выдал пенку… Что ж. Я постараюсь решить твою проблему. А ты обещай, в свою очередь, не выкручивать нам руки.

– Что ж, буду ждать, – бросил Валерка, и, презирая самого себя, вышел из кабинета.

А назавтра, за день до концерта, Седович явился спозаранку к нему в общежитие. Володька уже умотал из общаги на консультацию по диплому.

– Пляши, артист, пляши! – провозгласил комсомольский лидер на всю комнату своим зычным голосом. – Ты не представляешь, чего мне это стоило! До каких я сфер добрался! С какими людьми о тебе балакал!

– Что, разрешили? – улыбнулся еще нежащийся в кровати Валерка.

– Да! Да! Ты идешь в аспирантуру! Правда, пришлось потеснить твоего друга и соседа. Место Володьки отдали тебе… Придется, кстати, тебе самому с ним объясняться… Но что делать!.. Ты нам сейчас важнее… Тебя оставляют на кафедре… Только если через три, максимум четыре года ты не защитишься – я лично приду и плюну тебе в глаза. Помни: я за тебя ручался!..

– Ура! – заорал Валерка, выпрыгнул из-под одеяла и прошелся по комнате на манер лезгинки.

***

Лиля впоследствии часто спрашивала себя: а что сделалось нынче с теми людьми, кто имел власть и силу при прежнем, советском режиме? Куда делись всевластные социалистические персонажи? Продавщицы пива с золотыми зубами? Директора магазинов? Товароведы?.. Наверно, торгаши благополучно отправились на пенсию и стали жить-поживать, стричь лужайки, проедать наворованное… А вот что сталось с бесчисленными инструкторами райкомов, обкомов и ЦК? Секретарями парткомов? Спецами по идеологической работе?.. Одно время Л идя даже расспрашивала мужа и знакомых, внимательно просматривала газеты в поисках ответа на этот вопрос. И за несколько лет наблюдений сделала вывод: те, кто при прошлой власти достиг чего-то своим умом, хитростью и трудом, и нынче не потерялись.

Однажды она увидела по столичному каналу интервью Седовича (явную «джинсу») – того представили генеральным директором корпорации «Белый парус»… Новое руководство, прихватизировавшее ДК МЭТИ и устроившее в нем развлекательный комплекс, не забыло Олъгерд Олъгердыча. Его (даром, должность у него была почти юмористическая) назначили не директором, но заместителем оного по культурной части. И если раньше он договаривался о выступлении в своих пенатах Арсения Тарковского и Беллы Ахмадулиной, то теперь приглашал в казино петь группы «Корни» и «Сливки». А Боря Барсинский, еще один питомец МЭТИ и бывший комсомольский функционер, стал настоящим олигархом: дома, яхты, футбольные клубы… Да и Володька Дроздецкий в грязь лицом не ударил… Значит, сделала для себя вывод Лиля, не в общественно-политической формации дело. Свою судьбу определяет сама личность. А какое тысячелетие на дворе, – махровый капитализм, реальный социализм – значения не имеет. И раз тот же Валерка не смог пробиться в люди в новых условиях – он бы и при старом режиме сдулся…

Но тогда, в феврале 81-го… Никто ничего не знал о том, что случится и кому какая судьба уготована…

В день концерта в Кремле Валерка появился на ее пороге весь сияющий, с букетом заснеженных роз (наверно, на Центральный рынок за ними мотался, дурачок).

Бархатисто изрек: «Дорогая! Поздравь меня! Меня распределяют в аспирантуру!..»

А потом, вечером, – огромная пасть пятитысячного зала и страшное волнение, и толкущиеся за сценой народные артисты – люди, известные каждому в лицо… Выход, первая Валеркина реплика на сцене: «На войне я дневников не вел…» – и мгновенно вскипевшие аплодисменты, перерастающие в овацию, в повсеместное не режиссированное вставание… Столь хорошо не принимали никого – ни Лещенко, ни Кобзона, ни Ротару… Самой долгой овации Кремлевского дворца удостоились не народные артисты Союза ССР, а не известная никому самодеятельная труппа студентиков-электротехников… Скрипнул зубами в артистической народный артист Лановой… Завистники сколь угодно могли говорить, что не артистические таланты определили достижение «мэтишников», а удачный выбор темы, конъюнктурный драматургический материал… Однако средства, коими достигнута победа, – дело десятое… Главное – успех, поняла тогда Лиля, а уж какой ценой ты его добился, никого не волнует…

И ночью после шампанского, литрами выпитого в артистическом буфете Кремлевского дворца, Валера с Лилей вышли, держась за руки, из Кутафьей башни… А потом мимо Александровского сада, по тихой улице 25-го Октября, вывернули на площадь Дзержинского… Затем по улице Богдана Хмельницкого – домой к Лиле, в Армянский переулок… Они оба чувствовали себя тогда победителями…

Пару лет назад

Ответа на «миллионный» вопрос Валерка не знал.

Его ехидненьким голосом озвучил конферансье Мальков: «Где в человеческом теле находится, по медицинской терминологии, «мандибула»?» И зачитал варианты ответов: «А – в руках; В – в голове; С – в туловище; D – в ногах».

Валера даже не понимал, о чем идет речь. Что еще, блин, за мандибула!..

Подсказки у Беклемишева кончились.

На Малькова, на то, что он хотя бы намекнет, даст наводку – надежды никакой не было. Не станет ведущий помогать, когда на кону стоит миллион. Вон сидит он себе напротив, хитренько улыбается, выжидательно смотрит… Если б речь шла о тысяче, он бы, может, и помог… Но не сейчас… Одна надежда на себя – и на свою удачливость… Может, нынче Валерке, наконец, повезет?.. Или – опять отказаться от борьбы? Взять несгораемую сумму и отправиться восвояси?..

«Ну, давай думай скорей… На тебя все смотрят – и Мальков, и, откуда-нибудь, Лиля, и Женечка из зала, и сотни других зрителей, и десяток телекамер… Даже прибежали редакторы, гримерши, буфетчицы, прочий обслуживающий персонал… Не каждый день люди миллион выигрывают… Или – проигрывают…»

Мальков вопросил:

– Итак? Ваш ответ?

«Как говорил Володька? Когда тебе трудно и ты не можешь принять решение – отвлекись от всего на свете. Абстрагируйся. Закрой глаза и спроси свою интуицию. Ну, давай, парень!»

Так подхлестывал себя Валерка. Так уговаривал.

Напряженное ожидание сгустилось на площадке, в зале, у режиссерского пульта.

И тут Валера спокойно проговорил:

– Ответ «Бэ».

Мальков поднял бровь.

– Вы уверены? Не «А», не «Цэ», не «Дэ»? Именно «Бэ»?

Он играл с противником словно кошка с мышкой. У него на руках имелись все козыри. Ведущему нечего было волноваться. Даже если б он играл на свои. Для него тридцать тысяч долларов были, конечно, изрядной суммой, но далеко не критичной. Мальков ежемесячно, в основном чесом по провинции и заказным конферансом, зарабатывал раза в три-четыре больше, чем стояло сейчас на кону.

– Да. Я уверен в ответе, – спокойно отвечал игрок.

– Могу я спросить, почему?

– Не знаю, – открыто улыбнулся Валерка. – Это как в старом анекдоте. «Я ответ не знаю, но нутром, Петька, чую: пол-литра будет».

Симпатии публики были целиком на стороне игрока. Это ощущал и он сам, и четверо руководителей программы в режиссерской будке.

«Только бы он выиграл!» – скрестила пальцы Лиля. Она знала правильный ответ. Еще бы ей, бывшей студентке-медичке, не знать! И она с трудом подавляла искушение вмешаться в игру, помочь Валерке. Она могла бы скомандовать «в ухо» конферансье, чтобы тот не тянул резину, перестал сбивать игрока, но не стала делать этого. Игра есть игра. Для рейтинга сейчас как раз полезней нагнетать напряжение.

Мальков тонко улыбнулся.

– Значит, и вы, как Василий Иванович из анекдота, нутром чуете: ответ «Бэ». Мандибула находится, считают медики (и вы вслед за ними), в голове.

– Да.

Ведущий иронично ухмыльнулся.

А что это такое – мандибула [13], вы нам объясните?

– Представления не имею.

– Значит, вы не знаете, что это, но полагаете, что находится это у нас с вами в голове?

– Именно так.

Валерка улыбнулся. Он замечательно держался для игры со ставкой в миллион.

– А могу я узнать, как вы рассуждали?

– Не можете, – самоиронично усмехнулся игрок. – Потому что я не рассуждал.

– Вот как?

– Еще раз повторяю: я ответа на вопрос не знаю. И анатомию я в жизни не учил. Я просто чувствую – и все.

– Да, интуиция великая вещь. А что, если она вас подводит?

– Тогда я уйду домой со своей несгораемой суммой.

– Но вы можете отказаться отвечать. И уйти с пятьюстами тысячами. Подумайте: полмиллиона рублей – хорошие деньги. И уж, во всяком случае, гораздо большие, чем сто двадцать восемь тысяч.

– Дорогой Кирилл, – хмыкнул Валерка, – я ценю вашу заботу обо мне. Однако я все-таки отвечу. И отвечу так, как считаю нужным. Ответ «Бэ».

Нинель Дмитриевна недрогнувшим голосом передала команду в наушник Малькову:

– Кончай его мурыжить.

– Ну, хорошо, – послушно откликнулся ведущий, – ваш ответ принимается.

На экране мониторов замигал выбранный игроком вариант под плашкой «В».

Мальков проговорил прямо в камеру:

– А правильный он или нет, и сможет ли Валерий выиграть один миллион рублей, мы узнаем всего через несколько минут, после рекламы. Не переключайтесь!..

Ощутимый вздох облегчения раздался в режиссерской рубке. Игра, в которой выигрывают солидные суммы, имеет – особенно если ее предварительно раскрутить – больший рейтинг, чем рядовая программа. Благодаря лимону на кону рейтинг может даже вырасти на пару-тройку процентов. А если учесть, что рост всего на один процент означает, что цена рекламы в передаче вырастет на три тысячи долларов за одну минуту – суммарно это сулит увеличение доходов продюсерской компании на пятьдесят, а то и на сотню тысяч долларов.

Лиля поднесла к губам свою рацию и тихо скомандовала:

– Пиротехники, готовьте фейерверк.

Наши дни

Девушка – тяжелоатлет из ФСБ вперилась Лиле прямо в зрачки. Как там ее зовут – кажется, Варя? Деваха и впрямь выглядит как настоящая Варвара-краса, длинная коса. Ей бы с коромыслом по воду ходить, а не людей допрашивать. Но взгляд у молодицы совсем не характерный для деревенской красотки – а жесткий, тяжелый…

– И именно тогда, после съемок передачи, вы возобновили с Валерием Беклемишевым свою интимную связь?

– Господи, а вам-то что? – возмутилась Лиля. – Это вам знать зачем?

Второй «фээсбэшник», исполняющий роль доброго следователя, словно извиняясь, кашлянул.

Его фамилия, кажется, Петренко. Подполковник Петренко – звучит юмористически, словно он – нерассуждающий солдафон. Но похож подполковник отнюдь не на разлапистого мента, а, скорее, на князя Болконского: тонкие черты лица, умные проницательные глаза.

– Извините за бестактный вопрос, дорогая Лилия Станиславовна, но дело, с коим мы столкнулись, как вы сами видите, до чрезвычайности запутанное. И нам очень важно знать все. Понимаете, все. Разговор, который мы с вами ведем, не выйдет за эти стены. Я вам обещаю. Даю слово офицера. Прошу вас, ответьте на вопрос.

Глядя в сторону, Лиля глухо проговорила:

– Нет, не тогда.

***

…А в тот миг, когда Валерка все-таки выиграл свой миллион, зал разразился аплодисментами и криками «браво!». Победитель бессильно откинулся в кресле и закрыл лицо руками. Пиротехники запалили фейерверк. К потолку взметнулись огненные струи. Перекрикивая шум зала, конферансье проорал:

– Впервые в нашей игре был разыгран миллион! И его обладателем стал Валерий Беклемишев из Москвы! Мои вам поздравления!

Он протянул игроку руку – тот отнял ладони от лица. В его глазах блистали слезы радости.

– Спасибо, – срывающимся голосом сказал Валерка, – спасибо вам. Спасибо всем!

А потом прокричал, подняв голову к потолку, к софитам – эту реплику, к сожалению, пришлось при монтаже вырезать:

– Лилька, я люблю тебя!

Потом победителя поздравляли за сценой – другие игроки, редакторы, гримерши. Подбежала и страшно счастливая, гордая Женька. Прыгала вокруг, целовала, кричала: «Поздравляю, папка!.. Поздравляю!..»

Лиля к победителю не спустилась – начиналась всего-то вторая передача в цикле, и дел у нее было невпроворот.

…Потом Валерка несколько раз звонил ей. Предлагал встретиться. Однако Лиле все время что-то мешало. Сначала – съемки. Потом – монтаж. А сразу после того, как покончили с работой, она уехала во Францию – впервые за последние пять лет они путешествовали вместе с мужем. Володька изо всех сил пытался реанимировать их отношения, но у него это, признаться, плохо получалось. Слишком уж он привык всеми командовать и все держать под контролем, а Лиля ужасно не любила, когда ею помыкают. Ей с лихвой хватило тех пяти лет на рубеже девяностых, когда супруг уже выбился в люди и у него в кармане зашевелились деньги, а она еще была никто, сначала скромная домохозяйка, а после ассистент режиссера на телевидении.

Потом началась подготовка к съемкам следующего цикла, время вроде бы появилось, но встречаться с Валерой отчего-то не хотелось, хотя он звонил ей с регулярностью неистового ухажера.

Но однажды, когда она выходила из телецентра, рядом с ней остановилась не новая, однако щегольская «Тойота камри». Затененное стекло поползло вниз. С водительского кресла Лиле ухмылялся довольный Валерка:

– Садитесь, девушка, я вас подвезу.

– Спасибо, у меня своя машина.

– Но если я буду за рулем, ты спокойно можешь выпить. Ты ведь обещала со мной выпить.

Она покачала головой.

– Не сегодня.

Он выскочил из салона и распахнул перед ней пассажирскую дверцу.

– Именно сегодня.

– Почему же «именно»?

– Сегодня большой день. Не забыла? Мою игру показывают по телевизору.

– Ах, да.

Как раз в тот день произошли события, после которых ей чрезвычайно не хотелось возвращаться домой, в особняк. И в свою квартиру на Ордынке ехать не хотелось. И еще – мечталось досадить мужу. А какая оплеуха может быть самой болезненной для супруга? И к гадалке не ходи – то, что она встречается с другим. И не просто с посторонним мужчиной, а с бывшим его лучшим другом. А ведь муж узнает об этом. Теперь узнает наверняка.

Поколебавшись секунду, Лиля скользнула в распахнутую перед ней дверцу.

***

…– Что стало для вас побудительным мотивом для встречи с Беклемишевым? Что такого произошло в тот день? – перебила Лилю бой-баба, старший лейтенант с румянцем во всю щеку. – Вы узнали, что супруг, Владимир Дроздецкий, вам изменяет?

– Боже мой, девушка!.. – расхохоталась продюсер.

Несмотря на всю нахмуренность Варвары Кононовой, Лиля чувствовала свое над ней превосходство. Девушка, невзирая на свой жесткий взгляд, казалась совсем юной и даже наивной. Не то, что подполковник Петренко. Она не обманывалась по поводу всей его милоты. Что там говорить, он – крепкий орешек.

– О том, что мой супруг мне изменяет, я знала последние лет пятнадцать! Да этот тип ни одной юбки не пропускал!

– Значит, у вас с ним был открытый брак?

– С чего вы взяли?

Девушка Варвара даже слегка смутилась – качество, не характерное для «фээсбэшника».

– Ну, у вас ведь тоже имелись связи на стороне…

– А, – презрительно усмехнулась Лиля, – значит, вы собирали обо мне сплетни… Ну, это на вашей совести…

– Что же конкретно произошло в тот день между вами и вашим мужем? – неожиданно встрял Петренко.

– Я узнала, что он следит за мной. Идиот! Он нанял частного сыщика.

***

«Ну, раз так, дорогой Володечка… – решила тогда Лиля. – Ты хочешь знать наверняка, с кем я встречаюсь? Что ж, можешь посмотреть. Я встречаюсь с твоим заклятым другом. С человеком, которого ты давно списал со счетов. И которого я вытащила из грязи».

– Откуда у тебя такая красотка-машина? – спросила Лиля, усевшись на пассажирское сиденье «камри» рядом с Валеркой.

– Купил. Я же теперь миллионер.

Валерка к тому же приоделся. Льняной костюмчик, модная рубашечка, щегольские туфли. Не дизайнерские вещи, конечно, но крепкое прет-а-порте.

– Тебе же миллион еще не выплатили. Должны через месяц после эфира перечислить, разве нет?

– Мне добрые люди поверили в кредит под твой миллион.

– Красиво живешь.

– Да. Могу себе позволить на старости лет.

Они поехали в бар, где любила бывать Лиля: ничего особенного, но хорошие коктейли, прикольный бармен, простенько и со вкусом.

В заведении Лиля попросила включить «Три шага до миллиона». Бармен без особой охоты, но пошел навстречу постоянной клиентке и переключился со спортивного канала.

После второй «Маргариты» началась передача. Валерка, сидя с Лилей рядом, держался совершенно иначе, чем при их предыдущих встречах – с небрежным достоинством. «Это поразительно, – думала Лиля, – насколько успех и деньги меняют мужчин. Просто – два разных человека».

Посетители, поглядывая на экран, потихоньку начинали узнавать Валерку. Перешептывались. После шести правильных ответов девушки и дамы стали бросать на него томные взгляды, а мужчины посматривали на Лилиного спутника ревниво. Это странным образом резко повысило его ценность в ее глазах.

Он сидел подбоченясь и усмехался. Впрочем, с Л идей он вел себя исключительно галантно. Не сводил с нее влюбленных глаз. А она – впервые в жизни после студенческих времен! – купалась не в своей собственной славе – крепкого профессионала, лучшего продюсера игровых программ на российском ТВ – а в успехе, отраженном от своего спутника-мужчины.

В конце передачи к их столику подошла девочка лет десяти, ужинавшая с родителями, и попросила у Валерки автограф. Пропищала:

– Скажите, пожалуйста, а вы выиграете миллион?

– Деточка, смотри следующую программу, – улыбнулся герой дня. – Ровно через неделю в это же время.

Мама девчушки, довольно хорошенькая, ласково смотрела на свою кроху через весь зал. На нее – и на Валеру тоже…

***

– …Значит, вы, Лилия Станиславовна, – спросила мощная Варвара Кононова, – устроили для Беклемишева дальнейшую его карьеру?

– Я?! – усмехнулась Лиля. – Да что вы!.. Я даже пальцем о палец ради этого не ударила.

– Каким же образом он попал на широкий экран? – осведомился подполковник.

– Я знаю эту историю только в Валеркиной трактовке. Он потом рассказывал ее мне – с большим юмором, в лицах…

***

…Федор Ильич Корчмарь являлся режиссером старой, еще советской школы. Ему удалось удачно вписаться в новые времена. Он даже получил в девяносто первом году, когда Россия была на Западе в страшной моде, Золотую пальмовую ветвь в Каннах. Этой ветвью он постоянно козырял – по поводу и без. К тому же режиссер все время вращался в сферах, он умел дружить, давить и благодарить, поэтому ему давали деньги на новые и новые фильмы. Вот и сейчас у него запускалась новая лента, которую он предполагал снять в стилистике документального кино – потому играть в ней должны были неизвестные артисты, а также вовсе непрофессионалы.

В тот вечер, ожидая у себя дома юную актрисульку – травести, второкурсницу «Щуки», утвержденную им на главную женскую роль, Корчмарь коротал время со стаканом джина-тоника на диване перед громадным плоским экраном. Щелкал пультом, перепрыгивал с программы на программу, и вдруг задержался, завис…

Спустя пять минут он уже набирал номер своей ассистентши по актерам на новом фильме. Корчмарь был, надо отметить, маленьким, толстым волосатым человечком, диктатором и страшным матерщинником.

– Ты что, спишь?! – прокричал он в трубку, когда установилось соединение.

– Нет, а что? – испугалась ассистентка.

– Пока ты там спишь, хребет твою пополам, я нашел человека на главную роль!

– Да? Кого?

– А ну включай телик!

– Включила. Какую программу?

– Первую, пилят худой, первую!

– Там идет «Миллионер».

– Вот именно!

– Вы, что, хотите Малькова взять? – испугалась ассистентша.

– Какого Малькова?! Какого, блин перегорелый, Малькова! Лучше смотри!

Ассистентша по-прежнему его не понимала. В трубке повисла опасливая пауза. Главному режиссеру перечить – себе дороже, это члены его съемочной группы усваивали с первого дня подготовительного периода и навсегда. Но все знали: Корчмарь хоть и ругался, и через каждые пятнадцать минут грозился уволить, но был, в сущности, безобидным человеком. Если, конечно, киногруппа выполняла каждую его прихоть, даже самую безумную.

– Ну?! – прорычал он в трубку. – Поняла?!

– Н-нет…

– Мужика этого, который напротив Малькова сидит, видишь? Того, что на вопросики отвечает?!.

– Н-ну…

– Вот чтоб завтра этот хрен с горы был у меня на «Мосфильме» на пробах! Поняла, ослица?!

– Но это же непрофессионал… – пискнула ассистентша.

Девушка работала с Корчмарем впервые, только начался подготовительный период, и поэтому она осмеливалась робко возражать диктатору.

– Вот именно!!! – заорал Корчмарь. – Вот именно, попа ты с ушами! Непрофессионал – это как раз то, что мне нужно! Чтобы сегодня же нашла его и привела ко мне! Завтра же чтоб он был у меня! Поняла, коза…?!

Никаких больше объяснений и оправданий главный режиссер слушать не стал – бросил трубку.

***

– …А вечером того же дня – наверно, часа через три, как передача закончилась, эта ассистентша вышла на меня, – продолжала Лиля рассказывать Варе и Петренко. – Я сначала подумала, что это розыгрыш – тем более что Валерий в тот момент находился рядом со мной. Но нет, девушка клялась всеми святыми, что говорит чистую правду… И уже на следующий день Валерка взял отгул на своей автостоянке и отправился на «Мосфильм» – на видеопробы. И в тот же день самодур Корчмарь его утвердил – причем на главную роль. Как ни странно, генеральный продюсер картины согласился с его выбором. Вот так, безо всякой моей помощи, Валера попал в кино…

– А как складывались ваши с ним личные взаимоотношения? – гнула свое старший лейтенант Варвара Кононова.

***

В день первой передачи Валера подвез ее на своей «Тойоте» к дому.

Где-то далеко за ними остановилась машина, из которой вели за Лилей наблюдение сыщики, нанятые мужем. Она не знала, где они, однако чувствовала спиной их присутствие.

– Зайдешь? – спросила она Валерку. – Могу предложить тебе кофе. Но, учти, ничего, кроме кофе, не будет.

Он секунду поколебался. Потом помотал головой.

– Нет.

– Хозяин барин, – усмехнулась Лиля.

Она не привыкла, чтоб ее отвергали. Или, может, он такой дурак и принял ее слова, что будет «только кофе», за чистую монету?

Валера счел нужным пояснить свое решение:

– Я не хочу, чтобы опять все началось. Опять и снова, в какой уже раз…

И посмотрел на нее мученическим взглядом. Лиля небрежно чмокнула его в щеку и выскользнула из салона.

1981 год: Армянский переулок

…Ему та встреча живо напомнила февраль восемьдесят первого, и как они вышли под ручку из Кутафьей башни после концерта в Кремле и шагали, под мелкой снежной трухой, по темной, заснеженной столице. Валерке казалось: снова возвратились лучшие времена их любви. Они всю дорогу молчали или говорили о несущественном. А потом, возле Лилькиного подъезда – в магазине МОЛОКО уже не горело три буквы, и получалось ОКО – он спросил: «Я зайду?»

Она покачала головой:

– Не стоит, Валерыч.

– Почему?

И тут она бухнула – то, что должна была сказать ему давно, да все оттягивала:

– Я выхожу замуж.

Он побледнел. Видно было даже в мягком свете снега, в отдаленном люминесцентном освещении вывески молочного магазина.

– Я его знаю?

Она отвернулась и прикусила губу.

– Да.

– Кто? – глухо спросил он. А потом вдруг догадался. – Вовка?!

Она кивнула. В ее глазах блеснули злые слезы.

– Почему?! – вскричал Валерка. – Но почему?!

Схватил ее за плечи – за мягкую, чуть присыпанную снежком замшу дубленки, купленной в дрезденском стройотряде. Сжал, встряхнул. С искаженным лицом спросил:

– Боже, зачем?! Ну зачем ты это сделала?!

Она не ответила. Что она могла сказать своему бывшему любовнику? Что Володька совсем другой? Что в нем нет ни единого качества, присущего Валерке? Что он не артистичен, не блестящ, не остроумен? Но, зато он – предсказуемый, не пьющий, уверенный в себе и во всем, что делает. У него сильная воля и он нацелен на успех, на победу. И с ним, в отличие от Валерки, ей надежно и очень покойно. С ним она чувствует себя защищенной – от всех бед, обид и невзгод этого мира. А с Валеркой ей самой пришлось бы защищать – и себя, и его.

– Ты – настоящая проститутка, – прошипел Валерка. А потом вдруг выкрикнул: – Шлюха! – и ударил ее пятерней по щеке.

Она отшатнулась, а он круто развернулся и пошел со двора по свежевыпавшей снежной пороше.

Подумать только: то был последний раз, когда она видела Валерку – вплоть до случайной встречи двадцать с лишним лет спустя на окраинной столичной автостоянке…

***

…Разумеется, в ту февральскую ночь Валерка напился. Деньги были – не так давно им выплатили зарплату за то, что они якобы заработали в стройотряде в Хакасии, а фактически за летние гастроли. Умотал на такси в Домодедово – там, в аэропорту, был единственный на всю Москву ресторан, работавший ночью. К утру вернулся в общагу полуживой. Сосед Володька как чувствовал, что происходит с приятелем: не оказалось его в комнате, где-то прятался – а, может, был с Лилей…

А на следующий день, сумев-таки не нырнуть в запой, Валерка отправился к Седовичу, и, терзаемый похмельным раскаянием, заявил, что он ужасно сожалеет, что вымогал у пламенного комиссара распределение в столицу, раскаивается в том, что шантажировал его, и готов поехать на работу куда угодно – хоть в Магадан.

– А в аспирантуре пусть на моем месте эта сволочь учится, – добавил выпускник злобно.

Зная непростой артистический характер Валерки, Седович спросил осторожно:

– Ты Володю имеешь в виду?

– Его, его!.. – отвечал юноша с искаженным злостью лицом.

«Странно, я думал, вы друзья», – хотел было сказать Седович, но промолчал. Ему порядком надоел Валерка с его капризами и выходками, и он был только рад, что совсем скоро он с ним расстанется – навсегда. Свою роль студент-артист отыграл, и принес в личный политический багаж Седовича немало дивидендов – однако пришла пора ему уйти со сцены…

В тот раз Седовичу не чудился никакой Володька на месте Валерки…

А выпускник Беклемишев в тот же день собрал вещички и переехал из родной сто девятой к своим друзьям из ансамбля в шестьсот сорок пятую. А что он мог сделать еще? Драться с Володькой? Убить его? Убить себя?..

Драма неразделенной любви потому-то и бывает такой мучительной, что от тебя ничто не зависит. И ты, несмотря на все свои усилия и старания, не в состоянии ничего изменить…

***

– Значит, начиная с восемьдесят первого года, – мягко спросил Лилю подполковник Петренко, – и до встречи на стоянке пару лет назад вы ни разу больше не виделись с Валерием Беклемишевым?

– Нет, – покачала она головой.

– И ничего о нем не слышали?

– Нет.

– А случались ли, – вклинилась чекистка Варвара, – встречи между ним и вашим мужем?

– Нет. Во всяком случае, я ничего о них не знаю.

– А чем занимался Беклемишев все эти годы? Он вам не рассказывал?

– Отчего же? Бегло, схематично – но все-таки кое-что рассказал…

***

…Валерка позвонил ей на мобильный три дня спустя после их свидания в день первого эфира. Был радостно возбужден – Лиле даже показалось, что он снова выпивши. Стал рассказывать о поразительных переменах в своей жизни: пробах на «Мосфильме» и о том, что его утвердили на главную роль в картине самого Корчмаря:

– Представляешь, – говорил он в трубку, захлебываясь от возбуждения, – в сентябре мы едем в экспедицию, под Геленджик, съемки в основном на натуре, я уже подписал договор, мне будут платить по триста долларов за съемочный день…

Валерка с удовольствием сыпал новыми для себя словечками: «экспедиция», «натура», «съемочный день». Лиля не сказала, что ставка триста долларов в день – ничтожно мала, не захотела его расстраивать. А он попросил:

– Надо увидеться, отметить это дело, ведь только благодаря тебе и твоей программе меня заметили, я просто обязан проставиться…

И снова ее кольнуло болезненное чувство: а вдруг она поставила не на того? Вдруг ее неудачная, полуразбитая, а теперь практически не существующая семейная жизнь была бы иной, если бы она выбрала все-таки не Володьку – а Валерку? Ведь смотрите: стоило ей лишь чуть-чуть помочь ему – и вон он как вознесся!.. А если бы она всегда была с ним? Может, он достиг бы таких успехов и высот, на фоне которых померкли бы все достижения мужа?.. К тому же Валерка, в отличие от Володьки, кажется, по-настоящему любил ее… Но… Артист в России, даже гениальный, вряд ли может по заработкам даже приблизиться к средней руки купцу…

«И мы бы ютились с Валеркой в какой-нибудь двушке на окраине… Зато у нас, быть может, были бы дети… Хватит рефлексировать! – оборвала она себя. – Жизнь не имеет сослагательного наклонения!»

И для того чтобы поразить Валерку и поставить на место с его тремястами долларами за день, Лиля пригласила старого друга в свой особняк, на уик-энд.

– А твой супруг? – напрягся он.

– Не волнуйся, – усмехнулась она, – он в Европе, вернется только на будущей неделе.

Валерка явился вечером в пятницу – на той же машине, в том же костюмчике. Притащил бутылку «мартеля» и бутылку «бордо», арбуз, пирожные.

Лиля повела его осматривать дом и участок: «Моя спальня… А здесь – спальня Володи, а это тренажерный зал, здесь – сауна… Тут – Володькин кабинет, а здесь моя монтажная, я иногда работаю дома… Просмотровый зал, музыкальная комната, бильярдная…» Они вышли на тщательно выстриженный участок с высоченными соснами и фонарями, зажегшимися при их появлении. «Вот бассейн, можешь искупаться с дороги, а здесь домик для прислуги, там живут помощница по дому и садовник…»

– А где они? – нервно спросил Валерка.

– Не бойся, – расхохоталась она, – они нас не застукают, я их отпустила…

Разумеется, Лиля ничего не сказала о слежке, которую за ней установил супруг. Наверно, и сейчас их снимает длиннофокусным объективом детектив-папарацци: вон тот недостроенный дом – самая удобная позиция, весь ее участок как на ладони…

Валерка не казался подавленным величием ее владений. Небрежно спросил:

– Такой дом, наверно, миллион баксов стоит? Лиля ответила по-деловому:

– Сейчас, я думаю, миллиона полтора.

– Значит, твой супруг – олигарх?

– Нет, на олигарха он не тянет. Да и в политику не лезет, и никогда не лез.

– Стало быть, он простой миллионер?

– Что есть, то есть, – со вздохом ответствовала она. – Но и я, знаешь ли, человек не последний…

Но я тебя заболтала. Пойдем перекусим. А потом ты будешь жарить шашлык. Я помню, какой вкусный шашлык ты готовил – тогда, на майские, когда мы на байдарках ходили…

До шашлыка, впрочем, в тот вечер дело не дошло. Лиля накрыла «перекус» на веранде на открытом воздухе. Стоял теплый день конца лета. Мягкое вечернее освещение скрадывало невыгодные детали: моршинки, седину на его висках, синячки под глазами.

Для того чтобы расслабиться, Лиля усердно пила коньяк. Непьющему Валерке хватило двух бокалов шабли из ее винного погреба, чтобы стать раскованным. Он начал балагурить и смешить ее, фонтанировал шутками и анекдотами – совсем как во времена их молодости.

Скоро спустился вечер, сумрак расползся по саду, а со стороны Москва-реки приблизилась туча. Без предупреждения начался дождь, а потом загрохотало. Вскоре ливень припустил как из ведра, и молнии из тучи стали бить в поле неподалеку, с каждым новым ударом придвигаясь к коттеджному поселку – словно невидимый корректировщик направлял небесный огонь все ближе и ближе к людям.

– Пойдем купаться, – вздрогнув после очередного раската, сказала она.

– В дождь нельзя, – нахмурился Валерий. – Молнии любят бить в воду. Это я тебе как электротехник точно говорю.

– У меня бассейн под крышей – забыл?

– Я не захватил свой купальный костюм, миледи.

– В частных бассейнах купаются голыми, дурачок.

…Бассейн освещался мерными вспышками атмосферного электричества. Дождь непрерывно колотил по пластиковой крыше, укрывавшей искусственный водоем. От этого звука было совсем не страшно, а очень уютно.

Лиля скинула с себя одежду. В мертвенных всполохах молний, следующих один за другим, она выглядела совсем такой же, что и двадцать с лишним лет назад. Точеная фигурка, широкие бедра, торчащая грудь. Совсем как в то лето, когда они купались ночью вдвоем – в бухте Золотой Рог, в Енисее, в Цемесской бухте…

Она прыгнула и рыбкой неслышно вошла в воду. Валерий поспешно разделся и прыгнул вслед за ней…

И были давно забытые прикосновения – словно совсем новые – и ласки, и его мощное проникновение, на которое она отозвалась гораздо жарче, чем много лет назад…

Потом они завернулись в полотенца и неслись, словно дети, босиком под ливнем – по саду сквозь грохот и вспышки…

Под утро она спросила его о жене. Валерий нахмурился.

– Не хочу о ней говорить. Настоящая хабалка. Мы давно не живем вместе.

– Где ты ее нашел?

– Ты ее прекрасно знаешь.

– Да? Кто такая?

– Оля, помнишь? Та, что играла в «Бане» машинистку Ундертон.

– О, конечно, помню! Значит, она в конце концов добилась своего. Получила свой приз – тебя.

– Да, получила. После того, как ты меня бросила.

– А когда вы с ней поженились?

– Вскоре после вас. В апреле восемьдесят первого.

***

…Тогда, зимой восемьдесят первого, Оля словно почувствовала – а, может, и впрямь ощутила, что у Валерки с Лилей разладилось. Стала атаковать его со своими салатиками, пирожками, шанежками. Наезжала к нему в общагу со стряпней, взяла моду стирать ему и гладить – чем еще, кроме псевдоматеринской заботы, можно очаровать одинокого молодого холостяка, оторванного от дома? Но он держался и не давал ей никакого повода – пока была надежда вернуть Лилю. А потом, вскоре после концерта в Кремле, после той февральской ночи, Оля оказалась в его постели. С его стороны не было любви – одно влечение. И еще – дикое желание хоть чем-то досадить Лиле. А вскоре Ольга сказала: «Я беременна…»

Ее родители прописали зятя на своей столичной жилплощади, и даже купили молодым кооператив.

Родилась дочка.

Валера устроился на работу в Москве. Наладочная организация была хороша тем, что отправляла своих инженеров в командировки далеко и надолго: на три-четыре месяца на гидростанции на Волге, Ингури, Ангаре. Было много денег, и еще – возможность не видеть супругу, и жить вдали от дома по-студенчески разгульно. Правда, приходилось много работать, а также читать специальную литературу – наверстывать упущенное за годы учебы. О театре даже не вспоминалось…

А потом, когда начались в стране перемены и по программе «Взгляд» показали Артема Тарасова, заплатившего партийные взносы с миллиона рублей, Оля начала чудить. Ей хронически не хватало денег, и она устраивала Валерке за его жалкие инженерские триста рублей скандалы и бойкоты. Тем более что вскоре – время неслось вскачь – на деньги, что он зарабатывал в своей пусконаладке, нельзя было не только семью прокормить, но и в одиночку выжить.

И Валерка оставил инженерный труд и бросился зарабатывать – тем паче богатство тогда, в начале 90-х, казалось таким близким, реальным, для всех доступным – только руку протяни. Чем он только не занимался!.. Как коммивояжер колесил по стране, впаривая руководителям крупных заводов компьютерные программы… Организовал вырубку и последующую продажу новогодних елок… Торговал в Лужниках кроссовками… Строил дома для первых миллионеров… Продавал наклейки с прикольными автомобильными надписями…

Иногда удавалось разжиться деньгами, чтобы на время заткнуть супруге рот. Случалось, он уходил глубоко в минус, и тогда ее вопли становились нестерпимыми… И, наконец, ему надоело («Как же долго он терпел!» – подумала Лиля). Дочка выросла, Валерка определил ее в институт и ушел из семьи куда глаза глядят, оставив квартиру ненасытной супружнице.

Сам он наконец вернулся работать туда, откуда начинал: в пусконаладочную организацию. Самое интересное, что его коллеги – те, кто перетерпел и высидел там все лихие годы, никуда не дергаясь, теперь оказались в шоколаде – имели и акции, и работу, и долю в прибылях. Переключились только на проектирование электроснабжения для коттеджей богатеев… А Валерка опять пришел в контору как начинающий, с чистого листа, и получать стал немного – потому и дежурства на парковке, сутки через трое, не бросал… Копил для них отгулы и выходные…

За всей пролетевшей суматохой жизни был отодвинут и забыт театр, сцена, инсценировки… Актерство казалось таким далеким и невзаправдашним, словно и не было его вовсе…

«Но вот теперь!..» – с воодушевлением восклицал Валерка, и странновато было слышать в устах немолодого мужчины столь вдохновенное «вот теперь!»…

Под мерный стук дождя по подоконнику они заснули в громадной и уютной спальне ее особняка…

***

…Разговор с чекистами затянулся.

В собственный кабинет уже осторожно заглядывал зав. реанимационным отделением – но увидев фээсбэшников за работой, сделал всепонимающее лицо и скрылся за дверью. Много раз звонили телефоны, местный и городской, но офицеры не обращали на них внимания, даже ухом не вели.

– Почему вы хотели подставить Валерия Беклемишева? – вдруг резко спросила Варвара – длинная коса.

Лиля оторопела. Редко кому удавалось сбить ее с тона, вывести из равновесия. А тут двадцатипятилетней девчушке удалось.

– Я? Валеру? Подставить? – ошеломленно спросила Лиля.

– Вы знали, что за вами следят – по поручению вашего мужа. Значит, вы специально подставляли Валеру, чтобы его убил ваш муж, – безапелляционно заявила старший лейтенант Кононова.

– О чем вы говорите?! Я даже в мыслях такого не держала!

Лиля не заметила сама, как начала оправдываться.

– Тогда с какой целью вы стали встречаться с Валерием?

– Позвольте – это мое личное дело.

– Далеко не только ваше. Особенно, если учесть результаты этих ваших свиданий с Беклемишевым. Вы забыли, к чему привел ваш с ним роман? Беклемишев после мужского разговора с вашим супругом находится в тяжелейшем состоянии здесь, в больнице, а ваш благоверный и вовсе исчез…

– Варя, перестаньте, – поморщился подполковник Петренко.

Он, с самого начала допроса выбравший для себя маску доброго следователя, продолжал выдерживать свою роль. Петренко обратился, игнорируя Лилю, исключительно к тяжеловесной девушке с косой.

– Все равно, товарищ старший лейтенант, мы с вами никогда не сможем доказать наличие преступного умысла со стороны госпожи Велемирской. Да нам совсем и не нужно этого!.. Наша главная задача – разыскать супруга уважаемой Лилии Станиславовны. Вот зачем, дорогая Варя, мы здесь, и вот почему мы разговариваем сейчас с гражданкой Велемирской. Давайте не забывать об этом.

– А вы, – мягчайшим тоном обратился он к Лиле, – не могли бы подробнее рассказать нам о вашем муже? Чем он занимался, чем увлекался, с кем дружил? Где любил бывать, куда ездил чаще всего?

– Вы хотите, – презрительно усмехнулась она, – чтобы я помогла вам арестовать его?

Да что вы, дорогая Лилия Станиславовна, ни в коем случае! – сделал успокаивающий жест подполковник. – Мы просто хотим помочь вам найти его. Тем более что, согласитесь, он исчез при более чем странных обстоятельствах. А арестовать – за что? В действиях вашего супруга мы не усматриваем состава преступления. Я думаю, мы можем раскрыть вам небольшую тайну следствия… Так вот, судебный медик осмотрел раны Валерия Беклемишева. Он же успел осмотреть вашего мужа – до его исчезновения. Вывод эксперта однозначен: исходя из расположения входного – выходного отверстий, и ваш муж, и Валерий стреляли в себя сами!..

Лицо Лилии исказила страдальческая гримаса.

– Что ж они там – в русскую рулетку играли? – пробормотала она.

– Возможно, дорогая Лилия Станиславовна, все возможно… А вашего супруга мы даже за незаконное хранение оружия не можем привлечь – пистолет, из которого производились выстрелы, был зарегистрирован, на него имелось разрешение… Да и не хотим мы вашего супруга ни за что привлекать! Нам бы понять: почему и каким образом он исчез? И где находится в настоящий момент?.. И я очень надеюсь, что вы нам поможете в разрешении данной загадки. Итак?..

Петренко не сказал Лиле главного: по однозначному заключению врачей – всех, опрошенных сотрудниками комиссии, – Владимир Дроздецкий, исходя из характера и тяжести полученных им ран, не мог не только самостоятельно скрыться из больницы, но даже встать с кровати.

А самое удивительное и загадочное – одновременно с физическим исчезновением Дроздецкого пропали все материальные свидетельства существования этого гражданина. В результате негласного обыска в особняке, где проживали Дроздецкий и Велемирская, не удалось обнаружить ни единого документа, удостоверяющего личность пропавшего: ни паспорта, ни прав, ни воинского билета, дипломов и прочего. Это подтверждало картину спланированного бегства: муж Лили, желая начать жизнь с чистого листа, захватил все документы с собой. Но и здесь имелись несуразности: ведь ни в доме, ни в городской квартире не удалось отыскать ни единого документального доказательства жития Владимира Дроздецкого, ни клочка бумаги, написанного его рукой.

А самое главное и непонятное – его имя исчезло изо всех баз данных, по которым оно должно было проходить. Словно переписанной начисто оказалась форма о прописке в ДЭЗе. Лилия Станиславовна Велемирская в ней значилась, а Владимир Васильевич Дроздецкий – нет. Пропала его учетная карточка в райвоенкомате. Словно и не бывало истории болезни в поликлинике. Записи о том, что ему выдавались права – равно как о том, что ему принадлежат несколько машин – канули куда-то из архивов ГИБДД. Не значилось подобного товарища в картотеках телефонной сети, а также в числе пользователей мобильной связи…

По наводке комиссии налоговая полиция провела обыски в фирмах, принадлежащих беглецу. Однако, к огромному удивлению налоговиков, в них не удалось обнаружить ни единого документа, подписанного Дроздецким – ни в бумажном, ни в электронном виде. Странным образом исчезли все фотографии, на которых был запечатлен законный супруг Лилии Велемирской…

В то же время весь личный состав оперативного отдела комиссии денно и нощно пытался отыскать хоть какие-то следы пребывания Дроздецкого в России – и никак не мог найти. Имелась слабая надежда, что исчезновение Дроздецкого вместе со всеми документами – грандиозная, масштабнейшая афера. Но сразу возникал вопрос: кто это сделал? – и исполнителей, из числа подчиненных, близких и знакомых Владимира не находилось. Не было ответа и на второй вопрос: а кому нужна, кому выгодна столь глобальная зачистка?..

И жена (или вдова?) исчезнувшего, очевидно, ни при чем: потчует оперативников какими-то историями о древней неразделенной любви…

***

– А у вас с Вовкой детей ведь нету? – спросил Валерка утром в ее особняке, когда они пили кофе.

Спросил с неким чувством превосходства – должен же он хоть в чем-то превзойти своего заклятого друга.

– Как видишь, нет, – сухо отвечала Лиля.

– Почему?

– Так получилось, – пожала она плечами.

Не рассказывать же ему, что сперва Володька не хотел – все говорил, что надо состояться, встать на ноги… А потом у них много лет не получалось, а после, когда можно было бы или подлечиться, или усыновить, начались его фортели с бесконечными девицами, и уже не хотела она… Ах, когда бы они оставили того мальчика в 94-м – может, и жизнь ее сложилась совсем по-другому, и наполнилась смыслом, и не пришлось бы искать забвения в круглосуточной работе или в объятиях любовников…

Тем утром она выгнала Валерку, хотя он был расположен остаться. И на прощание жестко сказала:

– Я не думаю, что у наших отношений есть перспектива.

А вечером она, чего обычно не делала, включила телевизор, когда шел «Миллионер». Показывали вторую Валеркину игру – ту, где он сорвал банк. Она с удовольствием смотрела на своего нового-старого возлюбленного: как он выходит, чуть не под ручку с Мальковым, уверенно садится, слушает свой вопрос на миллион… «Что такое мандибула?» По его реакции очевидно, что он не знает ответа… И вдруг… Или ей почудилось… В какой-то момент, когда ведущий пытался разговорить Беклемишева, среди зрителей в зале кто-то едва слышно кашлянул. Два раза.

Два.

Вариант «бэ».

Лоб Лили мгновенно покрылся испариной.

Она вскочила и немедленно бросилась в домашнюю монтажную. Здесь хранился ее архив: все передачи, созданные под ее руководством – старая часть архива записана на кассетах, новая на «ди-ви-ди».

Лиля достала с полки диск с сегодняшней программой. Вставила его в компьютер. Отыскала нужное место.

Повтор. Поехали!

Да, она не ошиблась.

В какой-то момент разговора игрока с Мальковым в зале кашлянули. Два раза. И, как ни пытался скрыть свою реакцию Валерий, его лицо на долю секунды озарилось. Он уловил сигнал, посланный кем-то из зала. Ему подсказали – и он понял, как надо отвечать.

Но как же они просмотрели это!.. И во время записи, и позже, на монтаже… Проглядели все: и редактор, и режиссер, и главный оператор, и она сама!.. Валерка их всех обвел вокруг пальца!..

Да и немудрено: кашель-то прозвучал неслышный. Осторожный. Девичий…

Лиля откинулась в своем роскошном кожаном кресле.

Теперь ей все стало понятно.

И почему Валеркина дочка не захотела занимать роскошные места для болельщиков в первом ряду, под постоянным прицелом телекамер, а предпочла затаиться в неосвещаемом зале.

Она, его дочка, студентка-медичка, знала, конечно же, ответ на «миллионный» вопрос – как знала его сама Лиля.

Итак, Валерка в соавторстве со своей дщерью провели ее.

Он сорвал банк далеко не честным образом. А ведь она, Лиля, думала, что он просто лох, которому впервые в жизни повезло…

Да, ситуация пренеприятная. Не дай Бог покашливание за кадром заметит руководство канала – заметит и инициирует расследование. Хватит того, что железная Лиля привела на программу своего знакомого, и тот выиграл миллион – весть об этом немедленно разлетелась по коридорам Останкина. А если выяснится, что Валерка взял куш нечестно, она в два счета может и своего поста лишиться…

«Сволочь! Как он провел меня!..»

Лилия Станиславовна грохнула кулачком по столу. Первой же ее мыслью было: немедля звонить Валерке, высказать ему все, что она о нем думает. Однако долгая карьера на телевидении приучила ее никогда не поступать согласно первому душевному порыву.

Нет, пожалуй, в данном случае целесообразнее сделать вид, что она ничего не заметила. Попытаться спустить дело на тормозах.

Годы жизни с Володькой приучили ее, что грех, никем не замеченный, – грех, о котором никто не говорит, – вроде бы и не существует…

Машинально Лиля продолжала смотреть запись.

Очень странно, но когда Валерка выиграл и торжествовал победу, своими ухватками, своими жестами и даже выражением лица он отчего-то до чрезвычайности показался ей похожим на мужа – Владимира Дрозде цкого…

Наши дни

Валерка думал, что его жизнь после съемок в кино волшебно преобразится. Однако ничего не переменилось. Та же квартира, постылая работа на парковке, одинокие ужины из покупных пельменей…

И ничего в его судьбе не поменялось, как он ни надеялся. Остались лишь сладостные воспоминания: он в центре внимания, в свете софитов, в центре вселенной. Вся киногруппа вокруг, обочь. На него направлены камеры и все взгляды. Все обслуживают – его. Ассистентша держит его куртку, звукоинженерша вешает «петличку», гримерша поправляет волоски. У него – главная роль. Магические слова для киношников. Они означают, что все женщины группы смотрят на него снизу вверх, и при каждом удобном случае тянут в постель… Но… Вот прошли его съемочные дни… И, как они шутили после спектакля в далекой юности, цирк закрылся, клоуны разбежались… Он перестал быть нужен – и киногруппе, и кому-либо другому…

А фильм с Беклемишевым в главной роли мучительно добирался до экрана. Его снимали гораздо дольше запланированного. Не хватило первоначально собранных денег. Корчмарь искал средств на досъемку – эпизоды в павильоне, уже без участия Валерки. Потом долго монтировал, озвучивал… Прошло почти два года после того, как главный режиссер разбил тарелку о штатив, знаменуя первый съемочный день, когда фильм, наконец, оказался готов.

Корчмарь бегал по коридорам продюсерской компании и шумно уверял всех, что получилась блестящая, гениальная лента: одновременно и фестивальное, и массовое кино. Он кричал на каждом углу, что все будущие призы на всех возможных форумах – его, и в то же самое время он сорвет кассу, печатать ленту надо чуть не в тысяче копий… Он подарил Валерке кассету с фильмом, напел о великой судьбе, ожидающей и фильм, и исполнителя главной роли лично… И, заново вдохновленный Корчмарем, свежеиспеченный артист и будущий лауреат вызвонил и пригласил на домашнюю премьеру Лилю.

С той ночи в особняке они, можно сказать, не встречались. Тогда, у нее дома, ему показалось: начинается вторая серия их романа, и их любовь, подсвеченная его фильмом, будет праздничной, искристой, вдохновенной – но… Как и картина, забуксовали их отношения.

Он звонил ей – она отказывалась от встречи. Пару раз Валерка настоял – надо все-таки отметить получение миллиона, потом окончание съемочного периода… Они встречались днем в кафе, Лиля была мила, разговорчива. Позволяла заплатить за себя, благосклонно принимала его ухаживания – но не более того.

И она ни словом не обмолвилась о том, что знает его тайну.

Слава богу, больше никто, кроме нее, не заметил осторожного покашливания за кадром. А, может, кто-то да заметил, но, как и она сама, решил не давать делу ход…

И вот – минуло почти два года с той ночи в особняке – Валерка настоял, и она согласилась приехать.

Лиле было очень любопытно: каким все-таки ее старый друг предстанет на большом экране? Что за фильм снял Корчмарь? И в каких условиях живет Валерка? Да и само приглашение ей льстило. Благодаря впечатляющей должности ее часто звали на премьеры, но впервые просмотр устраивался в столь узком кругу: по сути, для нее одной.

Зная нетерпеливый Валеркин характер, она взяла с него честное слово, что до ее прихода он кино смотреть не станет. Ей было интересно увидеть не только то, что будет происходить на экране, но и его реакцию.

– Гадом буду, к видику не подойду даже! – фальшиво пообещал приятель.

– Нет, такое честное слово меня не устраивает, – засмеялась она. – Клянись чем-нибудь более важным.

– Мамой клянусь, слюшай!

– Так, Беклемишев. Предупреждаю: если ты посмотришь кино до моего прихода – я догадаюсь и немедленно уйду.

– Да, моя госпожа. Клянусь, моя госпожа.

Нельзя было не заметить, что с момента их самой первой встречи на автостоянке в Валере значительно прибавилось уверенности. Он снова стал по-юношески остроумен и обрел мужчинский лоск и вальяжность.

В подарок она принесла ему бутылку шабли из погребов супруга (помнила, как Валерка нахваливал вино во время их встречи в особняке). И еще – цветы. Она давно заметила, что мужики не меньше женщин любят, когда им дарят цветы. Тем более – артисты по натуре. Она специально выехала пораньше и заказала «мужской букет» в магазинчике на Остоженке.

Увидев ее на пороге, Валерка расплылся. Но даже радость от встречи с ней не могла затмить его волнение перед премьерой. Лиля поняла, что слово он свое сдержал и фильма таки не видел. Она знала, что это дорого ему далось, и оценила жертву.

В комнате с истертым паркетом с мужской старательностью был сервирован журнальный столик. С обшарпанной обстановкой гостиной контрастировали два новых предмета: домашний кинотеатр с плазменным экраном и диван с джинсовой обивкой. Не иначе, Валерка специально приобрел обновки под премьеру и ее визит.

Не успела она вымыть руки (в ванной, как и во всей квартире, не обнаружилось ни малейшего следа женского присутствия), как хозяин включил телевизор. Руки его, управлявшиеся с пультом, дрожали. Лиле пришлось дважды напомнить ему, что хозяину вообще-то полагается откупорить вино и наполнить бокалы.

Началась первая сцена, потом титры. Промелькнуло во весь экран: В ГЛАВНОЙ РОЛИ – ВАЛЕРИЙ БЕКЛЕМИШЕВ. Валерка сидел, весь сжавшись и закусив губу. Лицо его было бледным, пальцы сцеплены. Ему явно было не до нее.

Картина оказалась совсем неровной. Действие то летело вскачь, то тащилось со скоростью улитки, то вовсе замирало. По продюсерской привычке, Лиля прикидывала в уме шансы фильма.

«Скорее всего ограниченный прокат. Один-два элитных кинотеатра в Москве, Питере, Самаре. Может быть, ленту отберут куда-нибудь на фестиваль. Не в Канны и Венецию, конечно. А вот на Карловы Вары или Монреаль есть кое-какие шансы».

А Валерка тем временем ломал руки и хватался за голову. Орал – очевидно, в адрес режиссера:

– Боже мой! Ну что он делает!.. Ну что он, идиот, творит!..

Это продолжалось до тех пор, пока Лиля не саданула хозяина локтем в бок и не сказала, чтоб он не кричал. Тогда Валерка продолжал страдать беззвучно, лишь артикулируя мат и скрипя зубами. Пришлось снова призвать его к порядку. Тем более, в ленте оказалось, что смотреть. Актеры играли классно, и самым лучшим был он, Беклемишев. Он чрезвычайно органично смотрелся в роли тракториста из ставропольского села, которого вместе с глухонемой девочкой взяли в заложники террористы. Корчмарь снимал Валерку в основном крупными планами, и все эмоции отражались на его челе, и каждая клеточка лица играла: негодование, ненависть, страх, умиление, надежду, радость…

«А он молодец, – думала Лиля, искоса поглядывая на приятеля, что рядом тихо страдал от несовершенства фильма. – Нет, а правда: какой же он молодец! Талант его никуда не исчез за эти прошедшие годы, лишь затаился, видно, на время. Впору воскликнуть, подобно Некрасову о молодом Достоевском: новый Янковский явился!..»

И когда фильм, наконец, закончился – тракторист убежал из плена и донес через перевалы девочку на руках к своим, и Валерка робко спросил ее: «Ну, как?» – Лиля наполнила бокалы коньяком (хозяин купил для нее «мартель», помнил, что она любит) и провозгласила тост. Он оказался один в один таким, что произнесла она когда-то в общаге МЭТИ после неудачной премьеры «Бани». Только тогда у них вся жизнь была впереди – а сейчас позади уже осталась лучшая половина, если не две трети. Лиля была искренна – что чрезвычайно редко бывает, когда вслух говоришь творцу о его работе.

– Ты – настоящий талант. И настоящий актер. А в жизни никогда не бывает так, что все – в прошлом. Всегда, сколько бы лет тебе ни было, что-то будет впереди. Вот и у тебя сейчас – все впереди. Все! И новые роли (а они будут!), и фестивали, и призы. Ты великий актер, Валерка, и я пью за тебя.

Он поверил в ее слова, потому что искренность невозможно подделать, и столь эмоционально чуткие люди, как актеры, всегда тонко чувствуют малейшую фальшь.

– Спасибо, Лиля, – прошептал он, и на его глазах блеснули слезы.

А потом Валерка начал ругательски ругать и Корчмаря, и главного оператора, и сценаристов, и партнеров, и даже гримеров с пиротехниками, разбирая по косточкам эпизоды и вспоминая моменты съемок. А после стал проситься посмотреть кино по новой.

– Я не за этим пришла, дорогой, – пропела Лиля.

– А зачем?

– А вот за этим.

Она обняла Валерку за шею и поцеловала в губы.

В их поцелуе был привкус горечи, и в последующих объятиях – тоже. Как присутствовала горечь и в этом фильме, и в Валеркином успехе. Они растратили двадцать пять лет, что неведомо куда утекли, словно вода сквозь пальцы, и они оба так много потеряли дней и ночей для жизни и любви – и вот теперь им обоим приходилось все начинать сначала.

***

В. В. никогда не вспоминал прошлое.

У него просто не было времени, чтобы его поминать.

Он всегда был устремлен в будущее. И для того жил сегодняшним днем.

Начиная с восемьдесят седьмого года, когда Владимир Дроздецкий сделал свои первые настоящие деньги, дни его были расписаны по часам и минутам. Впрочем, «расписаны» – не то слово. Расписание постоянно ломалось. Возникали новые вводные. Переговоры затягивались. Надо было оперативно реагировать на то и дело возникающие угрозы бизнесу. В результате приходилось практически все время жить в состоянии цейтнота.

Он вставал в пять, и хорошо если добирался к постели в одиннадцать. Обеды давно превратились в бизнес-ланчи. Походы в сауну, даже с девчонками, стали деловыми встречами, переговорами и родом взятки чиновникам или партнерам. Во время коротких отпусков – три раза за двадцать лет – он отсыпался, а для того, чтобы отпустило напряжение и он смог заснуть, много пил.

Но в последние пару лет, с тех пор как у супруги на горизонте возник этот лох и гаденыш Валерка, Дроздецкий почему-то сбавил обороты. И стал все чаще вспоминать прошлое.

И странная штука!.. Ему хорошо помнилась их с Лилией студенческая свадьба: сперва в ресторане «Прага», а затем в шестом корпусе общежития МЭТИ. Он помнил, как руководил хакасским стройотрядом. И как рулил факультетским бюро. Он не мог забыть Дрезден, и их с Лилей первую ночь, и все последующие ночи: в Лейпциге, Веймаре и Берлине…

А дальше…

Дальше – пустота.

Точнее – он помнил и раннее детство, и школу, и выпускной, и первые курсы в МЭТИ, но… То были чужие воспоминания.

Он не мог объяснить точнее, но он знал, что вся эта память – не его.

Как он ни пытался, ему не удавалось вспомнить свою собственную мать и своего отца, свой отчий дом % и школу.

Память подсовывала ему чужие картины.

Дроздецкому удалось определить рубеж, после которого начинались его собственные воспоминания: кинотеатр «Зарядье», дневной сеанс, чужой кошелек, который они нашли с Беклемишевым.

Дроздецкий снова обратился к частному детективу, замечательно зарекомендовавшему себя слежкой за его супругой.

Строго конфиденциальное задание в этот раз звучало странновато: выяснить все о собственном прошлом заказчика.

Частный сыщик вылетел в Омск. Согласно аттестату зрелости, добытому в архиве МЭТИ, Владимир Дроздецкий окончил такую-то омскую среднюю школу.

Детектив не сомневался, что в Омске отыщутся десятки людей – в поликлинике, военкомате, школе, – помнящие молодого Дроздецкого.

Он ошибался. Ему не удалось отыскать ни единого свидетеля.

Да, фамилия Володи Дроздецкого значилась в архивах: в списках учеников и допризывников, читателей детской библиотеки и посетителей секции классической борьбы. Сыщик провернул огромную работу. Он опросил едва не сотню людей: тех, кто должен был в детстве учить его клиента и учиться вместе с ним. Тех, кто с ним тренировался и бегал вместе в библиотеку, играл во дворе и ездил в пионерский лагерь.

Володю Дроздецкого не вспомнил никто.

Ни один человек не опознал его на фотографии, искусно омоложенной с помощью компьютерной программы.

О результатах расследования крайне смущенный детектив, возвратившись в Москву, доложил своему клиенту. Он даже не хотел брать вознаграждение, но Дроздецкий чуть не силой навязал его сыщику.

Когда заказчик выслушивал до чрезвычайности странный вердикт о своем собственном прошлом, выражение его лица ни на секунду не переменилось.

Бизнесмен Владимир Дроздецкий умел держать удар.

А затем клиент сделал детективу новый заказ: внимательнейшим образом разобраться с прошлым любовника своей жены – Валерия Беклемишева.

Сам Дроздецкий при первой возможности, в одиночку, оставив охрану в домодедовском аэропорту, вылетел в Омск.

Он гулял по улицам областного центра. Посетил дом и двор, где, согласно данным детектива, был прописан в детстве. Поговорил с соседями. Зашел в ту школу, где якобы учился. Побеседовал со старыми учителями. Прошелся по близлежащим улицам. Заглянул и в детскую библиотеку, и в борцовскую секцию.

Никто из омичей, долженствующих помнить его, Дроздецкого не узнал.

Но главное заключалось совсем не в этом – не в том, что его не вспомнили посторонние. Важно, что сам он ходил по улицам города, вроде бы родного ему, словно пораженный амнезией.

Он никогда не был здесь, память его ни разу не отозвалась. Сердце его ни разу не дрогнуло от узнавания.

***

«Неужели я – лишь порождение чьей-то фантазии? – думал он в бизнес-классе самолета. Думал и пил. – Кто я?

Гомункулус?

Овеществленный искусственный разум?

Странным образом воплотившиеся в живого человека темные стороны чьей-то персоны?

Какой персоны и почему?

Валерки Беклемишева? И, значит, он – вечный плюс, и я – вечный минус?

И я обречен жить без собственного прошлого, и своей, отдельной судьбы? И, может быть, без будущего?

И я лишь функция, чье-то порождение, ошибка жизни и природы?

О, нет – я не хочу, не хочу, не хочу!..»

***

Прошло три дня после «премьеры» Валеркиного фильма, что состоялась в его квартире в компании Лили. И после их новой ночи.

Ничего за это время в его жизни не переменилось. Лиля дневала-ночевала в телецентре – только всегда отвечала на Валеркины звонки, и как ни была занята, старалась разговаривать с ним подолгу.

Правда, случилась еще одна радость. Валерке позвонила ассистентша по актерам из киногруппы, что готовилась к съемкам сериала «Даже ведьмы умеют плакать». Она предложила Валерию Васильевичу попробоваться на роль Художника – разумеется, тот согласился.

Курьер привез Валерке сценарий.

Назавтра были назначены пробы.

У телепродюсера Велемирской имелись кое-какие связи в киношном мире. И она попросила главного режиссера будущего сериала попробовать суперактера Беклемишева, взяв с того честное благородное слово, что Валерка о ее участии в его судьбе никогда ничего не узнает.

И вот Валерий сидел дома – учил роль. Неужели сбывалась – с опозданием в двадцать с лишним лет – его мечта? И он наконец-то станет настоящим артистом? Он боялся об этом даже думать.

Свою работу в пусконаладке он оставил. Начальники не хотели отпускать его на съемки «Хребта». К тому же попытка войти второй раз в ту же инженерскую реку, и все начать почти с нуля, казалась ему теперь пустой затеей. А вот на автостоянке Валерка пахал в две смены. Деньги, полученные за съемки и выигранные в «Миллионере», давно кончились. А ведь сейчас ему надо было хотя бы чуть-чуть соответствовать Лиле.

И тут такая оказия – новая роль. Сменившись на стоянке, он бросился учить текст сцены, намеченный для проб.

И вдруг в дверь позвонили.

Чертыхаясь, оттого что его оторвали и сбили эмоциональный настрой, Валерка поплелся к двери. Глянул в глазок.

И, конечно же, сразу узнал его. Даже сквозь мутный глазок, в полутьме коридора.

Он отворил дверь, отступил на три шага.

– Заходи, коли не шутишь.

Володька, конечно, сильно переменился – еще бы, за четверть-то века. И без того плотный, он изрядно погрузнел. Пузо переваливалось через ремень. На волосатых ручищах сверкал перстень с огромным камнем. Лицо, широкое в молодости, теперь превратилось в изрядную будку. На щеках и носу проявились красные пятнышки – отметины то ли атеросклероза, то ли постоянных возлияний. А, возможно, и того, и другого вместе. На башке возникли мощные залысины – которые Вовка своеобразно скрывал, – наголо, по моде новейшего времени, брея голову. В результате общего потолстения и неумеренности в питии и пище глазки его стали совсем крошечными. Впрочем, их силы и блеска хватало, чтобы просверливать в упор лицо и фигуру Валерки, и его скромную прихожую с потемневшими обоями. Гость грубовато спросил:

– Куда идти? На кухню, что ли, как в советские времена?

– Прошу, – Валерка сделал жест радушного хозяина.

В руках Володя держал пакет модного супермаркета. На кухне он выгрузил оттуда самую дорогую водку, коньяк и упаковку черного пива, завезенного из Германии.

– У тебя закусить-то чем найдется?

– Поищем.

Валерка довольно споро (сказался многолетний опыт холостяцкой жизни) выставил на стол рюмочки, пивные кружки, а также вывалил на тарелку нарезку колбас, копченостей и окороков. В какой-то момент создалось впечатление, что и не канули никуда эти двадцать пять лет. Все как в студенческие времена: два друга собрались покеросинить, засандалить, обозначить.

– Помнишь, – спросил Валерка, – как Сашка Лодкин собирал синонимы к слову «выпить»? Сколько он их набрал? Больше ста?

Володя поморщился:

– Ты не отвлекайся. Разливай давай.

– Что ты желаешь пить в это прекрасное летнее утро? Коньяк? Водку? Пивка? Или, может быть, – у меня есть, – шампанского?

– Водяру давай.

Я вообще-то уже много лет в завязке, но по такому случаю.., Валерка разлил по штофам водочку. Водка, принесенная старым товарищем, оказалась ледяной.

Наверное, у него в лимузине имеется холодильник.

– Давай не чокаясь.

Володька опрокинул в себя рюмку. Валера последовал его примеру. Выдохнув, отдышавшись и закусив куском ветчины, спросил:

– А почему не чокаясь? Что, кто-то умер?

– Пока нет, – лапидарно ответил Володя.

А потом достал из штанов, из-под рубашки навыпуск, пистолет. Аккуратно положил его на стол. В луче солнца, проникшего сквозь давно не мытые окна, сверкнул огромный бриллиант в его перстне.

Валерка совершенно спокойно спросил:

– Ты что, явился меня убить?

– Боишься?

– Нет, – пожал плечами хозяин.

– Почему?

Глаза Володьки жгли, буравили, просвечивали.

– Может быть, пришла пора. Я прожил долгую, а временами и интересную жизнь.

Гость разлил еще водки. Былые друзья, опять не чокаясь, выпили. Володя заглатывал огненную воду словно ситро, ни на секунду не меняясь в лице.

– Интересную жизнь, говоришь? – усмехнулся он. – Ну да, ну да, – голос его зазвучал саркастически. – Ты пил запойно. Торговал кроссовками в Лужниках. Ездил в шоп-туры за тряпками в Стамбул. Ремонтировал чужие квартиры. Жена десять лет назад изменила тебе с каким-то прохвостом, а живешь ты в панельном доме на краю Москвы. И трудишься сторожем на автостоянке. И платишь за учебу дочери в вузе. А видишься с ней раз-два в месяц. Чаще ее мать не позволяет, да и она сама не рвется… Как видишь, я очень много о тебе знаю… – И протянул саркастически: – Да, у тебя очень-очень интересная жизнь.

– Не тебе судить, – буркнул Валерка.

– А кому же?

– Не знаю кому, но не тебе.

– Почему же не мне-то?

– А ты – ты чем можешь похвастаться? Особняком? Лимузином? Отпуском на Сейшелах?

– И этим – тоже, – деловито кивнул Володя, подхватывая руками и жуя колбасу. Брезгливо поморщился и вытер руки о кухонное полотенце (кухня у Володьки была шесть метров, поэтому достать до полотенца можно было, не вставая с табуретки). – Ты б вилки, что ли, дал. И хлеб.

– Хлеба у меня нет. Вилки – пожалуйста.

Так же, не поднимаясь с места, Валерка достал из ящика и бросил на стол две вилки. Володя налил по третьей.

– Частишь, однокурсничек, – заметил Валера.

– А что – ты пить разучился?

– Говорю ж тебе – я совсем бросил.

– Значит, и со здоровьем у тебя нелады, – с удовольствием произнес гость.

Он заглотнул еще одну рюмку. Создавалось впечатление, что он выполняет предписанный и привычный ритуал, и, изрядно не выпив, просто не может общаться.

– Да во всем у меня лады, – поморщился Валерка. – И радости у меня в жизни было не меньше твоего, уж поверь.

– У тебя-я? – иронически протянул гость. – Ну-ка, ну-ка. Послушаем.

– Да иди ты.

– Значит, нечего сказать.

– Лучше ты, Владимир Батькович, похвастайся: сколько у тебя миллионов. И что тебе пришлось делать на пути к ним. Сколько раз ты предавал. И продавал. Людей – продавал. И хитрил. И – убивал.

– Почему ж так сразу: убивал? – хохотнул Володя.

– Да потому что в нашей стране иначе состояние не наживешь. Я это точно знаю.

Владимир задумался, словно припоминая что-то. Или подсчитывая в уме.

– Да никого я вроде не убивал… – протянул он неуверенно. – Во всяком случае, спусковой крючок своей рукой ни разу не нажимал.

– Ну, да, за тебя это делали наемные убийцы.

– Ой, блин! – взорвался гость. – Что бы ты понимал в этой жизни, дешевка! Живешь тут в дерьме-и еще других поучать пытаешься!..

Он в сердцах звезданул ладонью по столу. Брякнули рюмки, тарелки, бутылки.

– Ладно, – выдохнул он, выпустив пар. – Я не за этим сюда пришел. Не для того, чтобы учить тебя жить. Но и не за тем, чтобы меня поучали.

Гость, забыв о политесе, налил только себе еще рюмку и махом ее выпил.

– А зачем же ты пришел? – поинтересовался хозяин.

Володька кивнул.

– Скоро узнаешь.

Встал с табуретки, потянулся. Подошел к окну, глянул на безрадостный пейзаж за окном: серые многоэтажки, заводские корпуса и гаражи.

От присутствия громадного Вовки скромная Валеркина кухня казалась вдвое меньше.

Володя взял лежащий на холодильнике, на почетном месте, осколок тарелки. На нем виднелись буквы: «ХРЕБ… Режисс.Корч…»

Старый товарищ свысока поинтересовался:

– А это что еще за бой посуды ты хранишь?

– Это, между прочим, тарелка с нашего фильма. Ее разбили о штатив в первый день съемок. Традиция такая. А я в этом фильме играю главную роль.

– С гонораром три стольничка баксов за съемочный день? – снова ухмыльнулся Володька. – Как видишь, я действительно очень много о тебе знаю… О да!.. Ура!.. Слава, наконец-то, нашла героя. Это она тебя в кино устроила?

Гость сел и снова вперился в лицо Валерки своими буравчиками.

Разговор наконец-то вырулил на тему, которую хозяин ждал с самого начала: на Лилию.

– Нет, не она, – спокойно ответил Валерка.

– Да брось! Я же свой, мне-то можно признаться.

– Ты же так много обо мне знаешь! Почему это не выяснил? Или на пушку берешь?

– Я знаю, что ты с ней встречался. Четыре раза. В том числе однажды – в этой своей квартирке. Интересно, она не сблевала от здешнего убожества?

– Да она от тебя, Вова, уже давно блевать хочет, – с чувством превосходства произнес Валерка.

Гость немедленно перегнулся через стол и схватил его за грудки. Встряхнул. Пробормотал угрожающе:

– Поговори у меня еще…

Затем с гадливым чувством выпустил из рук лацканы рубашки Валеры и оттолкнул его – хозяин отлетел к окну.

– Ты, Володька, – спокойно сказал Валерий, – все мне хвастаешься, какой ты крутой и богатый. Не спорю: ты и крутой, и богатый…

Его гость в это время сел на свое место и, набычась, налил себе очередную рюмаху.

– …У тебя много денег, и ты, наверно, можешь поехать куда хочешь, и купить много вещей и женщин – но все-таки, обрати внимание, не я пришел к тебе. А ты – ко мне. И она… Она тоже от тебя – пришла ко мне, а не наоборот… Наверное, это что-то да значит?

На протяжении Валеркиного монолога Володя снова выпил и как бы невзначай положил свою лапищу с бриллиантом поверх пистолета.

– Она пришла к тебе… Ха! Трижды ха!.. – сказал он.

Незваный гость очевидно потяжелел, потому что в дальнейшем речь его стала чуть-чуть неразборчивой.

– Да Лилька – она приходила к тебе только для того, чтобы позлить меня. Чтоб, типа, мне сделать больно. И она – она навсегда останется со мной. Потому что – что ты ей можешь предложить? Эту конуру? Свои триста баксов за съемочный день? Ха, ха и еще раз ха. Ты ее давным-давно проиграл. Неужели тебе это не ясно?

– Раз у тебя с ней все в порядке – зачем тогда эти разборки?

Володька вместо ответа поднял со стола пистолет, и, не снимая с предохранителя, прицелился в голову бывшему другу и сказал: «Пух!»

Валера инстинктивно дернулся в сторону, и его гость загоготал:

– А-а, испугался!..

– Что, хочешь убить меня? Ну, убивай.

– Н-да, может, я и хочу убить тебя, – раздумчиво произнес Володя и с любопытством заглянул в дуло своего пистолета. – Но – не могу.

– Что? – усмехнулся Валерка. Он понимал, что, подзадоривая Володю, играет с огнем, но все равно продолжал: – Очко жим-жим?

– А ты что, еще не понял? – с пьяноватой грустью проговорил Володя. – Не понял, почему я не могу убить тебя?

– Ну, и?.. Интересно, почему нет?..

– Да потому, друг мой, что нет – тебя, и нет – меня. Нет – отдельно друг от друга. И я – это ты. А ты – это я.

– Как это? – вылупился на старинного приятеля пораженный Валерка. Первое, что ему показалось: у Вовки, совершенно определенно, поехала крыша.

– Да, друг мой, – продолжал Володя. – Рассказываю по порядку… Сначала, спокон веку, жил на свете только один человек. Я, он же ты. А потом – потом мы разделились. И появился – я. И я отнял у тебя и твою женщину, и твою судьбу.

– Какая чушь! – поморщился хозяин.

– Нет, это не чушь, а очень печальная история.

– Какая еще история?

– О тебе и обо мне. Понимаешь, Валерочка, я – тебя съел. Да, друг мой. Съел твою жизнь и судьбу. Я провел по этому поводу целое расследование, и свершившееся – медицинский факт, с которым нужно смириться.

– Ты бредишь, – заявил Валерка.

Он по-прежнему стоял у окна и прикидывал про себя, как ему справиться с внезапно обезумевшим (возможно, на почве злоупотребления алкоголем) старым другом, вооруженным к тому же пистолетом.

– О нет, и не надейся, – с усмешечкой заявил Вова, – что это, типа, бред.

Он даже не казался пьяным, хотя Валерку доза, которую тот принял, давно свалила бы с ног.

– И, знаешь, – продолжал старый приятель, – я доподлинно выяснил, когда свершилось столь роковое для нас обоих разделение Помнишь кинотеатр «Зарядье»? Помнишь?

– Ну, положим.

«Главное, – подумал Валерка, – ничем его не пугать, со всем соглашаться и не делать резких движений. Ничего нового, более прогрессивного, в общении с психами не изобрели. Тем паче, если сумасшедший вооружен пистолетом».

– Помнишь, – говорил безумный гость, – как ты ходил – или, пардон, мы ходили – в кино «Зарядье» тогда, весной семьдесят девятого? В тот самый день, когда ты – или, вернее, уже мы – познакомились в ресторане «Пекин» с Лилей?..

– Ну.

– Не нукай, не запряг!.. А ты помнишь, отчего мы поперлись в «Пекин»?

– Нашли в кино кошелек.

– Правильно! Умница! Не зря тебя математичка Галина Давыдовна называла в восьмом классе «нашей светлой головушкой». Удивляешься, откуда я это знаю? Когда ты успел мне это рассказать? А ты мне и не рассказывал. Я это просто помню. Потому что раньше, до «Зарядья», я был – тобой. А ты – мной.

– С чего ты это взял?

Не прерывай меня! – бухнул кулаком по столу Володя. – Я, например, помню и такое, что ты никак не мог мне рассказать – просто потому, что ты очень стыдишься этого. Или, во всяком случае, стыдился в те поры, когда мы с тобой вместе в одном вузе учились… Например, как на выпускном вечере в восьмом классе ты, дурачок, пригласил ту же математичку Галину Давыдовну на медленный танец, а она танцевала настолько близко, что у тебя напряглась пиписька, и ты страшно смутился и постарался от нее отодвинуться, чтобы она не почувствовала. А она не выпускала тебя, а, наоборот, потихоньку придвигалась еще ближе, и наверняка чувствовала твое напряжение…. А потом ты все лето дрочил, воображая, как трахаешь полненькую Галину Давыдовну в чулане за доской, где хранились наглядные пособия… А когда каникулы кончились и ты пришел в девятый класс, выяснилось, что она ушла из школы и уехала работать на Кубу, и ты был, одновременно, и ужасно обрадован, и страшно разочарован, что ничего, о чем ты грезил, у тебя с ней не случится… А?.. Впечатлен?.. Ну, откуда я, по-твоему, это знаю?.. Валерка и в самом деле был впечатлен. Он хорошо помнил ту историю из своего отрочества, но решительно не припоминал, чтобы делился с Володей столь сокровенным. Но, может быть, когда-нибудь, по пьяни… Последнюю мысль он озвучил:

– Наверное, я как-то рассказал тебе по пьяни…

Ну, конечно!.. Теперь все, что я тебе ни поведаю о твоих – или наших общих – детских тайнах, ты можешь списывать на свою студенческую болтовню в состоянии патологического опьянения… А как ты, например, впервые в жизни испытал сексуальное возбуждение? Ты еще тогда не знал даже, что с тобой происходит… Когда в твоем, то есть нашем, дворе в Нижнем – помнишь? – ты с парнями зачем-то привязывал девчонку скакалкой к столбу, а она хохотала и сопротивлялась… Лет десять тогда тебе было, помнишь?

– Да, – потер лоб ошеломленный Валерка, – кажется, было такое…

– Не кажется, а точно было! И вот вопрос: откуда я про то знаю?.. И ответ тут может быть только один – тот, что я тебе уже озвучил: я сызмальства был тобою, а ты – мною, а оба мы – единым целым…

– Странный сон, – пробормотал очумевший хозяин.

А Владимир налил себе еще водки. Воздел рюмку.

– Словом, давай. За нас обоих. За сиамских близнецов, каким-то чудом разделившихся, отделившихся друг от друга, когда нам исполнилось девятнадцать лет.

Единым духом выпил.

– Но с чего ты вдруг об этом стал думать?.. – пробормотал потрясенный Валерка. Он был не то что убежден рассказом старого друга, но, скорее, действительно впечатлен им. И задумчиво продолжил:

– Ты говоришь, целое следствие учинил. Но что стало отправной точкой? Почему ты вдруг начал что-то расследовать?

– Понимаешь, дружбан, – вздохнул Володька. – Однажды я понял, что у меня нет своих воспоминаний. Только – твои. И я не помню своих родителей. И бабушек, и дедушек, и своего двора, школьных друзей… У меня в голове – одни лишь твои воспоминания… О школе, юности, детстве…

Несмотря на то, что речи гостя звучали логически стройно и странно убедительно, Валерка все равно был уверен, что друг его просто-напросто сошел с ума.

А в каждом безумии, как известно, существует своя система.

– Но как же… – пробормотал Валерка. – Ведь тебе нужны были документы… Свидетельство о рождении… Паспорт… И потом… Ты говоришь, что мы с тобой разделились, когда нам было по девятнадцать…

– Да-да, именно, – со вкусом проговорил Володя, зажевывая водку карбонадиком. – Тогда, после того фильма в «Зарядье», когда мы нашли чужой кошелек. И ты хотел его отдать какой-то совершенно посторонней дуре-бабе, билетерше, а я портмоне заныкал. Вот тогда-то, я полагаю, и свершилось то самое удивительное размежевание. И я стал – собой, и ты – собою. И я стал так называемым плохим, а ты, так сказать, хорошим… И стало нас двое. Аминь!

– Но я ведь помню тебя раньше! – воскликнул Валерка. – И на первом курсе, и на втором! Ты – был! Ты не появился в один день, с бухты-барахты! Не родился прямо в кино «Зарядье»!.. Мы и до того пили, гуляли, разговаривали!.. Ты мне про свою семью рассказывал!.. В кино ходили – на «Зеркало» в ДК МАИ, помнишь? На «Гамлета» в Ленком? А как мы вьетнамца дрессировали, помнишь? Гимн его заставляли в шесть утра петь!..

– Ты заставлял, ты! – проговорил Володя. – Ты напрягись, подумай, вспомни: а тогда, на первых курсах института, был ли я? Или ты меня придумал?

Валерка нахмурился. Вызвал в своей памяти картинку.

Вот они идут на занятия, о чем-то беззлобно переругиваясь, подначивая друг друга, пикируясь… Вот отгадывают вдвоем кроссворд в пивной на Солдатке, Володька чешет в затылке карандашом, морщит лоб и шевелит губами… Вот они проснулись по будильнику ни свет ни заря, стоят в одних трусах и, незаметно давясь от хохота, исполняют вместе с вьетнамским товарищем Гимн Советского Союза…

И вдруг… Картинка начала меняться… Изображение Володьки стало словно размываться, бледнеть… Он потихоньку исчезал из кадра…

– Не может быть… – вслух проговорил Валерка. – Неужели…

Он схватился руками за голову.

– Неужели это я? Я настолько страдал в Москве от тоски и одиночества, что придумал – тебя? А ты – ты потом вырвался из моих фантазий на свободу и зажил собственной жизнью?!

– Да, – прищурился старый друг – лысый, бритый, толстый, – это очень хорошая версия. Что до поры до времени я был, но внутри тебя. Может, ты просто вынашивал меня – как бабы детей вынашивают? А тогда, на первых курсах института, ты, беседуя со мной, может, на самом деле сам с собой разговаривал?

Валерка был ошарашен. Вне всякого сомнения, Володька сбрендил, сошел с ума – однако, надо сказать, в его сумасшествии была своя стройная и даже завораживающая система. Да что там говорить! Он и его, Валеру, смог заразить своим безумием!..

– Да, – сказал Валера с насмешкой (он слышал, что бред у психов порой слабеет, если окружающие относятся к нему иронично). – Значит, ты у нас чудо природы. Родился сразу в возрасте девятнадцати лет, с незаконченным высшим образованием и полным комплектом документов, включая комсомольский билет.

Володя рыкнул:

– Да что ты прицепился к этим документам – шмакументам! Ну не знаю я, откуда у меня появилась фамилия, имя, какая-то даже, вроде, своя биография… И документы откуда, я тоже не знаю!.. Да я до сих пор не знаю, кто на самом деле – я! И кто – ты!.. Мы антагонисты с тобой, вечные соперники! Неужто не ясно? Одну бабу поделить не можем! И ты pt зве не заметил: когда у меня все хорошо, у тебя – полная жопа. И – наоборот. Мы с тобой, как два сосуда сообщающихся!.. Я – мистер Хайд, а ты – доктор Джекил. Или кто там был доктор, а кто – мистер… В общем, какая разница!.. Главное – я давно за тобой наблюдаю! – те качества, что есть у меня, отсутствуют у тебя. И совсем напротив: то, что можешь ты, не умею я. Потому-то ты сейчас, при новой жизни, оказался в заднице, а я – на коне. Ну, смотри: ты – совестливый, я – бессовестный, ты – робкий, я – наглый, ты – гибкий, эмоциональный, тонкий, а я – скала! Ты десять раз отмеряешь, а потом берешь и не режешь. А я – сначала режу, а потом хорошо, если разик об этом задумаюсь, а то и вовсе нет. Я – подлец, а ты – порядочный, ты думаешь о людях, хотя бы о близких, а я – только о себе… Ты – тонкий, я – толстый… И если нас слепить вместе, наверно, один среднестатистический человек как раз и получится… Но, ша! Хватит базара!.. Я предлагаю тебе эксперимент, который все поставит на свои места. И все тебе докажет. Согласен? Валерка нахмурился.

– Что еще за эксперимент?

– Ты берешь пистолет – и стреляешь в себя. И если ты умрешь – я умру тоже. И это будет самым лучшим доказательством моей теории. Ну?..

Володя протянул через стол оружие Валерке – держа за ствол, рукоятью вперед.

– Ну, нет! – воскликнул тот. – Извини меня, но я стреляться не собираюсь. Тем более ради того, чтобы доказывать твой безумный бред.

Пистолет остался у Володи. Протянутая рука потихоньку опустилась, и оружие вернулось обратно на стол.

– Зачем, – прошипел он, – зачем тебе нужна твоя ничтожная, грошовая жизнь? Живешь в дерьме, вкалываешь за копейки, жена ушла, дочка сосет из тебя деньги! На хрена тебе такая жизнь?!

– Какая ни есть, а все моя. И я расставаться со своей жизнью не намерен – тем более в угоду твоим, дружбан, более чем сомнительным идеям.

– Да?!. Может, ты думаешь, что тебя любит Лиля – сиречь, моя жена? Не надейся – нисколько не любит. Хочешь, предъявлю многочисленные улики. Она у меня, как и ты, тоже давно находится под наблюдением. Я человек богатый, могу хоть десять частных сыщиков купить. Вот, полюбуйся!..

Володя вытащил из заднего кармана ворох слежавшихся снимков. Бросил на стол, между водкой и колбасой. Фотки разлетелись по столу.

Валерка решил не смотреть, но все равно снимки притягивали глаз.

На них переплелись в разных позах голые тела. В женщине он с омерзением узнал Лилю.

– Вот, – постучал толстым ногтем по карточке Володя, – здесь она с молоденьким мальчиком, оператором со своей работы, зовут Максом… Тут – … Ах, да, это ты… А вот еще один, с ним она была не далее как неделю назад, случайный знакомый из ночного клуба… Так что могу тебя успокоить – Лиля благополучно тебе изменяет…

– Да нет, я-то что… – стараясь быть спокойным, возразил Валерка. – Это она тебе изменяет.

– Да, конечно!.. Я ведь муж!.. Но нелюбимый. А любимый у нас – это ты. И она тебя – всегда любила. А меня – нет!

И Володя снова грохнул по столу кулаком – так, что подпрыгнули рюмка, бутылки, пистолет. А потом прохрипел – невнятно, полупонятно:

– Ну, раз так… Да, достиг я высшей власти… И все у меня есть… И деньги, и машины, и девки, и несколько фирм своих, кабинет с высокими потолками и кожаными креслами, и секретарша в короткой юбочке … Но на черта оно мне?.. На черта, спрашивается?!. Если нет какой-то малости?! Какой-то ничтожной, совершенно мнимой величины? Иррациональной? Какого-то корня из минус единицы? Этой гадости! Этой мерзости! Этой поганой любви!.. И если меня самого – нет?! И я – просто твое порождение? Твоя функция? Овеществленное воплощение самых гадких твоих черт?!

И, не успел Валерка его остановить, как Володя схватил со стола пистолет и поднес его к виску. А затем в мгновение ока большим пальцем снял с предохранителя, а указательным нажал на спуск.

Раздался выстрел.

***

Первое, что Валера увидел, открыв глаза, – склоненное над ним белое пятно чьего-то лица.

Он попытался проморгаться, навести резкость, когда вдруг женский голос воскликнул:

– Боже мой! Валерочка! Ты очнулся!

И сразу же он ощутил, как кто-то припал к его щеке и плечу, и по этой мягкости, и по этому запаху он понял, что это она.

– Лилька… – с трудом пробормотал он.

А она вскочила и куда-то умчалась, а потом появились два белых халата, и один из них подошел вплотную к кровати и вгляделся в его лицо.

Потом до него донеслись обрывки голосов:

– Да… поздравляю… первый шаг… весьма крохотный… будьте осторожны… не нагружайте его… можете с ним поговорить… но, пожалуйста, очень недолго, не более пяти минут… Потом он должен заснуть… только позитивные эмоции… ни о чем его не расспрашивайте… лучше говорите сами… ни в коем случае не давайте ему напрягаться и волноваться…

Потом халаты исчезли.

– Где он? – прошептал Валера.

– Кто? – ласково и недоуменно спросила она.

– Володька…

– Кто это? – Удивление в ее голосе показалось ему совсем не наигранным.

– Как… кто?.. Он… твой… муж…

– Муж?!. О ком ты говоришь?!.

Снова вмешался голос где-то за кадром.

Очень мягко:

– Пожалуйста, Лилия Станиславовна, не спорьте с ним.

Она откликнулась в сторону чужого голоса резко:

– Но он же несет какую-то ерунду!

– Все равно не надо сейчас с ним спорить… Не забывайте, ранение в голову… Задет головной мозг… Больше месяца в коме…

– Тебе чего-нибудь хочется? – снова обратилась к нему она, в ее голосе был разлит елей.

– Да…

– Чего?

– Тебя!

И это была почти правда: несмотря на полное равнодушие и расслабленность всего организма, член у него торчал как палка, аж простыни вздымались.

Ее неприкрытое смущение, смешок с оглядкой:

– О чем ты говоришь!..

Мужской голос откуда-то прокомментировал:

– Ничего страшного, и такое возможно… и это очень хороший симптом… имейте в виду, Лилия Станиславовна, он больше месяца без женщины…

– Да что вы там бубните?! – досадливо выкрикнул Валера.

Его голос получился не жестким, как ему хотелось бы, а совсем слабым. Однако комментаторы в белых халатах стихли.

И она склонилась над ним.

– А, может, сначала, – она улыбнулась игриво (вот такой он ее любил больше всего), – водички? Или – поешь чего-нибудь? Например, фруктов? Хочешь клубнички?

– Нет-нет, не надо ничего… Скажи мне правду… что с ним?

– Да с кем?! – она и впрямь была удивлена.

– С Володькой.

– Я не знаю никакого Володьки.

– Это мой друг… он был моим лучшим другом… Когда-то… А потом он стал твоим мужем…

– Валерочка, у меня нет мужа Володьки. Нет и никогда не было. Я не знаю, кто это. Ты – мой муж.

– Я?!

– А я – твоя жена.

– Ты?!

– Вот дела! Ты, кажется, удивлен? А кто же я тебе, по-твоему?

– Любовница… – шепчет он.

– Любовница! Ну, это мило! – хохочет она. – Хотя, в общем-то, лестно!..

– Ты мне все врешь… Ты не моя… Мы не виделись целую вечность… Ты была за Володькой замужем двадцать пять лет…

– Ох, ты, господи!.. Мне даже интересно. Да кто он, этот Володька?

– Мой друг… Студенческий… Сосед по комнате… Сто девятой, помнишь?..

– Сто девятую – помню. Прекрасно помню. Но не было там у тебя никакого соседа Володьки.

– Как не было?!

Он начинал злиться. И снова раздалось белохалатное бубнение:

– Говорите с ним, но ни в коем случае не спорьте… Его нельзя сейчас волновать…

– Любопытный случай… Галлюцинации… Псевдовоспоминания. ..

– Расщепление сознания, вызванное травмой?

– Скорее, реактивный психоз…

– Вы полагаете, у поражения не органическая природа?

– Конечно, вероятно, органическая… Но, безусловно, необходима томография…

– Да хватит вам там консилиумничать! – выкрикнул Валера.

И снова слова получились вялые-вялые, хотя неологизм «консилиумничать», вдруг выскочивший у него, ему самому ужасно понравился.

– Лиля! – громко позвал он.

– Да? – с готовностью откликнулась она.

– Как мы познакомились? – строго спросил он.

– В ресторане «Пекин». В апреле семьдесят девятого.

– Правильно. Но я не спрашиваю, где. И не когда, а – как? Кто нас познакомил?

– Как это «кто»? Никто нас не знакомил. Мы сами познакомились.

– Сами?! И как, по-твоему, это было?..

– Ты что, забыл, дурачок?.. Э-эх, ты!.. Я была там с Сашкой, моим братом, и Наташкой, его женой. Они на Север уезжали… А ты сидел за соседним столиком, угрюмый и гордый, как Чайльд Гарольд…

– Один?!

– Что «один»?

– Я сидел один?!

– Ну, да. А с кем же?

– Врешь!.. А потом что было?

– Ты что, правда, забыл? Или меня проверяешь?

Опять вмешался голос со стороны.

– Не спорьте с ним, Лилия Станиславовна. Не нервируйте его. Рассказывайте.

А ее слова звучали серебряным колокольчиком.

– Ну, а потом ты вдруг встал из-за своего столика и подошел к нам…

– Я? Сам встал и подошел?

– Ну да, а кто же?

– Так. И что я тебе тогда сказал?

– Ты начал нести какую-то пургу (современным языком говоря) про то, что только-только вернулся из Египта, и у тебя не хватает денег, а есть только чеки, и попросил дать тебе взаймы, до завтра, один рублей двадцать копеек… А Сашка дал тебе трешку… Но я-то видела: на самом деле, ты на меня повелся, и таким манером решил подойти познакомиться…

– Значит, ты считаешь: там был только я? Я, один?

– Ну, да. А кто же?

– А Дрезден?

– Какой Дрезден?

– Ты же ездила туда. С Володькой.

– Опять Володька…

– Что, я не прав? Мне это приснилось?..

– Осторожней, Лилия Станиславовна!.. – раздался со стороны чей-то предупреждающий голос.

– Что я говорю не так? – обернулась она.

– Почти все так: разговаривайте с ним; переубеждайте его…

Мужчина предупредил:

– Все правильно, он не должен укрепиться в своих видениях…

Его поддержал другой:

– Но не следует сейчас его волновать…

Лиля снова повернула к Валерке свое очаровательное лицо.

– Милый, я не была в Дрездене.

– В семьдесят девятом году? В стройотряде? Не была?

– Нет. И не собиралась.

– А я?

– И ты не был. Но ты… Ты должен был поехать. Должен. Но тебя, к сожалению, не взяли. Видимо, – мы с тобой потом это тыщу раз обсуждали – из-за «Бани». Ты поставил «Баню», и тебя сочли неблагонадежным.

– Да, это правда… – прошептал он. – Но ты… Ты, тогда, тем летом, уходила от меня?

Она потупилась.

– Да, уходила… – проговорила она. – А потом – пришла… Но что говорить об этом, все было так давно…

– Скажи, ты тогда уходила – почему? Потому что решила, я – неудачник?

Она отвернулась.

– Что старое ворошить…

– Значит, да… – вздохнул он.

– Я была тогда еще очень молодая. – Она погладила его по волосам. – И до чрезвычайности глупая…

– А потом?

– Что – «потом»?

– Что – было?

– Потом мы с тобой снова встретились, под конец того лета. Я поняла свою ошибку и пришла к тебе. Сама.

– Ночью… – прошептал он. – Через окно в общаге… Я спал…

– Да, – улыбнулась она.

– А то, что мы с тобой разъезжали по всему Союзу с агитбригадой, – это было?

– Ну, конечно!..

– И ставили «Малую землю»?

– Да.

– И выступали в Кремлевском Дворце съездов? Перед Брежневым?

– Ну, да.

– Хорошо.

Он перевел дыхание. Ему непросто давался этот разговор.

– Может, хочешь поспать? Или принести тебе воды?

– Нет. Не надо. Не сейчас. Я хочу закончить.

– Утомляться, Лилия Станиславовна, ему тоже сейчас совершенно не показано.

– Подождите! – выкрикнул он, обращаясь к белохалатной своре, исподволь контролирующей их разговор. – Я должен закончить!

Валерке и невдомек было, что этот диалог с Лилей длился не час, и даже не день, и не два, а много, много дольше. Он спрашивал ее, она отвечала – и он засыпал. А потом, когда снова открывал глаза – она все равно была у кровати, и он задавал ей новый вопрос. А затем слышал ответ и опять засыпал. И так длилось много дней или ночей, но она всегда была рядом.

– Еще один вопрос.

– Да, милый?

– Кто ты? Сейчас?

– В каком смысле?

– Ну, где ты работаешь? Кем?

– О, я большой человек, – засмеялась она. – Я работаю в телекомпании «Игла-ТВ».

– Генеральным продюсером?

– Вот видишь, – засмеялась она. – Вспомнил!

– И ты ездишь на серебристом «Лексусе»?

– Точно, – снова раздался ее хрипловатый смех.

– А я?

– Что – ты?

– Кто я – сейчас?

Он смотрел на нее одновременно и пытливо, и взволнованно, и испуганно.

– Ты? О, ты звезда.

– Какая звезда?

– Звезда кино.

– Ты не шутишь?

– Нисколько. Ты снялся в главной роли в фильме «Хребет». Скоро он выйдет на экраны. А еще тебя пригласили на фестиваль в Карловы Вары. Поэтому надо скорей поправляться.

– Правда? Ты не врешь?

– Нисколько.

Он глубоко, облегченно вздохнул и прикрыл глаза. Наконец снова внимательно посмотрел на нее.

– Лиля, а что с нами было?

– Когда?

– Все эти годы. Начиная с восемьдесят первого – и по сей день.

– Ой, – улыбнулась она, – чего с нами только не было. Это долгая история. Но постепенно я расскажу тебе все. Да ты и сам вспомнишь.

– Заканчивайте, Лилия Станиславовна. Хватит на сегодня.

– Минутку! – выкрикнул он.

Голос звучал уже гораздо тверже, чем в начале разговора.

– Еще один вопрос. Последний.

– Слушаю, милый.

– А что я сделал с тем кошельком?

– Каким кошельком?

– С тем, что нашел в кино «Зарядье». Тогда, в день нашего с тобой знакомства.

– Я не знаю, милый.

– Но я оставил его себе? Или отдал той тетке-контролерше?

– Я не знаю.

– Не знаешь?!

– Нет. Ты никогда мне об этом ничего не рассказывал.

Он в изнеможении откинулся на подушки и устало проговорил:

– Что ж… Может быть, я когда-нибудь вспомню сам…

Лиля вышла из палаты как всегда заплаканная.

К ней подошел тот самый фээсбэшник, подполковник Петренко. Он был в белом халате поверх аккуратного костюмчика. В последнее время он появлялся в больнице регулярно, но уже без своей напарницы, большегрудой Варвары Кононовой.

– Возьмите, – он протянул Лиле бумажный платок.

– Спасибо, у меня есть.

Не говоря ни слова, они проследовали в уже хорошо знакомый им обоим кабинет завотделением. Подполковник Петренко уселся по привычке на подоконник, Лиля устроилась на диванчике для посетителей.

– Как Валерий? – вежливо спросил Петренко.

– Говорят, идет на поправку. Возможно, на будущей неделе его выпишут.

– Прекрасно. Вы разговариваете с ним?

– А что еще, по-вашему, мы там, в палате, делаем? Разговариваем – причем по вашему, блин, идиотскому сценарию!..

– Не стоит волноваться, Лилия Станиславовна. Так надо.

– Что – надо? Кому – надо?

– Надо, чтобы он поверил: никакого его друга Володьки не было и быть не могло. Все, что связано с ним, он попросту напридумывал. Или, может, он ему явился в ложных воспоминаниях, вызванных органическим поражением головного мозга.

– Но я-то знаю, что он был! И был моим мужем!

– А вы знайте – но про себя.

– Почему? – выкрикнула Лилия. – Почему вы это делаете?

Подполковник Петренко хитро прищурился.

– А как вы думаете, почему никто никогда не демонстрировал публике настоящие обломки настоящей летающей тарелки?

– А что, они были?

– Ну, конечно!.. Знаете, когда мы не можем объяснить то или иное явление, когда оно настораживает, волнует, пугает публику – гораздо легче объявить его несуществующим. И отложить до лучших времен. Авось, когда-нибудь мы дорастем до его понимания…

– А что, он, Володя, мой муж – это явление?

– Боюсь, что да, дорогая Лилия Станиславовна. И мы не можем объяснить ни причины, почему оно (или он) появилось, ни его этиологию, ни генезис. Есть кое-какие догадки – но то не более чем догадки…

Она сказала резко:

– И в чем же они заключаются, ваши догадки?

– Вы о раздвоении личности когда-либо слышали? Лиля передернула плечами.

– Естественно!

– Так вот есть мнение, что казус Беклемишев – Дроздецкий заключается в овеществленном раздвоении личности. Такова предварительная официальная версия. Однако как, почему и зачем данное овеществленное раздвоение личности произошло, мы не знаем. И, боюсь, не скоро узнаем. А, скорее всего, не узнаем никогда… И мы вам очень, очень благодарны, дорогая Лилия Станиславовна, что вы нам в этом вопросе помогаете.

– Кому «вам» я помогаю? Кто – «вы»?

Петренко пожал плечами.

– Нас называют просто «комиссия». Мы открываем и изучаем всяческие необычные и непознанные явления природы и общества. Открываем, изучаем, а потом, в случае надобности, закрываем их.

– Значит, с помощью вранья, которым я морочу голову Валерке, вы просто закрываете тему? Дезинформируете общественность?

– По сути, да.

– А вы уверены, что это, как вы говорите, закрытие – в интересах общества?

– Безусловно. Иначе бы я не работал.

– А что будет, если я не послушаюсь вас? Откажусь сотрудничать с вами? Соберу пресс-конференцию?

– Вы об этом пожалеете.

– Вы угрожаете мне?!

– Да нет, господь с вами! Вам просто никто не поверит.

– Знаете, я все-таки генеральный продюсер компании «Игла-ТВ», не последний человек в столице.

– И тем не менее. У вас нет никаких доказательств. Ни фотографий вашего так называемого мужа Владимира, ни его документов… А вашему другу Валерию вы нанесете тем самым серьезную психологическую травму, и неизвестно, при его тонкой душевной организации, сможет ли он оправиться.

– Но Володю многие знают, помнят!.. Сотрудники в его фирме. Друзья. Наша прислуга, наконец!..

А что друзья? Для них Владимир Дроздецкий скончался, вот и все. А ваша задача – просто никогда не допустить Валерия до друзей Владимира и сотрудников его компании… И не воспринимайте, пожалуйста, случившееся так, что ваш муж Владимир Дроздецкий пропал бесследно. Я все-таки склонен считать, что он вернулся в тело того человека, откуда появился, – в Валерия… Поэтому вам надобно, я думаю, вдвойне заботиться о товарище Беклемишеве… И беречь его… И, Лилия Станиславовна, пожалуйста, будьте благоразумны. Ради вашего же блага. Не надо выставлять себя на посмешище.

– Господи, какие же вы омерзительные!..

Она закрыла лицо руками.

– Извините, Лилия Станиславовна, но тайны природы, оказывается, тоже следует не только открывать, но и охранять – так же, как и государственные тайны. А порою даже значительно строже.

– Вы бог знает что сотворили с моей жизнью!

– Это не мы. Это – судьба. Или, если угодно, рок.

– Обещаю, я сейчас послушаюсь вас, товарищ Петренко, но предупреждаю: рано или поздно вся эта история обязательно станет достоянием общественности. Я, поверьте мне, обязательно напишу об этом!..

Подполковник опять пожал плечами. Он сидел на подоконнике, сама невозмутимость, и даже ножками в красивых ботиночках в воздухе взбалтывал. Развел руками.

– Если это будет художественное произведение… Или кинофильм… Да под псевдонимом… А иначе кто вам поверит… А так… Почему бы нет? Я, со своей стороны, возражать не буду… Пишите, Лилия Станиславовна, пишите…

Примечания

1

О работе Петренко и Кононовой и деятельности комиссии Анна и Сергей Литвиновы написали четыре романа: «Звезды падают вверх», «Пока ангелы спят», «Прогулки по краю пропасти» и «Трансфер на небо».

2

«Ка-зэ» – короткое замыкание.

3

ТОЭ – теоретические основы электротехники.

4

ТВН – техника высоких напряжений.

5

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии. Правящая партия в ГДР.

6

КМО – Комитет молодежных организаций.

7

ССО – студенческие строительные отряды.

8

В народе так назывался близлежащий к МЭТИ винный магазин

9

«Откуда ты?»; «Где ты работаешь?»

10

Я не хочу.

11

Не сейчас.

12

– Хорошо. Давай гулять вместе. Всю ночь.

– Кусочек ночи.

13

Верхняя челюсть.

Content

Анна Литвинова, Сергей Литвинов
Боулинг-79

Наши дни

Пару лет назад

Наши дни

1979 год: кинотеатр «Зарядье»

1979 год: ресторан «Пекин»

Пару лет назад: телецентр «Останкино»

1979 год: памятник Героям Плевны

1979 год: Измайловский парк

Пару лет назад

1979 год: Дворец культуры энергетиков

1979 год. Дрезден

1979 год: Госпитальный Вал

Пару лет назад

1979 год: Москва

Пару лет назад

1979 год: Москва (продолжение)

Пару лет назад

1979 год: Москва, премьера

Пару лет назад

1980 год: Москва, гастроли

Пару лет назад

1980 год: гастроли

Пару лет назад

1980 год: Москва

Пару лет назад

1981 год: Москва, Кремль

Пару лет назад

Наши дни

1981 год: Армянский переулок

Наши дни

Примечания