Виктория Платова

Bye-bye, baby!..

От автора

…Эта книга задумывалась, как сборник рассказов. Потом один из рассказов по непонятным причинам разросся, и получилась повесть, и подзаголовок изменился тоже. Теперь он выглядел как «Рассказы и маленькая повесть». А потом, когда была поставлена последняя точка, я вдруг подумала: эти рассказы не могут существовать отдельно друг от друга. То есть, могут конечно, но… Мир в них окажется неполным, необъемным, а история – недосказанной. Так иногда бывает: маленький, ничего не значащий эпизод с нашим участием, подталкивает и направляет судьбы других людей. Точно такие же, ничего не значащие эпизоды есть и в жизни этих других. И, возможно, со временем, слово, невзначай брошенное ими, или поступок, которому они не придали значения, кардинально изменит и нашу судьбу. Через цепочку других поступков и слов. Опосредованно. Или напрямую. Таков уж наш мир: все в нем взаимосвязано, и всем правит рок, и то, что кажется нам случайностью, на самом деле – закономерность.

Об этом книга.

И еще – о любви, как и любая другая книга. В основном – о любви. Всегда единственной, всегда счастливой и всегда несчастной, потому что другой любовь быть не может. Так думала я, когда писала ее. И был еще зимний звонок от моего старого вгиковского друга, с которым мы долгие годы мечтали снять свое собственное зашибись-кино. Он, этот мой друг, абсолютно киношный, абсолютно востребованный, лучший в своей профессии человек, все время забывал, что я давно не сценаристка и просто писать мне нравится гораздо больше, чем писать сценарии. «У тебя есть чего-нибудь классное, что можно снять?» – спросил он. «Сценариев, как обычно, нет, как насчет рассказов? Почитай, может понравится, сгодится как материал».

Я не успела передать ему эти рассказы. Зимой его не стало, он умер внезапно и страшно несправедливо. А, значит, наша старая юношеская мечта о зашибись-кино никогда не воплотится в жизнь. Да и сложись все по-другому, она бы все равно не воплотилась – есть такие мечты, которые так и остаются мечтами. Жаль только, что он не прочел эту книгу, – просто так, без дальнего прицела. Кое-что в ней ему обязательно бы понравилось, я знаю это точно. Те места, где речь идет о любви. Абсолютно разной любви, настигшей разных героев и в разное время, и всех их соединившей.

Такие дела…

Bye-bye, baby!..

***

…Для того чтобы петь под дождем, много мозгов не требуется, это мое глубокое убеждение.

Есть еще несколько занятий, которые также необременительны для умственной деятельности: изучение итальянского по биркам на белье, снятие макияжа, субботний шопинг, набойка каблуков, прослушивание саундтрека к «Kill Bill», секс с водопроводчиком. Мастурбация в душе требует гораздо большего воображения, чем секс с водопроводчиком, и этой твари она не по зубам.

Ей не по зубам:

– автомобили с механической коробкой передач,

– воздушные змеи,

– кроссворды с фрагментами (кто помнит о том, что они когда-то существовали?),

– уход за карликовой сосной,

– приготовление кофе по-турецки,

– фильм «Селина и Жюли совсем заврались».

Ей не по зубам и многие другие вещи, большинство вещей, но это не утешает меня. Не может утешить. Я никогда не видела ее, я даже не знаю, как ее зовут, но хорошо знаю, как она пахнет.

«Ангел» Тьерри Мюглера.

Этот запах преследует меня, слишком вызывающий, слишком самоуверенный, слишком тяжелый для двадцатилетней. Именно так -

ей двадцать.

А мне сорок. Я выгляжу на тридцать, но это никого не может обмануть, мне – не двадцать. «Двадцать» – ключевое слово. Все остальное не имеет значения: мой бизнес, оставшийся от бывшего мужа (гламурный журнал и модельное агентство при нем), счет в банке, три языка, сертификат по дайвингу, поездки в Африку на сафари, поездки в Милан на показы, горнолыжное снаряжение по цене «Боинга», лифчики по цене автопогрузчика, коллекция вин, коллекция примитивной латиноамериканской скульптуры, а неделю назад я обнаружила крошечное пигментное пятно. Между большим и указательным пальцами на левой руке, – ничего удивительного, мне уже сорок. И Влад больше не любит меня.

Вряд ли он страстно любил меня, когда мне было тридцать семь, но тогда он, по крайней мере, не изменял. В тридцать семь я выглядела на те же тридцать, без всяких усилий, без всяких подтяжек, две пачки сигарет в день, крепость утреннего кофе зашкаливает, крепость вечернего виски зашкаливает, крепость ночного флирта зашкаливает, я встретила Влада себе на беду.

Ровно три года назад.

Со дня годовщины прошла неделя. По иронии судьбы, она выпала на тот самый день, когда я обнаружила пигментное пятно, – и впервые за три года Влад забыл поздравить меня. Эта среда стала роковой, до этой среды я еще на что-то надеялась, связь с двадцатилетней мерзавкой не может быть серьезной, убеждала я себя, ей просто нечего противопоставить моим лифчикам по цене автопогрузчика, да и носит ли она лифчики? В двадцать можно обойтись и без них. И без коллекции вин, и без сертификата по дайвингу, в двадцать тебя любят просто потому, что тебе двадцать. Других причин нет.

Все дело во взгляде, говорит Шамарина. Шамарина – моя школьная и единственная подруга. Расползшаяся до пятьдесят шестого размера Шамарина, мать двоих детей и клиническая неудачница. Шамарина работает бухгалтером в маленьком турагентстве, не прогорающем только потому, что их VIP-клиентом являюсь я с моими мальчиками из журнала и моими девочками из агентства, это – единственное, что я могу сделать для Шамариной. За последние десять лет она не взяла у меня ни копейки – нив долг, ни просто так, это ее принцип. «Давай не будем омрачать нашу дружбу товарно-денежными отношениями», – говорит Шамарина; «я беру взятки только борзыми щенками», – говорит Шамарина. Щенка породы мастино, вот что мне удалось-таки втюхать Шамариной за последние десять лет. Впрочем, теперь это уже не щенок, теперь это лошадь Пржевальского, говорит Шамарина. Лошадь откликается на имя Тришка и очень удивилась бы, что при рождении ей было дано другое имя с двумя приставками «фон»; имя, не умещающееся и в трех строках ее собачьего паспорта. Тришка и Тришка – ив этом вся Шамарина. Еще у нее имеются два кота, Кузька и Васька, так же зовут ее детей.

Все дело во взгляде, говорит Шамарина, у двадцатилетних взгляд двадцатилетних. Наивный, дерзкий, горящий, мерцающий, жадный, ищущий приключений, ищущий, чего бы пожрать, ищущий любви, ищущий одиночества (и любовь, и одиночество – благо, когда тебе двадцать), «а не курнуть ли нам травы» – легко читается в этом взгляде, «а не угнать ли нам тачку?», «а не пошли бы вы на хрен, мэм?».

Взгляд двадцатилетних нельзя сымитировать, говорит Шамарина. Даже когда тебе двадцать пять.

Мне – сорок.

И Влад больше не любит меня.

Ты должна была быть к этому готова, говорит Шамарина. Каждый, кто рискнул завести себе любовника на тринадцать лет моложе, должен быть готов к этому.

Я оказалась не готова.

Не то чтобы я совсем уж исключала такую возможность, нет. Тем более что я все еще выгляжу на тридцать, а Влад на свои проклятые двадцать семь, так что разница сократилась до трех лет, которые мы знаем друг друга. Я бросила курить – на второй день после знакомства с Владом, на четвертый – записалась в фитнес-клуб, еще через две недели купила абонемент в плавательный бассейн. Я встретила свою любовь во всеоружии, холодном, огнестрельном, тактическом, стратегическом, в гонке вооружений равных мне нет.

Он не мог устоять. И он не устоял.

Провинциальный мальчик с неправильным прикусом и роскошным телом жиголо, брюнетистый подлец, мужчины такого типа не обещают женщинам ничего, кроме страданий, говорит Шамарина. Я влюбилась в него сразу, я готова была страдать.

А он… Он и не пытался выглядеть влюбленным. Он просто переспал со мной – на второй день после знакомства. На четвертый – перенес ко мне свои вещи, умещающиеся в небольшой спортивной сумке (я даже не пыталась узнать, где он жил до этого). Еще через две недели он сменил спортивную сумку на спортивный автомобиль, и я сделала его заместителем главного редактора.

Нужно отдать должное Владу: сам он не требовал ничего. Ни спортивного автомобиля, ни должности. И не стал впадать в лицемерное негодование, когда получил их, – уже за одно это я была ему благодарна. Он не был глупым. Недостаточно умным, чтобы сделать карьеру самому, без чьей-либо поддержки, – да. Но не глупым. Он был естественным, его естественность – вот что сражало наповал, вот что было его стратегическими оружием. Он был заботлив, но без навязчивости, нежен, но без приторности, он обладал редким для мужчины качеством: быть рядом именно тогда, когда ты нужен, не раньше и не позже, а в тот самый момент. И потом… он оказался фантастическим любовником. Что-то подобное я предположила сразу, как только увидела его. Впрочем, «увидела» – не совсем точное слово. Я влюбилась в звук его голоса, еще не видя. Все, что он спросил у секретарши, – примет ли его директор агентства. Дверь в кабинет была приоткрыта, – в этот момент все и началось. В лицо мне подул морской бриз, и горячий ветер пустыни, и холодный ветер предгорий, и множество других ветров с нежными именами, их никогда не запоминаешь, но всегда хочешь ощутить их дыхание.

Снова и снова.

Тогда-то я и почувствовала себя живой. Восхитительно живой, с песком, набившимся в туфли, с солью, набившейся в кожу, со свежесодранным коленом, с царапиной на запястье, с леденцом во рту, с музыкальной шкатулкой в сердце. Все, о чем я мечтала в детстве, сосредотачивалось на этой музыкальной шкатулке, и вот теперь, спустя столько лет, я ее получила.

Если бы не секретарша, я переспала бы с ним сразу, я занялась бы с ним любовью прямо в кабинете, на столе, на полу, – если бы не секретарша…

Секретаршу я уволила на следующий же день.

Я распустила бы и все агентство, и журнал в придачу – чтобы не искушать судьбу, – я гильотинировала бы всех красоток, чтобы устранить малейшее препятствие на пути к Владу, но крайних мер не потребовалось. Моделью он не стал. И не потому, что не хотел стать. Первое же портфолио, которое мы состряпали для Влада с Женькой, нашим ведущим фотографом, получилось провальным. Любивший себя в искусстве Женька расстроился настолько, что запил горькую и на три дня вылетел из графика. Я застала его в ирландском пабе с бутылкой русской водки, Женька почти рыдал и клялся, что дело не в нем, и не в объективах, и не в фильтрах, и не в свете, с этим все в порядке, с этим все tres bien, – все дело в мясе. «Мясом» Женька называл модели, которых приходилось снимать, все эти смутные объекты желания с ключицами и щиколотками, не существующими в природе, с губами богинь, с глазами фарфоровых кошек; все дело в мясе, сказал мне Женька.

Все дело в мясе, а мясо – с гнильцой. Тут и Жиль Бенсимон почувствовал бы себя профнепригодным (модный фотограф Жиль Бенсимон был fashion-идолом Женьки), на снимках Влад не выглядел уродом, его роскошное тело было при нем, но черт возьми! – смотрелось оно совершенно непристойно. Это не была непристойность порнографии, это была… это была непристойность смерти. Непонятно, откуда шло это ощущение, но от него невозможно было избавиться, как будто по тебе ползали не самые приятные насекомые, как будто тебе в ноздри забивалась земля, как будто из веку тебя пробивались корешки, бледные, немощные, как будто во рту у тебя стоял привкус болотной воды.

Женьку я уволила через неделю после секретарши и постаралась забыть о нем. И о снимках, которые он сделал. И – забыла. Влада не любит камера, пусть так. Но его люблю я – и этого достаточно. За три года жизни вместе он ни разу не заставил меня пожалеть ни о чем, за три года меня обдували самые разные ветра, и все они были прекрасны, и царапина на запястье так и оставалась царапиной, и леденец у меня во рту не таял, и музыкальная шкатулка играла, играла, играла… И мы все еще оставались любовниками, мы так и не выбрались из первой фазы отношений, когда желание застает тебя в самых неподходящих местах, и ты совершенно не в силах ему сопротивляться. Чилл-ауты в клубах, заднее сиденье машины, лифты, последние ряды в кинотеатрах, тамбуры в поездах, туалеты в самолетах – мы перепробовали все, были и совершенно экзотические места типа музейного зала мастеров раннего Северного Возрождения, и совсем уж экзотические ситуации, когда мы с Владом однажды прервали переговоры, отправились в комнату для совещаний и сделали это там.

Три долгих года я была счастлива.

И вот теперь все рухнуло.

Из-за двадцатилетней твари, которая увела моего Влада. Последнюю неделю я развлекаю себя тем, что придумываю ей все новые и новые эпитеты: мерзавка, липучка, дрянь, дешевка, девочка на шекель, пионовый фонарь, дурная кровь, глубокая глотка, давай-сделаем-это-по-быстрому-сучка, рикша из Шанхая, графиня из Гонконга, сирена Миссисипи, новобрачная была в черном, бей первым, Фредди, прощай, моя наложница; имеются в наличии и другие эпитеты – непечатные.

Фильм недели: «Господи, что я сделала, чтобы заслужить это?» (арт-хаус).

Композиция недели: «You don't know how much you can suffer» (кул джаз).

Книга недели: «Замки гнева» (постмодернистская срань).

Сок из свежевыжатых апельсинов, зубные щетки, дверные ручки, тостер, ершик для унитаза, шесть из семи латиноамериканских скульптур, кофейные зерна, эпилятор, беговая дорожка, антицеллюлитный массажер – все в доме пропитано чертовым «Ангелом» Тьерри Мюглера. Я готова поклясться, что и сперма Влада пахнет «Ангелом», и это он, Влад, принес запах в дом. Протащил, протиснул, приволок, утвердил, водрузил, в жизни моей мне не было так плохо.

Меня тошнит от этого запаха, прущего изо всех щелей.

И ничто не может его перешибить.

Сюрреализм ситуации заключается в том, что несколько лет назад, еще до появления Влада, точно такого же «Ангела» я подарила Шамариной на День взятия Бастилии, я хорошо помню светло-голубой флакон в форме звезды (так изображают звезды дети и слепые) – с двумя вытянутыми лучами. Шамарина посчитала запах слишком претенциозным для своего пятьдесят шестого размера и отдала духи сыну Ваське, с условием, что он подарит их своей подруге Дашке, которая нравилась Шамариной. Васька же сбагрил духи второй своей подруге, Симке, которую Шамарина на дух не выносила.

На этом следы «Ангела» затерялись во времени, и я и представить себе не могла, что когда-нибудь он снова всплывет.

Посещение парфюмерного, куда я, проклиная себя, зашла, чтобы еще раз увидеть врага в лицо, облегчения не принесло. Ангелы (все в тех же флаконах) стояли на полке между «Magie noire» и чем-то совсем уж цветочно-бессмысленным, кажется – «Diorissimo». Они стояли на полке, падшие, с вероломно сложенными крыльями, и имя им было – легион.

Двоих из легиона я приобрела, чтобы тут же размозжить им головы у стены соседнего дома: стеклянные осколки брызнули во все стороны, и мне на секунду стало легче. И я уже подумывала о том, чтобы отправиться за следующей партией, когда позвонила Шамарина. Я всегда ценила ее за честность, она была честна и сейчас.

– Только что видела твоего, – сообщила мне Шамарина. – В мексиканской забегаловке на Фонтанке.

– И что?

– Он там не один. С девушкой.

– И что?

– Тебе в подробностях? – Безжалостный тон Шамариной не предвещал ничего хорошего.

– Валяй подробности.

– Ей не старше двадцати. Симпатяга. Еще подробности?

– Валяй.

– Они целовались. Еще подробности?

Еще. – Я должна была остановить Шамарину именно в этом пикантном месте или чуть раньше, но не сделала этого, я с каким-то сатанинским остервенением решила двинуться навстречу собственной гибели.

– Они целовались взасос. И он кормил ее с рук. И вообще, они чуть столик не опрокинули… Ну, ты же знаешь, как это бывает.

О да, я знала, как это бывает. Я знала это очень хорошо. Я знала, что такое летать, что такое парить – над тайским супом с креветками, кус-кусом, курицей в соусе терияки, паэльей и сыром манчехо; я знала, что такое «кормить из рук», от этого «кормить» сердце мое выпускало ростки, они отпочковывались и превращались в такие же сердца, только маленькие. И маленькие сердца бились, стонали и подрагивали в каждом уголке моего тела, они забирались в горло и совершали головокружительный спуск в пах, они звенели, они вскрывали музыкальную шкатулку моего большого сердца острыми перочинными ножами, и я все, все прощала им ради упоительных секунд, минут, дней, недель, лет.

Теперь же я была не намерена прощать – никому и ничего, а «целоваться взасос»… Об этом лучше не думать.

– Ну, ты как там? – запоздало забеспокоилась Шамарина.

– Я в порядке.

– Слава богу! Я ведь предупреждала, душа моя: тот, кто решил завести себе любовника на тринадцать лет моложе, должен быть готов ко всему.

– Я в курсе. – Неужели это мой голос? Пустой, как сгнивший орех, бесцветный, как лак, которым пользовалась моя секретарша. Хорошо, что я ее уволила…

– Ты все-таки как?

– Я же сказала – в порядке.

– Ну и забей. Я ведь предупреждала, душа моя: мужчины такого типа не обещают женщинам ничего, кроме страданий.

– Иди в жопу, – вяло посоветовала я.

– Ты, действительно, в порядке, – обрадовалась Шамарина. – Я просто решила: лучше бы тебе узнать об этом от меня, чем от кого-нибудь другого. Предупрежден – значит вооружен. А вообще, подобных мудаков нужно отсекать хирургическим путем, я всегда так делала. Р-раз – и готово.

Хирург из Шамариной оказался никакой. Хреновый хирург. Одним ударом она отсекла мне голову, выпотрошила грудную клетку, и все мои маленькие сердца грохнулись оземь. И задохнулись, как рыбы без воды. И музыкальная шкатулка грохнулась, за три года я так и не поняла, что она там наигрывала. Теперь же в ее осколках я обнаружила мелодию «You don't know how much you can suffer».

«Ты даже не знаешь, как сильно ты можешь страдать». Соло на саксофоне – Жан Моркс. Аллилуйя!..

До того как Шамарина позвонила мне, наличие маленькой твари с привкусом «Ангела» относилось к разряду субъективных факторов, его можно было списать на мою мнительность, предменструальный синдром или последствия ломовой работы в журнале и агентстве. Сейчас я лицом к лицу столкнулась с объективной реальностью. Сломанная музыкальная шкатулка по совместительству оказалась ящиком Пандоры, и демоны, так долго в ней скрывавшиеся, вырвались на волю.

– Ты на машине? – Оказывается, Шамарина и не думала отключаться.

– Что?

– Я спрашиваю – ты на машине?

– На оленях… А что?

– Я в том смысле… Ты могла бы подскочить в этот чертов кабак. Накрыла бы их тепленькими.

– Нуда, нуда… А что ты там делала?

– Не поняла?

Что делала ты в этом чертовом кабаке? – Я была близка к тому, чтобы возненавидеть несчастную Шамарину, а заодно ее детей, ее котов и ее лошадь Пржевальского.

– Как что? Я зашла туда пожрать. Что еще можно делать в кабаке?

– Ты права. Что еще можно делать в кабаке… Только жрать.

– Такты поедешь туда?

– Не знаю. Да… не думаю… Нет.

– Мне приехать? – Все-таки Шамарина была настоящей подругой.

– Не знаю. Да… не думаю… Нет.

– Определись, душа моя.

– Слушай… У меня хренова туча дел. Я позвоню, когда освобожусь.

Я не стала слушать дальнейший сострадательный лепет Шамариной. Я отключилась. То есть – отключилась полностью, в прямом смысле слова, ничего, кроме могильного холода; ничего, кроме червей, хозяйничающих в моей пустой диафрагме; ничего, кроме бамбуковых кольев, пригвоздивших мое тело к мокрой глине.

Сырость. Темнота. Смерть.

Спустя какое-то время я обнаружила себя стоящей в пробке на Фонтанке. До кабака, о котором говорила Шамарина, было рукой подать, и при желании, даже несмотря на пробку, я могла бы оказаться там минут через десять, в худшем случае – пятнадцать. Я могла бы ворваться в гнусный вертеп, сочащийся острыми соусами, босса-новой и флюидами моего парня, моего бойфренда, моего Большого Брата; флюидами, поток которых направлен совсем не на меня. Я могла бы это сделать, но… представить все последующее не составило большого труда: разъяренная фурия, прочно застрявшая в возрастном промежутке от тридцати до пятидесяти, ловит с поличным своего молодого любовника. Далее – со всеми остановками – нелицеприятное выяснение отношений с привлечением божьей матери и иных матерей, столовых приборов, посуды, а также гитары и маракасов, с боем вырванных у квартета псевдобразильцев, исполняющих «Девушку из Ипонемы» in live в сорока трех вариантах.

Театр кабуки. Шоу «Звезды Сан-Ремо в Кремле». Твою мать.

Нет, такой радости я не доставлю. Ни официантам, ни литографиям Сапаты, развешанным по стенам, ни квартету псевдобразильцев, которые обслуживают кабак. Ни самому Владу.

Его автомобиль я заметила сразу, на стоянке у кабака. Кой черт его, это была моя – моя! – тачка. У Влада не было ничего своего, кроме спортивной сумки, его и самого не было, это я создала его. Вылепила и вытесала. Вымыла и высушила. Заставила думать не только головкой члена. Сволочь. Сволочь. Сволочь.

Но ярость, охватившая меня, улетучилась так же внезапно, как и возникла.

Я просто не в состоянии ненавидеть Влада.

Я могу ненавидеть все, что угодно: раннюю зиму, позднюю весну, изюм, туфли на шпильках, индийские благовония, молочную пенку, междометия «йоу» и «бла-бла-бла», привычку Шамариной ковыряться спичками в ушах, пекинесов, Джулию Роберте, стойкое идиоматическое выражение «твоя бритая киска впирает меня не по-детски», герл-бэнд «Atomic Kids», проколотые пупки, шотландскую волынку, перфомансы и инсталляции (свят, свят, свят!), но ненавидеть Влада я не могу.

Только бы он не увидел меня.

Только бы они не увидели меня.

Только бы я не увидела их.

Выходящих из кабака, держащихся за руки, молодых, прекрасных, целующих друг друга взасос… Лучше об этом не думать.

Я не увидела их. Я благополучно проехала мимо.

Я не увидела их, но увидела множество других, молодых и прекрасных. Город казался переполненным совсем юными людьми, оккупированным ими; выбросившим белый флаг и сдавшимся на милость победителя. Я и не подозревала, что в Питере такое количество молодняка. Разодетого в куртки самой немыслимой расцветки, потягивающего пиво из самых немыслимых банок, украшенного ногами самой немыслимой длины. Их африканские косички стягивали мне горло, их татуировки жгли мне тело, их джинсы и банданы расстреливали меня в упор, только молодость имеет право на существование, говорит Шамарина.

И она права.

Ничего нового в этом шамаринском откровении нет, редакционная политика моего журнала исповедует те же принципы – и будь они прокляты, эти канареечные дольче-габбановские принципы. Трижды прокляты, с сегодняшнего дня, с сегодняшней минуты.

Ты не должна ненавидеть молодость только потому, что она пахнет духами «Ангел», говорила я себе.

Ты не должна ненавидеть молодость только потому, что твой любимый человек предпочел двадцатилетнюю, говорила я себе.

Все это было похоже на мантры, на заклинания шамана, на аутотренинг, цена которому три копейки. Мантры облегчения не приносили. Внутри меня зрела боль, и я никак не могла приспособиться к ней. Малейший поворот головы, едва заметный взмах рук – все приносило страдание, нужно перетерпеть, сжать зубы и перетерпеть, не ты первая – не ты последняя, боль не может продолжаться вечно, когда-нибудь да отпустит, и ты снова сможешь дышать, ходить, улыбаться; напрасные стенания – мозг мой разъедала опухоль, но еще оставалась призрачная надежда, что Влад спасет меня. Нужно только поговорить с ним, и он спасет меня. Остались же в нем какие-то чувства, не могли не остаться, пусть их будет немного, на самом донышке:

этого хватит. На ампулу, на дозу, на обезболивающий укол. Я почти физически ощущала, как в вену втыкается игла, наполненная остатками чувств Влада, и по телу разливается блаженный покой, и боль уходит, уходит…

– Ты еще любишь меня? – спросила я на следующее утро после годовщины, с которой он так меня и не поздравил.

– О чем ты? – Влад казался застигнутым врасплох.

– Ты еще любишь меня?

– Люблю, конечно. – С той же интонацией он мог сказать все, что угодно: «закрой дверь», к примеру, или «говенная была киношка». Но он сказал – «люблю, конечно».

– У тебя кто-то появился, милый?

– С чего ты взяла? Не говори глупостей.

– Мы не спим уже почти месяц.

Влад ухмыльнулся. Не улыбнулся – именно ухмыльнулся, его верхняя губа по-волчьи вздернулась, и из-под нее на секунду блеснула полоска зубов, беспощадных, ослепительно белых. Все-таки прикусу Влада неправильный.

– Что-то такое я слышал о повышенном либидо сорокалетних женщин.

– Не смей говорить мне о моем возрасте! – взорвалась я. – Слышишь, не смей!!!..

– Ну что ты, – испугался Влад. – Успокойся. Просто неудачная шутка… Прости. Последние два месяца были трудными, этот проект с джаз-клубом… Ты же знаешь, детка…

– Не смей называть меня деткой!

Детка. Когда-то это умиляло меня, заставляло совершать глупости; пару лет назад, вдохновленная его «деткой», я свистнула в лиссабонском отеле «Marques De Pombal» два бокала и полотенце. «Детка», вот как, вот оно что. Лучше бы он ударил меня наотмашь.

– Ну что с тобой?

– Я не детка, милый. Я сорокалетняя баба.

– При чем здесь «сорокалетняя баба»?

– При том, что ты завел себе девку. Шлюху.

– Глупости.

– Значит, это не так? Значит, у тебя никого нет, кроме меня?

Спасение было совсем близко. Стоит Владу сказать одно слово, одно-единственное слово, и все станет на свои места, все вернется на круги своя, и я снова буду парить над городом, в небе, заполненном воздушными змеями и сыром манчехо, и любить Влада в лифтах, на подоконниках и на смятых простынях, и во рту у меня снова появится леденец, разве что вкус его изменится – с яблочного на клубничный. Давай, спаси меня, мальчик мой!..

– Значит, у тебя никого нет, кроме меня?

– Никого… – Влад помедлил лишь секунду, и эта секунда стала решающей.

Я поняла: он лжет. Лгут его янтарные глаза, его тяжелый подбородок, лгут его вибрирующие ноздри, каждая щетинка, каждая пора его лица лжет. Спустя полчаса он солгал еще раз – когда трахнул меня. Еще никогда секс с ним не был так отвратителен. С тем же успехом он мог трахать резиновую куклу или одну из латиноамериканских скульптур, стоящих в доме, с тем же успехом он мог забивать гвозди, колоть лед в шейкере, с тем же успехом он мог менять колесо в машине, которую я ему подарила. Но даже не это было самым страшным, даже не это.

Стоило только взмокнуть его плечам, его подшерстку, как чертов «Ангел» так и попер из него, а в зрачках отразился силуэт женщины. И этой женщиной была не я. К тому же он никак не мог кончить и после унизительной двадцатиминутной возни наконец сдался.

– Ты не в лучшей форме. Придется переходить на трехскоростной вибратор. – Еще никогда я не любила Влада так сильно.

– Прости… Что-то со мной не то в последнее время…

– Да.

– Был тяжелый год. Мы оба устали… дорогая.

– Ничего.

Вот я и перестала сопротивляться, вот я и успокоилась под могильной плитой своей бывшей и единственной любви.

– Ничего, милый… Скоро Рождество, можно будет поехать куда-нибудь, отвлечься от всего…

– Видишь ли… – Влад замялся, засопел и принялся судорожно натягивать на себя рубаху, как будто его обнаженное тело стыдилось моего, такого же обнаженного. – Видишь ли… Я должен съездить домой.

– Я думала, что твой дом здесь, – помертвевшим голосом произнесла я.

– Да, но… Домой – значит к родным, на историческую, так сказать, родину. Я три года там не был.

Я ничего не знала о прошлой жизни Влада, а он никогда ничего не рассказывал. Я даже не была уверена, есть ли у него родители; к тому же представить, что этот юный полубог появился на свет обычным путем, было несколько затруднительно. Куда естественнее предположить, что он возник из головы змеи, из полуразрушенного термитника, из раковины, из матадорского плаща.

– Забывать родных – последнее дело. Поезжай, милый. И кстати, хочешь, я поеду с тобой?..

Я сказала это скорее просто так, чем преследуя какую-то цель, но лицо Влада исказилось, застыло, а по виску поползла предательская капля пота. Я любила и каплю, в ней – крошечной, дрожащей – был сосредоточен весь мой мир, вся моя жизнь зависела от нее.

– Не думаю, что это хорошая идея. – Он осторожно стряхнул каплю, и весь мой мир тоже рухнул в пропасть. Следом за ней.

Отчего же? Ты меня стыдишься? Я – твоя постыдная тайна? Ездить с сорокалетней бабой в Амстердам и Лиссабон – можно, а на историческую родину нельзя? Что там растет? Крыжовник?

– Ну при чем здесь крыжовник? При чем здесь сорок лет? Ты и не выглядишь на сорок…

– Прелестный комплимент.

– Давай не будем ссориться, дорогая.

– Я не ссорюсь. Я в бешенстве, – вполне искренне сказала я.

– Не стоит так нервничать. Я и уеду ненадолго, дней на десять максимум. Там проблемы, – туманно намекнул Влад. – И вообще… Мне нужно подумать. Побыть одному некоторое время… Разобраться в себе…

Пока же он разобрался только со мной. Жестко и жестоко, как раз в стиле юных длинноруких полубогов, единственная страсть которых – уличный баскетбол. Кроме того, из своего полуразрушенного термитника Влад выполз не один, у него были хитиновые спутники, и теперь, бессонными ночами, они пожирали мою плоть, роились в голове, да и поездка Влада на историческую родину… Она оказалась фикцией.

Я узнала об этом случайно, пару дней спустя, когда в редакционном коридоре меня остановил Тимур, занимающий в журнале инфернальную должность эксперта по музыкальным стилям. «Влад забыл у меня в кабинете папку» (легкое поигрывание желваками на скулах), «не думаю, что это безотлагательно» (легкое пощипывание подбородка), «вы не могли бы передать ему, босс?» (легкая улыбка). Легкая улыбка означала только одно: «Все мы знаем, что вы спите с этим чесночным плейбоем напропалую, босс, но когда вы делаете это, не мешало бы еще и закрывать дверь на ключ». Совсем недавно, в прошлой счастливой жизни, мы несколько раз попадали в щекотливые ситуации с незапертой дверью, – теперь воспоминание о них лишь усилило боль.

Папку я взяла, тем более что Влад ждал меня внизу, у лифта (мы вместе собирались пообедать), и нас разделяло всего тринадцать этажей. Между двенадцатым и одиннадцатым я расстегнула молнию на папке. Между одиннадцатым и десятым – бегло просмотрела заголовок статьи о клубе «Гравицапа», а между девятым и восьмым я увидела это.

Две путевки в Теберду, на горнолыжный курорт NN. Этот курорт был хорошо знаком мне, в наш самый первый год мы уже отдыхали там с Владом: я могла выбрать любой другой курорт, в Австрии, во Франции, но повезла его в Теберду. Я ездила туда много лет кряду, со спутниками и без, скалы Теберды были живописнее любых Альп, ледники потрясали воображение, не слишком обустроенные трассы захватывали дух и повышали уровень адреналина в крови до критической отметки. Это была фантастическая поездка: вывихнутая стопа у Влада, сломанный сноуборд у меня, в хлам зацелованные губы у обоих, что могло быть чудеснее? Только – отправиться туда с девкой. Со шлюхой, липучкой, дешевкой, дрянью.

Верх цинизма.

Разнести в щепы кабину лифта, раскроить череп Владу – это было бы достойным и вполне понятным выплеском эмоций, но ничего такого я не сделала. Напротив, выйдя – улыбнулась ему самой лучезарной из своих улыбок:

– Я так соскучилась по тебе, милый…

– Мы же виделись пятнадцать минут назад, – недоуменно пожал плечами Влад.

Влад, Влад, еще месяц назад ты сказал бы мне совсем другое!..

Надо бы перестать обедать вместе, если он больше не любит меня. Надо бы перестать спать в одной постели, если он больше не любит меня. Надо бы перестать жить, если он больше не любит меня.

Перестать жить.

Отличная мысль. Просто отличная.

– …Ты все-таки решил уехать? – спросила я, когда мы заказали кофе.

–Да.

– На историческую родину?

– Да.

Кто бы мог подумать, что исторической родиной беспородного, шелудивого пса Влада окажется благословенное орлиное гнездо в Карачаево-Черкессии!..

– Имя-то у нее есть?

– Конечно, – промямлил он с неохотой. – Выдропужск. Город Выдропужск.

Выдропужск, с ума сойти! Крыжовника там точно завались.

– Поеду туда на Рождество.

«Это карачаевский Выдропужск или кабардинский?» – едва не сорвалось у меня с языка.

– Может быть, все-таки возьмешь меня с собой?

– Нет, – отрезал Влад. Так перерезают пуповину, так перерезают веревку, и тело самоубийцы с глухим стуком падает на землю.

– Впрочем, у меня масса работы на Рождество. И я тоже должна буду уехать.

– Куда? – Влад даже не потрудился, чтобы придать своему голосу хоть каплю заинтересованности.

– В Москву, – сказала я первое, что пришло в голову. – Пара фестивалей, пара громких премьер, все это надо освещать. И потом – у меня съемки. Пригласили на передачу.

– А-а…

– Ты не спросил – какую.

– Извини. Задумался.

– Арт-проект для канала «Культура», – соврала я.

– Поздравляю.

– Спасибо.

Влад не удивился, что я сообщила ему о невесть откуда взявшихся съемках в самый последний момент, он не удивился и тому, что я не зову его с собой; у Влада просто не было сил удивляться. Все его силы ушли на девку, шлюху, дешевку, дрянь, на обслуживание ее ненасытных двадцатилетних губ, на составление каталогов ее родинок, на прокладку навигационного курса по ее телу.

…Все последующие дни ушли на то, чтобы сочинить план. Поначалу я занялась им, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, угнездившейся в организме. Отвлечься не удалось, потому и план получился несколько сюрреалистическим, зыбким, державшимся на честном слове. Я бродила по нему, путаясь в складках пейзажа, то и дело натыкаясь на нестыковки и неувязки; найти отправную точку – вот что было важно. И я ее нашла.

Эрик.

Эрик был владельцем микроскопического джазового клуба в Амстердаме, наполовину марокканцем, наполовину французом. Я познакомилась с ним задолго до Влада, секс у нас не получился вовсе, – может быть, именно поэтому мы стали довольно близкими друзьями. Эрик обожал тайскую кухню (впрочем, он обожал все кухни, кроме голландской), Дюка Эллингтона и русскую ненормативную лексику. «Йоб твойу мат, фью-ю-ю» – именно к этому сводились довольно прихотливые Эриковы взаимоотношения с миром. В его клубе и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на романтичного гея, жизнерадостных фриков, толерантных любителей марихуаны, порноактрис и трансвеститов, которых хотелось пристрелить. Всех до единого. Кроме того, Эрик вечно подкармливал бездомных подростков-арабов и престарелых, затерявшихся во времени хиппи. Договориться с Эриком не составило особого труда, на телефонный разговор с ним ушло минут двадцать, не больше.

Аза пять дней до Рождества и за три дня до вступления в силу горнолыжных тебердинских путевок я выложила перед Владом билет на самолет до Амстердама и внушительную пачку евро.

– Завтра ты летишь в Амстердам, – тоном, не терпящим возражений, сказала я.

– Это невозможно. – Влад скуксился.

– Ты что, уже взял билеты в этот свой… Китеж-град?

– Выдропужск… Нет, но… Как раз завтра собирался.

– Думаю, твоя историческая родина не провалится в тартарары, если ты посетишь ее чуть позже. Жили же они без тебя столько лет. Так что несколько дней погоды не сделают.

– И чем мне заняться в Амстердаме? – Конфликт со мной вовсе не улыбался Владу. Он хотел решить все полюбовно, сукин сын.

– Джазовый фестиваль. – Я строго придерживалась легенды. – Эрик встретит тебя в аэропорту. Потусуешься несколько дней, соберешь материал на статью – и свободен.

– Это невозможно.

– Я ведь не только твоя любовница, Влад. – Слово «любовница» далось мне с трудом, я едва пропихнула его сквозь зубы. – Я еще и твой босс. Это работа, милый, ничего личного.

– Почему бы не полететь Тимуру? Думаю, он бы не отказался смотаться в Амстердам на пару дней.

Никто бы не отказался смотаться в Амстердам, ты и сам бы не отказался всего лишь какой-то сраный месяц назад. Влад, Влад, неужели ты думаешь, что я поверю, что полумифический Выдропужск, сто выдропужсков, тысяча, стоят одного Амстердама? Просто смех. Не надо парить, как говорит Шамарина.

– Тимур бы не отказался. Но у него нет открытой шенгенской визы. У него нет, а у тебя – есть.

– У тебя тоже есть.

– И у меня есть, ты прав. Но послезавтра я еду в Москву. У меня съемки-,-™ забыл?

Все, все еще можно было исправить. Скажи Влад: «А почему бы нам не полететь в Амстердам вместе, детка?», или «А почему бы нам не поехать в Москву вместе, детка?», или «Зачем же нам разлучаться на Рождество, детка?» – скажи он это, и я упала бы его к ногам, растворилась бы в его волосах, затихла бы у него на груди. Но Влад не сказал ничего, кроме: «О'кей. Я полечу».

– Тебе плохо? – добавил он, помолчав. – Что-то болит?

Мне было не просто плохо. Я загибалась.

– Все в порядке. Так… Предчувствие раннего климакса. Не обращай внимания. Надо выспаться. Пожалуй, приму сегодня снотворное.

Снотворное. Еще одна деталь пейзажа после битвы, еще один пункт в плане. Я демонстративно выпила на ночь таблетку нитразепама, здоровый сон должен наступить через сорок пять минут и продлиться шесть-восемь часов. Пока я лежала в постели с постмодернистской сранью «Замки гнева» в руках, Влад нарезал круги по дому, время от времени заглядывая в спальню.

– Полежи со мной, – попросила я. – Мне станет легче.

– Конечно.

Теперь, когда Влад прилег рядом, ощущение склепа, в который превратилось мое тело, стало полным. Влад был скован, холоден, неподвижен, но по-другому вести себя в склепе нельзя. Не плясать же там джигу, в самом деле.

Ты меня не обманешь, сукин сын. Ты меня не проведешь.

Закрыв глаза, я размышляла о том, что предпримет Влад, когда я засну: позвонит своей девке или наберется наглости и вообще уйдет из дома.

Он позвонил.

В два часа ночи, когда я начала рубиться без всякого снотворного, Влад выскользнул из спальни. Выждав контрольные несколько минут, я отправилась следом.

Дверь в ванную была приоткрыта, все краны включены. И в шум воды вплетался его приглушенный голос: «…говорю же тебе, бэби, я узнал об этом только сегодня вечером… командировка, обыкновенная командировка… ну и что, что Амстердам?., ну откуда же я знаю, что у нее в голове?., нет, не получится… самолет утром… вдруг ей придет в голову устроить провожания… не ори на меня… ничего не отменяется, бэби… езжай туда сама… а я подъеду чуть позже… обещаю тебе… поскучаешь пару деньков, зато потом… все… я не могу долго говорить… она может проснуться… я буду на связи, бэби… да… и я… и я…»

Бэби.

Вот как Влад называет свою девку – «Бэби».

Она.

Вот как Влад называет теперь меня – «она».

«И я… и я…» И я люблю тебя до умопомрачения. И я умираю без тебя… И я хочу ловить с тобой рыбу, болтать ногами в прохладной воде, есть виноград, пить текилу, глазеть на прохожих, мокнуть под дождем, стрелять сигареты, кататься на колесе обозрения, читать правила поведения пассажиров в метро, стричься, пускать мыльные пузыри, собирать марки, кормить пингвинов пломбиром, быть с тобой, пока смерть не разлучит нас… Будь ты проклят, сукин сын. Будь ты проклят!

«Откуда же я знаю, что у нее в голове…» О, Влад, ты еще не знаешь, что у меня в голове!..

***

…Жегалыч встречал меня в маленьком поселке у подножия гор. Отсюда до горнолыжного курорта NN было сорок минут езды.

Витя Жегалов, или попросту Жегалыч, числился старым корешем моего бывшего мужа. Лет десять назад он, коренной петербуржец, осел в Карачаево-Черкессии и, кажется, даже женился. Чем занимается Жегалыч на самом деле, я не знала и не хотела знать, нам и без этого хватало тем для разговоров. За то время, что мы не виделись, Жегалыч заметно округлился и погрузнел, у него появилось брюшко, которое он (не слишком удачно) пытался задрапировать лыжной курткой.

– Привет, – буднично сказал Жегалыч и чмокнул меня в щеку: так, как будто мы расстались неделю назад и всю эту неделю ежедневно созванивались. – Хреново выглядишь.

– Хреново, – согласилась я.

– Болеешь?

– Смертельно.

– Что, правда?

– Правда. Я смертельно больна, Витюша.

Жегалыч дернул себя за нос и поскреб подбородок. Он поверил мне, сразу и безоговорочно.

– Беда, – только и смог выговорить он. – А у меня двойня родилась. Пацаны.

– Поздравляю, – сказала я без всякого выражения.

– Вот черт… Или дети для тебя больная тема?

– Для меня больше нет тем – ни больных, ни запретных. Ты… Ты все достал?

– Сделал, как просила.

Жегалыч никогда не задавал лишних вопросов, он вообще не задавал вопросов, за это я и любила его.

– Значится так. Номер для тебя заказан. И держи ключи от машины, она в твоем распоряжении. – Жегалыч пнул ногой по колесу устрашающего вида джипа. Не слишком нового, но добротного. – Присядем?..

Мы забрались в салон и несколько минут сидели молча.

– А остальное, Витюша?

– В бардачке.

– Господи ты боже мой… Как же тебе все удается?

– Что?

– Сплошная нелегальщина. Сплошной криминал.

– Ну дык… – Жегалыч усмехнулся и подмигнул мне левым глазом. – Это же Кавказ. И связи старого разведчика.

– Ты же в отставке!

– Бывших разведчиков не бывает, – выдал Жегалыч очаровательную банальность. – Слушай… А может, наплюешь на эту гребаную турбазу? Поедем ко мне… Я тебя с женой познакомлю, с пацанами моими… Водки треснем, поговорим по душам…Ты мне про Питер расскажешь, закрылись там рюмочные или нет. Русскому человеку на Кавказе смерть, русскому человеку всегда русского человека не хватает.

– Русскому человеку не хватает мозгов, – не согласилась я с Жегалычем. – И адекватного восприятия действительности. От Бориса ничего не слышно?

Борисом звали моего бывшего мужа. Я не вспоминала о нем тысячу лет, а теперь вот вспомнила.

– Последний раз видели в Париже, под мостом Аустерлиц, в обществе клошаров. Исполнял по просьбе японских туристов «В парке Чаир распускаются розы». А капелла.

– Да ладно тебе! – Жегалыч все-таки заставил меня улыбнуться. – Я серьезно.

– А если серьезно… Зачем тебе Бориска? У тебя молодой любовник…

– У меня больше нет любовника. Ни молодого, ни старого. Никакого.

– Эх… – Жегалыч наклонился и приобнял меня. – Люблю я русских женщин…

– Как будто нерусские по-другому устроены.

– А вот и представь себе, что по-другому… У меня ведь было много женщин, самых разных…

Сейчас Жегалыч начнет паять мне, как его ублажали дамочки из племени тутси, японские гейши, сальвадорские партизанки и как завкафедрой славистики Калифорнийского университета делала ему минет.

– Что, и вьетнамки были?

– А то… – Жегалыч раздул ноздри. – Как не быть? Были. Массаж ступней они делают потрясающе.

– Верю на слово.

– А Бориска где-то в Латинской Америке. Ты же знаешь, он всегда был авантюристом.

– Склонным к бродяжничеству авантюристом, заметь.

– Точно. Это ведь только я у печки сидеть люблю… Слушай… У меня есть его электронный адрес. Хочешь дам?

– Нет. Не нужно.

– А анекдот хочешь? Свежатинка. Смешной до жути. Чукча во время ловли нерпы отморозил себе жопу…

– Анекдот тоже не хочу. Тем более что я его знаю…

…Я остановила машину у первого же поворота. И открыла бардачок. Умница Жегалыч не подвел меня: в бардачке лежал плотный непрозрачный пакет, перетянутый шелковым шнуром: крест-накрест. Шнур был завязан на бантик, и этот бантик вызвал у меня умиление. Если внутри окажется еще и открытка «Желаю счастья» (белые хризантемы на красном фоне), я нисколько не удивлюсь.

Кажется, я рассмеялась. А потом вытащила из рюкзака диск «Night Light Jazz» и сунула его в магнитолу.

Вот так. Хорошо.

«My funny Valentine» Бена Вебстера. Пусть будет «My funny Valentine», не век же слушать «You don't know how much you can suffer». А «Мой забавный Валентин» подойдет. Он будет в жилу. Будет в струю.

Мой собственный забавный Валентин парился сейчас в Амстердаме, в обществе фриков и порноактрис, слушал деликатный европейский саксофон и сентенции говоруна Эрика на тему «йоб твойу мат». И он даже не знал, как сильно я люблю его. Как невыносимо, как болезненно, до содранных ногтей люблю. Последний раз я видела эти горы, этот снег его глазами, в этих ущельях еще можно было услышать эхо его поцелуев. Если прислушаться.

Но прислушиваться я не стала, я дернула за конец шнура.

В пакете лежал промасленный сверток, а в свертке – пистолет. Тускло блестевший «Макаров», восемь патронов в обойме, звездочка на рукояти. Стоило мне только взять пистолет в руки, как боль, все последние недели не отпускавшая меня ни на минуту, притихла, струсила, сжалась до размеров горошины. И сконцентрировалась в правом виске.

Искушение было так велико, что я на секунду прикрыла глаза. Почему бы И нет? Почему бы не покончить все разом? Прямо сейчас. Поднести дуло к виску и выпустить пулю прямо в очаг боли. Трасса здесь довольно оживленная, так что найдут меня быстро. Тело отправят в Питер первым же грузовым рейсом, мальчики из журнала и девочки из агентства встретят его, а затем и проводят: в последний путь. Впрочем, на многочисленность похоронного десанта я не рассчитывала, да и плевать мне было на всех. Кроме одного человека. И я вовсе не была уверена, что он не предпочтет поездку сюда стылому участию в моих похоронах. А если и останется, чтобы отдать мне последний долг, рядом с ним будет его девка. Шлюха, липучка, дешевка, дрянь.

Его бэби.

Нет, мой забавный Валентин. Такого счастья ты от меня не дождешься.

…За последние несколько лет курорт NN сильно изменился. Я добралась до него уже в сумерках, так что подлинный масштаб изменений мне предстояло оценить лишь наутро. Но кое-что было заметно и сейчас: новая парковка, забитая самыми разными машинами: от джипов до малолитражек; два новых крыла, пристроенных к старому корпусу, небольшой ресторанчик на месте бывшего пункта выдачи горнолыжного инвентаря. Ресторанчик назывался «X-files». И судя по всему, был главным центром вечернего досуга.

Зарегистрировавшись и получив ключи, я отправилась в номер.

По странному, почти мистическому стечению обстоятельств, это оказался тот самый номер, который мы снимали с Владом три года назад.

Я посчитала это знаком. Пока еще была в состоянии хоть что-то считать, хоть о чем-то думать, хоть что-то чувствовать. Воспоминания навалились на меня, едва я переступила порог, сбили с ног, лишили сил. Тот же силуэт сосны в окне, та же линия горных вершин. Безумная мысль заставила меня вздрогнуть: сейчас откроется дверь ванной, и в комнату войдет Влад, вытирая полотенцем мокрые волосы. Голый (он любил ходить по номеру голым), прекрасный, как античная статуя, до краев наполненный юностью и желанием.

– Влад, – тихонько позвала я. – Влад!.. Скажи мне… Скажи мне хоть что-нибудь…

Ответа не последовало.

Около часа я пролежала на кровати, глядя в потолок сухими, невидящими глазами. Тело мое ныло, все кости казались переломанными, все внутренности сбились в один бесформенный ком; куском мяса – вот чем я была. Куском бесполезного мяса, куском дерьма.

Если бы я действительно решила покончить с собой – я бы сделала это именно сейчас. Но я не сделала. Такого счастья ты от меня не дождешься, мой забавный Валентин. Мой смешной, потешный, забавный Валентин.

Через час я заставила себя подняться и принять душ. Мысль о бэби вела меня под уздцы, тащила на коротком поводке, подталкивала в спину. Если мои расчеты верны (а они не могут быть неверными), то бэби уже приехала сюда. Или приедет в самое ближайшее время. Значит, есть вероятность увидеть ее сегодня в «X-files», не будет же она сычом торчать в номере. Или в крайнем случае – завтра. Либо в холле, либо у подъемника, либо на одной из трасс. Меня совершенно не беспокоило то, что я никогда не видела ее раньше.

Я узнаю ее.

В конце концов, ее… о, господи, дай мне силы это пережить!., ее любил Влад, а я чувствовала Влада как никто. И потом – духи. Чертов «Ангел». Но если и это не сработает, если и это… Дня через три-четыре сюда приедет он сам. И тогда я точно узнаю ее. Она, бэби, будет рядом с ним. И тогда в их безоблачном горнолыжном (порнолыжном, твою мать, порнолыжном!) ландшафте нарисуюсь я. Я явлюсь им как бог из машины, с пистолетом «Макаров» в руке. Можно только представить, как вытянутся их физиономии, как затрясутся их поджилки, как они наложат в штаны; кусок дерьма – не я. Куски дерьма – они. Собственно, вот для чего мне был нужен пистолет, вот зачем. Посмотреть на сладкую парочку сквозь его дуло, а дальше…

Я понятия не имела, что будет дальше. Что будет, то и будет. Пробьемся касками, как говорит Шамарина.

А сейчас я отправлюсь в «X-files».

***

…Я сразу узнала ее.

Хотя она вовсе не была похожа на бэби. Мое усталое, измотанное арьергардными боями за Влада воображение рисовало платиновую блондинку модельной внешности, со стертым среднестатистическом лицом карманной Клаудии Шиффер, с самовлюбленными ключицами и мозгом пересмешника. Бэби должна была обожать трахаться под Кении G, жрать шоколад под «Пет Шоп Бойз» и грустить о быстротечности времени под Дженнифер Лопес. Бэби должна была повсюду искать зеркала, подкрашивать губы, даже заходя в сортир, и задалбывать окружающих тем, какой волнительный писатель Паоло Коэльо. Бэби должна была быть женственна до состояния студенистости, но при этом мастерски превращать в желе своего любовника, как только он отказывал ей в какой-нибудь девичьей прихоти. И хотя платиновые блондинки модельной внешности бывают совершенно разными, я хотела видеть бэби именно такой.

Полной, абсолютной, восхитительной дурой, чтобы сказать (если не Владу, то хотя бы себе самой): и на эту кретинку ты меня променял?..

Я сразу узнала ее, я сразу узнала этот запах, он доминировал над всем: над карликовыми побегами «Хьюго Босс», над чахлым подлеском «Мабуссен», над поваленными стволами «Органзы», над песчаной почвой «Самарканда».

«X-files» был переполнен: множество молодых и не очень лиц, покрытых мимолетным зимним загаром, множество компаний. Бэби же сидела за столиком в углу у окна, в абсолютном одиночестве. Именно из этого угла и тащило «Ангелом». За те десять минут, что я наблюдала за ней, к бэби подкатилось не меньше четырех типов. Очевидно, с подогретой алкогольными парами жаждой познакомиться. Но всех четверых бэби каким-то образом спровадила.

Что ж, я буду пятой.

Прихватив в баре кофе и рюмку коньяка, я направилась в вонючий ангельский угол.

– Вы позволите? – спросила я, остановившись у столика. И чуть было не добавила «бэби», но вовремя спохватилась. – Вы позволите присесть?

– При условии, что вы не будете ко мне приставать, – лениво процедила бэби.

Однако!..

– Не буду.

– Тогда прошу.

Ей, действительно, было двадцать. Никак не больше, ни на день. И она была не блондинкой, а самой натуральной брюнеткой. Короткая, почти экстремальная, мальчишеская стрижка венчалась концептуальной буддистской косичкой, а в правом ухе болталась сережка в виде креста. Туда же, в правое ухо, был воткнут наушник от плейера. Сам плейер лежал на столе в компании зажигалки «Zippo», стакана с молочным коктейлем, рюмки водки и двух пачек «Мальборо». Из пепельницы уже торчало штук десять окурков: бэби выкуривала сигареты до самого фильтра. Так в двадцать лет курила я сама.

По «X-files» свободно перемещались массы сизого дыма, в нем было шумно и тепло, но не настолько, чтобы сидеть здесь в майке. А бэби сидела в майке. Уж не для того ли, чтобы каждый желающий мог по достоинству оценить ее воинственно торчащую грудь, ее провокационно выпирающие соски? Уж не для того ли, чтобы каждый желающий мог полюбоваться ее шикарными татуировками: растительный орнамент на правом предплечье и кельтский узор, опоясывающий левое. Шею бэби стягивало с полдюжины дешевых бус, которые можно купить в любом магазинчике, торгующем псевдоэтнической лабудой. И еще… еще бандана на запястье.

Бандана добила меня окончательно.

Некоторое время я рассматривала бэби, я жадно пожирала ее глазами, нисколько не стыдясь своей жадности.

– Что-то не так? – поинтересовалась наконец бэби. – У меня что, сопля из носа торчит?

– Нет. – Я смутилась. – Все в порядке. Сопля не торчит.

– О'кей.

Слово «о'кей» я ненавидела ничуть не меньше, чем междометия «йоу» и «бла-бла-бла», но слетевшее с губ бэби, оно почему-то не вызвало у меня протеста.

А самым странным оказалось то, что бэби вообще не вызвала у меня протеста.

Ее нельзя было назвать ни красивой, ни даже хорошенькой, но… Она была ослепительна.

Ослепительна. Именно так. Высокий упрямый лоб, резко очерченные скулы, широкие, почти мужские брови и глаза цвета гречишного меда. Глаза были особенно хороши. Глаза и губы по-детски пухлые, смугло-розовые. Даже крохотная болячка в правом уголке нисколько их не портила.

– Что вы слушаете? – спросила я.

– А-а… Одних мощных людей.

– Что именно? – Я проявила завидную настойчивость, я была готова на все – лишь бы бэби не сорвалась с крючка.

«Раммштайн», «Гуано Эйпс», хор балканских цыган, на худой конец – Земфира со товарищи, какая разница, что слушает бэби?

Но ее ответ меня поразил:

– Джазовые ребята. «Сингерсанлимитед».

«Singers Unlimited»! Я обожала «Сингерсанлимитед»,

я заслушала до дыр три их диска, их изощренный и прозрачный джазовый вокал заставлял мое сердце биться быстрее, а ноздри трепетать. Я почти не расставалась с ними, пока не появился Влад. А когда он появился – я рассталась не только с ними, я рассталась со всем. Без всяких сожалений.

«Singers Unlimited», надо же!.. Встретив Влада, бэби и не подумала от них отказаться, наверняка она не отказалась и от всего остального, что было в ее двадцатилетней жизни. В этом и заключалась вся разница. Вся пропасть между нами.

– «О, Джинджи…» – напела я бэби начало песни па почти безукоризненном английском.

И бэби впервые взглянула на меня со жгучей заинтересованностью.

– Круто! Впервые вижу в России человека, который знает «Сингерсанлимитед». – Она широко улыбнулась, и на щеках у нее проснулись и сладко зевнули ямочки. – А еще что-нибудь можете?

Я тут же выдала кусок из «Прелюдии к поцелую».

– Вы меня убили, – констатировала бэби.

– Я случайно. Это была шальная пуля.

– Вы мне нравитесь, – вынесла вердикт бэби. – Вы клевая телка.

– Польщена.

– Меня зовут Александра. Можно – Сашка. Можно – Шурик. Как хотите, я на всё откликаюсь. А вас?

– Елена, – я на секунду задержала дыхание, – Елена Викторовна.

– Ну, – бэби дернула себя за мочку уха, – какая же вы Викторовна, не смешите! Я буду звать вас…

– …только не Ленком. Когда меня называют Ленок, я покрываюсь прыщами.

– Как насчет Алены?

– Терпимо. Но Лена все-таки лучше.

– О'кей. Лена так Лена. Курите? – Бэби королевским жестом пододвинула ко мне пачку «Мальборо».

– Нет. Бросила.

Гречишный мед ее глаз подернулся тонкой корочкой сочувствия:

– Почему?

– Как почему?.. Бросила, и все. Две пачки в день – это было чересчур.

– Да нет. Две пачки – это нормально.

– Кому как… И потом – возраст… Цветлица. Хрипы в легких…

– Вот фигня. – Сочувственная корочка стала ощутимо толще. – У вас обалденный цветлица… А с тех пор, как бросили, – не тянуло снова закурить?

– Тянуло. Еще как!

– Никогда не поздно отказаться от вредной привычки воздержания от табака. Вам ведь нравилось курить?

– Очень. – В этом я не признавалась даже Владу.

– Видите! – тут же уличила меня бэби. – В жизни не так уж много удовольствий, чтобы вот так, за здорово живешь, отказаться хотя бы от одного из них.

Интересно, почему такая простая и ясная мысль до сих пор не приходила мне в голову?

– Вы правы, Александра. То есть… Сашка.

– Ну так что?

Бэби ловким движением выбила сигарету из пачки. Она искушала меня, провоцировала, даже кончик ее концептуальной буддистской косички раздвоился, как язык у змеи. И я сдалась. Я взяла сигарету из пальцев бэби. Жестких и нежных одновременно, засиженных дешевыми серебряными кольцами, – таких, какими и положено быть пальцам двадцатилетних.

Бэби щелкнула зажигалкой, я прикурила и сделала первую глубокую затяжку.

– Ну как? – поинтересовалась она.

– Божественно! – Я выпустила колечко из дыма. Потом – еще одно.

– Супер! – Гречишный мед потек следом за колечками. – Вы и вправду потрясающая.

Потрясающей была она. И дело оказалась не только в ее двадцати годах, а в той ауре, которая витала вокруг нее, которая мгновенно выделяла бэби из любой толпы. Мы не просидели за одним столиком и получаса, а я уже узнала, что это такое: скорбное амплуа подруги главной героини. У меня никогда не было комплексов насчет собственной внешности, и завести знакомство не составило бы особого труда и сейчас, если бы… Если бы не бэби: все смотрели только на нее и обращались только к ней. Ну почему, почему Владу не попалась платиновая блондинка, тогда бы у меня сохранился крошечный шанс. Но против витальной, обладающей животным магнетизмом юной провокаторши шансов у меня не было.

– Интересный запах, – сказала я, докурив первую сигарету до фильтра и слегка опьянев от ворвавшегося в мой дистиллированный организм никотина.

– Что вы имеете в виду?

– Ваши духи.

– А-а… – Бэби прижала к губам кончик носа, а потом обнюхала банда ну на запястье. – Это «Ангел».

– Вам идет.

– Вы полагаете? Вообще-то я не очень люблю духи. Точнее, стараюсь ими не пользоваться. Духи – это такое лукавство… Это все равно что шубу летом таскать только потому, что у тебя хреновая фигура. Человек должен быть естественным, а в духах нет ни капли естественности. Сплошной обман. Сплошное надувательство.

От столь продолжительной программной речи мне стало не по себе.

– Тогда зачем вы ими пользуетесь?

– Это подарок моего парня. «Ангел» на моей коже – его слабость. А к слабостям своих парней я отношусь с пониманием.

– Ваш парень… Он приехал с вами? – осторожно подбирая слова, спросила я.

– Влад? Нет. Стала бы я сидеть в этом гадюшнике, если бы он приехал со мной!.. Но он тоже здесь появится. Дня через три. В самый последний момент у него образовалась срочная командировка…

– На Рождество?

Он работает в журнале… Знаете, такие тупые глянцевые псалтири, которые учат тебя, как жить… Что слушать, что носить и как сделать твоему парню эротический, массаж, чтобы он отъехал до Владивостока. Мертвечина. Туфта. Срань господня. Вот он там и числится падальщиком. А сейчас полетел выклевывать что-то в Амстердаме. Вы были в Амстердаме?

Я неопределенно покачала головой, предоставив самой бэби решать, была ли я в Амстердаме или нет. И пока бэби решала, я – уже сама – подкурила себе вторую сигарету. Вот и все. Никаких сомнений. Это она. He-шлюха, нелипучка, не-дешевка, не-дрянь. Не-девка.

Бэби.

– Амстердам – попсовый город, – сказала бэби. – И всегда такой, каким ты хочешь его видеть. Я не очень-то люблю его…

– Как духи?

– По-другому. Вот Париж, к примеру, – шлюха фригидная и расчетливая. А Амстердам – шлюха, дающая всем бесплатно. Только из любви к чистому искусству.

– Шлюха со знанием приемов эротического массажа?

– Именно. – Бэби откинулась на стуле, с шиком затянулась и выпустила сразу три кольца.

– А вы и в Париже наследили?

– J'ai passe une tres bonne soiree, – на вполне сносном французском произнесла она.

«Было очень мило». Паршивка!..

Sans aucun doute[1]. – Мой французский был не в пример лучше французского бэби. Мой французский был безупречен.

– Ой! – Бэби дернула серьгу в ухе.

– Ай! – Я почти зеркально повторила ее движение, с той лишь разницей, что в ухе у меня скромно приютился бриллиант по цене в полторы тысячи долларов.

– Потрясающе. – Бэби в очередной раз ослепила меня ямочками на щеках. – Вы тонкая штучка.

– Девушка на миллион баксов.

– Именно.

Бэби не покоробили ни «девушка», ни «миллион». У меня нет шансов. Никаких.

– И вы здесь одна?

– Одна!

– Почему? – Простота вопросов бэби граничила с откровенным бесстыдством.

– А почему я должна быть не одна?

– Такие места не рассчитаны на одиночество. Разве что вы решили оторваться. Подснять себе кого-нибудь.

– Я похожа на человека, который нуждается в том, чтобы кого-то подснять?

Бэби принялась изучать меня: пытливо, сосредоточенно, закусив от напряжения нижнюю губу. С таким выражением лица изучают старинные манускрипты, годовые кольца на деревьях, анатомическое строение морского конька.

– Нет, пожалуй, нет. Вы похожи на человека, который нуждается в том, чтобы кого-то любить. Без памяти.

Разбитая музыкальная шкатулка в моей груди издала прощальный звон: последняя пружина ее механизма лопнула.

– Я и любила… И люблю. Без памяти. Только это ему больше не нужно. Он встретил другую.

– Ну и мудак! – Бэби так грохнула кулаком по столу, что рюмка с недопитой водкой подпрыгнула и опрокинулась.

– Я тоже так думала…

– А теперь?

– Теперь нет. Он просто встретил другую. Полюбил заново. А новая любовь никогда не платит по старым векселям.

Стоило мне только сказать это… Стоило мне только произнести, как случилось уж совершенно невероятное: бэби перегнулась через столик и поцеловала меня в щеку.

– Если я скажу тебе «забей», – она перешла на «ты» совершенно естественно, – ты все равно меня не услышишь. Так?

– Да.

– Значит, должен быть еще какой-нибудь выход.

– Какой?

– Анаша! – Бэби снова качнулась на стуле и рассмеялась беззаботным бесстрашным смехом. – Я привезла с собой шикарную таджикскую дурь. Айда ко мне в номер курить!..

***

…Ее номер был полностью идентичен моему. Стой лишь разницей, что в окне не было никакой сосны. Одни лишь горы. На полу перед дверью валялся потертый кожаный рюкзак (бэби даже не удосужилась распаковать вещи), а на столе стоял ноутбук. Старенький ноутбук, напомнивший мне мой собственный – пятилетней, а то и семилетней давности. «Compaq» или что-то вроде того.

– Садись, ложись, делай что хочешь, – жестом гостеприимной хозяйки бэби развела руками.

Я нацелилась было на кровать, но неожиданно меня обдала арктическим холодом мысль: пройдет каких-нибудь вшивых три дня, приедет Влад и они начнут заниматься любовью. На этой самой кровати. И Влад будет запускать руки под майку бэби, и расстегивать пуговицы на ее мешковатых джинсах, и касаться ртом ее татуировок, и трогать языком крест в ее ухе, и покусывать зубами ее торчащие победительные соски, и… и… Подойти ближе к сплетенным телам Влада и бэби я не решилась. И как подкошенная рухнула на пол у кровати.

Бэби посмотрела на меня с одобрением.

– Вот и я обожаю сидеть на полу… Сейчас забьем косячок, и нам захорошеет.

Она устроилась неподалеку от меня, вытащила из внешнего кармана рюкзака пачку «Беломора», а из внутреннего пакет с анашой и с поразительной ловкостью забила косяк, послюнив напоследок его кончик.

– Не много у тебя вещей, – заметила я.

– Я просто мобильный человек. К тому же вещи меня утомляют. У меня с ними сложные отношения. И вообще… Если честно, я бы хотела родиться во Французской Полинезии и всю жизнь проходить голой.

– Завидная мечта. И легко выполнимая. – Ревность снова полоснула ножом мне по глазам. – С такой-то фигурой.

– Ну, тебе тоже грех жаловаться. – «Беломорина» вспыхнула красным огоньком и затрещала: это бэби сделала первую затяжку. – Ты, кстати, откуда?

– Я? Из Питера.

– Круто! Бывает же такое!.. Я тоже из Питера. Нет, ну надо же! Земеля земелю всегда поддержит, а? Права я?

– В каком смысле поддержит?

– Ну… Вот ты на лыжах катаешься?

– Катаюсь.

– А я нет.

– Правда, что ли? – изумилась я.

– Истинная. – Для убедительности бэби прикусила ноготь большого пальца. – Я на них даже не стою. Научишь меня?

– Не знаю… Лучше бы тебе обратиться к инструкторам. Их здесь как грязи.

– Держи! – «Беломорина» перекочевала в мои руки. – Я не хочу, чтобы инструкторы. Я хочу, чтобы ты. Не переживай, я способная. С парашютом уже прыгала, с аквалангом спускалась, теперь остались горные лыжи.

– Ну, много чего осталось… Гонки на собачьих упряжках, например. Полет на воздушном шаре… Вокруг света за восемьдесят дней.

– Все впереди.

Бэби придвинулась ко мне близко, слишком близко. Ее глаза плыли надо мной грозовым облаком, ее губы покачивались надо мной, как лодки, ее подбородок опрокинулся, как чаша, полная молока.

– Все впереди, слышишь? У нас вся жизнь впереди. Целая огромная жизнь.

***

…Я проснулась от глухого стука в окно.

Стекло было залеплено точками снега, и пока я соображала, что бы это могло быть, в него ударил очередной снежок. После чего последовал пронзительный короткий свист.

Бэби.

Бэби сидела на сосне прямо напротив окна моего номера, оседлав толстую ветку. Высота была приличная, сосновый ствол – абсолютно гладким, как ей удалось забраться сюда, оставалось загадкой. Она могла бы постучать в двери номера, но предпочла разбудить меня таким экстравагантным способом. Она была бэби, и это все объясняло.

– Сума сошла! – крикнула я, открывая окно. – Зачем ты залезла туда, сумасшедшая?

– Чтобы сказать, что день сегодня будет офигительным! И еще, что ты обещала научить меня кататься на лыжах.

– Разве?

– Стопудово. Жду тебя в холле через двадцать минут.

– Через сорок.

– Через полчаса, – отрезала бэби и, совершив головокружительный кульбит, спрыгнула на землю.

Я даже не успела испугаться за нее.

Пока я мылась в душе, натиралась кремом от солнца и натягивала на себя комбинезон, меня не оставляли мысли о прошедшей ночи.

Ночи с бэби.

Я провела ночь с девушкой, которая отбила у меня Влада, и теперь могла с уверенностью сказать: такой ночи у меня еще не было. Никогда в жизни.

И анаша здесь ни при чем.

Рот у бэби не закрывался, но это не напрягало меня. Погружение в ее двадцатилетний мир прошло легко и безболезненно, – и он оказался фантастическим, похожим на латиноамериканский роман, китайскую притчу и триллер одновременно. Бэби жонглировала самыми разными городами (Нью-Йорк, Лондон и Барселона в их число не попали, за что я была несказанно благодарна ей), вытаскивала из заднего кармана джинсов самые удивительные пейзажи, вынимала из-за щеки самые потрясающие человеческие типы. Ее Амстердам был совсем не похож на мой собственный Амстердам, то же случилось и с Парижем, и с Салониками, мы пили разную на вкус граппу и ракию, в моих венецианских каналах не было ничего, кроме тины и отходов, в ее же – цвели папоротники и плыли завернутые в папиросную бумагу локоны влюбленных. От бэби я впервые услышала о кошках с девятью хвостами и о гангстерах, которые играют в го. Я была почти уверена, что большинство рассказов бэби – плод ее фантазии, не больше. Но плод этот был прекрасен, он благоухал.

– Слушай, тебе нужно книги писать, – сказала наконец я, полностью обессиленная ее историями.

– Уже.

– Что уже?

– Уже пишу. – Бэби кивнула в сторону ноутбука. – Она там.

– Книга?

– Роман.

– Дашь почитать?

– Дам. Когда-нибудь.

– О'кей. – «О'кей» – неужели мои губы произнесли это?

Я почти не помнила, как вернулась к себе, а вернувшись, упала на колени посередине номера и разрыдалась. Боль, на время отступившая, ударила по мне с новой силой. У меня нет никаких шансов. Никаких. Влад больше никогда не будет со мной. От таких, как бэби, не уходят. За такими, как бэби, следуют всю жизнь. Непонятно только, что она нашла во Владе. Конечно, бэби бросит его, не пройдет и трех месяцев. Но вернется ли он ко мне? А если и вернется, то все равно будет искать ее в каждом дне. Чтобы ловить с ней рыбу, болтать ногами в прохладной воде, есть виноград, пить текилу, глазеть на прохожих, мокнуть под дождем, стрелять сигареты, кататься на колесе обозрения, читать правила поведения пассажиров в метро, стричься, пускать мыльные пузыри, собирать марки, кормить пингвинов пломбиром. И мечтать быть с ней, пока смерть не разлучит души.

Бэби ждала меня в холле, сидя в кресле со сложенными по-турецки ногами. Тут же крутилось несколько молодых людей, которые сразу отпали, как только она помахала мне рукой.

– Потрясно выглядишь, – сказала бэби. – А прикид у тебя просто чумовой. Костюмчик на все сто.

– Обыкновенный костюмчик.

– Да ладно тебе… ну что, двинули?

– План такой, – я подтянула молнию на плохоньком комбинезоне бэби, – сначала мы подберем тебе лыжи.

– А потом ты научишь меня кататься?

– Если ты будешь хорошо себя вести.

– Я буду хорошо себя вести. Я буду паинькой. Обещаю.

…Она оказалась потрясающей ученицей. Я предполагала что-то подобное, недействительность превзошла все мои ожидания. А может, все дело было в бесстрашии бэби? Она бесстрашно смеялась, запрокинув голову, бесстрашно рассказывала о гангстерах, играющих в го, и вот теперь бесстрашно соскользнула с пологого склона для приготовишек. Трудно было поверить в то, что бэби делает это в первый раз.

– Корпус вперед! – крикнула я ей.

– Я помню, помню!..

После нескольких десятков удачных спусков бэби подъехала ко мне: глаза ее нестерпимо сверкали, рот то и дело растягивался в блаженной улыбке, а на щеках играл румянец.

– Ну как? – спросила она.

– Неплохо, совсем неплохо. Тебе нравится?

– Я просто в ауте. Даст ист фантастише!

– Даст ист абер прима! – расхохоталась я.

– Ты и немецкий знаешь?

– Этвас. Немного.

– Слушай… А может, мы поищем какое-нибудь другое место? – Бэби оперлась на палки и умоляюще посмотрела на меня.

– А это тебе чем не нравится?

– Народу много. Флажков. Детей каких-то дурацких…

– Ты сама ребенок. Дурацкий, – мне внезапно захотелось погладить бэби по голове.

– Давай двинем туда, где посерьезнее, а?

– Не стоит. Пока не стоит. Не думай, что все будет так легко и просто. Кое-какие навыки должны закрепиться до автоматизма, к тому же повороты у тебя хромают.

– Здесь они не закрепятся. – Бэби снова потеребила крест у себя в ухе. – Здесь мне уже скучно. Так я могла бы и где-нибудь в Парголово покататься.

– Не говори глупостей, – тоном учительницы младших классов изрекла я.

– Ну, пожалуйста…

– Не канючь. И марш наверх!..

В конце дня я сдалась, и мы отправились на трассу для мастеров. Я хорошо знала ее по своему прошлому приезду, бэби же видела ее в первый раз. Для начала я устроила пару показательных спусков, потом наступила ее очередь.

– Все помнишь? – Я нагнулась и проверила крепления.

– Все. Группироваться, не выбрасывать палки… Да все будет в порядке. Не переживай.

Губы бэби были плотно сжаты, а в глазах появился сосредоточенный потусторонний блеск, свойственный лишь лыжным экстремалам.

– Тогда с Богом. Давай!..

Бэби родилась горнолыжницей. Впрочем, с тем же успехом она могла родиться парашютисткой, альпинисткой, байкером, ловцом жемчуга. Она родилась бэби, и это все объясняло.

Это объясняло ее полет, маленький ангел был создан для снегов, ущелий, почти вертикальных, отвесных склонов. Я даже залюбовалась ею. Влад никогда ко мне не вернется. Никогда. Ни-ко-гда. Оттолкнувшись палками, я следом за ангелом сорвалась вниз.

– Черт возьми, – сказала она, когда я остановилась, обдав ее ледяными брызгами с ног до головы. – Ты чертовски хорошо смотришься. Ты вообще чертовски хороша.

– Ты тоже.

– Как насчет вечера?

– Опять анаша?

– Ну почему… Сначала водка в «Х-files», а анаша потом. Заметано?

– Заметано. – Я дернула бэби за буддистскую концептуальную косичку.

– А есть здесь еще что-нибудь?

– В каком смысле?

– Ну какие-нибудь другие места… Где нет людей.

– В каком смысле?

– Где можно еще покататься. И чтобы никого не было…

– Горы большие. – Я неопределенно пожала плечами. – Наверное, кое-что и может отыскаться.

– А давай поищем! Нет, правда! Разве тебе не хочется, чтобы не стояло глупых вешек и чтобы никто не путался под ногами? Чтобы только ты и снег.

– Хочется, – я прикрыла глаза, – хочется.

…Вечер и ночь с бэби оказались такими же феерическими, как и предыдущие, а раннее утро в одиночестве – таким же кошмарным. Вечер и ночь были посвящены ее многочисленным друзьям, кого только не прибивало к лазурному берегу маленькой чертовки! Индейцы чероки, эмигрировавшие в Трансильванию, тибетские монахи, один философ-структуралист и два гомосексуалиста, группа стеклодувов из города Гусь-Хрустальный, морячок, с которым бэби целовалась в тамбуре скорого поезда «Адлер– Питер», шпагоглотательница, крупный европейский писатель («он меня облапал на одном банкете, только т-сс!»),диджеи и виджеи, французский шансонье средней руки, и только о Владе…

Бэби почти не говорила о Владе.

От нее я узнала о том, что члены индусов пахнут имбирем, а члены арабов – рахат-лукумом, и о том, что один ее парень жить не мог без насадок и колечек («ты не представляешь, как было больно, когда он в меня входил со всеми этими причиндалами!»), Влад же оставался за кадром.

Странно.

– А что твой нынешний парень? Влад, кажется…

– А что Влад? – Бэби, похоже, была недовольна вопросом.

– Ты с ним… счастлива? Ты его любишь?

Люблю, наверное… – Она задумалась. – Да какое это имеет значение? Он веселый, прикольный, и вообще… красавчик. Не такой, конечно, как тот морячок, с которым мы целовались в тамбуре, но все равно…

Она не любила его. Она совсем его не любила.

Это открытие потрясло меня.

С ним я ушла к себе в номер, где меня ожидала притаившаяся во всех углах боль: теперь она выползла наружу, покинула мое тело, но легче мне не стало, скорее наоборот. Просто жить с болью оказалось не так ужасно, как постоянно ждать, когда же она накинется на тебя из-за угла. Да черт с ней, с болью! – бэби не любила Влада. А я любила его, я жить без него не могла, полный тупик. И у меня не осталось ни времени, ни сил, ни желания, чтобы попытаться выбраться из него. Теперь, когда я познакомилась с бэби, идея с пистолетом выглядела дурацкой, смехотворной, лишенной смысла. А я еще втянула в нее Жегалыча, взрослого и серьезного человека. Я и сама была взрослым и серьезным человеком, владелицей журнала и модельного агентства, о-о, да засунь ты это себе в жопу, твою мать!.. Я медленно сходила с ума. Свернувшись клубком на кровати, я сходила с ума. И мне ничего не оставалось, кроме как ждать, когда забрезжит утро и наступит новый день, в котором будет бэби, которая не любит Влада, которого я люблю я.

Но утро все не наступало и не наступало, а когда наступило, то застало меня далеко от турбазы. В полной экипировке.

…Я хорошо помнила этот склон. Для того чтобы до него добраться, мне потребовался почти час. Три года назад на ближних подступах к нему стояла табличка: «ОПАСНО! СПУСК ЗАПРЕЩЕН!», стояла она и сейчас. А может, это была другая табличка, но слова остались теми же. Я с трудом вытащила табличку из снега и бросила к двум соснам, растущим поодаль. Четверть дела была сделана, теперь оставалось исследовать склон.

Это был хитрый, вероломный склон, заканчивавшийся глубоким ущельем. Сверху ущелье не просматривалось вовсе: передо мной лежала ослепительно белая снежная целина,

«Пусть будет как будет», – сказала я себе. Пробьемся касками, как говорит Шамарина.

Лучшим выходом для меня было свалиться в пропасть. Но я не свалилась (сказалось-таки славное горнолыжное прошлое), а, сделав крутой вираж, замерла метрах в пяти от обрыва. Теперь ущелье, заваленное камнями и обломками скал, было видно как на ладони. От его близости у меня закружилась голова и перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота, но тут же прошла.

Вот так. Хорошо. Теперь можно возвращаться.

…Я долго стучалась в двери ее номера, прежде чем она открыла.

– Дрыхнешь? – весело спросила я.

Даже чересчур весело. С тех пор как я вернулась на базу, меня не покидало это взвинченное, граничащее с истерией веселье.

– А который час? – Бэби потянулась и тут же виновато захлопала ресницами.

– Одиннадцать.

– Я проспала, что ли? Знаешь, со мной такое иногда бывает… Могу не спать сутками, а потом хлоп – и вырубилась.

Сонная бэби была очаровательна: всклокоченные волосы, слегка припухшие веки, беззащитный рот и полоска от подушки на щеке. От сонной бэби пахло молоком и гречишным медом.

И совсем не пахло «Ангелом».

– Пока ты дрыхла, я нашла потрясающее место.

– Какое место?

– Да проснись же ты, ребенок! Место, где мы сегодня можем покататься. Ни одной физиономии, шикарный снег, тебе понравится.

– Я сейчас, – загорелась бэби. – Три минуты, и я буду готова.

– Можешь не спешить. Умойся хотя бы!

– Умываться буду вечером.

Бэби сбросила халат на пол (в этом жесте не было ничего вызывающего, ничего показного, ей и вправду не мешало бы родиться во Французской Полинезии), переступила через него и направилась в ванную. От ее матового, совершенного двадцатилетнего тела исходило странное сияние, бедный Влад, бедная я, бедные мы оба.

– Что там у нас с погодой? – крикнула бэби из ванной.

– Отличный день. Природа шепчет: займи, но выпей!

– Класс! Просто класс!..

В три минуты она не уложилась.

– Слушай, ключ от номера куда-то запропастился. – Бэби зачем-то попинала рюкзак и заглянула под кровать. – Никак не могу его найти.

– Да боге ним, с ключом. Разберемся, когда вернешься. А сейчас просто захлопни дверь. Теряем время, малыш!..

Весь тот час, что мы добирались до склона с ущельем, я думала только об одном: пусть хоть что-то остановит нас. Пусть мы встретим какого-нибудь инструктора или спасателя, и они завернут нас на полдороге. Пусть гребаная табличка опять окажется установленной, пусть случится чудо.

Остановиться сама я была уже не в состоянии.

Чуда не случилось, и вот уже несколько минут бэби в полном молчании изучала пейзаж.

– Ну как? – спросила я.

– Долбануться можно! У тебя просто нюх на красоты!

– Рада, что тебе понравилось. Предложение такое: сначала съеду я, еще раз опробую трассу, а ты уже потом, за мной. Идет?

– Идет. – Она пристально посмотрела на меня. – А ведь сегодня Рождество, правда?

– Все может быть.

– А давай встречать Рождество!

– Прямо сейчас?

– Нет, почему… Придем сюда ночью, а в двенадцать откроем шампанское.

– И покурим анашу?

– Если ты захочешь. Все будет так, как ты захочешь. Вообще, мне здесь очень хорошо.

– Мне тоже. – Бедный Влад, бедная я, бедные мы оба. – Ладно, я поехала. До встречи внизу, ребенок.

– Эй… – бэби окликнула меня в тот самый момент, когда я уже готова была оттолкнуться палками, – эй, послушай… Я… Я ведь сказала тебе не всю правду о себе!

– Я тоже. Я тоже сказала о себе не всю правду!..

На этот раз я остановилась гораздо ближе к обрыву,

чем в предыдущий. Всего-то метра два, не больше. Я еще могла все отменить, достаточно было помахать перед собой скрещенными руками или подать бэби какой-нибудь другой знак. Зачем я делаю это?., ведь бэби не виновата, что Влад полюбил ее и бросил меня, а он не мог не полюбить ее, все любят бэби, все без ума от бэби, чертова боль в виске, все хотят находиться в обществе бэби, а смогла бы я долго находиться в обществе фриков, трансвеститов и порноактрис?.. Эрик в нем как рыба в воде, а я бы удавилась, глупо было оставлять журнал на Тимура, следующий номер выйдет провальным, как пить дать, мертвечина, туфта, срань господня, неужели и вправду Амстердам похож на шлюху? Влад, Влад, что же ты со мной сделал, Влад?..

Все кончено. Все. Все.

Я махнула бэби рукой.

И время остановилось. Прошла целая вечность, прежде чем она преодолела треть склона, еще спустя вечность – достигла середины, солнце несколько раз уходило и возвращалось на небосклон, начался и закончился парад планет, постарели и умерли сосны, а она все летела и летела, едва касаясь снега, обдавая звезды и туманности серебристыми ледяными брызгами. Меня вдруг пронзила безумная мысль: а что, если она и вправду взлетит? Ей подчиняется все, так почему не подчиниться силе тяготения?

Она и взлетела, но лишь на секунду, ничего общего не имеющую с вечностью. И камнем рухнула вниз, в ущелье.

Все кончено. Все. Все.

Бай-бай, бэби.

***

…Вот уже несколько часов я сидела с ее ноутбуком, глядя перед собой невидящими глазами. Достать его не составило особого труда, ведь ключ от номера бэби забрала я. Войти и выйти, взять компьютер со стола, ничего сложного. Выходя, я задела ее рюкзак, споткнулась и едва не упала, бэби, бэби, когда же ты научишься аккуратности?..

Никогда. Ни-ко-гда.

Только бы на компьютере не стоял пароль!

Никакого пароля у бэби не было. А после заставки «Windows» появилась картинка на рабочем столе: бело-рыжий щенок в колпаке с бубенчиками. Я сжала ладонями виски: сентиментальный убийца, вот кто я такая. Вместе с гибелью бэби исчезла и боль, и ничего не появилось взамен. Теперь я была абсолютно, тотально мертва.

Несколько простеньких программ и два вордовских документа. Один – с лаконично-безликим названием «роман», другой – чуть позатейливее: «Дневник Шурика». То, что я роюсь в чужих вещах, не смущало меня: после произошедшего меня уже ничто не может смутить. Я подвела стрелку к роману и два раза кликнула на ярлык.

Бэби была потрясающе, чертовски талантлива – я поняла это сразу, бегло просмотрев две первые страницы. Потом настал черед третьей, четвертой, пятой. Полуночные рассказы бэби – вот из чего состоял роман, похожий на путешествие, из которого никто не возвращается; некоторые из них я узнавала сразу, некоторые – еще неизвестные мне – заставляли сжиматься сердце, они были плотными, плотскими, живыми. Такими же, какой я знала бэби. И такими, какой я не знала ее, не успела узнать, – нежными, трепетными, полными рассеянной грусти. Но не прочитав и трети, я закрыла документ. Я бы и не смогла прочесть его весь, когда-нибудь потом, но не сейчас, о'кей?..

Последняя запись в «Дневнике Шурика», если судить по дате (а бэби аккуратно проставляла даты), относилась к сегодняшней ночи.

«…Она похожа на тот камешек, который я нашла в Бухаре и который иногда люблю засовывать в рот – тот, на котором отпечаталась стрекоза. Сардик сказал мне, что это никакая не стрекоза, что это какое-то другое насекомое, но это точно стрекоза. Она похожа на тот камешек. Человек, который любил ее, ушел, а след от него остался. Навсегда.

…Сегодня она учила меня кататься на лыжах. Потрясающее ощущение полета, я прожила на свете двадцать никчемных лет и даже не знала, что можно испытывать что-то подобное… Когда я смотрю, просто смотрю на нее, у меня тоже возникает ощущение полета…»

Читать это было невыносимо, и я поднялась вверх по документу.

«…Мы с Никитой распили в подворотне бутылку коньяка, которую он привез из Марселя. Конечно, можно было завалиться к нему или поехать ко мне, но распить шикарный коньяк в зассанной питерской подворотне – разве это не кайф? Разве это не мечта кирасира? Никита наплел, что какая-то француженка обучила его технике настоящего французского поцелуя, какая лажа! Точно так же я целовалась в десять лет с Федькой из Сестрорецка. Никиту – в отстой! Пусть сидит в своем Купчино и изучает жизнь и творчество Ларисы Рубальской. Ха-ха!»

«…Сардик говорит, что я люблю все придумывать и всех мистифицировать. И что это доведет меня до цугундера. Дурачок! Это доведет меня до Нобелевской премии по литературе. О как! Сказала как отрезала!..»

«…Я наконец-то проехалась на «Харлее»! О-о! Просто праздник какой-то, День противовоздушных войск и артиллерии. Будни: пришлось переспать с другом владельца «Харлея». Лучше бы я переспала с самим владельцем, но он голубой…»

Никаких упоминаний о Владе, никаких.

Ни на что не надеясь, я набрала имя Влада в «правке».

«Владеть», «завладели», «владельца», «Владивосток», «Владикавказ», «Владимир Владимирович», ага, вот оно!..

«…Приехала злобная Маруська и заставила меня плясать танец белочек. Она, видите ли, поссорилась со своим драгоценным Владом. Журналюгой из какого-то сортирного боевого листка. Я его видела пару раз, что-то среднее между Томом Крузом и опоссумом. Маруська говорит, что у них страстный роман (как можно трахаться с опоссумом, а тем более с Томом Крузом?) и вообще все идет к свадьбе, но сегодня журналюга подложил ей свинью. Они должны были ехать в горы, но в самый последний момент журналюга устроил себе командировку (и не в какой-нибудь Торжок, а в Амстердам!) и оставил Маруську с путевками на руках: ты, мол, езжай сама, а я подъеду. Юморист! Маруська рвет и мечет, порывалась порвать и путевки, но я ее отговорила. Теперь ни в какие горы она не едет, в гробу она видела эти горы, будет сидеть и ждать своего журналюгу в Питере, чтобы выцарапать ему глаза. Зато в горы теперь еду я, йоу!!! И прямо на Рождество!!! Маруська отдала мне одну путевку, добрая женщина. И духи в придачу, их ей тоже журналюга подарил. Двойного счастья, как и двойного виски, много не бывает!.. Но пасаран, товарищи, тамбуля нэжэ!!! (Сальваторе Адамо. Цитата)…»

Я ведь сказала тебе не всю правду о себе.

Господи, бэби… Это была не ты… Не ты… Но зачем? Зачем?

«Селина и Жюли совсем заврались».

Селина и Жюли. Совсем заврались. Совсем.

***

…Я мертва. Абсолютно. Тотально. Я мертвее, чем бэби.

Хотя домой я лечу обычным рейсом, грузового самолета мне не понадобилось. Теперь мне мало что понадобится. Я знаю это точно. Разве что ноутбук бэби.

Ноутбук бэби – единственное, что у меня есть.

Дома меня встречает Влад. Что-то среднее между Томом Крузом и опоссумом. Он никуда не уехал. Впрочем, мне все равно, уехал он или нет.

– Ты начала курить? – спрашивает Влад.

Я не совсем понимаю его вопрос. Я бросаю на стол две пачки «Мальборо».

– Ты начала курить?

– Да. Я начала курить.

– Как твои съемки? Господи, о чем он?..

– Какие съемки?

– У тебя же должны были быть съемки в Москве. Как они?

– А-а… Отлично. А ты не уехал в свой Выдропужск?

– Мне нужно поговорить с тобой, детка. Серьезно.

Господи, о чем он?..

– Я наврал тебе про Выдропужск. Я должен был лететь совсем в другое место. И с другим человеком. Не важно… Знаешь, просто замечательно, что ты отправила меня в Амстердам. Просто замечательно. Мне нужно было уехать. Чтобы понять, как сильно я тебя люблю.

Господи, о чем он?..

– Просто временное помутнение. Знаешь, у мужиков это иногда бывает. Игра гормонов и все такое. Да фигня все это… Ты переживала, я видел… Ты ведь простишь меня? Мне нужна только ты… Только ты…

Я мертва. Абсолютно. Тотально. Я мертвее, чем бэби.

Даже пистолет, приставленный к виску, не сделал бы меня более мертвой. Тем более что его пришлось оставить. В бардачке джипа. С огнестрельным оружием в самолет не пускают. Наверное, в этом есть свой резон.

Когда-то в прошлой жизни у меня был леденец во рту. Теперь от леденца и следа не осталось. Возможно, со временем там появится камешек с отпечатком стрекозы.

Как ты думаешь, бэби?..

Домино

***

…Никто и никогда не узнает, что я без ума от Jay-Jay Johanson.

Даже он сам.

А как было бы сногсшибательно признаться в любви к творчеству худосочного, крашенного в безальтернативный рыжий шведского фрика в одном из своих интервью глянцевым журналам! Объявить трип-хоп самым выдающимся музыкальным направлением десятилетия и закончить пассаж не лишенной кокетства репликой: всех мужчин, с которыми у меня возникают отношения, я так и называю – Джей-Джей.

Возможно, фраза не выглядит слишком уж отточенной, но каждую ночь (прежде чем заснуть) я работаю над ее содержанием, изменяя порядок слов, переставляя предлоги и добиваясь мажорного звучания окончаний. То, что ни одному из глянцевых журналов и в голову не придет взять подобное интервью, меня не останавливает.

Да что там глянец! – я не представляю интереса ми для журнала «Катера и яхты», ни для альманаха «Машиностроение», ни для информационного листка «Муниципальный вестник», единственный способ быть причастной к подобного рода изданиям – это устроиться курьером на комбинат офсетной печати «Иван Федоров»… Я не представляю интереса ни для кого, включая большинство потенциальных Джей-Джеев. А те, кто все-таки обратил на меня внимание, в конечном итоге оказываются альфонсами. Или бывшими зэками, отсидевшими за разбой. Или никчемными безработными поэтами, косящими под Бродского. Или охотниками за несуществующим наследством. Или хорошо законспирированными бытовыми алкоголиками.

Ничего другого мне, как правило, не попадалось.

Это – закон, который в своей непреложности может поспорить с законом Бойля-Мариотта, его смысл так и остался для меня тайной за семью печатями.

Никто и никогда не узнает, что я без ума от Jay-Jay, который явно не зэк и не альфонс. А еще я просто млею от темно-вишневой ликерной бумаги для самокруток (они радуют меня, некурящую, одним лишь фактом своего наличия в продаже), от жареных осьминогов (их жарят в странах, до которых мне не добраться по определению) и от джинсовых комбинезонов как универсальной формы одежды (джинсовые комбинезоны мне категорически противопоказаны – так утверждают моя драгоценная мамочка, моя подружка Милка по прозвищу Милли-Ванилли и женщина из «Ленэнерго», раз в месяц снимающая показания с моего счетчика, – ее вкусу я почему-то доверяю больше всего).

Никто и никогда – в этих двух словах и заключается рефрен моей унылой жизни за двадцать пять. Виниловый взломщик Джей-Джей переступил бы через этот рефрен не поморщившись.

Не то чтобы мои дела обстояли так уж плачевно, так уж из рук вон.

Совсем нет.

Я никогда не страдала от угревой сыпи, герпеса, или хронического гастрита, или хронического отсутствия денежных средств. Квартирный вопрос тоже не висел надо мной дамокловым мечом и не прожирал печень: с девятнадцати лет я живу совершенно самостоятельно, в шикарной академической двушке, в пяти минутах ходьбы от метро «Петроградская». Двушка досталась мне в наследство от бабки, матери отца. О существовании обоих я узнала только после их смерти, а до того была абсолютно уверена, что родная мамочка (мусик, мамулёк) произвела меня на свет при деятельном участии городского байка спермы. Что совсем неудивительно, учитывая патологическую ненависть мусика к мужчинам. Вопреки этой ненависти (а может – благодаря ей) она выходила замуж раз восемь, и каждый последующий муж оказывался много хуже предыдущего, а именно сволочью, мошенником и проходимцем. Сволочи, мошенники и проходимцы сменяли друг друга с завидным постоянством. И с тем же постоянством благородно оставляли мусику квартиры, машины, драгоценности и счета в банке.

Это – тоже закон, который в своей непреложности может поспорить с законом всемирного тяготения. Между прочим, куда более фундаментального, чем какой-то там периферийный законишко Бойля-Мариотта.

Как бы то ни было, в свои пятьдесят шесть мой мусик по-прежнему клянет мужиков оптом и в розницу, спускает бешеные суммы на пластические операции и игровые автоматы и ежедневно выступает сразу в трех едва ли не взаимоисключающих ипостасях: добропорядочного рантье, харизматичной стервы и городской сумасшедшей.

Две из трех оставленных проходимцами квартир мусик сдает за бешеные деньги эстонскому консульству и торговому представительству Сингапура. И я подозреваю, что не проявись в свое время тени покойного отца и бабки, мне пришлось бы снимать дешевый тараканий угол в районе Сенной площади. Мусик ни за что не поделилась бы со мной своими квартирными благами, она твердо убеждена, что:

а)

дети должны проживать отдельно от родителей, в идеале – в разных городах, а лучше – странах;

б)

детям строго возбраняется навешивать на родителей свои проблемы, прежде всего – материальные; Последний пункт (в) касается исключительно нас с мусиком и выглядит следующим образом: я не расплачусь с ней по гроб жизни уже потому, что она в муках произвела меня на свет, хотя двадцать раз могла сделать аборт.

Да-да, именно так она и говорит, рассеянно глядя на меня: а ведь я могла бы сделать аборт, лапуля.

Это никак не связано с бессодержательностью и пустотой моей жизни, более того: если бы все сложилось иначе, если бы я вдруг стала успешной и преуспевающей, стала зви-и-издой( не важно – шоу-бизнеса ли, спорта, кино или экономики и финансов) – это вызвало бы у мусика лишь ярость и ненависть.

Мусик терпеть не может конкурентов.

В ближнем круге – тем более.

Круг дальний – пусть его, ничего с ними не поделаешь, со всеми этими не в меру расплодившимися королевами елизаветами, принцессами дианами, княжнами грейс и, прости господи, матерями терезами; с выскочками-актрисульками а.джоли и р.уизерспун; с кафешантанными певичками мадоннами и дженниферлопес; со смехотворными супер-трупермодельками, их имен и на дыбе не припомнить. И ничего с ними не поделаешь, ни с живыми, ни с мертвыми, и счастье еще, что держат они другую, далекую от мусика поляну.

Или малину.

А в своем малиннике мусик всегда будет намба ван. И всегда будет называть Дженнифер Лопес Дженнифер Жопес. Не иначе.

А совсем недавно она переключилась с престарелых мошенников на не менее подлючий молодняк и первым делом увела бойфренда у меня. Бойфренд был так себе, как обычно, – подающий надежды поэт, автор никому не известного поэтического сборника «Одержимость любовью», изданного головокружительным тиражом в 100 экземпляров за счет средств автора.

Я узнала о двойной измене в мусикином любимом «Кофе-Хаузе» на Австрийской площади, где она заседала едва ли не круглосуточно. Изрядно накачанная алкоголем мусик заказала нам по коктейлю и, не мудрствуя лукаво, сразу же приступила к переговорам:

– Как поживает Ларик, лапуля? – спросила она.

Ларик, а точнее Илларион, – именно так звали моего бойфренда, вполне себе поэтическое имя. Мусик никогда не запоминала имен моих приятелей и уж тем более никогда не интересовалась, как они поживают. Удивительно. Особенно в свете того, что я (вроде бы) их даже не знакомила.

Или – знакомила?..

– Думаю, что неплохо, – осторожно ответила я.

– Думаешь или правда неплохо?

– Я его не видела с пятницы.

С пятницы, а сегодня понедельник. Ларик и раньше пропадал на несколько дней кряду, ездил в ближние пригороды за поэтическим вдохновением – и меня это не особенно беспокоило. Не обеспокоило и сейчас.

– Он тебе звонил?

– Нет.

– И ты считаешь это нормальными отношениями между двумя влюбленными людьми?

– А что, собственно, такого произошло?

Мусик вела себя странно, очень странно, не начать ли мне волноваться?..

– Произошло. – Прежде чем я взволновалась, мусик хохотнула, закатила глаза и двумя глотками осушила бокал со слабоалкогольным содержимым.

– Что же?

– Ладно, не будем тянуть кота за яйца, – решительно заявила она.

– Не будем, – согласилась я.

– Я взяла его в аренду.

– Кого? Кота?

– О, господи! Какого еще кота, лапуля? Я взяла в аренду Ларика.

– В смысле? – Я все еще не могла взять в толк, какую мысль хочет донести до меня мусик.

– Смысл общепринятый.

– Что ты называешь общепринятым смыслом?

– Инь и ян, – авторитетно заключила мамочка. – Мужское-женское, как декларировал твой обожаемый режиссер Трюффо.

– Во-первых, это декларировал не мой обожаемый режиссер Трюффо, а мой обожаемый режиссер Годар…

– Один черт!

– А во-вторых… – перебила я мусика и тут же заткнулась. Только теперь до меня дошла суть произошедшего: колченогий пегас Ларик был уведен из моего академического стойла. И кем уведен – собственной maman, буржуазкой, стервой и городской сумасшедшей по совместительству!

Очевидно, мое молчание затянулось. Затянулось на столько, что мусику пришлось пощелкать пальцами у меня перед носом.

– Так что там во-вторых? – с деланным интересом спросила она.

– Во-вторых, ты отпетая сука. Нет… Это – в-третьих.

– А во-вторых? – продолжала настаивать мусик, пропустив «суку» мимо ушей.

– Во-вторых… Инь и ян в сумме дают хрень. Ты всегда об этом говорила, вспомни!

– Вот именно, лапуля, вот именно! – тут же согласилась мусик. – Зачем тебе все эти мучения с Лариком, подумай? Хрень случится рано или поздно, он тебя бросит, и ты будешь страдать, а я не могу позволить, чтобы моя лапуля страдала. Нет уж! Сей тяжкий крест понесу я. Если ты, конечно, не возражаешь.

– Отпетая лживая сука…

Неизвестно, чего в моем голосе было больше – обиды, ненависти или восхищения. Наверное, все-таки восхищения. И мусик, обычно четко улавливающая подобные нюансы, приободрилась и заказала очередную порцию коктейля.

– Тебе не стыдно? – поинтересовалась я у мусика минут через десять после объявления приговора.

– Ни капельки, – на этот раз совершенно честно ответила она.

– И давно вы… снюхались?

– Какое-то время. Моя лапуля на меня не дуется?

Самым странным было то, что я действительно не дулась, напротив – испытывала чувство облегчения. Отношения с Лариком пребывали в некоторой стагнации, еще месяц-два – и они стали бы тяготить меня, так что мусик, по здравому размышлению, очень вовремя вырвала из моих рук уже изрядно поблекшее и потрепанное в лобовых столкновениях знамя страсти.

– Твоя лапуля на тебя не дуется, – успокоила я ее. И подумав пару секунд, добавила: – Он храпит.

– Я в курсе.

– И чавкает.

– Я в курсе.

– И любит чеснок.

– Я в курсе.

– Ты, я смотрю, хорошо его изучила, – присвистнула я.

– Еще бы! Такие вещи я просекаю моментально.

– Если он будет просить у тебя деньги на издание своих опусов…

– Не дам ему ни цента, – заверила мусик. – Я, может, и сумасшедшая климактеричка, но уж не дура точно.

Последнее предупреждение оказалось совершенно излишним: все эти годы мусик тратилась исключительно на себя, и не было ни одной предпосылки к тому, чтобы ситуация коренным образом изменилась.

Мусик всегда останется сама собой, и никакой климакс этого не поколеблет.

– Вот и чудно, – подвела я черту под разговором. – Пусть Ларик заедет ко мне и заберет свои вещи.

– Он боится показаться тебе на глаза. Я сама заберу.

Как хочешь. Вернее, как хотите, – не удержалась от шпильки я. – Вы ведь теперь just married[2]. Сливайтесь в пароксизме, дети мои. Совет да любовь.

– Ты все-таки злюка, лапуля моя. – В голосе мусика послышалась легкая укоризна. – И конченая эгоистка. Вместо того чтобы порадоваться за мать, обретшую счастье на склоне дней, отпускаешь колкости. Это мелко.

Доводить ситуацию до абсурда и делать его единственно приемлемой формой существования – в этом была вся мусик.

Намба ван в нашем районном лягушатнике.

– Еще коктейль? – спросила она.

– Спасибо, мне хватило.

– Ну, не кисни! Вдох-выдох, вдох-выдох, лапуля! Вспомни, чему я тебя учила!.. Давай-ка вместе…

«Инь и ян, а в сумме – хрень», – синхронно продекламировали мы, после чего в унисон потрясли головами, стукнулись ладонями и рассмеялись. Обе – с видимым облегчением.

– Что ты собираешься делать? – поинтересовалась мусик, как только с ритуальными жестами было покончено.

– А что я должна делать?

– Страдать по поводу разрыва с любимым человеком.

Под «любимым человеком» мусик, очевидно, имела в виду Иллариона, которого сама же и отбила; абсурд продолжался и набирал нешуточные обороты.

– А нужно?

– Ты меня удивляешь, лапуля! Конечно, нужно, это облагораживает, улучшает цвет лица и очищает застоявшуюся кровь…

…а также вентилирует легкие и нормализует стул, мысленно добавила я; мусик все же отпетая сука, никаких сомнений.

– Хорошо, я согласна пострадать какое-то время.

– Но недолго, – мягко посоветовала Отпетая Сука.

– Пары недель хватит?

– Неделю от силы. Большего этот прохвост не стоит.

– Неделя? Хорошо.

– Что-то ты легко согласилась. – Мусик сразу же нахохлилась и посмотрела на меня с подозрением. – Даже странно. Ну-ка, признавайся, лапуля: сбагрила мне откровенное дерьмо? На тебе, боже, что мне негоже?

Не поддаваться абсурду, ни в коем случае не поддаваться!

– Перестань нести чушь. – Я, как это бывало всегда, все-таки позволила абсурду овладеть собой. – Ларик – чудный человек. Тебе повезло.

– Но он храпит, – склочно заметила мусик.

– Только когда лежит на спине. Не давай ему лежать на спине.

– И чавкает.

– Не давай ему есть.

– И любит чеснок.

– Скупи все чесночные приправы в ближайших магазинах и слей их в унитаз.

– Умаешься сливать!

– Зато он молод, – прибегла я к последнему – убийственному – аргументу. – Молод и хорош собой. Разве не такого человека ты искала?

– А ты хитрая, лапуля! – Мусик откинулась на стуле и постучала по столу кончиками пальцев. – Ладно, будем считать, что ты меня уговорила. И бог с ним, с Лариком. Поговорим о тебе. Что-то мы давно не говорили о тебе. Все еще кукуешь в своем филькином журналишке?

«Филькин журналишко», или, если быть совсем точным, «ГОРОД И НОЧЬ» – именно так звучало название в оригинале, в переводе с мусикиного птичьего языка на общеупотребительный русский. Я уволилась из «Города…» три года назад, не проработав в нем и месяца, и с тех пор поменяла множество изданий, но мусик упорно приписывала меня именно к филькиному журналишке.

Ничего с этим не поделаешь. Лучше не сопротивляться.

– Все еще кукую, – вяло сказала я. – Как иначе?..

– Так я и думала! И Марат, стало быть, никуда не делся? – Вот он, вопрос, неизменно следующий за вопросом о филькином журналишке.

– Его зовут не Марат. Пора бы запомнить.

– И Анвар, стало быть, никуда не делся? – тут же поправилась мусик.

– Не Анвар. Его зовут не Марат и не Анвар. Тимур. Ти-мур.

– А я что сказала?..

Глупо было сердиться на рассеянно-высокомерную амнезию мусика и глупо было сердиться на себя, которая до сих пор помнила, что Его зовут Тимур.

Ти-мур.

Темноволосый и золотоглазый, похожий на всех богов одновременно; это ему предназначалась главная роль в культовом фильме «Мертвец», и главная роль в культовом фильме «Небо над Берлином», и все до единой роли в культовом фильме «Более странно, чем рай».

Тимур и сам по себе более странно, чем рай.

Кто изобрел порох, охотничий рожок и путешествия автостопом? – Тимур.

Кто создал Организацию Объединенных Наций и группу «Битлз»? – Тимур.

Кто начинал все мировые войны и бросал их на полпути, так и не закончив? – Тимур.

Кто придумал называть день днем, ночь – ночью, а любовь – любовью? – Тимур, Тимур, Тимур.

Для справки: я ни разу не видела фильм «Более странно, чем рай».

При всех своих заслугах перед человечеством Тимур так и остался весьма демократичным и непритязательным божеством; ничем другим его работу в самом обыкновенном, хотя и не лишенном гламурно-андеграудного блеска журнале я объяснить не могу.

Тем более что он даже не первое лицо, в лучшем случае – третье.

Первые лица (а точнее – рыла) никогда особо не интересовали меня, Тимур – дело другое. Теперь и не вспомнить, были ли при нем в момент нашей встречи порох и охотничий рожок, но все остальные подробности не сотрутся в моей памяти никогда.

Он заглянул в кабинет лишь мельком, снизошел, как и положено божеству, и его темные волосы заструились по дверной панели, тотчас превратив ее в алтарь. В пристань, у которой швартуются корабли, вернувшиеся из не указанных ни в одной карте стран. Все дело в волосах, именно так! Тимур был обладателем самых шикарных в мире волос. Или самых шикарных в России волос. Или самых шикарных в Питере, или – в этом здании, в этой комнате, на этом этаже. Географические уточнения не так уж важны в свете последующих событий, а именно: я была сражена шикарными волосами Тимура наповал. И вовсе не потому, что они были густыми, длинными, блестящими (хотя они были и густыми, и длинными, и блестящими). Волосы Тимура обладали чудесным свойством преображать реальность. Во всяком случае – мою реальность.

– Привет, – сказал Тимур. – Босс на месте?

Очевидно, он имел в виду Первое Лицо, секретаршей которого я числилась со вчерашнего дня. Первое Лицо отобрало меня из целого сонма кандидатов благодаря протекции какой-то эстонской или сингапурской сошки (сказались-таки квартирно-дипломатические связи мусика). Первая встреча с Первым Лицом повергла меня в уныние и укрепила в и без того очевидной мысли: все услуги, которые оказывает мне мусик, проходят по ведомству медвежьих. Да и как можно было думать иначе, если Первое Лицо оказалось улучшенной, усовершенствованной и модернизированной копией самого мусика, а проще говоря – харизматичной стервой с легкой примесью добропорядочного рантье. Она была лет на двадцать моложе моей беспутной мамочки, и не в пример зубастее, о да! – зубастая, по-другому не скажешь. Такие до гробовой доски будут держаться питбульей хваткой за свои условные тридцать пять-тридцать шесть, за своих мелкотравчатых любовников, единственное достоинство которых – бодрящий юный член; за свой мелкотравчатый бизнес, «ГОРОД И НОЧЬ», как же!.. Стоило Первому Лицу открыть рот (распахнуть пасть), как я сразу же поняла: название журнала придумано лично ею, свято верящей, что ГОРОД и НОЧЬ и есть она. И еще множество вещей в этом мире – тоже она. От укладки Первого Лица веяло Биариццем, от макияжа срамно тащило ленивым миланским шопингом, а в безмятежной глади наманикюренных ногтей отражались Вена, Зальцбург и Куршевель, нужное подчеркнуть. Раздавленная столь глянцевым, полиграфически безупречным зрелищем, я пыталась отыскать в Первом Лице хоть один изъян, хоть одну червоточинку, хоть одну – пусть крошечную – щель, за которую завалилось что-то человеческое, – тщетно.

Первое Лицо тоже изучало меня, правда – совсем не так долго: в моей более чем скромной персоне не было никакой загадки, а единственная интрига заключалась в эстонской (сингапурской) протекции, и как только мне удалось ею заручиться?..

– Круг обязанностей вам ясен, милочка? – спросило у меня Первое Лицо. – Так сказать, фронт работ?

– Более-менее, – кротко ответила я.

– Что ж, испытательный срок – неделя. Попробуем рискнуть.

– Попробуем. – Едва произнеся это, я сразу же поняла, что впереди меня ожидает полная жопа.

Полная, наманикюренная и хорошо уложенная жопа. Жопа-фитнес. Жопа – кислород-коктейль. И лучше бы сразу отказаться от сомнительной работы и сомнительной должности и поискать что-нибудь другое, не такое пафосное, не такое, мать его, куршевельское.

Именно об этом я и раздумывала, когда дверь распахнулась и на временно отведенном мне фланге фронта работ показалось божество.

– Привет! Босс на месте?..

– Нет.

Волосы. Шикарные волосы.

Густые, длинные, блестящие. Преображающие реальность.

– Вы – ее новая секретарша?

– Что-то вроде. – Мой голос тут же поплыл по легким волнам шикарных волос.

– Замечательно!

– Вы полагаете? – Я совсем не разделяла оптимизма божества; единственное, чего бы мне хотелось, – качаться и качаться на волнах.

– Я – Тимур. Музыкальные стили и направления. Фестивали, конкурсы, концерты. Мариинка, Ледовый, оупен-эйры и джаз-клубы – тоже я.

– Элина… – Мой послужной список был много короче и состоял всего лишь из одного пункта. Его я и озвучила: – Врожденная грамотность.

Божество хмыкнуло, показав совсем неагрессивные снежно-белые зубы и подергав себя за сложносочиненную монгольскую бородку:

– Врожденная грамотность, ха! Забавно. Куришь?

– Курю.

– Пошли покурим.

– Легко.

Теоретически я знала, что такое сигарета и как она выглядит в анфас и профиль. Сигареты штабелируются в пачки, по двадцать в каждой, могут быть с ментолом, могут быть с фильтром и без; сами фильтры тоже отличаются друг от друга по цвету и варьируются от грязно-желтого до сомнительно-белого. Взять подобную отраву в рот – да не в жизнь! Гран мерси мусику, лет десять назад притаранившему в мой академический дом три рентгеновских снимка легких курильщика с двадцатилетним стажем. «Босх отдыхает», – резюмировала мусик явление триптиха и тотчас же разнесла его части по дому: первая отправилась в туалет как в наиболее популярное место паломничества; две другие оккупировали кухню и ванную комнату. Не прожив с никотиновым триптихом и суток, я с содроганием выбросила его на помойку, но увиденного было достаточно, чтобы отказаться от идеи затянуться на досуге навсегда. Теперь, вперившись взглядом в шикарные волосы божества по имени Тимур, я с тоской поняла, что «навсегда» в отношении сигарет закончилось. И наступает совсем иное «навсегда», гораздо более пугающее, чем легкие курильщика с двадцатилетним стажем, чем Босх, оба Брейгеля и кошмарный Отто Дикс в придачу.

Для справки: я ни разу не видела работ Отто Дикса в оригинале.

Курилка располагалась в дальнем конце коридора, рядом с выходом на черную лестницу. Выход был заколочен намертво, а висящий на нем пожарный щит с бутафорским багром и истлевшим от времени брезентовым шлангом лишь подтверждал наличие новой реальности: ты попалась, лапуля, отсюда не выбраться, обратной дороги нет.

Обратной дороги нет. Отныне, куда бы ни лежал мой путь, я буду вечно натыкаться на силки, сработанные из шикарных волос, в природе нет крепче материала, чем этот; сопротивление бесполезно, ты попалась, попалась!..

– Не угостишь меня сигаретой?

– Конечно, – улыбнулся новоявленный птицелов. – У меня, правда, совсем не дамские. «Кэмел».

– Подойдет.

– Без фильтра.

– Подойдет.

Под каким углом необходимо сунуть сигарету в пасть, чтобы не выглядеть посмешищем в глазах божества и когда пробьет час первой затяжки – до того, как божество поднесет огонь, или после? И достаточно ли будет одних губ, чтобы удержать все это хозяйство, или же придется прибегнуть к помощи зубов?.. Даже перед своим первым минетом я так не волновалась. А потом (как и в случае с первым минетом) решила положиться на интуицию.

– Очень эротично, – задумчиво сказал Тимур, после минутного наблюдения за моими манипуляциями с зажженной сигаретой.

– Что именно?

– Ты куришь очень эротично. С та-аким подтекстом…

– Никакого подтекста, – оборвала я божество, не на шутку струхнув.

Предстать перед ним в образе дешевой шлюхи – только этого не хватало! Напрасно я взяла за образец опыт первого минета, можно было ограничиться опытом первого знакомства с зубочисткой или опытом первого знакомства с чупа-чупсом.

– Значит, тебя зовут Элина. – Тимур пропустил мое замечание мимо ушей. – А сокращенно как? Эля? Лина?

Собственное имя не устраивало меня ни в каком виде, оно шло мне как корове седло; любительница трехгрошовой экзотики мусик и здесь умудрилась подгадить: Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, такое и в страшном сне не приснится! а ведь ничто не мешало ей по-простецки назвать новорожденную Таней, или Леной, или Наташей с одомашненным производным Тусик, мусик – Тусик, ну разве не прелесть?..

– Элина и есть сокращенный вариант.

– Страшно представить, как выглядит полный.

– Еще страшнее, чем ты думаешь, – заверила Тимура я.

– Я буду звать тебя Ёлкой, если не возражаешь.

Возражать, как и в случае с мусиком, не имело никакого смысла, разница заключалась лишь в том, что божество имело гораздо большую (почти неисчерпаемую) квоту на безаппеляционность. И все же я решилась спросить:

– А почему именно Ёлка?

– По-моему, это красиво. Навевает мысль о празднике. Навевает мысль о Рождестве.

Лично у меня чертова ёлка не ассоциировалась ни с чем иным, кроме ржавого остова, коротающего март за балконной дверью, опять же – благодаря мусику: это мусик отравила мое детство складированием оставшихся от сладких зимних утех мертвецов-деревьев. В иные времена их набиралось по пять-шесть, и все они были похожи друг на друга – одинаково голые, одинаково скрюченные. Зрелище – хуже не придумаешь, неужели и я в глазах божества выгляжу столь же непрезентабельно?

Да нет же, нет! – у него наверняка совсем другой опыт, связанный с зимними утехами.

Совсем.

– …Хорошо. Ёлка так Ёлка. Я согласна. Но при условии, что я буду единственной Ёлкой. Вдруг ты называешь так всех женщин. Почем я знаю?

– Ты будешь единственной! – с жаром заверил меня Тимур. – Ты и без того – единственная.

Он шутит или?.. Какой смысл он вкладывает в слово «единственная», неужели он чувствует то же, что чувствую я? Все из-за сигареты, первой в жизни: меня слегка подташнивает, окружающий пейзаж распадается на отдельные, никак не связанные между собой детали, – и все они медленно тонут в волнах его волос. Его волосы – вот что доминирует. Его волосы украшены обрывками постеров (фестивали, конкурсы, концерты), монтажными срезками из фильмов Грегга Араки (редкостная мочеполовая туфта в стиле home-видео, я и десяти минут не продержалась); его волосы украшены устрицами, креветками и садовыми улитками, в них вплетены тонкостенные пробники с самыми модными в этом сезоне ароматами – и это уже не море волос, как было вначале, -

целый океан.

Чтобы выжить, чтобы не захлебнуться, не набрать излишка прядей в отравленные сигаретой легкие, нужно немедленно приступить к строительству ковчега. Того самого, где каждой твари по паре, вот только дуриопахнущего халтурщика и хламодела Грегга Араки я в него не возьму. Ни за что.

Губы божества похожи на цветы.

Такие цветы произрастают в странах, до которых мне не добраться по определению, на худой конец – в «Самой полной энциклопедии растений», перевод с английского. Губы, похожие на цветы, – довольно избитое сравнение, существующее в любой реальности. В моей реальности дело усугубляется стеблями, па которых покачиваются чертовы губы: они сработаны из волос – как и силки, как и все остальное, в природе нет крепче материала, и никакого другого материала тоже не существует. Божество по имени Тимур протягивает их мне:

– …Ты единственная. Единственная женщина в штате. Кроме босса, естественно. Даже уборщицей у нас числится мужик.

Вот и всё объяснение. А я-то что себе возомнила?..

– Ну, положим, я пока не в штате. Принята с недельным испытательным сроком. Ваш босс – женоненавнстница?

– Не только это, ха! Она еще и самая настоящая сучка, немецкая овчарка, дьяволица. Удачливая амбициозная стерва, страдающая приступами бешенства матки. Ее любимое блюдо – мальчики, провинциальные и не очень; побольше мальчиков, вагоны и цистерны мальчиков, танкеры и товарняки. Она жрет их сырыми, без перца и соли. Жрет и выплевывает. Не брезгует никем, трахалась даже с нашей уборщицей, а он, между прочим, таджик-нелегал.

Таджик-нелегал добил меня окончательно.

Мне не хватило бы и сорока реинкарнаций, чтобы заслужить такую зубодробительную, такую волнующую кровь характеристику. Бедная Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля, на твоем полустанке никогда не остановится ни один вагон, ни одна цистерна, ни один товарняк; они даже не замедлят ход, и максимум, что ты можешь себе позволить, – махать газовым шарфом, пока они не скроются из виду. Так думала я и так, должно быть, думал Тимур. Я совершенно не интересовала его, я не годилась и для скоропалительного, ни к чему не обязывающего редакционного флирта, это было видно невооруженным взглядом, тогда зачем он предложил мне пойти покурить? Зачем сказал, что мои несмелые затяжки так эротичны?..

Затем, что он влюблен в немецкую овчарку и дьяволицу. Безответно.

Иначе он ни за что бы так не распалился, не стал бы лить помои на свою начальницу первому встречному, хотя бы из чувства субординации и самосохранения. Безответная любовь – другое дело, только она заставляет людей генерировать глупости, совершать глупости и нисколько не заботиться о последствиях, к которым глупости рано или поздно приведут.

– …Немецкая овчарка? Занятно.

– И я еще слабо выразился. И возможно, ошибся в определении породы…

– Афганская сторожевая?

– Может быть.

– Русская сторожевая?

– Может быть.

– Волкодав?

– Не исключено.

– Все это впечатляет, – процедила я. – Сколько лет знаю свою тетку, а с этой… м-м… кинологической стороной ее натуры не сталкивалась.

– Значит, босс – твоя тетка? – Не то чтобы это известие повергло Тимура в шок, но он заметно посерел и почти слился по цвету с брезентовым шлангом на пожарном щите.

– Ага. Говорят, что мы похожи.

Несколько секунд божество скользило глазами по моему липу (до сих пор так пристально на меня не смотрел ни один мужчина), потом глаза спустились ниже, прямо в объятия пиджака сомнительной фирмы и блузки сомнительного качества. Единственное, что еще может спасти мой имидж, – итальянские модельные туфли на запредельном каблуке, подарок мусика. Внеплановый подарок, нужно сказать. Он был вручен лапуле со скрежетом зубовным: если бы ноги мусика не опухали по весне, она ни за что не рассталась бы с этим произведением обувного искусства.

– Ни хрена не похожи, – вынесло вердикт божество, проигнорировав туфли.

– Не важно. Но я обязательно ей передам столь лестные высказывания подчиненных. Думаю, она порадуется.

– Еще бы не порадуется. Будет счастлива без меры.

Произнеся эту фразу, Тимур надолго замолчал. Я тоже молчала, сосредоточившись на том, как бы не свалиться в обморок и не исторгнуть из организма все свои эротические затяжки, приправленные гарниром из скромного академического завтрака: рогалик, подгоревший тост и два яйца всмятку. Больше всего мне хотелось, чтобы божество испарилось, исчезло, убралось куда подальше вместе с шикарными волосами и несбыточными трамвайными мечтаниями о русской сторожевой. Ведь если сейчас я облажаюсь, то и на моих собственных, возникших на пустом месте, мечтаниях о божестве придется поставить жирный крест. Ее вырвало на ведущего сотрудника журнала – хорошо же начинается моя карьера в попсовом издании «Город и ночь», нечего сказать!..

Но Тимур и не думал отлипать от меня, напротив – принялся запихивать в мое штормящее нутро новые и совершенно бесполезные сведения о концепции журнала и о том, чту бы ему хотелось изменить в этой гребаной концепции, и в оформлении, и в подаче материала, и в штатном расписании заодно. Дальний умысел божества был ясен до неприличия: реабилитироваться в глазах нежданной родственницы хозяйки, а заодно показать себя болеющим за дело специалистом.

– Вообще-то я пошутила. Никакая я не племянница… – Саморазоблачение выглядело такой же нелепостью, как и предыдущее самозванство. Но иного способа остановить поток сознания Тимура я не видела.

– Не племянница? – тут же осекся он.

– И даже не седьмая вода на киселе.

– Тогда… Погоди, я сам угадаю. Ты – сестра ее любовника.

– Вообще-то я была единственным ребенком в семье.

Двоюродная сестра ее любовника. – Воображение музыкального обозревателя «Города и ночи» не отличалось особым разнообразием.

Тоже вряд ли. Девушка с улицы – так будет точнее. Тимур наконец заткнулся и посмотрел на меня с видимым облегчением. И позволил себе улыбку – о, что это была за улыбка!.. Я бы смирилась и с сексистски-шовинистическим оскалом («все бабы дуры»), и с мимолетной тенью профессионального превосходства («все секретутки – безмозглые твари»), – но как мириться со сверкающим, ослепительным, в тридцать два зуба, проявлением жалости?

– Долготы здесь не продержишься. Она тебя выпрет, вот увидишь. Предыдущих дамочек хватало максимум на две недели. После чего их уносили через черный ход. С самооценкой, упавшей до нуля.

– Через этот черный ход? – Я постучала костяшками пальцев по заколоченной двери.

– С чувством юмора у тебя напряг, – после минутного молчания констатировал Тимур.

– Зато все в порядке с чувством врожденной грамотности, – подняла указательный палец я.

– Не думаю, что этого будет достаточно.

– Посмотрим.

Внутри меня уже зрела ярость, постепенно вытеснявшая тошноту. К чему пристегнуть нежданные откровения Тимура?.. Мое воображение было куда более богатым, чем его собственное, оно тут же начало рисовать самые неприглядные картины из жизни собачьего приюта «Городи ночь». Бал здесь правит немецкая овчарка, она же устраивает бои на потеху местной (исключительно мужского рода) публике. Организовывать букмекерские конторы и делать ставки – бессмысленно: немецкая овчарка выигрывает всегда. Вопрос лишь в том, как долго может продержаться залетный шпиц, залетный тойтерьер, залетный пуделек карманного формата.

Если верить старожилам – не больше двух недель.

Остается лишь правильно истолковать понятие «самооценка, упавшая до ноля».

…Редакционная действительность оказалась еще более отвратительной, чем виделось мне в воображении, Тимур не соврал. И это при том, что мужской костяк журнала не внушал ничего, кроме симпатии: да-да, они были милягами, эти проводники по джунглям большого города, клубные и книжные обозреватели, спецы по ресторанному и кинематографическому меню, псевдо-экстремалы, псевдо-путешественники, постмодернисты, невинные адепты «Live Jornal», платных порносайтов и Чака Паланика. Они были милягами – все как один, включая уборщицу с овеянным неприметным шиком именем Гаро.

– Это тот самый таджик-нелегал? – спросила я как-то у Тимура.

– Это – совсем другой человек, но тоже нелегал. Держись от него подальше. А лучше – вообще не заговаривай.

Я вовсе не собиралась приближаться к всегда услужливому, всегда улыбчивому тихушнику Гаро, но на всякий случай спросила:

– Близкие контакты с ним опасны для жизни?

– Что-то вроде того, – ответил Тимур, как мне показалось – довольно уклончиво.

– На него положила глаз немецкая овчарка?

– Это было бы полбеды. Он сам на кого хочешь глаз положит, а глаз у него… – Тимур приблизил ко мне свои шикарные волосы и зашептал: – Глазу него нехороший. Даже овчарка его избегает.

Овчарка, поджимающая хвост при виде совершенно безобидного нелегального мигранта, – это было ново.

– Что же она его не уволит?

– Боится. Уволишь его – а назавтра тебе на голову кирпич свалится. Такие случаи уже были.

– С кирпичом?

– Образно говоря…

Вот как. И у всесильной овчарки есть слабые места. Не отмеченные на карте, где безраздельно властвуют Вена, Зальцбург и Куршевель. Я торжествовала, я дала себе слово тотчас же как следует раззнакомиться с Гаро, имеющим странную, не подчиняющуюся никакой логике власть над редакцией попсового журнала «Город и ночь».

– И это еще не все, – продолжил Тимур. – В его присутствии вся работающая оргтехника выходит из строя, а в компьютерах пропадают файлы и папки. Неделю назад наш фотограф Евгений попросил его не шастать в лаборатории в рабочее время…

– И?

– И загремел в больницу с почечной коликой. На следующий же день.

– Совпадение, – неуверенно сказала я.

– Хочешь знать, что произошло с театральным критиком, который обратился к Гаро с почти аналогичной просьбой не выгребать мусор из его корзины? – Голос Тимура понизился до загробного шелеста.

– Не имею ни малейшего желания. – Мне почему-то расхотелось не то чтобы знакомиться с демонической уборщицей, а даже просто попадаться ей на глаза.

Тем более что вновь открывшееся знание, а лучше сказать – редакционный миф о нелегале-оборотне не прибавил мне никаких преимуществ в молчаливом противостоянии с Первым Лицом. А оно было полно решимости сжить меня со свету, отравить существование, добиться того, чтобы меня вынесли через черный ход с самооценкой, упавшей до ноля.

И зачем только с подобными установками вообще заводить себе секретаршу?

Чтобы жить вечно.

Доказывая всем (мужчинам – по умолчанию), что право на безраздельное господство над миром имеет только она – победительная, хорошо упакованная куршевельская стерва. И никакой возраст, никакие жизненные обстоятельства этого не поколеблют.

Для начала Первое Лицо положило мне на стол список дресс-кодов на все случаи редакционной жизни: их я должна была придерживаться, дабы эстетические чувства овчарки находились в равновесии. В списке значилось около десяти слабо поддающихся расшифровке позиций. От всех этих «А5», «Cocktail Attire», «Black Tie», «White Tie – Ultra-Formal»… голова моя пошла кругом, апофеозом же стал последний пункт.

«ВВ» значилось в нем.

«ВВ» было безжалостно отчеркнуто начальственным ногтем, что автоматически делало его руководством к действию. Тимур, к которому я обратилась за консультацией, робко предположил, что «ВВ» может являться аббревиатурой группы «Вопли Видоплясова». Или группы «Бэк-стрит Бойз». Или – инициалами Барни Бигарда, кларнетиста.

ProBaBly[3].

Хотя не исключено, что речь идет о Belle du Berry, феерической солистке феерического приджазованного коллектива «Paris Combo», в России он пока не гастролировал и на лицензионных дисках выпускался ограниченным тиражом.

«Внутренние войска», – выдвинул догадку простодушный Джамка, спортивный обозреватель.

«Брижит Бардо», – выдвинул догадку продвинутый Семен, кино– и телепросветитель.

«Benzyliumbenzoicum», – выдвинул догадку ответственный за рубрику «Здоровье и красота» Андрей Андреич по кличке «доктор Франкенштейн».

Последний вариант пронзил мое сердце навылет, – особенно если учесть, что за впечатляющей, почти классической латынью скрывался беизилбензоат, средство по борьбе с чесоточными клещами.

Но что на самом деле имел в виду острый, как бритва, начальственный ноготь?

Что я должна выглядеть как чернокожий Барни? Владеть аккордеоном и сводить с ума тоскливых яппи подобно Belle? Стеречь подступы к главному кабинету редакции со рвением лагерного вертухая? Соорудить на голове конский хвоста la Брижит Бардо?.. Чесоточные клещи однозначной трактовке не поддавались и потому были особенно оскорбительны.

В конечном итоге я решила спустить все дело на тормозах и наплевала на листок.

– Вы не слишком-то исполнительны, – высказалось Первое Лицо где-то дня через два.

– Я просто не совсем поняла, что означает ВВ…

– Почему же тогда не уточнили?

Шла бы ты… мысленно послала я Первое Лицо, вперившись в мочку ее уха (там сверкал бриллиант, заполучить который можно было разве что продав палестинцам нехилую партию стрелкового оружия), шла бы ты, сука, немецкая овчарка, дьяволица!.. Злость была совершенно напрасной, неконструктивной, как выразилась бы мусик, – тем более, что за ней ясно вырисовалось осознание того, что немецкая овчарка уж точно может позволить себе отправиться куда угодно. В любую точку мира и в любое время. Без унизительных прикидок, всегда сопутствовавших мне: Египет или остаться на зиму без новых сапог? Турция или навсегда позабыть о кухонном комбайне?

Нет вещи более желанной и менее функциональной, чем кухонный комбайн.

Первое Лицо скроило подобие гримасы, как если бы увидело чесоточного клеща в складках платья от Армани, ВВ означает Business Best, милочка.

Милочка. Хорошо, что не лапуля.

Для справки: Business Best – самый строгий и дорогой деловой костюм: серый, синий или бежевый, белая блузка, прозрачные чулки телесного цвета, туфли – соответственно черного. Либо – особый шик – цвета костюма.

Ха, как сказал бы Тимур! Чтобы соответствовать этим требованиям, мне придется отказаться не только от Египта и Турции, но и от рогаликов и яиц всмятку, и от пищи вообще, а в перспективе – пришпилить мусика, хотя не факт, что вся ее недвижимость, драгоценности и счета в банке перейдут ко мне по наследству. Конечно, можно обойтись без смертоубийства и обратиться к мусику напрямую, со смиренной просьбой о вспомоществовании, но… Я точно знала, что из этого ничего не выйдет, см. пункт б) хартии о взаимоотношениях детей и родителей.

– А на вашем месте мне бы и в голову не пришло взгромоздиться на такие каблуки, – продолжило словесную экзекуцию Первое Лицо.

– Почему же?

– Потому что вы в редакции журнала, а не на панели. Впредь будьте любезны…

Впредь я должна быть любезна появляться в редакции на гораздо более удобоваримых каблуках. Что-то около 3– 5 сантиметров, что соответствует дресс-коду «ВВ», но не имеет никакого отношения к моей весьма скромной (Маноло Бланик впал бы в уныние) коллекции. Она состоит из двух пар разбитых кроссовок, пары болгарских мокасин, вьетнамок времен культурной революции, псевдозамшевых ботфортов времен падения берлинской стены и войлочных полусапог «прощай, молодость». Я приобрела их в стоковом магазинчике у Сытного рынка – в надежде, что когда-нибудь буду выгуливать в них собаку породы доберман.

Доберман – вот чего не хватало мне для полного счастья.

Доберман послужил бы шикарным дополнением к академической двушке, он придал бы лапуле чувство уверенности в себе – а его, как известно, никаким чувством врожденной грамотности не заменишь. Впрочем, спустя неделю пребывания на посту секретарши Первого Лица я уже глубоко сомневалась в своей врожденной грамотности. И начала делать ошибки в расстановке запятых, и даже была не в состоянии набрать слово «презентация», не сверившись с электронным словарем.

И это при том, что с «презентацией» (наряду с «party», «премьерным показом» и «хочешь узнать всё о ночном Петербурге?») я встречалась по сто раз на дню, выуживая намеки и прямые ссылки на них из вороха проспектов, приглашений, официальных писем и флайеров (доставлены с курьером) и из полуофициальных писем, неофициальных писем и спама (присланы по электронной почте). На сортировку этой лабуды и составления отчетов по ней, на сочинение глубокомысленных пресс-релизов и ответов на дурацкие звонки уходила львиная часть времени.

А времени на покурить с Тимуром почти не оставалось, что угнетало меня больше всего.

Этот парень вполне релевантен по саунду, – вскользь упоминает Тимур о каком-то неведомом мне альтернативщике; этот парень гонит псевдофолк – еще об одном; эти – помешаны на монотонном психоделическом попе с элементами краут-рока и синкопами в стиле П. Дж. Харви, и еще что-то об анонимной, но в то же время рьяной акустике. После столь мудреных высказываний я начинаю чувствовать себя вечной вдовой Jay-Jay Johanson, отбросившего коньки где-то на заре палеолита.

А все потому, что Тимур мягко намекнул мне: трип-хоп – вчерашний день, не позорься, Ёлка.

«Елка» и «пошли, покурим» – самое понятное, самое человечное из всего набора, которым потчует меня Тимур, и хотя он ни разу дружески не целовал меня при встрече подобно остальным сотрудникам, я все еще надеюсь, что у нас рано или поздно возникнет роман.

Или он пригласит меня на кофе после работы, как это трижды делал Джамка и дважды – Семен. Очень взрослый Андрей Андреич Франкенштейн тоже отметился, а когда я отказала ему – принес бумажку с адресом сайта «Реальные знакомства в Норвегии»: я ему очень симпатична, объяснил Андрей Андреич, и он волнуется о моей судьбе, а хотите, я устрою вам годовой абонемент в фитнес-клуб, Ёлка?..

Устрой мне Тимура, мысленно сказала я, устрой мне Тимура – и будешь шафером на нашей свадьбе. Посаженным отцом, посаженной матерью, кем там еще?

Кем угодно.

Неотвязные, горячечные мысли о Тимуре заставляют меня делать глупости: я часами простаиваю перед витриной салона свадебных платьев, подбирая подходящее; я не пропускаю тренировок по выкуриванию двух сигарет кряду, а в будущем собираюсь довести их число до пяти; я до одури слушаю группу «Electrelane» и группу «Friends of Dean Martinez», они вполне релевантны по саунду, но лично у меня ничего, кроме изжоги, головной боли и приступов тошноты, не вызывают. Не исключено, что тошнота все же связана с курением, – как бы там ни было, я согласна пострадать.

Чтобы Тимур задержал на мне взгляд чуть дольше, чем на брезентовом шланге и бутафорском багре. Чтобы он позвал меня на самый завалящий open air, на фестиваль джазовых импровизаций (вход по приглашениям) или на концерт Земфиры в Ледовом. На Барни Бигарда и Belle du Berry, стоит ли ожидать их приезда в Россию в обозримом будущем?

Не стоит, поясняет мне Тимур, тем более что Барни Бигард давно умер.

Никакого оупен эйра мне не обломится – это ясно, как божий день.

Муки мои настолько непереносимы, что и холодное презрение Первого Лица не в состоянии их усугубить. А в самый разгар любовной трагедии планетарного масштаба я получаю черную метку:

– С завтрашнего дня можете не утруждать себя посещением редакции, – заявляет мне Первое Лицо.

– Что так? Журнал сворачивает свою деятельность?

– Свою деятельность сворачиваете вы, моя дорогая.

«Моя дорогая» звучит, несомненно, не так погано, как «милочка», за месяц работы я эволюционировала, но сути дела это не меняет.

– Я уволена?

– Да. Вы не справились с работой и разочаровали меня. Как секретарь вы безнадежны.

Ну да. Безнадежна. Немецкая овчарка, ненавидящая (опять же – по умолчанию) всех остальных, ныне здравствующих сучек детородного возраста, не так уж неправа. Я проворонила выставку культового летописца моды Сесила Битона, я положила под сукно несколько нужных овчарке приглашений и проигнорировала с десяток важных звонков, не говоря уже о дресс-коде «ВВ». За мной также числятся грешки поменьше, связанные с презентациями, party и премьерными показами, на которые овчарка так и не попала.

Так тебе и надо.

Так тебе а надо, стерва, мстительно думаю я, но вслух произношу лишь кроткое:

– Вы не могли бы написать мне рекомендательное письмо?

– Если я напишу вам рекомендательное письмо, то вас не примут даже уборщицей на скотобойню.

Уборщица на скотобойне. Об этом стоит подумать.

Уборщица на скотобойне, способная поддержать на должном уровне беседу об анонимной, но в то же время рьяной акустике, – такой человеческий тип наверняка заинтересовал бы Тимура, встреться мы где-нибудь на нейтральной территории. В стылом кафе, где за столиками все сидят по одному. На платформе метро. В трамвайном вагоне, приспособленном для мечтаний о любви, ездит ли Тимур в трамваях? Доподлинно это неизвестно: мы ни разу не выходили из редакции вместе, у Тимура чутье на подобные вещи. Он сливается заранее, я ни разу не обнаруживала его в конце рабочего дня, сколько ни пыталась.

Я больше не увижу его.

Не обнаружу. Нигде. Кроме курилки редакции журнала «Город и ночь», расположенной в конце коридора. Но с завтрашнего дня у меня не будет повода наведываться туда. Я уволена, уволена! Чертова овчарка, чертов дресс-код, чертов Сесил Битон, а может, все дело совсем не в Сесиле Битоне? А в том парне?

В нем не было ничего особенного, ничего выдающегося: обыкновенный смазливый недоумок, из тех недоумков, которые от скуки и скудости мозгов становятся стриптизерами, фотомоделями, мальчиками по вызову и охранниками в супермаркетах. Его куцые, загеленные волосенки не шли ни в какое сравнение с роскошной шевелюрой Тимура, и при этом он совсем не выглядел скромником. Напротив, человеком, который пришел сюда взять то, что ему причитается по праву.

– Мне нужен директор агентства, – сказал он, нарисовавшись прямо перед моим столом.

– Агентства?..

Я не сразу сообразила, какое агентство он имеет в виду. Должно быть, речь шла о модельном агентстве, о чем же еще? Куда податься таким смазливым и скудоумным? – только в агентство, только на подиум. Тимур как-то проболтался мне, что овчарка содержит еще и агентство, питомник для таких вот никчемных человеческих типажей.

– Вообще-то здесь не агентство. Здесь находится редакция журнала… – начала было я, но тут же заткнулась.

В дверях своего кабинета стояло Первое Лицо. Стояло и неотрывно пялилось на парня. Парень тоже воззрился на него. Мизансцена была та еще, а через долю секунды на физиономиях обоих возникло вполне определенное выражение.

Как бы нам перепихнуться да позабористей – легко прочитывалось во взглядах. Подобные, сконцентрированные до последней возможности взгляды я видела лишь в кино (преимущественно французском) и даже представить не могла, что столкнусь с ними в жизни. И вот, пожалуйста, -

столкнулась.

Надо бы побыстрее слинять отсюда, помнится, подумала я, слинять куда-нибудь подальше: в курилку, в Финляндию, в ближайший ларек, где торгуют шавермой, но курилка все-таки предпочтительнее. Я бы и отправилась в курилку, если бы не знала, что Тимура там нет. Точно нет. Потому и осталась за своим столом – совершенно зря, как оказалось впоследствии.

Ведь им хотелось перепихнуться, прямо здесь, не сходи с места, в крайнем случае – едва захлопнув за собой дверь кабинета, а стены здесь тонкие, и к тому же я проявила свою обычную несообразительность. Нерасторопность, полное непонимание ситуации. Итог неутешителен:

я уволена и больше не увижу свое божество.

И Сесил Битон здесь ни при чем.

***

Я и правда больше не видела Тимура.

Все три года, прошедшие после Города. После Ночи.

Поначалу боль от потери того, кто никогда мне не принадлежал, была достаточно сильной. Поначалу я даже не могла спать, потом – могла, но часто просыпалась: от недостатка воздуха, от свинцовой тяжести в груди, да и собственный рот казался мне забитым волосами божества. Со временем боль прошла, осталось лишь стойкая идиосинкразия на свадебные платья самых разных фасонов, на альтернативную и не очень музыку, а уборщицей на скотобойню я так и не устроилась.

Впрочем, во всем этом были и положительные моменты: воссоединение с темно-вишневой ликерной бумагой для самокруток, например. Теперь я могла запросто купить ее, а заодно и мелко нарезанный табак на выбор: ванильный, шоколадный или original без отдушек. Теперь я сама, без помощи машинки, крутила такие безупречные, лишенные малейшего изъяна сигареты, что впору было организовывать мастер-класс. И плевать мне было на мусикины страшилки, в которых я загибалась от рака легких.

– Не мешало бы тебе составить завещание, лапуля, – не раз говорила она во время наших посиделок в кафе на Австрийской. – С твоими темпами курения ты и до ближайших олимпийских игр не доживешь.

– Летних или зимних?.. – уточняла я. – И на чье имя мне его составлять?

– На мое, лапуля, на мое. Или есть еще кандидаты?

– Кандидатов нет, но и тебе не стоит раскатывать губу. – В этом месте я обычно осеняла мусика клубами ароматического дыма. – Квартиру ты не получишь. Отдам ее муниципалитету.

– И это ты говоришь мне после того, как я родила тебя в муках? Неблагодарное чудовище, – вздыхала мусик. И отправлялась к стойке за очередной порцией слабоалкогольного коктейля.

Насчет кандидатов я слегка подвирала: кандидаты были всегда. Они болтались где-то на линии горизонта, и я в любую минуту могла приблизиться к ним, выбрать подходящего и ввести его под своды академической двушки. Именно это я и проделывала время от времени: приближалась к их флотилии с закрытыми глазами, хватала первого попавшегося и волокла на буксире в тихую петроградскую заводь. Прекрасно осознавая, что в конечном итоге кандидат окажется альфонсом, бывшим зэком или безработным поэтом-неудачником.

Ничего общего с Jay-Jay Johanson.

Не говоря уже о божестве.

Все мои квелые романы и романчики длились не дольше месяца-двух, после чего я с легким сердцем отправляла кандидата в отставку и сосредотачивалась на работе в очередном издании. Корректор, младший редактор, технический секретарь, не обремененный проблемой дресс-кода, и снова корректор – этапами большого пути это не назовешь. Зато никаких хлопот, никаких треволнений, никакой упавшей до ноля самооценки, а чувство врожденной грамотности всегда позволит мне держаться на плаву. Правда, однажды мне предложили должность корреспондента с перспективой роста. И я всерьез раздумывала над этим предложением, но только до тех пор, пока не узнала, что в офисе потенциального работодателя (микроскопической газетенки «TV + Glamour») отсутствует выделенная линия Интернета.

Назвать себя интернет-зависимой означало бы сильно покривить душой.

Особой зависимости не существует и никогда не существовало, но мне просто необходимо знать, что в любое время я могу получить доступ на сайт «Rеальные знакомства в Норвегии». В момент, когда тоска по утрате божества была особенно невыносимой, я вспомнила о наводке д-ра Франкенштейна и ринулась в виртуальные фьорды. Не с целью найти потенциального спутника жизни, вовсе нет. С моим счастьем мне все равно достанутся норвежские эквиваленты альфонсов, зэков и поэтов-неудачников.

Нет, особой цели не было. Я делала это ради развлечения.

Просто так.

Спорадическое забрасывание невода в Интернет даром не прошло. К концу первого года я уже вовсю переписывалась с Сигурдом из Кристиансунна и Эдвардом из Кристиансанна. Затем к ним прибавились Петер-Андреас и Бьернстьерне-Мартиниус (оба из Осло). Были еще Нурдаль и Сольнес, преуспевающие бизнесмены 32-х и 33-х, как они утверждали, лет. Причем Нурдаль, нимало не смущаясь, прислал мне фотографию молодого Марлона Брандо, выдав ее за собственную. А Сольнес отделался снимком Брэда Питта.

Они меня за дуру, что ли, держат?

В качестве ответного жеста я выслала им обоим наскоро состряпанное портфолио Одри Хепберн. К портфолио прилагалось письмо, начинавшееся словами: «Дорогой Марлон/Брэд! Отправляю тебе несколько своих фоток, в том числе – в купальнике, как ты и просил. Я, конечно, не красавица…»

После этого Нурдаль и Сольнес навсегда растворились в просторах сети, но что делать с оставшимися? Они тоже присылали мне карточки, и теперь я вовсе не была уверена, что на них изображены именно Сигурд, или Эдвард, или, мать его, Бьернстьерне-Мартиниус. И потом, все мои норвежцы были подозрительно молоды, подозрительно богаты, подозрительно хороши собой – и зачем только при наличии столь внушительных достоинств шастать по Интернету в поисках родственной души? Тем более – русской?..

Старые хрычи, думала я, старые норвежские хрычи, порносектанты, секс-туристы со стажем, сластолюбцы-маркшейдеры, извращенцы-горнорабочие, похотливые флотские отставники. Относительно честным оказался лишь Петер-Андреас. Он написал, что ему 56 и что он арендует маленькую квартирку на окраине Осло, собирает марки, раньше работал па буровых, а теперь вышел на пенсию; что ему всегда нравилась русская культура, и русская музыка, и в особенности – композитор Бедржих Сметана. И что он был бы несказанно рад, если бы молодая стройная russian girl до тридцати скрасила его досуг. А со временем (чем черт не шутит) стала бы его женой.

Сиделкой, тут же решила я, сиделкой, милый мой, при тебе – пятидесятишестилетнем. Или, может, все-таки – шестидесятипятилетнем? случайно спутать цифры, поменять их местами – эка невидаль, с кем не бывает, а Бедржих Сметана вовсе не русский композитор, а чешский.

Так-то.

Петеру-Андреасу я послала фотографию бывшего американского госсекретаря Мадлен Олбрайт с уже традиционной припиской «я, конечно, не красавица…», после чего наше интернет-общение увяло само собой.

А потом появился Джей-Джей.

Именно так: Jay-Jay! Я не поверила глазам, когда увидела это имя в конце небольшого послания. В отличие от остальных (англоязычных) посланий, Jay-Jay писал на русском. Со множеством странных, но трогательных речевых оборотов, со множеством ошибок, которые почему-то не хотелось править.

Именно так: мое врожденное чувство грамотности молчало как убитое.

Jay-Jay не требовал от меня фотографий в купальнике и без оного, он вообще не требовал фотографий и не слишком-то интересовался моей внешностью и моим возрастом. «Мне показалось что вы печальны и вы грустите». – написал он после того, как мы обменялись первыми электронными сообщениями. Написал не сразу, а едва ли не через неделю: «наверное сейчас выдумаете что большинство кафе заполнено столиками за которыми все сидят по одному но это не совсем правда».

Столики в кафе.

Кое-какие мои мыслишки, и правда, относились к столикам в кафе, но, помнится, никогда так и не были озвучены. И вот теперь какой-то норвежец…

Просто сумасшествие какое-то.

Jay-Jay очень быстро перестал быть «каким-то норвежцем». Он стал другом – неблизким, но желанным. Как-то само собой получилось, что я рассказала ему о себе. Все или почти все. Мои письма становились все длиннее, теперь они смахивали на вполне законченные рассказы, а я – на литературного новичка, который жаждет одобрения своих опусов. И Jay-Jay не скупился на похвалу, хотя писал вдвое реже и вчетверо короче, чем я сама. Избранные места из нашей многомесячной переписки выглядели примерно так:

Я: у вас прекрасный русский, Джей-Джей…

Jay-Jay: совсем не такой прекрасный но мне хотелось бы овладеть им в совершенстве. Совершенство – вот чего я всегда пытаюсь добиться.

Я: вы, наверное, как-то связаны с литературой? Вы переводчик?

Jay-Jay: нет мне просто нравятся языки. Много новых языков. Я уже изучил три европейских и один африканский. Йоруба – так он называется и он прекрасен. Теперь наступило время русского и я намерен проникнуть в самые его глубины. Вы ведь поможете мне почувствовать его?

Я: как странно… почему вы решили, что я подхожу для этой цели?

Jay-Jay: ваша визитка на сайте. Она такая безупречная. Каждая буква на месте, ни убавить ни прибавить – так ведь говорят русские? Я специально сверялся со словарями – вы не допустили ни одной ошибки…

Я: просто у меня хорошо развито чувство врожденной грамотности. Не знаю, как это объяснить, но когда я вижу неправильно написанное слово, я просто заболеваю. Озноб, головная боль и все такое.

Jay-Jay: это чудесное чувство. Лучшее чувство на свете. Я потрясен. Потрясен.

«Озноб, головная боль и все такое» – я, конечно преувеличивала. Но и Jay-Jay преувеличивал тоже. Свою зависимость от языков, во всяком случае. Откровенная и неприкрытая, она временами казалась мне проявлением некой плохо изученной специалистами и почти не встречающейся душевной болезни. Но думать о том, что милый Jay-Jay испытывает какие-то трудности с разболтавшейся психикой, мне вовсе не хотелось. Тем более что во всем остальном – что не касалось языка или языков – он был абсолютно адекватен. Точен. Тонок. Нежен. Он был смешным и забавным, если нужно. Он мог дать совет. Мог утешить. Порой мне казалась, что, несмотря на разницу в ментальности, он понимает меня, как никто.

Определенно, мне повезло.

Друг по переписке из прекрасного далека – разве не об этом мечтает каждая романтически настроенная девушка? Разве не об этом мечтала я сама?.. Примерно через год не слишком интенсивного, но полного мелких радостей общения в сети выяснилось, что Jay-Jay работает корректором в крошечном издательстве, выпускающем литературу non-fiction. Нудные многостраничные справочники, научные статьи с массой плохо запоминающихся терминов, технические энциклопедии – бедняжка Jay-Jay, и как только он справляется со всем этим? Наверное, хорошо.

Во всяком случае, ему ничего не хотелось менять в своей жизни. Так же, как и мне. Перспективы карьерного роста его не интересовали. Так же, как и меня. Он просто со вкусом втягивал воздух в легкие – где-то там, в своей испещренной фьордами Норвегии. Он лакомился самыми разными языками, пробовал их, срывая с упругих веток. Также, как и…

Нет-нет, совсем не как я.

Тут-то и начинались разночтения. Я совсем не была похожа на Jay-Jay, если вынести за скобки славное корректорское настоящее. Иностранные языки интересовали меня мало – в то время как Jay-Jay был от них просто без ума. Jay-Jay за три версты обходил вопрос о взаимоотношениях полов, в то время как меня этот вопрос волновал чрезвычайно.

И потом…

Jay-Jay даже не пытался флиртовать. И не пытался заинтересовать собой в качестве мужчины, корректора, любителя ковбойских шляп, похитителя велосипедов, изобретателя запонок, – и что он только делает на сайте знакомств?

Изучает русский в виртуальной компании russian girl.

К концу второго года я настолько осмелела, что к общелингвистическим и общекультурным вопросам, к вопросам географии и топонимики стала подмешивать личные. В разумных пропорциях, конечно.

Я: вас и правда зовут Джей-Джей?

Jay-Jay: да. Это мое настоящее имя. Спросите у снега за окном и он вам это подтвердит.

Я: вы живете один?

Jay-Jay: совершенно один но мне нравятся кошки. Издали как и все остальное.

Я: вы любите путешествовать?

Jay-Jay: я люблю кошек. Но путешествовать наверное тоже прекрасно.

Я: а африканский язык йоруба? Вы изучили его, не побывав в Африке?

Jay-Jay: вы не поняли моя дорогая. Язык и есть путешествие. Самое лучшее путешествие на свете.

«Самое лучшее на свете» и «прекрасно» были любимыми выражениями Jay-Jay. Хотя и не часто встречающимися, что повышало их ценность. В игре «вопрос-ответ» пальма первенства принадлежала мне, так как сам Jay-Jay вопросов почти не задавал. Естественно, если дело не касалось языка. Тут за ним было не угнаться. «…Я нашел одно русское слово которое показалось мне прекрасным. Удивительным и мелодичным как если бы слушать орган под каменными сводами в пустой церкви. Это слово – «мягкошанкерный». Вы не могли бы уточнить его значение для меня моя дорогая?..»

На поиск ответа я убила две недели, с самого начала подозревая, что конструкция слова «мягкошанкерный» отдает чем-то венерическим. Так оно и оказалось: мягкий шанкр нашелся в одной из медицинских энциклопедий и был (ужас!) венерической болезнью, вызываемой (ужас-ужас-ужас!) стрептобациллой. Написать об этом Jay-Jay означало бы навсегда отвратить его от каменных сводов, органной музыки, а, главное, – от церкви. Взять на себя такую ответственность я не могла. И потом: «мягкошанкерный» – это все же не совсем мягкий шанкр. А за два года я хорошо изучила Jay-Jay – ту сторону его натуры, которую можно назвать лингвистической.

Неточности он мне не простит.

Спасение пришло в виде замызганной книжонки «По ту сторону закона: история лагерной фени». Я обнаружила ее на стихийном блошином рынке, в двух кварталах от дома.

– Все по пятере, – доверительно сообщил мне ее владелец, черноземный ханыга с лицом химика Менделеева. – Дешевле только в морг попасть. А еще есть книга «Теория и практика русского секса». Тебе поможет.

– Мне уже ничто не поможет, – сказала я. И подумав, добавила: – А что, русский секс как-то отличается от любого другого? Нерусского?

– А то! – Реинкарнация Менделеева издала короткий смешок. – Посмотри на меня и сразу все поймешь.

После недолгих колебаний я взяла и «Секс» – на тот случай, если Jay-Jay вдруг обнаружит еще что-нибудь, не менее удивительное и мелодичное в контексте паха, фрикций и оралыю-генитальных контактов.

«История лагерной фени» наконец-то раскрыла мне глаза на этимологию дурацкого слова. Бывший зэк, который женится и берет фамилию жены, дабы скрыться от надзирающих органов и получить незапятнанный паспорт – вот что означало «мягкошанкерный», русский язык и вправду богат. Непредсказуем. Прекрасен, как говорит Jay-Jay.

Я отправила ему подробнейшее письмо и получила на него самый короткий за всю историю нашего общения ответ:

«WOW!»

Я: может быть, прислать вам словари русского арго, Джей-Джей?

Jay-Jay: вы лучше любого словаря моя дорогая. Вы и есть словарь. Самый прекрасный на свете.

Можно ли считать это началом запоздалого флирта и не пора ли попросить у Jay-Jay фотографию, где он наконец-то предстал бы передо мной мужчиной, корректором, любителем ковбойских шляп, похитителем велосипедов, изобретателем запонок?..

Не-а.

После двухлетнего знакомства такая просьба выглядела откровенной пошлостью, вариацией на тему паха и фрикций, и я решила пойти другим путем.

Я: почему бы вам не приехать в Россию, Джей-Джей? Не приехать в Петербург?

Jay-Jay: Меня просит об этом Элина? Элина наверняка загрустит в моей компании. Меня просит об этом блаженная Августа? В ее компании я и сам загрущу.

Меня просит об этом Магдалена блистательная и своенравная как река в Колумбии? Что если ее воды сомкнутся над моей головой? Меня просит об этом Флоранс? Цветочек Флоранс?

Сукин сын.

Он и раньше присылал пространные комментарии к моему едва ли не династическому имени, и я уже тысячу раз пожалела, что когда-то, в порыве откровенности, озвучила громоздкую запись в паспорте. Но не Ёлкой же было называться в самом деле!.. Ёлка всецело принадлежала Городу и Ночи, а Элина любила путешествия без цели на пригородных поездах. А блаженная Августа обожала кормить чаек на взморье. А блистательная и своенравная Магдалена была не дура накачаться пивом. А Флоранс, цветочек Флоранс!.. Сколько раз ее хватали за руку в тот момент, когда она пыталась вынести из супермаркета упаковку стирального порошка! – и только личное обаяние спасало ее от неприятностей с законом. В придумывании историй для всех четырех моих имен Jay-Jay был неутомим.

Но на вопрос о Питере он так и не ответил.

Сукин сын!..

Совсем не сукин, решила я после довольно долгих размышлений. Он, наверное, очень некрасив, бедняжка Jay-Jay. Он, наверное, совсем необаятелен, – не то что цветочек Флоранс! Он, наверное, страдает простатитом, безуспешно борется с аденомой, лезет на стенку от полового бессилия. Он, наверное, каждое утро рассматривает в зеркало свое лицо: побитое оспой, изуродованное шрамами, обезображенное родимым пятном. А может быть, он – калека, навсегда прикованный к инвалидному креслу?.. Такой вариант показался мне самым благородным, а потому – максимально приближенным к реальности. Однажды я даже проснулась посреди ночи с мыслью о Jay-Jay. Именно о Jay-Jay, а никак не о Тимуре. Я поняла это сразу, поскольку ничто не мешало ровному дыханию, и свинцовой тяжести в груди тоже не наблюдалось, и рот был совершенно свободен от привкуса шикарных волос. Бедняжка Jay-Jay, вот он сидит в своей маленькой норвежской комнатке, в своем норвежском инвалидном кресле, перед экраном монитора, в окружении множества словарей. Сидит – чо совсем не смотрит на экран, совсем не смотрит в словари.

Он смотрит в окно.

А там, за окном, идет снег (единственный, кто может подтвердить, что Jay-Jay действительно – Джей-Джей). И идут влюбленные, веселые и беспечные, – пара за парой. И расхаживают кошки, которых он любит. Издали. «Издали, как и все остальное» – это были слова самого Jay-Jay. Я не придавала им значения, а они – много глубже, чем все другие слова. Они все объясняют. И снег, и влюбленных, и кошек, к которым не приблизиться. За которыми можно наблюдать лишь издали.

Видение было таким ярким, что я едва не расплакалась.

И едва подавила в себе желание броситься к компьютеру и тут же настрочить письмо Jay-Jay. Письмо о том, какой он милый, и как я привязалась к нему за два года, и что лучшего друга не сыскать, и что я хотела бы видеть его. Не издали.

Впрочем, письма я так и не написала.

Слишком экспрессивное, слишком слезоточивое, оно могло бы отпугнуть Jay-Jay. Вдруг Jay-Jay решит, что я каким-то образом проникла в тайну его великого сидения? Вдруг, сосредоточившись на эмоциях, я пропущу крохотную запятую или не поставлю тире в нужном месте – Jay-Jay (та сторона его натуры, которую можно назвать лингвистической) мне этого не простит. Конечно, он не упрекнет меня, он и вовсе не заметит пропущенной запятой. Он – нет, а его лингвистическая, зарытая глубоко в подсознании ипостась – да. И когда это произойдет, я перестану быть прекрасной. Самой лучшей на свете.

Такая перспектива нисколько меня не устраивала.

Хотя в конечном итоге письмо все же было отправлено. Ровно через неделю после той ночи, и прилагательное «милый» в нем тоже имелось. Только относилось оно не к Jay-Jay, а к Ларику, начало романа с которым я тогда переживала.

Я: он поэт. Очень хороший. Он очень милый человек и очень хороший поэт.

Jay-Jay: я нисколько в этом не сомневаюсь моя дорогая.

Я: сборник его стихов называется «Одержимость любовью».

Jay-Jay: прекрасное название. Просто прекрасное. А слово «одержимость» наверное лучшее на свете. Во всяком случае оно принадлежит к тем немногим словам которыми полностью исчерпывается человеческая натура.

В том, что я написала Jay-Jay о Ларике, не было ничего удивительного: с кем еще делиться подобными вещами, как не с другом по переписке из прекрасного далека? Ларик был далеко не последним в списке, до него отметилось еще несколько из моих вялотекущих бойфрендов Jay-Jay традиционно называл их «прекрасными»). И лишь о Тимуре…

Лишь о Тимуре, который никогда не был бойфрендом Элины-Августы-Магдалены-Флоранс, лапули, я не сказала ни слова.

Неизвестно почему.

Еще как известно!.. Забыть божество, навсегда выкинуть его из головы – разве не этим я пыталась заняться на протяжении всех трех лет? Разве не поэтому в моей жизни появлялись все новые и новые приятели? Они могли бы составить несколько команд по пляжному волейболу – при желании. И у божества, одиноко стоявшего на другой стороне поля, не было бы никаких шансов взять хотя бы одну подачу, выиграть хотя бы один сет. Пусть они насуют божеству, заставят его побегать, попотеть, ощутить собственную ничтожность – вот чего мне хотелось!

Но ничего подобного не происходило, команды по пляжному волейболу то и дело снимались с соревнований, уходили в небытие, а божество, хоть и несколько потускневшее, оставалось.

Жаль, то Jay-Jay не играет в пляжный волейбол.

И жаль, что мусик постоянно муссирует тему Тимура. Мусик муссирует – ну разве не прелесть?.. Определенно вкус к слову у меня имеется, тут Jay-Jay прав на все сто.

… – О чем ты только думаешь?

Мы все еще сидим в кафе, и мусик делает очередную попытку вывести меня из лабиринта воспоминаний.

– Так. Ни о чем.

– Ты думаешь о своем Анваре…

– Тимуре.

– Тимуре… Это у тебя на физиономии написано. Ты – страшная распутница, лапуля.

Распутница. Кто бы говорил!

– Ты несправедлива, мама. Ты рассуждаешь так, как будто это не ты увела у меня парня, а я.

– Кажется, мы обсудили эту тему полчаса назад. – Мусик недовольно поджимает губы. – Я не увела твоего парня – я спасла его…

Полчаса назад (если память мне не изменяет) она утверждала как раз обратное; она утверждала, что спасла именно меня. Но спорить с мусиком бесполезно.

Я и не спорю.

– …я спасла его от распутницы, – продолжает наседать мусик. – Потому что жить с одним человеком и при этом постоянно думать о другом – самое настоящее распутство. К тому же Ларик сказал мне, что ты еще с кем-то переписываешься по Интернету. Ищешь себе женишка. Хочешь покинуть родину, которая тебя вскормила.

– Ничего я не ищу. Ничего я не хочу покинуть. У Ларика больное воображение.

– Конечно, больное. – Мусик тут же соглашается. – Он же поэт. А я так люблю поэтов. Когда-то меня даже знакомили с поэтом Григорьевым. Тот еще был алкаш, но я его перепила.

Не совсем ясно, чьим современником был поэт Григорьев – Пушкина, Блока или ледокола «Красин», но я на всякий случай даю мусику дельный совет:

– Только не говори об этом Ларику, не выдавай свой истинный возраст.

– А ты думаешь – я его скрываю? Совсем не скрываю, и Ларик в курсе, и в свои пятьдесят шесть я моложе, чем ты. Я – не зануда, как некоторые.

Под «некоторыми» подразумеваюсь я, кто же еще?

– Я сделала все, что от меня зависело, и даже больше. – Мусик никак не хочет уняться. – Я дала тебе целых четыре имени, каждое из которых замечательно само по себе. И ты могла бы прожить четыре самых разных жизни, но ты не хочешь прожить и одной. Посмотри на себя, лапуля! Ты же скучная! Ты даже не пьешь.

– Зато курю.

– Без шика! Ты куришь без шика! Без куража! Без тайны! И, наверное, только потому, что этот твой Анвар…

– Тимур…

– Тимур… Как-то раз позвал тебя подымить в конце коридора. Что, права я?

Мне нечего возразить мусику. Если бы за блеклость, невыразительность и вечную неуверенность в себе давали сроки – я наверняка схлопотала бы пожизненное заключение. Лишь один человек думает по-другому – Jay-Jay. Но он знает только одну – лингвистическую – сторону моей натуры.

– А те парни, которых ты нарыла в Интернете…

– Это не совсем парни.

– Старые пидоры! – удовлетворенно констатирует мусик. – Так я и знала! Там пасутся только старые пидоры, извращенцы и те немногие, кто пережил Перл-Харбор. Ищут себе русскую дуру-сиделку!.. Но, может, это даже и к лучшему…

– К лучшему?

– Уедешь к какому-нибудь прощелыге, из которого сыплется песок, – и будет тебе счастье. Только не забудь переписать на меня свою квартиру…

Я готова отступить от принципов и рассказать мусику о милом Jay-Jay, причем в моем рассказе он будет самым настоящим красавчиком, похожим на полузабытого американского певца Пола Анку.

Для справки: я не видела фотографий Пола Анки, но голосу него божественный. Самый лучший на свете.

Впрочем, отступать от принципов не приходится: как раз в тот момент, когда я готова расколоться по поводу Jay-Jay, звонит мобильник.

Мой мобильник.

Это не Ларик(исходя из сегодняшней ситуации, Ларик позвонил бы мусику), и не коллеги по работе, и не моя подружка Милли-Ванилли, одолжившая штуку баксов (все мои сбережения) и исчезнувшая с ними на полгода. И не мой пред-предыдущий воздыхатель Никита, сгинувший в ночи с антикварной вазой периода императора Александра Третьего, которая стояла в прихожей. На дисплее всплыла угрожающая надпись «номер закрыт». Не люблю я таких сюрпризов. И никаких не люблю, а телефон все продолжает и продолжает трезвонить. Кто бы это мог быть?

Что, если Jay-Jay?!

У меня всегда так: самое невероятное предположение почему-то кажется мне единственно возможным. Это – Jay-Jay. Все мои придумки насчет его инвалидности оказались несостоятельными, он совсем не калека, он – умный, хорошо накачанный парень, способный заговаривать зубы снегу и кошкам; он – шпион, двойной или тройной агент, а его корректорская деятельность – всего лишь прикрытие. Да-а… Шпион – это было бы круто. Круче только Пол Анка.

– Телефон, – подсказывает мусик.

– Слышу.

– Ты ответишь или нет?

Вздохнув, я жму на кнопку и подношу мобильник к уху.

– Привет!..

Это не Jay-Jay, но кто такой Jay-Jay? Инфернальный сетевой персонаж, зануда хуже меня, если разобраться. Лингвистический вампир. Синтаксический кровосос. Фонетический зомби. Людоед, питающийся тушками стойких идиоматических выражений…

Голос в трубке – несравненно более прекрасный, чем даже голос Пола Анки, – принадлежит Тимуру.

Я не слышала его три года, но сразу узнала. Да и как можно его не узнать, если по телу тотчас же начинают скакать мурашки, и рот снова кажется забитым шикарными волосами, и в груди поселяется свинцовая тяжесть, и воздух…

Мне явно недостает воздуха.

– ПриветЁлкаЭтоТимурИзЖурпалаГородиНочьЕслиТыЕщёПомнишь, -

скороговоркой произносит Тимур. Пауз между словами нет, они наползают друг на друга, сплетаются друг с другом гибкими, усеянными колючками стеблями; разглядеть за этой живой изгородью самого Тимура не представляется возможным. Каким он стал за три года, что я пыталась забыть о нем? Прибавил еще несколько сантиметров в росте, и поменял конфигурацию сложносочиненной монгольской бородки, и занял место Первого Лица, и привез на гастроли в Россию португальскую певицу Маризу, и ведет переговоры с феерическим приджазованным коллективом «Paris Combo». А может, он уже получил должность посла по чрезвычайным поручениям на Ямайке? Не исключено. Единственное, что наверняка осталось неизменным, – длина его шикарных волос.

– Ёлка? -

от живой изгороди и следа не осталось: всего один стебель, но венчается он коробочкой самого что ни на есть опасного насекомоядного растения (то ли росянки, то ли венериной мухоловки) – оттого и выглядит угрожающе.

Тимур сожрет меня и не поморщится.

– Ёлка?

– Да. – Сложив никчемные крылышки и бесполезные лапки, я соскальзываю внутрь, прямо в логово венериной мухоловки.

– Вспомнила?

– С трудом, – выдавливаю я, стараясь не смотреть на отчаянно жестикулирующего мусика. Смысл ее телодвижений можно свести к ежесекундно повторяющемуся вопросу: «Кто это? кто это? кто это?»

– Да ладно, – весело обижается Тимур на другом конце провода. – Правда, что ли, с трудом?

– Почти.

– А я о тебе не забывал.

«Не забывал». Какое вранье! Липкое, парализующее: составом, замешанным на этом вранье, смазаны ловчие органы венериной мухоловки. Бедные мои крылышки, бедные мои лапки!..

– Как ты поживаешь, Ёлка?

– Спасибо. Все в порядке.

– А я по тебе скучал.

Еще одно вранье. Гораздо более вероломное, чем первое.

«Отпусти меня, лапуля, больно же», – шипит мусик, я ухватилась за ее запястье и даже не заметила этого, ну надо же!..

– Я по тебе скучал.

– Все три года? – спрашиваю я.

– А что, прошло три года?

– Представь себе.

Железы венериной мухоловки начинают работать в усиленном режиме, задействовав чуть больше ферментов и органических кислот, чем это необходимо.

– Я хочу тебя видеть, Ёлка.

– С чего бы это?

– Понятия не имею. С утра проснулся и подумал: чего-то недостает. Вернее – кого-то. Вернее – тебя. Как насчет встретиться?

Не соглашаться, ни в коем случае не соглашаться!..

– Когда?

– Когда? – Тимур даже опомниться мне не дает. – Как можно быстрее.

– Ну, я не знаю…

– Через час тебя устроит?

Еще чего – «через час»! Самым правильным было бы:

а) выдержать мхатовскую паузу и, сославшись на занятость, перенести встречу на пятницу следующей недели;

б) выдержать мхатовскую паузу и, сославшись на занятость, вообще отказаться от встречи;

в) выдержать мхатовскую паузу, после чего объявить божеству, что сегодня вечером я улетаю с мужем на Мальдивы. И что мысль о встрече с ним меня не греет. Нисколечко;

г) без всяких там пауз послать божество в жопу и торжественно нажать на кнопку «сброс».

Но из всех четырех крутящихся в голове вариантов я, как обычно, выбираю пятый:

– Через час не получится, Тимур. Давай через полтора.

– Хм-м, – шумно выдыхает венерина мухоловка, не ожидавшая от меня столь скорой и, главное, – положительной! – реакции. – Через полтора, отлично! А где?

– Не знаю. Давай возле метро «Петроградская».

– «Петроградская». Заметано. Только обязательно меня дождись, слышишь!

– Я дождусь, дождусь. А… как ты узнал мой телефон?

Божество отключается, не удосужившись ответить на вопрос и оставив меня наедине со скачущими галопом, аллюром и иноходью мыслями.

– Как я выгляжу? -

это – первые слова, с которыми я обращаюсь к мусику.

– Честно?

– Валяй честно.

– Как обычно неважно. Просто отвратительно. – Мусик начинает загибать пальцы. – Голову не мешало бы помыть, морду не мешало бы подкрасить. Но для начала – выщипать брови, выдавить прыщ на подбородке и сделать масочку из глины. Помнишь, я тебе дарила несколько упаковок «Дары Мертвого моря»?

Мусик никогда не дарила мне ничего подобного.

– Что-то не припомню, – вполне искренне заявляю я.

– Куда же они делись?

– Понятия не имею.

– Странно. Очень странно.

Ничего странного. Мусик, блюдущая свои шкурно-косметические интересы, ни в жизнь ни с кем не поделится средствами, которые могут улучшить фактуру и подправить обветшалый фасад. Лишь однажды она решилась на широкий жест, презентовав мне, пятнадцатилетней, тушь для век. Тушь под названием «Ленинградская. Цена 40 коп.» была самой настоящей окаменелостью, выцепленной па том же блошином рынке, где я впоследствии приобрела «Лагерную феню» и «Русский секс».

– У тебя свидание? – запоздало интересуется мусик.

– Что-то вроде того. – Я сама не верю в то, что говорю.

– Марат.

– Марат. – Тратить силы па борьбу с мусиком бессмысленно. – Марат или Анвар, кто же еще!

– И это при том, что тело Ларика еще но остыло. И посмей мне сказать после этого, что ты не распутница…

Я больше не слушаю мусика. Бросив на стол деньги за выпитый кофе и послав maman воздушный поцелуй, я срываюсь с места. От полутора часов остался час двадцать пять, на кардинальную смену внешности рассчитывать не приходится, но вымыть голову я все-таки успею.

***

Тимур запаздывал.

Не настолько, чтобы начать волноваться и обзывать себя последней дурой, но все же… Полчаса – это было слишком. Даже для божества. Тем более что голову я так и не вымыла: по закону подлости водоснабжение в доме отключили до 20.00 в связи с, мать его, прорывом теплоцентрали. Впрочем, я недолго предавалась отчаянию, совсем напротив: в решающие минуты жизни мой не слишком поворотливый мозг работал как часы. Нет воды – и черт с ней, я прибегну к ухищрению времен детского оздоровительного лагеря, куда легкомысленная мусик сплавляла меня каждое лето. Суть его сводилась к обильному посыпанию головы мукой. Пара-тройка пригоршней – и волосы стали отдаленно напоминать вымытые. Во всяком случае, они больше не свисали сосульками, а вполне художественно ниспадали на плечи и выглядели богато. После манипуляций с головой я приступила к макияжу, чуть более акцентированному, чем предполагал случай. Потом настала очередь белья (я обновила доселе ненадеванный комплект, который сама же себе и подарила на прошлое Рождество), – «il ne faut jurer de rien»[4], как сказал бы носитель языка йоруба, получивший видна жительство во Франции. Если Тимур будет так же напорист, как и во время телефонного разговора, мы вполне можем дойти и до белья.

Когда с выбором трусов и лифчика было покончено, я принялась лихорадочно перебирать гардероб. Костюм – слишком строго, платье для посещения сольников Эдиты Пьехи – слишком пафосно, кожаный комплект для посещения сборных концертов в честь тысячелетия русского рока – слишком экстравагантно, лучше всего остановиться на самой обыкновенной водолазке и нейтральных джинсах. Послать Тимуру сигнал: я ничего не жду от этой встречи. Ее хотела не я, а ты.

Да. Джинсы и водолазка подходят для этой ситуации больше всего. А излишки помады, теней для век и румян придется удалить.

…Едва подойдя к метро, я вдруг вспомнила о прыще на подбородке – том самом, о котором говорила мусик. Как я могла пропустить чертов прыщ? Что за помутнение на меня нашло?! И как он выглядит?

Как мягкий шанкр, вертелось у меня в голове.

Наверняка он был самым безобидным, едва различимым или вообще микроскопическим, заметным лишь мстительному и ревнивому взгляду мусика. Но через полчаса бесплодных топтаний у «Петроградской» прыщ вырос до масштабов национальной катастрофы. Прибиться к какому-нибудь магазинчику, где есть зеркала, и попытаться в полевых условиях избавиться от него – именно это я и собиралась сделать, когда услыхала полный ликования голос:

– Ёлка!..

Тимур предстал передо мной не просто божеством, а deus ex machina[5]: он махал рукой из старенькой пятнистой иномарки, притормозившей в двух шагах от меня.

– Здесь нельзя останавливаться, – скороговоркой произнес он, распахивая переднюю пассажирскую дверцу. – Запрыгивай быстрее, и двинем в спокойное место.

Стоя на обжигающем январском ветру, я промерзла как цуцик и была полна решимости вломить божеству по самые помидоры. Я даже заготовила приличествующую случаю фразу: «Благодари Бога, что я не Belle du Berry, скотина, а то бы тебе пришлось заплатить неустойку!»

Как и следовало ожидать, фраза оказалась невостребованной.

Она тотчас же испарилась из моей головы, прихватив с собой все остальные фразы, а заодно и мысли, а заодно – и критическое отношение к действительности.

Я – в машине Тимура.

Впервые. И – возможно – надолго. И – возможно – навсегда.

Неказистая с виду, теперь она казалась мне верхом совершенства. Помесью «Ягуара», «Бентли», спортивного «Мерседеса» и… Чего там еще? Ага – уменьшенной копией космического челнока. В салоне благоухали орхидеи (орхидеи, а не какие-нибудь венерины мухоловки!), и звучал еще не испорченный последующими аранжировками и интерпретациями композитор Вагнер; а может, это был не Вагнер, а португальская певица Мариза?..

– Прекрасно выглядишь, – сказал Тимур, не скосив и глаза в мою сторону.

– Ты тоже, – начала я и тут же осеклась.

Тимур постригся. Кардинально. И сбрил свою фантастическую бородку.

Обнаружив вместо каштанового водопада снулое болотце околомодельной стрижки, я слегка приуныла. Тимур больше не выглядел божеством, а выглядел… Лариком. Или – что было еще хуже – лиходеем Никитой, умыкнувшим у меня антикварную вазу. Чтобы избавиться от наваждения, мне пришлось даже потрясти головой. Не сильно. Иначе остатки муки упали бы на ворот дубленки и Тимур принял бы их за перхоть.

Ну вот. Меня все еще волнует, как я выгляжу в глазах Тимура.

Уже хорошо.

А волосы имеют тенденцию отрастать.

– Как ты жила все это время? – спросил Тимур.

Умирала без тебя, могла сказать я, если бы… Если бы он не постригся.

– Нормально. Я жила нормально.

– Ты похорошела.

– Да ладно тебе заливать. – Прыщ на подбородке по-прежнему не давал мне покоя.

– Нет, правда. Я думал о тебе.

– И что же ты думал?

– Что ты – потрясающая девушка.

– Похожая на Belle du Berry?

– Да нет. Ты лучше. Много лучше.

Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы пропустить это замечание мимо ушей.

– Как обстоят дела в журнале?

– Нормально.

– А Первое Лицо?

– Первое Лицо по-прежнему Первое. Да черт с ним, с журналом… Ты-то как?

– Ты уже спрашивал.

– А ты что сказала? – Только теперь я заметила, что Тимур нервничает.

Нет, правда: он нервничал! Шикарные волосы, затейливая бородка – они были всего лишь прикрытием. Укрытием. Норкой, в которой Тимур всегда мог спрятаться – от всего, ото всех. Они были его собственной венериной мухоловкой. И как только я раньше этого не замечала? Да ладно: я и не могла заметить. А теперь, пожалуйста: Тимур как на ладони.

Он нервничает.

Он испуган.

– А ты что сказала?..

– Я сказала, что живу хорошо.

– А доктор Франкенштейн не очень. Что он имеет в виду? Кажется, я поняла: доктор Франкенштейн, Андрей Андреич, большой специалист по вопросам общего укрепления организма. В свое время он слил мне адрес сайта «Rеальные знакомства в Норвегии» и уже потому заслуживает, чтобы я проявила хоть какое-то участие.

– Что же случилось с доктором Франкенштейном?

– Помешался, – коротко отвечает Тимур.

– А выглядел на редкость здоровым человеком.

– На здоровье и помешался. Выпустил брошюрку о борьбе с холестериновыми бляшками. Знаешь, как называется?

– «Майн кампф»? – не совсем удачно острю я.

– Ха! Почти!

Тимурово ха! звучит так же, как звучало три года назад, но теперь оно меня не убеждает.

– А еще он как подорванный составляет таблицы и перечни продуктов, которые не приводят к ожирению.

– Очень мило. Ты вызвал меня, чтобы рассказать о докторе Франкенштейне?

– Нет.

Он нервничает. Он испуган.

– Куда мы едем? – спрашиваю я после двухминутного напряженного молчания.

– Э-э… Просто едем.

Не постригись Тимур, мне было бы совершенно наплевать, куда мы едем. Более того, я (по ходу пьесы) могла и сама вообразить гипотетический маршрут:

– мы едем к морю,

– мы едем в горы,

– мы движемся в сторону парома, который отвезет нас в немецкий Киль, а из Киля можно отправиться в Амстердам курить траву (я не курю траву) и – дальше на юг, в Малагу или Барселону, на единственный континентальный концерт группы «Friends of Dean Martinez».

To, что в моем загранпаспорте нет ни одной приличествующей случаю визы, воображению не помеха, но скорее всего мы едем на пикник.

Точно – на пикник.

Вот и большая плетеная коробка на заднем сиденье вопиет о пикнике.

– Как ты узнал мой телефон?

– Это было не сложно. У меня полно друзей среди сотовых операторов. Я просто сообщил им твои паспортные данные…

– А как ты узнал мои паспортные данные?

– Глупый вопрос.

Действительно, глупый, учитывая, что конфиденциальной информацией такого рода торгуют едва ли не в общественных туалетах. Мне и самой втюхали диск с телефонной базой данных городского УВД – не далее как неделю назад, в подземном переходе у метро. Выходит, Тимур знает о термоядерном словосочетании Элина-Августа-Магдалена-Флоранс и… всегда знал. И за последние три года даже не почесался, чтобы разыскать меня. А теперь, когда ему приспичило…

Кстати, почему ему приспичило вызвать Элину-Августу-Магдалену-Флоранс из толщи времени? Что такого произошло?

Ничего. Кроме того, что он испуган и страшно нервничает.

И еще: руки Тимура, лежащие на руле, изорваны в хлам.

Это не преувеличение – они именно изорваны. Испещрены длинными, глубокими, идущими параллельно друг другу царапинами. Некоторые из царапин подернуты коричневой корочкой, а некоторые выглядят очень свежо. Так же свежо, как его недавнее признание: «Я по тебе скучал».

И Тимур еще думает, что я поверю ему? Наивный человек.

– Что произошло?

– Ничего особенного.

– Кто это тебя так? – Я осторожно указываю Тимуру на царапины.

– Никто.

– Производственная травма?

– Типа того. Не обращай внимания, Ёлка.

– Постараюсь.

– Ты занята?

– В каком смысле?

Тон, которым экс-божество задало вполне невинный вопрос, предполагает нечто большее, чем просто «что ты делаешь сегодня вечером?». В нем есть подтекст, и есть определенное чувство, и легкая ревность тоже присутствует. «Ты занята?» проходит по ведомству «Можешь ли ты назвать свое сердце несвободным?», рано я успокоилась насчет венериной мухоловки.

– Если это то, что мы оба имеем в виду, то нет. Не занята.

– Значит, ты свободна? – выдыхает Тимур.

– Да.

– Ив ближайшее время никуда не собираешься?

– Собираюсь. С тобой на пикник. Ты ведь решил пригласить меня на пикник?

Трактовать иначе большую плетеную корзину на заднем сиденье невозможно.

– Пикник? – Тимур делает попытку широко улыбнуться. – Это замечательная идея. Но сейчас вроде как слишком прохладно для пикника. Январь все-таки.

Давненько я не выглядела такой восхитительно круглой дурой. Такой идиоткой.

– Ладно, не пугайся. Я пошутила.

– Да нет же! Это отличная идея. Правда! Я тоже об этом думал…

Слава богу, мы остановились. И не где-нибудь, а в непосредственной близости от моего дома. Откуда он узнал?.. Ах да… распечатки баз данных в общественных туалетах и собутыльники(-цы) из числа операторов сотовой связи.

– Мне нужна помощь, Ёлка. И только ты можешь меня спасти.

Наконец-то он повернулся ко мне и я увидела его лицо. Не часть, как все то время, что мы ехали, а полностью. Без купюр. Левая щека Тимура была исполосована такими же царапинами, какие я видела на его руках, но смотрелись они еще более удручающе.

– Стремно, да? – Тимур хохотнул.

– Да уж. Ничего хорошего.

– У меня проблемы…

– Я вижу.

– Вернее, одна проблема.

– С девушкой?

Как же я раньше не сообразила? Следы на щеке вполне могут сойти за следы от бурного выяснения отношений с девушкой. Темпераментной девушкой, у которой нет проблем с релевантным саундом и которая делает маникюр не в домашних условиях, а в солидной, хоть и излишне милитаризованной маникюрной студии «К ногтю!» (вспомнить бы, где я видела эту вывеску). Так-то, Тимур, так-то, брателло! Это тебе не Элина-Августа-Магдалена-Флоранс с ее анемичными лапками.

– С девушкой? Почему с девушкой? – Тимур удивляется так, как будто я сморозила глупость. – С котом.

– Каким еще котом?

– Обыкновенным. Ну, не совсем обыкновенным… Не важно. Мне нужно пристроить кота.

– Кота? – Мне кажется, что я ослышалась.

Тимуру так не кажется.

– Ну да. Совершенно замечательный зверь. Я бы тебя не побеспокоил, если бы положение не было безвыходным. Мне просто необходимо уехать. Это срочная командировка, вопрос жизни и смерти, вопрос моего статуса, а из-за кота… Из-за него я даже с места сдвинуться не могу.

– И ты не нашел никого другого…

– Не нашел. Искал, но не нашел.

– Значит, я была последней в списке?

– Ну… почему последней? Ты совсем не последняя… Ласт, бат нот лист[6], ха!.. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

– Знаю. Раньше не знала, а теперь знаю… Значит, ты разыскал меня только из-за дурацкого кота, которого некуда пристроить?

– Это не совсем так. Совсем не так…

Тимур – не божество. И даже не экс-божество. И даже не венерина мухоловка. Тимур – скотина, жалкое ничтожество, я полностью на стороне того, кто исполосовал его физиономию. А я еще нацепила на себя эротическое бельишко и сожалела, что у меня не было времени проштудировать недоделанный опус «Теория и практика русского секса», – ну не кретинка ли?.. Единственное, чего мне хочется, – выбраться из его таратайки и навсегда позабыть о его существовании. У меня это получится. Теперь – получится. Поскорее убраться – вот чего я жажду. Вернуться домой, смыть косметику и прильнуть к монитору, по ту сторону которого меня ждет добрый друг Jay-Jay.

Двери таратайки не открываются.

Он заблокировал их, вот гад!..

– Выпусти меня! – цежу я сквозь зубы.

– Ну чего ты взбеленилась? – Тимур вдруг вцепляется мне в плечо израненной рукой. – Не уходи, слышишь!..

Объяснить все последующее с точки зрения здравого смысла не представляется возможным: я дергаю дверцу как безумная, еще более безумный Тимур держится за меня мертвой хваткой. Борьба происходит в полной тишине, изредка нарушаемой сопением и неопределенными междометиями с обеих сторон.

– Прошу тебя, прошу, прошу… – это Тимур.

– Пусти меня, пусти, пусти… – это я.

Нервозное состояние экс-божества передается и мне.

В душной (несмотря на холод снаружи) атмосфере салона то и дело проскакивают электрические разряды, из каждого угла веет опасностью, еще секунда – и на меня навалится приступ клаустрофобии.

А ведь я никогда не страдала клаустрофобией.

Странно.

– Да и пошла ты к черту! – Тимур неожиданно отталкивает меня, и я ударяюсь головой о стекло.

– Чудно. Замечательная получилась встреча.

– Дверь открыта. Иди. Прости, что побеспокоил.

– Бог простит, – ставлю финальную точку я и…

…и в этот момент с заднего сиденья от плетеной корзины, которую я ошибочно приняла за приглашение к путешествию, раздается вкрадчивое:

– Мау-у-у…

Я могла бы поклясться, что «мау-у-у» выведено ультразвуком, если бы не знала, что человеческое ухо не воспринимает ультразвук. Но я знаю это, как и множество других, главным образом бесполезных и абсолютно неприменимых на практике вещей. Я даже знаю, что такое инициирующие взрывчатые вещества.

Для справки: ИВВ – легко детонирующие от незначительного теплового или механического воздействия взрывчатые вещества.

То, что в корзине находятся ИВВ, совсем не факт, но что-то подсказывает мне: сиди спокойно и не рыпайся. Не гони волну. Я и не собираюсь ничего предпринимать: «мау-у-у» связало меня по рукам и ногам, оно произвело на меня тот же эффект, какой произвели волосы божества трехлетней давности. Тот же – если не больший.

Определенно – больший.

– Что это? – шепотом спросила я у Тимура.

– Что?

– Вот это…

– Мау-у-у… – снова раздалось с заднего сиденья.

Теперь звук был не только повелевающим, но и жалостливым одновременно, похожим на плач брошенного ребенка.

– Кот, – выдохнул Тимур. – Он там.

– Где?..

Это была вовсе не корзина, как показалось мне вначале, – скорее, маленький плетеный домик, по форме напоминающий эскимосское иглу. Вход в иглу был забран решеткой, отдаленно похожей на тюремную. Стоило мне перегнуться через сиденье и, проявив чудеса ловкости, приблизить лицо к решетке, как на меня уставились два глаза миндалевидной формы.

Существующие отдельно от всего и исполненные невыразимой печали. И некоего внутреннего знания, недоступного простым смертным. В тот самый момент я вдруг вспомнила о Jay-Jay. Вспомнила и сразу же забыла.

– Ты держишь кота в клетке?

– Не сходи сума, – отмахнулся Тимур. – Какая же это клетка? Это самая обыкновенная переноска. Они в любом магазине для животных продаются. Очень удобная вещь.

– Да уж, удобная…

Глаза за решеткой мигнули, а из темноты снова донеслось призывное «мау-у-у».

Кажется, Тимур еще что-то говорил мне – насчет удобств и специализированных лавчонок для животных, но стоило ли прислушиваться к его лепету?.. Ведомая странным, никогда доселе не испытанным чувством острого сострадания, я протянула руку к решетке и почти вырвала торчащий сбоку деревянный клинышек задвижки.

– Выходи, малыш!..

У меня не было никаких мыслей по поводу кота. По поводу внешности кота. Одних печальных миндалевидных глаз было достаточно…

Достаточно? Вот уж нисколько!

Существо, выбравшееся из тьмы, несомненно, было самым необычным представителем семейства кошачьих. Самым необычным и самым пленительным. Во-первых, потому, что на нем не было ни шерстинки. Оно оказалось голым! Абсолютно голым, причем кожа отливала нежно-абрикосовым цветом, а на боках просматривалось несколько круглых темно-серых пятен. Подрагивая тонким, таким же серым, как и пятна, хвостом, кот взобрался мне на руку (я почти не почувствовала его тяжести), пробежался по плечам и юркнул под дубленку.

И свернулся калачиком у меня на груди, выставив вперед переднюю лапу, а лучше сказать – маленькую ручку с неправдоподобно длинными, почти детскими пальчиками.

Я была сражена наповал. Я почувствовала себя глупой крашеной блондинкой – из тех блондинок, что тайно вертят хулахуп, мечтают застрять в лифте с начальником и с надрывом оперируют уменьшительно-ласкательными суффиксами; что, если Тимур передумает и не отдаст мне это счастье, эту радость – хотя бы на время?..

Пережить расставание с детскими пальчиками будет трудно.

– Как его зовут? – изнемогая от умиления, просюсюкала я.

– Я знаю его как Домино.

– Что значит – «знаю как»?

– То и значит. – Тимур не стал вдаваться в подробности. – Возможно, у него есть другое имя. И даже наверняка… Так мы договорились?

Кот повел сразу обоими, совершенно уникальными по размеру ушами и тихонько заурчал. Запел песенку, как мне показалось – что-то из репертуара Пола Анки.

– Договорились?.. – наседал Тимур.

Если бы мой язык (тотчас же ставший языком крашеной блондинки) произнес «нет», я бы вырвала его без сожаления!

– Договорились.

– Ты чудо, Ёлка!..

Вот теперь Тимур не врал. Скажи он «Ёлка, любимая», или «выходи за меня замуж, Елка!», или «поехали на Кипр, Ёлка!» – ив этом случае я бы ему поверила. Тимур выглядел абсолютно счастливым, как если бы ему предложил раздавить «малька» сам Мик Джаггер. И царапины на его лице разгладились, побледнели и смотрелись теперь не так вызывающе.

А всё я.

Одно-единственное произнесенное мной слово возвысило меня даже над Миком Джаггером, не говоря уже о сошка помельче – типа португальской певицы Маризы или надоевшей до смерти Belle du Berry.

– Так ты его берешь, да? – Тимур все еще не мог поверить, что его проблема разрешилась в столь рекордные сроки.

– Беру, беру. А что это за порода?

– Сфинкс… э-э… какой-то там. Переноску тоже возьми. На всякий случай. А внизу стоит пакет с его плошками и горшком.

– А чем его кормить?

– Да чем хочешь. Он всеядный. Ну… – Тимур испытующе посмотрел на меня.

– Что – «ну»?

Если бы царапины на его лице были предоставлены сами себе, то они, без всякого зазрения совести, сложились бы в надпись «Я тебя больше не задерживаю!».

Латиницей.

– Ты не проводишь меня? – Я сделала вид, что латиница мне незнакома. – Не хочешь подняться, посмотреть, в каких условиях будет содержаться твой питомец?

– Я бы с удовольствием поднялся… Но у меня встреча через десять минут. О-о, почти опаздываю… – Вранье выглядело неубедительно, и чтобы хоть немного скрасить эффект от него, Тимуру пришлось приложить губы к моей щеке.

Довольно мокрые и противные, между прочим. Неужели он думает, что это телодвижение сразит меня наповал?

– Ну ладно, – я демонстративно стерла несуществующий след от Иудиного поцелуя, – не хочешь зайти в гости, тогда хотя бы помоги донести эту гребаную переноску до квартиры. Не будь уродом.

Цигель, цигель, – взмолилось экс-божество и похлопало по несуществующим часам на запястье: точь-в-точь, как герой бессмертной кинокомедии.

– Как есть урод, – бросила я в пространство, а кот у меня под дубленкой мяукнул в унисон.

– Вот и я тоже от тебя без ума. Целую в губы, красотка!..

…Спустя минуту я уже стояла у края тротуара с переноской в одной руке и с довольно объемным пакетом в другой. Пакетные ручки держались на честном слове: хороша же я буду, если они порвутся и содержимое мешка шлепнется в малоаппетитную грязную жижу, оставшуюся от вчерашнего снегопада!.. И как все это собирать и что делать, если коту взбредет в голову вырваться?

Но кот и не думал вырываться: он сидел смирнехонько и даже не выпускал когтей.

Погладив кота по голове, я меланхолично посмотрела вслед шарабану экс-божества: он удалялся от нас с опасной для жизни скоростью, и это больше всего напоминало бегство. По всем законам жанра я должна была испытывать сейчас обиду, досаду и бессильную ярость. И презрение к себе, попавшейся на дешевую уловку, на ржавый крючок прошлого, хотя и не окончательно забытого чувства. Меня цинично использовали, поставили раком, как выразилась бы прямодушная мусик; и счастье еще, что рядом нет Jay-Jay, иначе смысл выражения поставить раком мне пришлось бы объяснять довольно долго. Счастье, что рядом нет Jay-Jay, и жаль, что его нет. Уж он-то не отказался бы помочь мне перенести пожитки странного кота со странным именем Домино.

Jay-Jay – душка, не то что этот урод Тимур.

«Урод» была лишь фигура речи, не больше. Договорившись быть честной с собой, я наскоро провела ревизию пыльного архива, где хранились папки с кодовым именем «Тимур».

«Люблю» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Ненавижу» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Думаю о его шикарных волосах» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

«Стараюсь не думать о его шикарных волосах» – весь материал изъят, возможно – уничтожен.

Та же восхитительная пустота обнаружилась и во всех остальных папках, а заодно – и файлах. Музыкальные пристрастия Тимура, гастрономические пристрастия Тимура, его увлеченность немецкой овчаркой и дьяволицей, марка его любимых сигарет -

все было стерто.

Стерто! Вот так новость, вот так-так!

Стерто – и никакой обиды, досады и бессильной ярости. Да и само имя «Тимур» в одно мгновение превратилось для меня в бессмысленный набор букв, за которым не стояло ни истории, ни человека. Даже зубной щетки при нем не оказалось. Тогда что такое «Тимур»? Тимуром называют ленточку на бескозырке? Может быть. Тимуром называют разновидность бактерий? Может быть. Тимуром называют ветер, дующий с океана у побережья Сомали? Может быть. А в переводе на французский «Тимур» звучит как «Belle du Berry»!

Может быть, может быть, может быть.

В архиве царят тлен и запустение, он зарос сорняками; мне бы хотелось, очень хотелось, чтобы это была не просто сорная трава, а (как минимум) – колония венериных мухоловок, – но нет. При ближайшем рассмотрении сорняки оказываются такими же безликими, как имя «Тимур».

Я бы стояла так еще долго – посреди надвигающихся сумерек и январской слякоти, если бы не призывное «мау-у-у!». Кот требовал внимания и требовал тепла.

– Уже идем, малыш… И кстати, если тебя интересует – я теперь свободна. Совершенно свободна!

– Мау-мау! – сказал кот.

Он уже знал это, как знал многое другое. Единственное, что оставалось в заброшенном архиве моей страсти – тени на стенах. Кошачью голову – вот что они мне напомнили.

– Признавайся, твоих лап дело? – в шутку сказала я и снова погладила кота между ушами.

– Мау-мау. Мау-у-у…

Если бы кот заговорил – человеческим голосом, пусть даже на языке йоруба, – я бы нисколько не удивилась, такое у меня было настроение. Так я была полна ожидания чего-то не совсем обычного, но, несомненно, чудесного и радостного. «Все изменится, все будет совсем по-другому, совсем, – стучало у меня в висках, когда я поднималась, нет – взлетала – на свой пятый этаж. – Все будет по-другому, и я буду совсем иной. Держись, Ёлка, начинаются чудеса!..»

***

…Чудеса начались сразу.

Еще в прихожей, когда я полностью расстегнула дубленку и спустила кота с рук.

Кот по-хозяйски прошелся по паркету, потерся о мои ноги, потом снова отошел, присел в уголке и сделал первую лужу. Не слишком большую и почему-то совсем не вонючую, хотя я неоднократно слышала страшилки о жуткой вони, которую издает кошачья моча. Страшилки эти могли поспорить по накалу с самым изощренным фильмом ужасов. Но сейчас я чувствовала себя, скорее, героиней романтической комедии и потому отреагировала на произошедшее довольно благодушно.

– Ты неправ, Домино, – сказала я.

– May, – в своей обычной манере ответил кот и, как мне показалось, скроил недовольную физиономию.

Имя – вот в чем дело.

«Я знаю его как Домино», – произнес некто по имени Тимур. Домино – не самое лучшее имя для кота, слишком длинное, слишком неповоротливое, кот по имени Домино – все равно что девушка по имени Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, мы с Домино очутились в одной лодке, на одной галере, на одной галерке в театре собственной жизни, проходящей мимо; мы с Домино – друзья по несчастью, мы с Домино – сообщники.

– Мне тоже не слишком повезло с именем, милый. Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, если ты еще не в курсе. – Я присела перед котом на корточки. – Каково?

– May. – Кот осторожно положил переднюю лапу мне на колено, что, должно быть, означало крайнюю степень сочувствия.

И сморщил и без того морщинистую морду.

Сердиться на него – такого потешного, такого уморительного – было невозможно. Тем более из-за какой-то сраной лужи, пропади она пропадом!

– Вообще-то можешь звать меня Ёлкой… А я? Как буду звать тебя я?

Домино.

До-ми-но.

Можно звать его До. Можно звать его Ми. И тогда получится совсем как во французском романе, полюбить который мне мешает неопределенность финала. Романная жизнь вертелась вокруг двух девушек – До и Ми, гипотетических кузин, но применить эти знания к коту означало бы назвать его кузеном. Кузен До: если следовать этим путем, то заберешься в страшные зооморфические дебри.

Нет, «кузен До» явно не подходит, какой он кузен?

Третья девушка из романа умерла так скоропостижно, что ей было посвящено всего лишь несколько строк. При этом «но» осталось, к чему бы присобачить «но»?

Ага, доктор Но, и это уже не французский роман, а английский, и к тому же – экранизированный. Одна из историй о Джеймсе Бонде, в которой доктор Но – отрицательный персонаж. А относительно кота – это еще дальше от действительности, чем кузины До и Ми.

Нежно-абрикосовый кот – такой потешный, такой уморительный – никак не может быть отрицательным персонажем. Совсем напротив, он призван дарить радость и счастье, а также всем своим существованием намекать окружающим, что жизнь прекрасная штука.

Я мучалась проблемой кошачьего имени все то время, что затирала лужу, мыла руки, распаковывала пакете горшком, плошками и остатками корма, неприлично дешевого. И все то время, что готовила ужин – для себя и для кота. Ужин должен быть торжественным, решила я, хотя раньше по поводу вселения в квартиру новых обитателей никогда особенно не озабочивалась. Ничего удивительного, то были мужики, а это -

кот.

Потешный. Уморительный. Нежно-абрикосовый. Большеухий. Инопланетный.

Кулинарный таланту меня если и имелся, то спал беспробудным (чтобы не сказать– летаргическим) сном. Яичница, пельмени и жареная картошка – дальше этих изысков я никогда не продвигалась, перебиваясь в основном сыроедением. Но теперь, в присутствии прелестного существа, меня как будто подменили: нисколько не напрягаясь, я соорудила салат из говяжьего языка и салат из тунца (все нужные ингредиенты волшебным образом обнаружились в холодильнике). Я художественно нарезала колбасу и остатки сыра, я даже сварила глинтвейн, потому что распивать водку из недопитой Лариком бутылки было просто нелепо. Неприлично.

Некошерно.

Когда приготовления к ужину были закончены, я постелила свежую скатерть (!), вытащила высокохудожественные салфетки, оставшиеся от встречи православного Рождества (!!), и зажгла ровно две таких же высокохудожественных свечи (!!!).

Кота не нужно было приглашать, он и сам сообразил, что к чему. И легко вспрыгнув на стол, пристроился возле пустой тарелки. Кот на столе – это было неправильно. Негигиенично. Некошерно. Но в случае с этим котом никакие правила больше не действовали. И вряд ли будут действовать впредь.

– Твое здоровье, – бросила я коту и пригубила глинтвейн из глиняной кружки.

Кот отсалютовал мне поднятой лапой.

Он аккуратно выбрал тунца из салата с тунцом. И аккуратно выбрал говяжий язык из салата с говяжьим языком. Затем потянулся к очищенному банану, всем своим видом показывая: «Это как раз то, чего мне не хватает. Не могла бы ты измельчить сей дивный плод до нужной консистенции?»

Я повиновалась.

– Собираешься вить из меня веревки, малыш?

– May, – ответил кот, и я уже знала, что это означает: «Еще как собираюсь, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! Приступаю к этому процессу немедленно».

Выпитый глинтвейн сделал меня не в меру философичной и снова вернул к мыслям о кошачьей кличке. После того как отпали две кузины и примкнувший к ним доктор Но, пространство для маневра резко сузилось. Я могла бы звать кота Доней или Миней, но это шло вразрез с его инопланетной сущностью и напоминало мне моих простаков-любовников из подворотни (всех до единого, включая Ларика). Перебрав в уме известных поэтов, писателей, художников-импрессионистов, художников-сюрреалистов, художников японской живописной школы укие-э, великих полководцев, великих самураев и великих негодяев, представителей итальянского неореализма, немецкого экспрессионизма и членов ганзейской гильдии суконщиков, я снова и снова возвращалась к исходному.

Домино.

До-ми-но.

«Я знаю его как Домино», – выразился кто-то незнакомый мне. Не так уж был неправ, этот кто-то. Будучи котом, «Домино» раздражает, но ничего точнее придумать невозможно.

– Я сдаюсь. Оставайся Домино.

Все это время кот пребывал в некотором отдалении от меня. Теперь же, услышав имя, он отвлекся от ошметков тунца, осторожно переступил через тарелки, обогнул горящие свечи и приблизился.

И лизнул меня в щеку.

А потом прыгнул на колени.

Разве не этого я подсознательно ждала все это время, с тех пор как узнала, что «домино» – это не только игра, изобретенная то ли в Италии, то ли в Китае?..

Этого, именно этого!

Я нравлюсь хвостатому, нравлюсь яйценосному – двух мнений быть не может! Что еще мне известно о кошачьих повадках, перечень которых следует за страшилками о плохо выветриваемом запахе мочи? Что коты не приживаются на новом месте, болезненно переносят новых людей, а на людей вообще им ровным счетом наплевать.

Домино играючи опрокинул все мои представления о котах: он нисколько не потерялся на новом месте, не забился под диван, он демонстрировал дружелюбие и готовность к общению, и еще… Он был теплым. Горячим. Температура его тельца намного превосходила температуру моего; точнее мог бы определить термометр, но не стану же я совать коту термометр, в самом деле!

После ужина на кухне мы с котом плавно перетекли в большую комнату, которую я во времена особого душевного подъема пафосно именовала «кабинет». Начинка кабинета состояла из порядком обветшавшего набора мягкой мебели, псевдоперсидского ковра, двух книжных, слегка попорченных жучком-древоточцем шкафов, этажерки и письменного стола. Вся эта рухлядь досталось мне вкупе с квартирой, от никогда не виданных отца и бабки. Выбросить ее я так и не решилась, зато, как могла, облагородила, внеся в этот – почти викторианский – уголок свежую хайтековскую струю. Мой личный вклад состоял из:

– компьютера, принтера и сканера,

– музыкального центра,

– пледа «Виды Патагонии», купленного на железнодорожной станции Кикерино,

– постера к малоизвестному авангардистскому фильму Йоко Оно «Ягодицы».

Я всегда относилась к кабинетной обстановке с пониманием и даже временами умилялась ей, но теперь, в нежно-абрикосовом цвете, в сиянии, идущем от кота, она показалась мне жалкой.

– Да уж, не хоромы, – сказала я Домино. – А ты на что рассчитывал?..

Ни на что он не рассчитывал, кроме как снова усесться мне на колени и замурлыкать.

Стараясь не тревожить его, я включила компьютер и спустя минуту выбралась на просторы Интернета:

– Сфинкс… какой-то там? Сейчас посмотрим, что ты за фрукт.

Материала по сфинксам было завались: домашние страницы, сайты и целые порталы. Мне понадобилось не так уж много времени, чтобы составить представление о трех разновидностях сфинксов: канадском, донском и петербургском, именующимся питерболдом. Судя по внешним характеристикам, Домино был канадцем.

Но не совсем типичным канадцем: во-первых, из-за редко встречающихся у канадцев пятен правильной формы (окрас «арлекин»). Даже пара пятен считается большим достижением, а у Домино их было целых семь – шесть с правого бока и одно с левого. И во-вторых – цвет. Не серый, не бежевый, не розоватый, что считается нормой, а абрикосовый.

Определенно, Домино был эксклюзивным котом! Единственным в своем роде. Цена сфинксов колебалась от 600 до 1200 у.е. в зависимости от сезона и родословной – и сколько в таком случае может стоить Домино?

Домино бесценен.

Мне достался бесценный кот, и к тому же – чистюля, не скандалист и умница, да нет же…

Это не твой кот.

Тебе поручили лишь присмотреть за ним. На время, которое ограничивается… Вот черт, я понятия не имела о том, как долго Домино будет жить у меня. Ленточка от бескозырки с претенциозным названием «Тимур» никак не оговорила срок. Кажется, речь шла о какой-то срочной командировке. Командировка может продлиться неделю, а может – две, а может съежиться до нескольких дней. А иногда… Иногда происходят такие ситуации, что человек не возвращается вовсе. Ну, например, если в городе, куда он уехал, вдруг обнаруживается его старая любовь. Или – новая любовь. Или он попадает под трамвай. Или самолет, на котором он летел, терпит катастрофу. У тех, кто падаете высоты десять тысяч метров, шансов выжить немного.

Я не должна быть кровожадной, тем более что остальные пассажиры, экипаж, стюарды и стюардессы здесь ни при чем.

Но лучше бы ленточке от бескозырки не возвращаться.

Я произнесла это вслух?

Кажется, да. И Домино тут же откликнулся своим тихим вкрадчивым «мау». Он перевернулся на другой бок (тот, на котором было шесть пятен) и уткнулся мордой в мой согнутый локоть. Я хочу, чтобы он остался здесь, со мной.

Я произнесла это вслух?

Кажется, нет.

Но это ничего не меняло. И не проясняло сути моей внезапно вспыхнувшей и совершенно иррациональной любви к животному, которого я знала не больше трех часов. А ведь до этой встречи мне и в голову не приходило обзавестись живностью (ленивые мечты о прогулках с гипотетическим доберманом – не в счет).

Что происходит?

Пребывая в полнейшем смятении, я машинально залезла в почтовый ящик, не проверявшийся несколько дней. В нем болталось одинокое письмо от Jay-Jay, смысл которого сводился к я много думал в последний месяц и решил что вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая.

Вот оно!

Jay-Jay позвал меня к себе. Впервые за два года нашего виртуального знакомства! Он мог сделать это годом раньше, или месяцем раньше, или неделю назад – и я наверняка обрадовалась бы этой маленькой филологической победе. Во всяком случае, получила бы моральное удовлетворение. Но теперь, когда у меня на руках оказался чудесный кот, ничего кроме легкой досады по поводу несвоевременности Jay-Jay я не испытывала. Да и само приглашение выглядело несколько расплывчатым. «Нужно…», «приехать…» – не более чем пожелание, без разъяснения механизма приезда. Давно забытые искатели приключений Петер-Андреас и Бьернстьерне-Мартиниус действовали куда конкретнее, они оперировали датами, потрясали визами и медицинскими страховками, они выражали готовность приехать сами, если я по каким-то причинам не смогу вырваться из Питера. С другой стороны, ничего подозрительного в письме Jay-Jay не было: возможно, он просто хочет получить мое принципиальное согласие, а уже потом…

Согласия не будет.

Нужно только облечь временный отказ в удобоваримую форму, чтобы не обидеть Jay-Jay. А лучше послать ему встречное письмо, смысл которого сводился бы к я много думала и решила, что будет просто замечательно, если не я приеду в Норвегию, а вы приедете в Россию, Джей-Джей.

Да, это хорошая мысль! На ней я и остановлюсь.

Я уже начала писать «встречное письмо», когда Домино странно оживился. Взволновался. Он привстал, положив передние лапы на край стола, перед клавиатурой. И не мигая уставился на монитор.

– Интересуешься? – спросила я у кота.

Уже привычного «мау» не последовало. Кот молчал.

– Это мой друг по переписке, – объяснила я хвостатому. – Пенфренд. Довольно давний. Он живет в Норвегии. Он очень милый человек, и мне он нравится. Тебе бы он тоже понравился. Наверняка. Давай пригласим его в гости! Ты не против?

Неизвестно, что делали в этот момент передние лапы Домино, но задние, которые я до сих знала со стороны мягких подушечек, вдруг выпустили когти. Неожиданно острые.

– Ты чем-то недоволен? Тебе не нравится идея пригласить в гости моего норвежского друга?..

Вздохнув, я принялась за сочинительство письма. Что бы ни думал о нем (и о том, кому оно адресовано) своенравный кот. Ровно через пять минут оно было готово, и я нажала кнопку «отправить».

Черта с два! Письмо не отправлялось, а на экране возникла надпись «соединение прервано. Установить соединение?»

Последующий час был убит на бесплодные попытки прорваться в сеть – безрезультатно: впервые за несколько лет мой Интернет капитально закозлил и перестал подавать признаки жизни. Напрасно я связывалась с телефонной компанией, напрасно орала в трубку на операторов: с линией все было в порядке.

А Интернет все равно не запускался.

Пошлю письмо с работы, решила я, утомленная борьбой с техникой. И выключила компьютер.

Домино уже давно перестал проявлять интерес и к компьютеру, и к моим коленям. Он переместился на хлипкую этажерку и теперь сидел на ней, повернувшись ко мне морщинистой задницей.

– Эй, – позвала я кота. – Ты что, обиделся?

Кот не отзывался.

– Ладно. Можешь делать что хочешь, а я отправляюсь спать.

…Время, предшествующее сну, было лучшим временем суток. Так всегда казалось мне, далекой от мысли взять и поменять свою устоявшуюся дневную жизнь на безалаберную ночную. Клубы, которые я время от времени посещала со своими парнями, казались мне чересчур шумными; на то, чтобы колбаситься в них всю ночь, у меня просто не хватало ни сил, ни темперамента. К тому же я явно проигрывала клубящимся девицам, и дело было далеко не во внешности, далеко не в прикиде. В этих девицах было нечто такое, что напрочь отсутствовало у меня -

кураж, магнетизм, изюминка.

Во всем виновата мусик. Намба ван в нашем лягушатнике. На нашей опушке. Это ее могучая, эксцентричная и не в меру эгоистическая крона способствовала тому, что я, подобно жалкому кустарнику, подобно мху и папоротникам, всегда прозябала в тени: мусик скрывала от меня солнце, да-да! И семейная норма по куражу, магнетизму и изюминкам досталась именно ей.

А на моих игральных костях всегда выпадало лишь «врожд. грамотность», что само по себе было проигрышной комбинацией. Врожденную грамотность в огнях эр-эн-бишной или кислотной вечеринки не разглядишь. И со дна бокала для коктейля не выловишь. Единственный приличный человек из всех моих любовников (владелец небольшого агентства автоперевозок «ГАЗЕЛЬкин» И.И. Комашко, тридцати пяти лет) как-то раз пришел в ночной клуб со мной, а ушел – совсем с другой девушкой.

После этого он сменил номера всех своих сотовых – очевидно, боялся, что я буду преследовать автопредприятие «ГАЗЕЛЬкин» своей любовью, бедняжка.

Фортель с номерами был совершенно напрасным – я и не собиралась домогаться его, я и так знала, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, всяк сверчок знай свой шесток.

На шестке с надписью «Элина-Августа-Магдалена-Флоранс» компактно располагались десяток модных и пара-тройка просто хороших книг. Глянцевые журналы с абсолютно неприменимыми к жизни советами «Как заставить мужчину отправиться с вами под венец». Несколько фотоальбомов, их приятно рассматривать в тишине. Диски с умиротворяющим джазом. Диски с умиротворяющим блюзом. Диски с операми «Князь Игорь» и «Чио-Чио-Сан». За «Чио-Чио-Сан» еще оставались пустоты, в которых мог уместиться телевизор, но телевизор я не смотрю из принципа.

Вот и теперь я просочилась в неохваченную юмористами, спецкорами, сериалами и позапрошлогодними блок-бастерами спальню, сменила домашний халат на ночную рубашку из хлопка (не самую модную, но теплую, как раз для января), включила ночник и юркнула под одеяло. На повестке дня стоял Анри Картье-Брессон, великий фотограф и мастер репортажной съемки. Альбом избранных фотографий «Мир Анри Картье-Брессона» я заказала по Интернету месяц назад, он был доставлен мне вчера, так что сегодняшний вечер по праву принадлежал знакомству с мэтром.

Валенсия. Мадрид. Футуристические пейзажи Барселоны. Места, до которых мне не добраться по определению, но вряд ли в жизни они выглядят так же прекрасно, как на черно-белых фотографиях Анри. Так что и жалеть тут особо не о чем.

Рассматривание альбома так увлекло меня, что я не заметила появления Домино. Кот совершил дерзкий маневр по освоению пространства кровати и, только исходив ее вдоль и поперек, устроился у меня под мышкой.

– Нравится? – спросила я у кота, имея в виду фотографии monsieur Анри.

Он на секунду зажмурил глаза и тут же снова открыл их: фотографии ему нравились, особенно одна – мадридская. Кот даже положил на нее переднюю лапу, не давая мне перелистнуть страницу. На мой непросвещенный взгляд, ничего сверхвыдающегося в фотографии не было: так, часть улицы и забор вдоль нее, куски рекламных щитов по краям и остов здания на заднем плане. По улице шел мужчина, взятый объективом слишком далеко, чтобы разглядеть подробности. На мужчине была актуальная для 1933 (а именно этим годом датировался снимок) шляпа – светлая, с темным кантом, темный же костюм и трость. Что еще было актуально в 1933 году? Приталенные жакеты, сужающиеся книзу юбки, сумочка-конверт, модельные шляпки, Гитлер.

О Гитлере думать не хотелось, и я переключилась на созерцание рекламного стенда в левой части снимка.

«Concepcion Jeronima.13» – вот и вся надпись на рекламе.

Concepcion – значение слова слишком расплывчато, но испаноязычный мир вообще грешит подобной смысловой расплывчатостью; переводить приглашения из испанского консульства на то или иное культурное мероприятие (эти приглашения преследуют меня, в каком бы издании я ни работала) – удовольствие из категории сомнительных. Jeronima.13 вселяет чуть больше оптимизма. Jeronima.13 больше похоже на адрес – гостиницы или пансиона. В пользу этой версии говорит рисованная группа товарищей, стоящих на таком же рисованном крыльце, как раз над надписью. Я явственно вижу семь или восемь силуэтов, три ближних ко мне снова принадлежат мужчинам. Затем следуют две женщины, остальных поглотило несовершенство объектива; побыстрее избавиться от бессмысленного сканирования фотографии – вот чего мне хочется.

Но Домино все еще придерживает лапой страницу.

А когда я пытаюсь применить силу – он выпускает когти, больно впивающиеся мне в руку. Вывод, который напрашивается сам собой: мне досталась тварь с ярко выраженными художественными предпочтениями.

– Предлагаю соломоново решение. – Я повела себя как заправский дипломат. – Чтобы никому не было обидно. Ты хочешь остаться на этой странице, так?

Кот утвердительно мяукнул.

– А мне она порядком надоела. Я бы хотела двинуться дальше. Но поскольку ты с этим не согласен…

Кот мяукнул снова.

– …то просмотр на сегодня считаю законченным. Вернемся к альбому завтра. Или… Или когда ты пожелаешь.

Высказанное мной полностью удовлетворило Домино. Он задышал мне в подмышку, демонстрируя полное небрежение к фотографии, страницу с которой я тотчас же захлопнула. Все правильно – самое время прикинуться пай-девочкой и закрыть глазки в ожидании; что, если горячее тельце Домино навеет новые, яркие образы моим (обычно не слишком изобретательным) снам?

В предвкушении чуда я и не заметила, как заснула.

…До этой ночи (первой в обществе канадского сфинкса) мне никогда не снились кошмары. Отсутствие кошмаров можно было считать вполне приемлемой платой за общую невыразительность и осторожность моих политкорректных снов. В них я никогда не летала, и не находила несметных сокровищ, и не занималась сексом с тушканчиками, и не целовалась с покойным президентом Франции Франсуа Миттераном. И уж тем более не целовалась с ныне здравствующим секс-символом Голливуда Орландо Блумом. Во сне я не соблазняла и не бывала соблазненной, не закатывала трупы в псевдоперсидский ковер из кабинета, не пила ледяную водку в обществе агента 007: все мои сны носили приземленный, чтобы не сказать – прикладной характер. В них царило вечное и такое обыденное для питерских широт межсезонье, дома и улицы воспроизводились с фотографической точностью, то же можно было сказать о людях. Никаких незнакомых лиц, никаких нестандартных ситуаций – ничего, с чем бы я не сталкивалась в повседневности. Во сне я решала те же проблемы, что и наяву: как выкроить из зарплаты деньги на поездку в Анталью; как заманить к себе сантехника, чтобы он починил вечно текущий кран в ванной; как заставить мусика не помыкать мной и не бежать по первому ее зову питье ней бессмысленные слабоалкогольные коктейли в бессмысленном кафе.

В эту ночь все оказалось по-другому и,

строго говоря, приснившееся мне было не вполне кошмаром.

Да и можно ли назвать кошмаром стоящие в ряд костяшки домино? Изготовившиеся к падению костяшки – они вот-вот осуществят свои главный принцип, который так и называется: принцип домино. Стоит сдвинуть с места одну – и эта одна опрокинет все последующие, красота и быстротечность события завораживает. Я не боюсь костяшек и не боюсь того, что должно произойти; единственное, что кажется странным – размер костей.

Они слишком крупные.

Они вытянулись в человеческий рост. В рост моих любовников, так будет вернее. А все мои любовники были выше меня как минимум на полголовы. Нуда, на пол головы – мой обычный любовный стандарт, я как будто подбирала бойфрендов, следуя именно ему.

Костяшки домино так же неприемлемы в качестве сексуальных партнеров, как и тушканчики.

К тому же они – теплые.

Горячие. Их поверхность кажется бархатной на ощупь. Такой же бархатной, как персик. Или – как кожа Домино, канадского сфинкса. Соотношение очков на лицевой стороне каждого из камней не меняется:

6– 1.1 -6.

Меня так и подмывает привести в исполнение принцип домино.

Некоторое время я борюсь с собой, прохаживаясь вдоль строя, уходящего едва ли не за горизонт (ничего другого, кроме реликтового леса из костяшек, в округе нет, но реальность сна вполне это допускает). Я иду без всякой цели, фланирую, как тот мужчина с фотографии тридцать третьего года; я облачена в тот же или почти тот костюм, и даже шляпа на мне такая же, но во сне она лихо сбита на затылок.

Отсутствует только трость.

Давай, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! давай, сделай это!..

Я возвращаюсь к началу строя, к началу леса, к началу пути, и с замиранием сердца толкаю самую первую костяшку домино.

Принцип срабатывает. Не сразу, но срабатывает.

Кость заваливается, быть может – слишком медленно, слишком лениво (реальность сна это допускает), следом за ней опрокидывается еще одна, и еще: темп падения все убыстряется, подобно тому, как набирает ход скорый поезд. В своем сне я еще успеваю подумать о том, что сравнение с поездом вполне уместно. И еще о том, что поезд приближается, а я как на грех застряла на путях, еще секунда – и бешено вращающиеся колеса превратят мое тело в кровавое месиво.

Беги и не оглядывайся, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля!..

Мне сразу же удается набрать приличный темп. Наверное, я могла бы бежать даже быстрее, если бы не курила, – но и этой скорости достаточно. Теперь мы движемся параллельно: я и поезд, составленный из падающих доминошных костей. Краем глаза я вижу какие-то неясные, неизвестно кому принадлежащие тени. Смазанные силуэты людей, которые живут в пансионе на улице «Соnсерcion Jeronima.13». Ленточки от бескозырок. Венерины мухоловки. И еще что-то, столь же неаппетитное и наполняющее душу безотчетным страхом.

Мне нужно остановиться, перестать нестись.

Но если я остановлюсь, то снова окажусь на путях и поезд-домино обязательно меня раздавит. И поэтому я бегу, бегу, бегу – к горизонту, где еще возвышаются несколько десятков 6 – 1.1 – 6.

Все заканчивается также внезапно, как и началось.

Принцип домино заманил меня в ловушку, у края горизонта разверзлась пропасть; туда летят последние кости домино. Туда же срываюсь и я.

Элины-Августы-Магдалены-Флоранс больше нет?

Реальность сна это допускает.

Но я не сплю. Я лежу с закрытыми глазами в собственной постели и вяло думаю о том, что мне приснился кошмар. Впервые в жизни. И еще о том, что во рту у меня стоит великая сушь и надо бы спустить ноги с кровати и (по-хорошему) пойти на кухню, глотнуть воды из чайника. Давно пора это сделать, чего я боюсь?

Что сон продолжается.

Что, спустив ноги с кровати, я не обнаружу пола, а обнаружу пустоту, и снова буду вынуждена падать вниз. Сбившаяся простыня под рукой, подушка в изголовье – э-э, нет, меня не обманешь, реальность сна может прикинуться и подушкой.

– …Мау-у…

Домино, мальчик мой!

Он произнес свое «мау» с видимым беспокойством, он действительно волновался обо мне, а может, чего-то требовал?

Я наконец-то открыла глаза и вздохнула с облегчением: шторы «павлиний глаз» на окне, тумбочка с правой стороны кровати и лампа на ней, сложенные стопкой книги. Я – дома, я – не сплю, кошмар (если это был кошмар) кончился.

– Приснится же такое, – виноватым голосом сказала я Домино. – Я кричала во сне, малыш? Я тебя испугала?

Кот сидел в метре от моего лица, на краю кровати, и разглядывал меня в упор. На какую-то секунду мне стало не по себе от его пристального, почти человеческого взгляда.

Будильник показывал половину восьмого.

Все равно пора вставать, работу еще никто не отменял.

Пошарив ногами по полу, я не обнаружила тапок, зато обнаружила лежащий на полу альбом «Мир Анри Картье-Брессона». Ничего удивительного, я сама оставила его там вчера вечером. Вот только… Вчера он был закрыт, захлопнут, я хорошо помню звук, с которым сомкнулись страницы. Вчера он был закрыт, а сегодня – предстал передо мной в открытом виде. Как раз на странице с той самой фотографией, которая так понравилась Домино.

Той, да не той.

Едва до меня дошло, что фотография не та, я подхватила альбом и впилась в снимок глазами. «Найди десять отличий, найди десять отличий», – вертелось у меня в мозгу. Отличий было не десять, много меньше, но они полностью изменили смысл фотографии. Нет, забор остался, как остался остов здания на заднем плане. С рекламными щитами все тоже было в порядке, во всяком случае – с правым. А до левого я не добралась, уставившись в самую середину фотографии – туда, где еще вчера был мужчина с тростью.

Вместо мужчины на снимке красовался Домино. Он шел в том же направлении, что и исчезнувший гуляка; фланировал, держа свой тонкий крысиный хвост параллельно тротуару. Домино был взят объективом слишком далеко, чтобы рассмотреть его в мельчайших подробностях, но шесть пятен на боку… Их ни с чем не спутаешь.

Ошеломленная, я перевела взгляд на подпись под снимком. Со вчерашнего дня она не претерпела никаких изменений:

MADRID. 1933.

В 1933 году канадских сфинксов – в отличие от сумочки-конверта и Гитлера – в природе еще не существовало. Они были выведены много позже, в шестидесятых, тогда каким образом коту удалось попасть на снимок?..

– Что за фигня? – задала я риторический вопрос, прекрасно зная, как будет выглядеть ответ:

«Мау-у!»

Скорее всего – это какое-то наваждение, остаточные явления ночного кошмара. На секунду успокоив себя подобным образом, я крепко зажмурилась и крепко ущипнула себя за руку. И снова открыла глаза: кот со снимка никуда не исчез, разве что хвост его слегка опустился.

И еще – второй рекламный щит.

Вчера он был заполнен людьми, стоящими на крыльце. Теперь вместо семи (или восьми) силуэтов я видела лишь лицо, максимально укрупненное. Лицо принадлежало молодому человеку, и его можно было назвать даже красивым, если бы не ощущение опасности, от него исходящее.

Лицо было незнакомо мне, я никогда не видела этого юношу прежде. Даже мельком, даже вскользь, в вагоне метро, в магазине, в химчистке, в редакциях изданий, где я когда-либо работала. Иначе я обязательно вспомнила бы его черты -

такие лица не забываются.

«Jeroglifista» – было выведено под подбородком молодого человека. «Jeroglifista» вместо вчерашнего «Concepcion Jeronima. 13».

Я рывком захлопнула альбом – если бы из него вдруг полезли ядовитые змеи, вряд ли я сделала бы это быстрее. Так же быстро я запихнула «Мир Анри Картье-Брессона» под кровать и повернулась к коту:

– Не делай из меня идиотку, дружок. Не делай из меня сумасшедшую. Еще никому это не удавалось, включая мусика. Не удастся и тебе.

Домино тотчас откликнулся: он прыгнул ко мне на колени и заурчал.

– Ладно, ладно, я не сержусь. А ласкаться будем вечером, сейчас нет времени, извини. Сейчас мне надо собираться на работу.

Ничего особенного не произошло, уговаривала я себя, мало ли что со сна не померещится! Не стоит поддаваться панике. С головой у тебя не было никаких проблем, лапуля, – никогда. Не стоит забывать об этом. А о Мадриде-33 – забудь!..

Так, интуитивно применяя все известные мне нейролингвистические техники и методы успокоения, я покинула спальню. Какие еще сюрпризы в исполнении Домино меня ожидают?

Куча дерьма в кошачьем горшке, вот какие.

Куча дерьма разом успокоила меня: она ясно дала понять, что (при всех прочих) Домино является самым обыкновенным котом и никакие кошачьи порывы ему не чужды. Вещи в кабинете стояли на местах, на окнах смирнехонько висели занавески, на хрустальную вазу никто не покусился, на компьютерную мышь – тоже; все было как всегда.

– Умник! Хороший кот! – похвалила я Домино и направилась в ванную принять душ.

Тут-то меня и ждала неприятность.

Началось с того, что, вымывшись, нанеся на лицо вполне целомудренный макияж и приступив к волосам, я обнаружила, что они не расчесываются. И что моя любимая массажная щетка вязнет в них, как французы в смоленских болотах в позапрошлую Отечественную войну. Такого не случалось никогда! Если правда, что волосы – суть отражение характера, то мой был мягким, покладистым, шелковым. Последние десять лет я носила одну и ту же прическу, «no logo»[7] – называла ее моя подружка Милли-Ванилли. Смысл прически заключался в свободно отрастающих прядях, которые оставалось только аккуратно подравнивать ножницами на концах. Длина волос не менялась со времен дефолта и составляла пол-аршина, или восемь вершков, или 35 сантиметров.

Целых тридцать пять сантиметров струящихся волос – мне было чем гордиться!

И вот теперь я не могу элементарно расчесать все это богатство!..

На то, чтобы установить причину, много времени не потребовалось: голова оказалась забитой жевательной резинкой, то тут, то там всплывали все новые и новые очаги поражения. Конечно, во всем была виновата-я-сама-и-моя дурацкая привычка клеить использованную жвачку куда придется, но чтобы пристраивать комки в постели… на подушке… До такого я бы никогда не додумалась.

Домино! Вот кто напакостил. Вот кто испаскудил мне волосы!

Я вооружилась вантузом и выглянула из ванной:

– Малы-ышик! Иди сюда, мой котик! Иди, сладенький!..

Чертов кот не показывался, и мои догадки переросли в уверенность.

– Иди сюда, зараза!..

Ха! Глупо было предполагать, что, не клюнув на «сладенького», Домино клюнет на «заразу». А с волосами нужно что-то решать, причем срочно. Головные уборы я терпеть не могу ни в каком виде и не ношу их даже в крещенские морозы, но можно напялить на себя кепку, оставшуюся от Ларика. Можно обмотаться палестинским платком, доставшимся мне от сирийца Зияуддина. Зияуддин жаждал взять меня в жены, чтобы без помех натурализоваться в России и выписать сюда всех своих многочисленных родственников из мухафазы Халеб. Я раскусила его на второй же день, хотя выгнала только через месяц.

В палестинском платке, обмотанным вокруг головы, меня легко примут за террористку.

Да-а, фетровая шляпа с фотографии «MADRID. 1933» совсем не помешала бы, только где ее искать, эту шляпу?

И где искать наглеца Домино?

Озабоченная сразу несколькими свалившимися на меня проблемами, я распахнула дверцы платяного шкафа: кажется, от прошлогодней поездки в Турцию у меня еще сохранилось парэо (омары, рыбы и морские звезды). А сложенное вдвое, оно вполне сойдет за платок.

Парэо обнаружилось на пятой минуте поиска. А на шестой…

Лучше бы я этого не видела! Мой любимый буклированный костюмчик, в котором я ходила (и сегодня собиралась пойти) на работу, был безнадежно испорчен. На юбке не осталось живого места от зацепок, из пиджака самым бессовестным образом торчали нитки: десятки вырванных с мясом ниток, сотни! Только кошачьи когти могли сотворить подобное, только они.

Еще крепче прижав вантуз к груди, я разразилась потоком нецензурной грузчицкой брани: Jay-Jay потратил бы десятилетия, чтобы найти норвежский аналог каждому из употребленных мной выражений. Не забыть бы отправить письмо Jay-Jay, вдруг совершенно спокойно подумала я. И еще более спокойно:

гори она огнем, эта работа.

Гори она огнем, никуда я не пойду. Снова и снова вычитывать бесконечное множество текстов, сочиненных на скорую руку. Переставлять местами слова, чтобы фраза не выглядела совсем уж по-дурацки. Доводить до ума колченогие реплики. Навешивать кавычки на прямую речь. Втыкать запятые в непаханую целину причастных оборотов…

Никуда я не пойду. Надоело.

Работа корректора – совсем не то, что мне нужно. А… что мне нужно?

Избавиться от жвачки, во-первых. Примерно наказать Домино – во-вторых. Но надо признать, что с вантузом я погорячилась. Бить животное прессованной резиной по башке – не комильфо, и я не буду применять к коту физические меры воздействия. Я лишь слегка его пожурю.

– Ты поступил плохо, малыш! Подумай о своем поведении, а я ухожу. Приду к обеду или чуть позже. Не скучай без меня. Слушай джаз. Слушай блюз. Книжки читай. Поговорим после.

…На улице сияло солнце.

И несмотря на разгар января, пахло ранней весной.

Все машины, встретившиеся мне на пути, были добросовестно надраены. Все витрины – чисто вымыты. Все люди – улыбались. А так же куда-то исчезли бомжи, бродячие собаки и срамные надписи на стенах. Вместо буклированного костюма на мне были джинсы и свитер, вместо сапог на каблуках – ботинки. А вместо постылой работы я шла к своей подружке Милке.

С недавних пор Милли-Ванилли работала мастером в салоне красоты «Мистраль». Он находился неподалеку от Большого проспекта и слыл чрезвычайно пафосным и дорогим заведением. Принимали в «Мистрале» исключительно по записи, и запись эта растягивалась на недели, а то и месяцы. Столь же длинной была вереница иномарок у входа в «Мистраль», причем цена любой иномарки шкалила за сотню тысяч долларов. До сих пор мне ни разу не приходило в голову переступить порог салона; не то что раньше, когда Милка подвизалась в самой обыкновенной парикмахерской. Такой чудной и патриархальной, что в ней можно было сделать укладку, а заодно и ванночку для огрубевшей кожи рук, не рискуя пробить серьезную брешь в бюджете.

Я увидела Милли-Ванилли еще с улицы, за побегами молодого бамбука, которыми был украшен подоконник заведения. Она с видом заправского скульптора колдовала над головой какой-то блондинистой фри. Фря напомнила мне Первое Лицо из «Города и ночи» – во всяком случае, у нее была такая же надменная, такая же брезгливая физиономия. Сразу было видно, что Милку фря не ставит и в грош, тыкает ее носом, как щенка, в каждый, по мнению фри, неправильно состриженный волос. Понаблюдав несколько минут за беззвучной перепалкой Милли и ее клиентки, я подошла к окну и постучала в него. Раз, другой, потом – с перерывом – еще два раза.

Наконец-то Милка заметила меня. Она провела рукой по шее, что должно было означать крайнюю степень занятости. Плевать мне было на Милкину занятость – я продолжала с совершенно не свойственным мне напором ломиться в окно. И Милли-Ванилли сдалась. Выбросила вперед пятерню. «Выйду через пять минут», – почти дословно перевела я, кивнула Милке головой и переместилась ко входу, украшенному кадками с двумя искусственными, задубевшими на холоде кипарисами.

Милка появилась даже раньше – через четыре минуты. Все это время я изучала припаркованные к салону иномарки. Их было пять: два джипа – «Лэнд Крузер» и «Лексус», ярко-красная горбатая «тэ-тэшка», невразумительная «Шевроле-Авео» и сигароподобный неповоротливый «Мерседес».

До сегодняшнего утра машины меня совершенно не волновали. Я неумела водить машину: одна случайная посадка за руль едва не закончилась посадкой в тюрягу, после того как я снесла детские качели и едва не задавила метнувшегося под колеса дворника (а могла и задавить). Я не грезила о правах категории «В», и не замедляла шагу вывески «Автошкола», и даже при ярком солнечном свете не смогла бы отличить «Хонду» от «Жигулей» последней модели. Но теперь (непонятно откуда) в моей разнесчастной, забитой жвачкой голове всплывали все эти названия, накрепко припаянные к совершенно конкретным абрисам тачек.

«Лексус» -

«Лексус» нравился мне больше всего. Его силуэт был мужественным и элегантным одновременно, его колеса внушали уверенность в завтрашнем дне. Я вдруг на секунду представила себя за рулем этого красавца: рассекающей трассу, несущейся по автобану, – и сердце мое застучало часто-часто, в горле пересохло, а ладони вспотели до неприличия. Почему я не могу позволить себе такую машину? Почему, почему?..

– …Эй! – рявкнула Милка у меня над ухом. – Какого черта?!

– Привет. – Я наконец-то отвлеклась от «Лексуса» и уставилась на подругу, пытаясь сообразить, зачем она понадобилась мне так срочно.

– Я же работаю. Неужели нельзя было просто позвонить?!..

– Я пыталась позвонить. – Я сказала Милке чистую правду. – И два месяца назад, и месяц. Но твой телефон до сих пор временно заблокирован.

– Точно. – Милка шмыгнула носом. – Меня доставал один гад, и я сменила симку. Забыла тебе об этом сказать. Теперь вот говорю.

– Мне нужна твоя помощь.

Милка зашмыгала носом в два раза чаще, чем раньше.

– Я помню про долг, Эля… – Милли-Ванилли называла меня Элей с незапамятных времен, оставшись совершенно глухой к новообразованию «Ёлка». – Я верну в самое ближайшее время, честно. Ты знаешь, сколько я заплатила, чтобы втиснуться в «Мистраль»? Чтобы только получить это место? Три куска зеленых! Теперь вот отрабатываю… Но я верну, не волнуйся, пожалуйста. Давай встретимся на днях. Кофе выпьем, поболтаем… Ты все еще с Никитой?

После давно отвалившегося (с антикварной лампой в когтях) Никиты был не только Ларик, но и Зияуддин, Милка решительно отстала от жизни, решительно.

– Не с Никитой, но это не имеет принципиального значения. И черт с ними, с деньгами, – выказала недюжинную широту души я. – Отдашь, когда сможешь.

– Правда?! – Милка тотчас воспрянула духом и с жаром поцеловала меня в щеку.

– Мне нужна помощь другого рода. Срочная стрижка. Кардинальная.

– Решила сменить имидж?

– Что-то вроде того. – Я приподняла волосы, демонстрируя Милли налипшие на них куски жвачки.

– Лихо. Я приеду к тебе… В выходные. Идет?

– Ты не поняла. Мне нужно постричься сегодня. Сейчас.

– Завтра вечером, – все еще пыталась торговаться Милка.

– Сейчас.

– Я не могу. У меня клиентка. Редкостная сволочь, между прочим. Мозгоебка. Кровососище.

– Немецкая овчарка? Дьяволица? – Мне ли не знать этот человеческий тип!..

– Ага! Точно! Она еще часа четыре просидит, а то и пять. Ненавижу ее.

– Тогда почему с ней работаешь?

– Из-за чаевых, из-за чего еще?.. А после нее еще одна соска подвалит. Ну ни минуточки свободной, Эльчик! Завтра вечером, после работы, а?

Я на секунду задумалась.

– Какая у нее машина?

– У кого? – удивилась Милка.

– У кровососища.

Только бы не «Лексус»! Только бы не он!..

– Кажется, «аудюха». «ТТ». Вон та, красная.

– Кажется или точно?

– Точно, точно. Она неделю назад перья по этому поводу распускала. Что, мол-де, муженек подарил ей «ТТ» на годовщину свадьбы. Знаешь, сколько она стоит?

– И знать не хочу. Ладно, возвращайся к своему кровососищу, я не задержусь…

– Что это ты задумала? – Милка с недоверием посмотрела на меня, ожидая подвоха.

– Ничего криминального. Не боись.

…Сказав, что не задумала «ничего криминального», я явно погорячилась. От моего спонтанного замысла криминальщиной несло за версту, и если я попадусь… Тысячью долларов или даже тремя, внесенными Милкой за членство в напомаженном, покрытом искусственным загаром клубе «Мистраль», мне не отделаться.

«ТТ» стояла чуть на отшибе, слегка в стороне от остального стада иномарок. Мне хватило нескольких минут, чтобы оценить всю выгоду этого месторасположения. «ТТ» не просматривалась из окна, за которым сидело кровососище. Ее было видно разве что с крыльца «Мистраля», а как раз над ним висел циклопический глаз видеокамеры. Препятствие, непреодолимое на первый взгляд. Но стоило мне присмотреться внимательнее и вычертить гипотетическую прямую от камеры до автомобиля, как оказалось, что обзор ее глазку наглухо перекрывают пластмассовые ветви кипариса.

И на фига, спрашивается, тут дерево? И на фига, спрашивается, тут камера?

Странное нервное возбуждение, овладевшее мной несколько минут назад, только усилилось. В жизни я не совершила ни одного противоправного поступка. Я переходила улицу исключительно на зеленый свет, вовремя вносила плату за коммунальные услуги, уступала место пенсионерам в вагоне метро, а однажды найденный мной кошелек был вручен первому встречному милиционеру нераскрытым. Чувство врожденной грамотности диктовало мне линию поведения и вне синтаксиса с пунктуацией: я всегда поступала грамотно, согласуясь с правилами. Теперь же с легким и даже трепещущим сердцем собираюсь окунуться в уголовно наказуемое деяние. Что со мной происходит, черт возьми?..

Потом. Ты подумаешь об этом потом, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, л а пул я!..

Порыскав по округе, я довольно быстро отыскала обломок кирпича. И сунув его под дубленку, прогулочным шагом приблизилась К машине. Солнце по-прежнему сияло, народу на улице было негусто, и спешил он по своим делам, не обращая на меня никакого внимания; со стороны проезжей части меня защищал корпус «ТТ», а с противоположной – невысокий кирпичный забор (именно у его основания я обнаружила обломок). Удостоверившись, что за мной никто не следит, я с силой провела заостренной частью кирпича по передней пассажирской дверце автомобиля. Царапина получилась отменная! Следом возникли еще три царапины, но тачка почему-то не издала ни звука. А на таких тачках должна стоять сверхчувствительная сигнализация! – неужели муженек кровососища сэкономил на защите? Слегка разочаровавшись в любви как средстве выколачивания благ, я ударила кирпичом по фаре. Что было дури. Осколки толстого стекла брызнули в разные стороны, и «ТТ» наконец-то взревела. Сначала – хорошо поставленным оперным басом, затем – оперным баритоном; затем опера кончилась, и начался безголосый, срывающийся на фальцет российский шоу-бизнес.

Шоу-бизнес я дослушивала уже с крыльца «Мистраля», скрестив руки на груди и ожидая дальнейшего развития событий. Кровососище выскочило через минуту: на его плечи была наброшена шубейка из песца, а голову покрывало темно-синее клеенчатое полотно. На то, чтобы обнаружить повреждения, оценить их необратимость, упасть в обморок и очнуться от него, у мочалки в песце уйдет добрых четверть часа. Следующая четверть будет потрачена на стенания, посыл проклятий в стратосферу, вызов мужа, дорожного комиссара, гаишников и представителей фирмы-страховщика. После этого мочалка вернется в «Мистраль» (куда же еще ей деваться!), – но вряд ли ей будет дело до усовершенствования и без того почти безупречной внешности.

– …Я непривередлива, ты в курсе? – сказала я опешившей Милке, плюхнувшись в кресло, еще теплое от накачанного в фитнес-центре зада кровососища. – Просто состриги все волосы. Можно под корень. Больше двадцати минут это не займет.

– Ты с ума сошла… У меня…

– Знаю, что у тебя клиентка. Но по-моему, она занята своей машиной.

– Что значит – «занята машиной»?

– Там вроде какая-то неприятность произошла. Вроде как фару ей разбили. Ужас. Кош-шмар!

Милли-Ванилли затряслась мелкой дрожью, нагнулась к моему уху и прошипела:

– Если это ты…

– Господь с тобой, золотая рыбка, – таким же свистящим шепотом ответила я. – Ты же меня сто лет знаешь. Разве я способна на такое?

– Нет, – после секундного раздумья ответила Милка. – Ты на такое не способна. Кто угодно, только не ты!..

– Вот видишь! Стриги.

Никогда еще я не разговаривала с Милкой в таком тоне. Такой тон позволяла себе разве что она сама, изредка помыкавшая мной не хуже мусика. И давая ей в долг проклятую штуку, я (в глубине души) не слишком-то надеялась на ее скорое возвращение. То есть баксы в любом случае будут возвращены – но, возможно, лишь тогда, когда их покупательная способность упадет до уровня покупательной способности гондурасской лемпиры.

Для справки: курс ЦБ РФ на завтра составляет 26 рублей 41 копейку за $ 1, что на 3 копейки ниже сегодняшнего курса и на 7 – ниже вчерашнего. И это еще не предел.

Разве не Милка брала ключи от моей квартиры, чтобы встречаться там с каким-то залетным молдаванином, потому что у нее дома целомудренная мама и малолетний брат? Милка. А потом были залетный хохол и залетный 93

грузин (Милка, в отличие от меня, специализировалась по ближнему зарубежью). И я снова торчала на улице или сычом сидела в кино, недоумевая, – почему все Милкины романы случаются исключительно паскудной питерской зимой, а не в разгар романтических белых ночей. Потом ближнее зарубежье кончилась и наступила эра аборигена Вадика – подающего надежды юриста. Разговоры о грядущей свадьбе с Вадиком периодически всплывали на протяжении нескольких лет. И не исключено, что за полгода, которые мы не виделись, в Милкиной жизни произошли кардинальные изменения.

Милли-Ванилли интересует меня исключительно в контексте стрижки. На все остальное мне наплевать. Удивительное открытие сегодняшнего дня. Надеюсь – не последнее.

– Вадик подарил мне кольцо, – сообщила Милка, старательно состригая жвачку с волос.

– Обалдеть, – без всякого выражения произнесла я.

– А послезавтра мы уезжаем в Кюминкоски.

Исходя из скупости Вадика, финскую дыру Кюминкоски можно смело приравнивать к приснопамятным Мальдивам: они таки поженятся, рано или поздно, прогресс в отношениях налицо.

– Кюминкоски? – Я цепляю на лицо самую искреннюю улыбку. – Умереть не встать. А ты еще собиралась отложить стрижку на выходные.

Уличенная Милка заработала ножницами вдвое быстрее. А я, глядя на себя в зеркало, руководила процессом: виски убрать к чертовой матери (пейсы мне ни к чему), и к той же матери выстричь макушку, а затылок вообще должен просвечивать, ты не находишь?.. Пока мы – совместными усилиями – избавлялись от жвачки, в салон ворвалось кровососище. Собрав вокруг себя импровизированный митинг, оно поведало о том, что город населен отморозками, хулиганьем и распоясавшейся гопотой и что и на гопоту найдется управа, сейчас приедет ее муж, а он не последний человек в Питере, – и ужо им, ужо!..

В этом месте пламенной речи мочалки я не выдержала и громко зааплодировала. А Милка больно ткнула меня кулаком в бок.

– Помолчи, пожалуйста! – взмолилась она.

– Да ладно тебе. Ты закончила?

– Почти… Но ты же понимаешь, приличную стрижку за такое время не сделаешь. Ее и за три часа не сделаешь… Вот, блин, порнография какая-то получилась!

– А мне нравится.

Мне действительно нравилось собственное отражение в зеркале. И почему раньше я не носила таких коротких, таких энергичных, открывающих лицо стрижек? Оказывается, у меня совершенно замечательная, почти идеальная форма черепа, и почти идеальные скулы, и дерзкие губы, и дерзкий взгляд! Девушка с такими скулами и с таким черепом не может позволить, чтобы ею манипулировали. Она сама может манипулировать кем угодно.

– Вроде все… – сказала Милка. – Я там тебе оставила кое-что…

– Что?

Привет из вчерашнего дня. Из прошлой жизни, где я числилась вечным корректором. Этот привет имел вид супертонкой косицы, которую Милка сплела с удивительным проворством. Косица (длиной в классические 35 сантиметров) произрастала прямиком из выстриженного затылка. Назвать ее ноу-хау парикмахерского искусства не поворачивался язык, но выглядела она довольно мило.

И даже концептуально.

Откинувшись в кресле, я навертела косицу на палец и поднесла ее кончик к губам: в нос ударил тонкий, но хорошо ощутимый запах сушеного винограда.

А попросту говоря – изюма.

– Надо же, как прическа меняет человека! – запоздало восхитилась Милка.

– Ты здесь ни при чем, – отрезала я.

Моя обычно бойкая подруга открыла было рот, чтобы возразить. И тотчас закрыла его, не произнеся ни слова: очевидно, в новой мне появилось нечто такое, что делало любые возражения бессмысленными. Или того хуже – опасными.

– У тебя изменения в жизни? – наконец спросила Милка с максимально возможным почтением.

– Большие. У меня появился друг.

Я имела в виду вовсе не Jay-Jay. Домино – вот кто был моим другом. Стоило только вспомнить о нем – таком потешном, таком уморительном, с лапами, похожими на детские ручки, – и я сразу поняла, что смертельно соскучилась. И потом – кто, как не Домино, косвенно виновен в моем неожиданном преображении?

Резкое и удивительно яркое январское солнце тоже сотворил он.

Для того, чтобы я увидела себя не в приглушенных пастельных тонах, не за серой пеленой так часто встречающегося небрежения к корректорам, а следовательно, и ко мне. Аномальная яркость солнца была призвана осветить все мои неоспоримые достоинства.

Кураж и магнетизм.

А почти концептуальная косичка пахнет изюмом и без всякого солнца.

– Спасибо, – сказала я Милке, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла. – Ты очень меня выручила.

– Я верну тебе деньги. В самое ближайшее время…

– Не стоит. Потратьте их в Кюминкоски. Ни в чем себе не отказывайте и считайте это мои подарком к вашей свадьбе.

Кюминкоски! Место – жопее не придумаешь. Чтобы спустить там тысячу баксов, понадобится целая вечность!.. И кстати, не пора ли мне облачиться в джинсовый комбинезон?

***

…Зря я так повелась на «Лексус».

При ближайшем рассмотрении он оказался с изъяном.

Не слишком большим и абсолютно не бросающимся в глаза: краска на правом крыле «Лексуса» была неродной. Она ничем не отличалась от собственного колера тачки, и обнаружить легкую погрешность в топе могла бы разве что серьезная экспертиза, но я-то точно знала:

краска неродная!

Эта незначительная деталь напрочь убила ценность «Лексуса» в моих глазах. Более того, я почувствовала себя уязвленной, как если бы мне в постель подложили очередного прощелыгу. Вместо не дававшего мне проходу теннисного гения Роже Федерера.

Да и черт с ним, с этим «Лексусом» – и номерной знак у него довольно сомнительный с апокалиптической точки зрения: «Х666УЕ», на мой век хватит других «Лексусов».

Что значит – «других»? Непонятно.

Так, размышляя о внезапно вспыхнувшей страсти к дорогим иномаркам, я завернула в ближайшее интернет-кафе: несмотря на стриженые виски, стесанный затылок и концептуальную косичку длиной в 35 сантиметров, я все еще помнила о пенфренде из Норвегии и о том, что должна ответить на его письмо. Как и следовало ожидать, никаких проблем с коннектом не возникло. Благополучно войдя в свой почтовый ящик, я еще раз перечитала послание от Jay-Jay. А пассаж вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая так и вовсе трижды.

Текст ответного письма был лаконичен, и в нем уже я приглашала Jay-Jay в Санкт-Петербург, самый чудесный город на свете, мекку туризма и мекку андеграунда, мировую столицу фонарей, разводных мостов и кошек.

Кошки – мимо кошек Jay-Jay не пройдет, особенно теперь, когда у меня появился маленький пятнистый дружок. Как только душка-норвежец откликнется, я тотчас же напишу ему про Домино; причем Домино будет представлен не как кот, с которым я познакомилась недавно, а как кот, с которым меня связывает давняя и прочная дружба. Возможно, я даже отправлю фотографию кота, что (несомненно) произведет на Jay-Jay гораздо большее впечатление, чем если бы это была моя собственная фотография.

С чего это ты так решила, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля? – вдруг подумала я, – ты не потешная и не уморительная, но в тебе есть нечто такое… нечто… словом – ты любого уложишь на лопатки!

Ух ты!..

Я подмигнула парню за соседним компьютером, который (забыв о проплаченном интернет-времени) неотрывно пялился на меня последние минут десять. И широко улыбнулась. Я могла бы и рассмеяться, и подмигнуть сразу обоими глазами, а не одним, – но тогда бы он точно подсел ко мне в надежде завязать знакомство.

Новое знакомство – этого я хотела сейчас меньше всего, хотя парень и был симпатичным. Похожим на добропорядочного И.И. Комашко, владельца автотранспортного предприятия «ГАЗЕЛЬкин»: когда-то именно он доверил мне место за рулем, и та поездка едва не закончилась трагедией с участием дворника. Послав письмо Jay-Jay, я еще какое-то время шаталась по сети -

загадочное слово «jeroglifista» – вот что меня интересовало.

Как я и предполагала, слово оказалось испанским. Оно нашлось в одном из сетевых словарей и в переводе означало «составитель ребусов». Это нисколько не приблизило меня к разгадке появления Домино на мадридской фотографии, наоборот – даже отдалило.

Не собираюсь я об этом думать! Не хочу и не буду.

Иногда лучший способ решить проблему (ребус) – попросту забыть о ее существовании.

Сайты официальных дилеров крупных автомобильных концернов куда предпочтительнее, чем какой-то там «jeroglifista». Неизвестно почему, но я все набирала и набирала в поисковиках и «Лексус», и «Тойоту», и «Ламборджини», и «Астон-Мартин». Покончив с дилерами, я переключилась на собственно характеристики автомобилей, самое пристальное внимание уделяя фотографиям. Образы тачек – они впирали меня так сильно, как впирают малолетних фанаток снимки их недоделанных поп-кумиров в плавках от Кельвина Кляйна. Какие там «Rеальные знакомства в Норвегии», какие там знакомства вообще, включая самую густонаселенную рубрику «трах без обязательств»! Образы тачек – ничего сексуальнее я в жизни не видела!..

За Интернет пришлось доплачивать. Сначала за час, потом – еще за полчаса.

Я бы просидела и дольше, если бы не мысль о Домино. И если бы не внезапный ответ Jay-Jay. Раньше он никогда не отличался особой оперативностью, писем от пего приходилось ждать по нескольку дней, а то и недель, а однажды он где-то завис на целых три месяца. А еще раз – на полтора. Что там вообще происходит с беднягой Jay-Jay?..

Приехать в Россию прекрасная идея моя дорогая. Но боюсь на сегодняшний день ее осуществление невозможно. Гораздо лучше было бы выбрать конечным пунктом Норвегию. Есть несколько вариантов добраться сюда. Самый лучший – паромом. Из Санкт-Петербурга ходит паром до Осло. Почему бы вам не воспользоваться его услугами?..

И все остальное в том же духе – вплоть до расписания рейсов.

Единственный недостаток (и парома, и рейсов) был в том, что присутствие самого Jay-Jay сводилось к минимуму. В письме не было сказано ни слова о том, что он возьмет на себя материальную сторону вопроса (как это обычно делают порносектанты или потенциальные женишки из забугорья), что он будет встречать меня с букетом ирисов на таможне, что он закажет столик в ресторане. Мне предлагалось самой провернуть всю операцию. Предлагалось не в лоб, а опосредованно, между строк. И вообще, как он мыслит мой приезд? Вот я схожу с трапа – и?.. Набираю номер его телефона (которого не знаю), беру такси и отправляюсь к нему домой?

Я не знаю и адреса Jay-Jay.

То, что мне доподлинно известно: у него есть ящик для электронных писем. Маленькая квартирка. Словари, много словарей. Окно, в котором вечно идет снег. И сидят кошки. Все это он видит лишь издали. Так что версия о норвежском инвалидном кресле, похеренная мной не далее как несколько дней назад, все же имеет право на существование. Бедняжка просто не хочет расстраивать меня заранее. Боится отпугнуть.

Милый-милый Jay-Jay!

Милый, несмотря на текст письма. В нем не было ничего настораживающего, но общее впечатление… Мне показалось, что Jay-Jay раздражен тем, что я внезапно заартачилась. Решила забить болт на прекрасную Норвегию. Он раздражен и разочарован, он в ярости. И пусть эта ярость хорошо воспитана и хорошо замаскирована – от этого она не перестает быть яростью.

Нужно послать Jay-Jay фотографию кота – тогда он все поймет.

Сегодня же вечером я щелкну Домино и отправлю фотки в Норвегию.

Я почти успокоилась и покинула интернет-кафе, походу дела отшив увязавшегося за мной new-И.И. Комашко. Необидно, весело и очень элегантно, шесть очков в корзину положительной кармы, как говорила героиня одного немецкого фильма.

Для справки: «Тариф на лунный свет», Германия, 2001 год. Реж. Ральф Хюттнер. В гл. ролях: Грушенька Стивене, Тим Бергманн, Ясмин Табатабаи.

…Январское солнце по-прежнему бесчинствовало.

Я шла по Петроградке, легкая и невесомая; в моей – почти лысой – голове гулял ветер, сердце учащенно билось, а карманы дубленки казались набитыми изюмом. Кстати, о дубленке: дубленку давно пора менять. Ее рукава залоснились, мех на воротнике стоит колом, пуговицы вечно отрываются, она слишком тяжелая, и цвет какой-то сомнительный, то ли песочный, то ли горчичный; о том, чтобы сесть в такой хламиде в «Лексус» или «Ламборгини», и думать нечего!..

Разве я собираюсь садиться в «Лексус» и уж тем более – в «Ламборджини»?

Вроде нет.

Да и кто меня туда пригласит?

Отсутствие lamborgini-перспектив не помешало мне зарулить в удачно подвернувшийся подвальчик с громким названием «Путамайо». В «Путамайо» торговали этническим текстилем, этнической фланелью и не менее этнической кожей. Непальская куртка, сшитая из развеселых красно-сине-желто-белых лоскутов с нанесенными на них солнцами, лунами, рыбами, птицами, плодами, – ничто так не соответствовало моменту, как эта чудесная вещь.

Прекрасная вещь.

Самая лучшая вещь на свете.

Я без сожаления рассталась с тремя тысячами рублей (именно столько стоила куртка), а от дубленки избавилась на помойке в ближайшем дворе. Мусик получила бы разрыв сердца от такого расточительства, мне же было хорошо, как никогда. Не мешало бы еще подумать об обновке для голыша Домино.

Спустя двадцать минут была куплена и обновка: крошечная вязаная кофточка с шестью пуговицами, застегивающимися на спине. Кофточка была отрекомендована мне продавщицей магазина «Тридцать восемь попугаев» как «душегрейка для сфинкса», не волнуйтесь, девушка, вашему котику подойдет. Душегрейка потянула еще на пятьсот целковых, но для Домино я не пожалела бы и более крупной суммы.

…Он ждал меня.

Он принялся завывать и неистовствовать под дверью, едва лишь я вставила ключ в замок. И успокоился только тогда, когда я взяла его на руки. Горячий, как печка, урчащий, поющий песенку, – разве можно было удержаться от поцелуя? Я чмокнула Домино в нос, в короткие ломаные усы, в изборожденное морщинами пространство между ушами, а затем в такую же морщинистую, нежно-абрикосовую шею: иначе как негигиеничными такие обжиманцы не назовешь – но сколько удовольствия я получила! Сколько радости!

– Ты скучал, малыш? – спросила я у кота.

Домино заурчал еще сильнее.

– Я скучала! солнце на улице – просто обалдеть, а еще я постриглась и купила куртку, как тебе мой новый образ? одобрямс?.. а здорово было бы проехаться на какой-нибудь крутой тачке с ветерком, тебе нравятся крутые тачки, зверюга?., а еще у меня для тебя подарок, чтобы ты не мерз долгими зимними вечерами. И если ты вел себя осмотрительно и не взорвал квартиру направленным взрывом – получишь его немедленно…

Домино и не думал вести себя осмотрительно.

Я поняла это, едва заглянув в комнаты. Дверцы платяного шкафа были распахнуты настежь, а большинство вещей вывалено на пол. Холодея, я присела на корточки перед грудой тряпок и принялась разбирать их:

ярко-красная шифоновая блузка – изорвана в клочья,

белая блузка из шелка – изорвана в клочья,

лимонная батистовая блузка с жабо – изорвана в клочья,

зимняя твидовая юбка – испачкана дерьмом,

набивной жакет из Сингапура, купленный в рассрочку у мусика прошлым летом, – безнадежно испорчен кошачьими когтями.

А газовые шарфики, которыми я любила повязывать шею, отправляясь на работу, – на их судьбе можно было смело ставить крест!

Ярость и бессильная злость захлестнули меня – но лишь на мгновение, после чего сознание прояснилось, как прояснились причины вчерашнего бегства типа по имени… по имени… Тимур. Что, если ему не терпелось избавиться от кота? Вот он и ссудил его мне. И умчался в неизвестном направлении. А обратной связи не существует.

«Номер закрыт».

Вряд ли в гардеробе Тимура присутствовали блузки из батиста и шифона, но… Есть масса других способов достать хозяина. Метить территорию, например. Гадить в обувь. Впиваться зубами в незащищенные части тела. Драть кожаную мебель, если таковая имеется. Пачкать обои. Превращать в осколки саксонский фарфор.

Хорошо, что у меня нет фарфора. Однако его с успехом заменил сингапурский жакет, который жалко до слез.

По идее, злость к выходкам кота должна была накрыть меня с головой. Но минутная вспышка прошла и больше не вернулась. Более того, я почувствовала странное успокоение – особенно когда Домино вошел в комнату, остановился в двух метрах от меня и замер, склонив голову набок. После чего произнес сакраментальное «мау-у-у!».

– Ну, и что ты тут отчебучил? – вполне миролюбиво спросила я.

Домино на секунду прикрыл свои миндалевидные глаза и снова распахнул их.

– И как прикажешь это понимать?..

При ближайшем рассмотрении текстильный погром, учиненный Домино, был посланием. Мессэджем, как любят выражаться во всех продвинутых редакциях от Калининграда до Владивостока. Кот расправился только и исключительно с теми вещами, которые я надевала на работу. Демократичные футболки, выпендрежная джинса, свитера, шорты, летние топики и майки для пленэра остались нетронутыми. Положительно, Домино не нравилось мое корректорское настоящее.

Мне оно тоже не нравилось.

– Что будем делать, малыш?

Кот как будто ждал этого вопроса. Он перестал изображать египетскую статуэтку, подбежал ко мне, призывно мяукнул и устремился в угол за диваном. Я двинулась за ним с некоторой опаской: не то чтобы происходящее пугало меня… Да нет, оно меня пугало! Если вспомнить сон о принципе домино, закончившийся падением в пропасть. Если вспомнить мадридскую фотографию 1933 года с котом на переднем плане. Если вспомнить залепленные жвачкой волосы и компьютер, отказавший мне во взаимности вчера вечером… Что ждет меня за диваном?

Джинсовый комбинезон.

За диваном меня ждал джинсовый комбинезон.

Просторный и невыразимо замечательный, с металлическими пуговицами и металлическими суперзастежками на лямках; с попсовыми кожаными заплатками на коленях, с попсовыми кожаными карманами на заднице. Я купила его три года назад в маленьком секонд-хенде у «Ленфильма», отвалив сумму, которую не стыдно было бы оставить и в навороченном бутике. Как же меня вдохновляли заплатки, карманы и суперзастежки! Я готова была носить этот комбез не снимая, но общественное мнение в лице мусика, Милли-Ванилли и женщины из «Ленэнерго» вынесло свой вердикт:

ЭТА ВЕЩЬ ТЕБЕ НЕ ИДЕТ.

А Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля, зависела от общественного мнения, как никто другой в этом городе. В этой стране. На этой планете. Потому джинсовая радость и была спрятана подальше, заныкана на самой нижней полке и завалена уймой других тряпок – дабы не впасть в искушение надеть ее и носить не снимая.

И вот теперь Домино выудил ее! И не просто выудил, а подтащил к дивану.

Каким образом ему это удалось?

Будь он служебной собакой, или пастушьей собакой, или собакой-охранником соответствующей комплекции – вопросов бы не возникло. Но Домино был слабосильным канадским сфинксом – тогда каким образом ему это удалось? Таким же, каким он очутился в черно-белом Мадриде Картье-Брессона. Спроси что-нибудь полегче, лапуля. А лучше вообще ни о чем не спрашивай, а просто надень шмотку.

Надень.

– Ты полагаешь, я должна это надеть? – спросила я у кота для проформы.

– Мау-у! – ответил он.

– Хорошо. Только закрой глаза, а лучше – отвернись.

Фраза была произнесена только потому, что мне хотелось поговорить с Домино: я вообще ощущала настоятельную потребность разговаривать с ним. Я хотела нравиться ему, я хотела, чтобы он нуждался во мне, чтобы он был ласков со мной – ни от одного мужчины я не требовала большего! А Домино – он как будто понял меня.

И отвернулся.

Дрожа от нетерпения, я сбросила джинсы, свитер и майку и натянула комбез прямо на голое тело. Ощущения были даже сильнее, чем в тот благословенный первый раз, когда суперзастежки коснулись моей кожи. Ощущения были потрясными! Стоило мне облачиться в комбинезон, как все сразу стало на свои места:

я больше не буду прежней.

И изжоги от неправильно написанного слова «аккредитация», и крапивницы от неправильно написанного слова «амбивалентность» у меня, надеюсь, не случится – а такие случаи бывали, не часто, но бывали. И ну ее в жопу, врожденную грамотность!..

– Можешь поворачиваться, – скомандовала я коту. – Как тебе?

Домино был в полном восторге. Он разбежался, едва касаясь лапами заплаток на коленях, вихрем пронесся по лямкам и замер, очутившись на плече. Он лизнул меня в ухо, потерся мордой о мой подбородок и снова заурчал, как маленький трактор.

Мусик, Милка и женщина из «Ленэнерго» были посрамлены! В подтверждение этого мне даже не нужно было смотреться в зеркало. Домино – вот кто оказался моим зеркалом. Моим увеличительным стеклом. Если Домино одобрил этот отвязный, отпадный, мальчиковый, хулиганский наряд – значит, он мне идет. Значит, впредь я буду носить вещи, подобные этому чудному комбезу. Вот и куртка, купленная в «Путамайо», – она тоже вписывается в новый образ.

Пройдясь по комнате с котом на плече (и как только он умудряется держаться?), я сунула в рот кончик новоиспеченной концептуальной косицы и задумалась: если новый образ – это намек на новую жизнь, то чем я буду в ней заниматься?

Не корректурой точно.

И не журналистикой, в гробу я видела журналистику.

Как вариант можно побороться за место учителя словесности в средней школе – филологическое образование позволит сделать это наверняка… Да ладно, не смеши, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля, школа – последнее место, куда ты направишь свои стопы. Ты сделаешь это разве что, когда на земле вымрут все тараканы, а тараканы не вымрут никогда, даже на ядерный взрыв им начихать. Ох, уж эта мне филология! – она заметно сужает пространство маневра… Вопрос маневра был чрезвычайно актуален – учитывая скудную наличность, оставшуюся у меня на сегодняшний день. А я еще купила куртку!

Ну и молодец, что купила.

– Ты все это заварил, – я погладила Домино по горячему боку. – Вот и отвечай теперь: чем мы будем заниматься? Устроимся в «Макдоналдс»? Устроимся на бензоколонку? Займемся сетевым маркетингом? Будем грабить банки?

Как ни странно, ограбление банков показалось мне самой привлекательной идеей из всех высказанных. Стоило произнести ее вслух, как в голове слегка зашумело, а по кончикам пальцев пробежал ток: я не видела ничего предосудительного в профессии грабителя, больше того – я находила ее заманчивой! А ведь я не могу так думать по определению, просто не могу. Всему виной моя абсолютно ангельская правовая сущность (ну вот, опять завела старую волынку, лапуля!), я даже собиралась брать кредит на покупку ноутбука! Это был бы уже второй кредит, по первому (стиральная машинка) – я рассчиталась сполна.

– Большое ограбление банка – как тебе, а?

Домино положил мне лапу на губы и, в сущности, был совершенно прав: какой из меня грабитель, я и понятия не имею, с какой стороны подойти к такому ответственному и требующему непомерных (моральных и материальных) затрат делу.

Ограбление банка мне не потянуть. Кражи в супермаркете – мелко, мошенничество с подставными фирмами – дурно пахнет, отъем денег у социально незащищенных слоев населения – самое настоящее крысятничество! Нужно заняться чем-то, что приносило бы пользу обществу.

– Угон тачек, – почти пропела я.

«Лексус», «Тойота», «Астон-Мартин», «Ламборджини» – приливная волна, составленная из кусков обшивки, двигателей и приборных панелей, накрыла меня с головой. И я не стала сопротивляться, напротив: в радостном возбуждении пошла ко дну.

– Дорогих тачек! Вот как!

Домино вдруг перестал урчать и снова коснулся лапой моего лица: очень осторожно, очень нежно. И мяукнул с одобрением.

– Да ладно. – Я перепугалась по-настоящему. – Это шутка. Шутка. Я не угонщик. И прав у меня нет. И водить я не умею. А потом, знаешь, дружок… В мире не найдется человека трусливее меня! В прошлой жизни я, наверное, была немцем. Добропорядочным бюргером. Шаг влево от установленных правил, шаг вправо – расстрел.

– Мау-у-у-у-у! – В утробном рыке Домино появились иронические нотки, и я тотчас вспомнила о фаре на «ТТ», раздолбанной мной собственноручно. Неужели розово-черный плюшевый нос Домино учуял этот мой утренний грешок?

– Считаешь, что я поступила омерзительно?

«May!» – ты поступила правильно, и ты нисколько не жалеешь об этом, ведь так?

– Не жалею, вот в чем ужас. Для того чтобы переквалифицироваться в скверную девчонку, мне хватило пяти минут. Кто бы мог подумать?!.

«May!» – а что плохого в том, чтобы быть скверной девчонкой? По-моему – это много лучше, чем всю жизнь ходить по струне. Если бы у людей был выбор и за скверность им бы не светило никакого наказания…

– То?..

« May!» – все нормы общественной морали оказались бы попранными.

– Не чуди! – Я слегка шлепнула Домино по боку, который еще недавно гладила. – А как же порядочность, доброта, человечность? Зло не может доминировать, это не по-христиански. И в этом случае… В этом случае люди уже давно перегрызли бы друг другу глотки. Удавили бы друг друга в петле. Поджарили бы на гриле.

«May!» – добро и зло – суть одно и то же. Все зависит от угла зрения. Поговорим о гриле в контексте жареных человеческих тушек или оставим его только для барбекю из говядины? А крупный рогатый скот тебе не жалко? Кто из христиан вступится за него?

– За него вступятся индусы. Провокатор хренов!..

Я произнесла это, скорее, для успокоения законопослушной части своей натуры – а она, эта часть… Она стремительно съеживалась, таяла, как мороженое на солнце. При желании можно перенести мороженое в холодильник, но такого желания у меня почему-то не возникает.

Странно.

– Я не хочу быть скверной девчонкой, малыш. Я хочу быть хорошей.

«May!» – для себя или для других, лапуля? Лучше не углубляться. И не вступать в бесплодную и изматывающую дискуссию с котом. Мне не переплюнуть его многоликого «мау-у!» – в нем столько значений, столько оттенков, что голова идет кругом. В нем столько ловушек, что венерины мухоловки легко сметаются с эволюционных ветвей ввиду неперспективности рода.

Я хочу быть хорошей для других.

А для себя… Мне совершенно все равно, какой я буду. Я приму себя любой, в том числе – в качестве мужчины, угонщика, любителя ковбойских шляп, похитителя велосипедов, изобретателя запонок. Угонщика? – вот черт, в предыдущем варианте фигурировал «корректор» (слово, которое мне страстно хочется вычеркнуть из лексикона). И я не мужчина.

Я – женщина, не лишенная привлекательности. С идеальным черепом и почти идеальными скулами, с дерзкими губами и дерзким взглядом. Навьюченная изюмом, как последний верблюд. Изюма так много, что он забьет глотку любому, кто посмеет поднять хвост по поводу раскуроченной автомобильной фары. А как при этом орала сигнализация!..

Приятно вспомнить.

Я засмеялась – так громко и неожиданно, что вспугнула кота. Он оттолкнулся задними лапами от моего плеча и, совершив фантастический кульбит, приземлился на этажерке. Вчера вечером он уже восседал там, рискуя (несмотря на свой малозначительный вес) разрушить хлипкую конструкцию. И я не видела никаких предпосылок к тому, чтобы этажерка завалилась сегодня.

Но она завалилась.

Не сразу, а подумав минуту, взвесив все «за» и «против». Ножки этажерки подломились, корпус качнулся вперед, и с полок посыпалась макулатура. Журналы, брошюры, ежегодники и ошметки книг, оставшиеся от предыдущих владельцев квартиры, моих кровных родственников. Избавиться от старья следовало бы много лет назад, а я так и не сделала этого: из суеверного почтения к людям, которым была обязана не только рождением, но и крышей над головой. Так поступают все мягкотелые корректоры, пугливые, как мангусты суриката.

Я больше не корректор, а Домино ничего не делает просто так.

Очевидно, он намекает мне: давай, лапуля, не останавливайся, жми на газ! Если уж ты сама начала меняться, то не мешало бы изменить и обстановку. Расчистить завалы, хотя бы слегонца. Помнится, я уже пыталась сотворить что-то подобное. И даже перебрала пару полок – в надежде найти документальные свидетельства жизни отца и бабки. Документы, письма, поздравительные открытки к праздникам – пролетарским и не очень, но прежде всего – фотографии. Как он выглядел – мой отец? Каким он был? Спрашивать о нем мусика – бесполезно. Она все равно ничего не скажет мне. Даже не из вредности и не из мужененавистничества, а просто потому,

что ни черта не помнит.

Такова мусик, вечно пребывающая в состоянии хищной, вооруженной до зубов влюбленности; ни прошлого, ни будущего для нее не существует, а есть только окрашенное в цвета деловитой страсти настоящее. И отец в ее рассказах обязательно был бы похож на Ларика с его привычкой храпеть, чавкать и добавлять чеснок в любую пищу, включая ежевичное варенье. А когда Ларик испарится и появится кто-то другой – отец станет похож на того, другого.

Ни одной фотографии я тогда не обнаружила. Нет их и сейчас.

Журналы, брошюры и ошметки книг – никакие не помощники.

«Катаракта: ищем выход» – вряд ли отец страдал катарактой, это – болезнь пожилых, так что катаракту можно смело переадресовать бабке.

«Артриты и артрозы» – не хотелось бы, чтобы отец мучался от артрита.

«Гельминтозы и инвазионные болезни животных» -

мой отец был ветеринаром? Я совсем не парюсь по этому поводу. Ветеринар – благородная профессия, гораздо более благородная, чем какой-то там зачумленный корректор.

«Поражения миокарда и ишемическая болезнь сердца» – надо же, какая херятина, он был пациентом, он был врачом?

Кем он точно не был – так это арабским шейхом. Он не был владельцем сети отелей, иначе меня бы звали Пэрис Хилтон и я была бы восхитительной, кристальной, дистиллированной, без всяких примесей дурой, кассирующей денежки за всё: от ковыряния в носу до выхода к публике в бикини. Мой отец не был олигархом и членом законодательного собрания, он не был укротителем тигров и еврокомиссаром по правам человека. Он не был негром. Он не был китаёзой. Он не был всемирно известным кинорежиссером. И не всемирно известным – тоже.

Жаль. Особенно жаль несостоявшейся судьбы арабского шейха.

Но и двухкомнатная квартира в наследство – совсем неплохо, чего Бога-то гневить?

Среди журналов доминируют сугубо технические раритеты: «Наука и жизнь», «Техника – молодежи», «Спутник радиолюбителя».

Все журналы – двадцатилетней давности; стоит только подержать их в руках, как пальцы покрываются серым налетом. А еще затхлый запах, который забивается в ноздри и мешает дышать – все, хватит.

Лавочка закрыта.

– Пункт приема вторсырья временно не работает, – сказала я Домино.

Все эти полчаса он наблюдал за мной. Он ничуть не испугался, свалившись с этажерки, а если испуг и был, то продлился минуту, не больше. По прошествии минуты Домино подошел к куче хлама, обнюхал ближние к нему страницы, сморщился и чихнул. Пожелав ему здоровья, я углубилась в «Артриты и артрозы», а также в скорбные мысли о том, что никогда не стану наследницей арабских нефтедолларов. Потом я отправилась за мешком, чтобы сложить в него скопившуюся за годы полиграфическую дребедень. Когда мешок был заполнен и пол очистился, оказалось, что Домино сидит на каком-то художественном альбоме.

Чтобы согнать кота с альбома, мне потребовались некоторые усилия.

«АНРИ МАТИСС В МУЗЕЯХ СССР» – значилось на потерявшей товарный вид обложке.

Анри Матисс не имел никаких точек соприкосновения с «Техникой – молодежи» и – по мне – был самым настоящим мазилой, а не художником. Но даже такой мазила много лучше, чем гельминтозы и миокард.

Оптимистичнее.

А вчера вечером я даже видела этого мошенника от живописи у Картье-Брессона: за пару страниц до «MADRID. 1933». На фотографии был изображен весьма почтенный дедок, похожий на Санта-Клауса и Ходжу Насреддина одновременно. Дедок восседал в ориентальном интерьере, в окружении птичьих клеток и голубей. Одного голубя он держал в руках.

– Твой любимый живописец? – Я на коленях подползла к Домино и легонько щелкнула его по носу.

«May!» – почему нет, лапуля? Я считаю фовизм одним из самых ярких направлений в искусстве. А тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем демонстрировать свое невежество.

Я почувствовала себя уязвленной.

– Ладно, не трону я твоего Матисса. Сиди на нем сколько хочешь.

Оставив Домино в компании мазилы, я вынесла мешок к контейнерам на заднем дворе. Мусорный десант был незапланированным и отвлек меня от дел, которыми я вплотную собиралась заняться вечером. Что я должна сделать?

Ага, сфотографировать Домино на цифровик, забытый И.И. Комашко после нашей единственной совместной поездки в Финляндию (Мухос ничуть не меньшая дыра, чем Кюминкоски). Я должна сфотать кота, перегнать снимки в компьютер и отправить их Jay-Jay.

Jay-Jay не останется равнодушным к коту, я знаю это точно.

Вернувшись в квартиру, я застала Домино на том же месте, что и оставила. Обаятельнейший лысый кот на художественном альбоме – лучшей мизансцены для фотографии не придумаешь! Все будет в духе Картье-Брессона. Главное, чтобы кот не покинул насиженное место, не ушел за то время, что я буду искать фотоаппарат, где, кстати, я видела его в последний раз? В прихожей, в ящике с инструментами.

Через пять минут фотик был найден и приведен в боевую готовность, после чего я на цыпочках вошла в кабинет.

Домино не сдвинулся с Матисса ни на миллиметр.

– …Улыбнись, – сказала я ушастому и наставила на него объектив. – Улыбнись, малыш, сейчас вылетит птичка!

– May!..

Кот показал себя прекрасным натурщиком. Самым лучшим на свете, самым терпеливым. Все супермодели мира меркли перед пятнистым канадцем, перед его естественностью и грацией.

Я так увлеклась происходящим, что опомнилась лишь тогда, когда в окошке фотоаппарата возникла надпись: «Память заполнена».

«Заполнена» – вот задница! А я только-только собиралась присоединиться к Домино, увековечить наш с ним союз. Чтобы Jay-Jay оценил по достоинству не только кота, но и меня. Я уже готова была стереть несколько снимков, чтобы на карточке хватило места для Элины-Августы-Магдалены-Флоранс, и вдруг подумала: а так ли тебе это надо, лапуля?

Совсем не надо.

…Смутные сомнения терзали меня еще на подступах к оргтехнике: что, если повторится вчерашняя история и Интернет снова покажет мне кукиш? Попробовать все же стоит. Но сначала я загоню фотографии в компьютер, отсортирую их и выберу несколько – самых ярких и самых забавных.

Выбрать фотографии оказалось непросто: из более чем сотни под категорию «яркие и забавные» подходили все:

Домино улыбается

Домино морщит лоб

Домино зевает

Домино вылизывает пятна на боку

Домино протягивает лапу к объективу

Домино сворачивает хвост в колечко

Домино сосредоточенно изучает надпись на обложке.

Была даже фотография, где Домино показывал объективу кончик языка.

Я просидела над снимками не меньше часа и так измучилась проблемой выбора, что в какой-то момент мне стало казаться: с фотоизображениями Домино не все в порядке. И они вовсе не такие простодушные и умилительные, какими кажутся на первый взгляд.

Хотя за час в них ровным счетом ничего не изменилось – кот оставался небесным созданием. Но при этом возникло странное ощущение, что он что-то скрывает, о чем-то недоговаривает, прикидывается шлангом. «Хотите видеть меня самым обыкновенным домашним питомцем? На здоровье, – как будто говорила физиономия Домино. – И это лучшее, что вы можете сделать – для себя и для меня».

Не буди лихо, пока тихо.

Раскосые миндалевидные глаза не могут меня обмануть: оставаясь кошачьими, они тем не менее все больше и больше смахивают на глаза людей, чьи снимки я иногда вижу в богато изданных каталогах «Преступления века», а еще – «Гангстеры и бутлегеры», а еще – «Самые известные серийные убийцы»; ни одну из этих книг мне, по финансовым соображениям, не потянуть, остается млеть от страха у прилавка. Впрочем, серийных убийц я отбросила бы сразу: самые известные из них – настоящие простофили. Просто потому, что дали себя изловить.

Гангстеры и бутлегеры нравятся мне больше: совершенные ими преступления не такие гадкие, хотя и сопряжены с кровопусканием.

Как гангстер Домино был бы неотразим.

Уж не боюсь ли я нежно-абрикосового красавчика с серыми пятнами? Вот уж нисколько! При всей своей необычности он остается котом, полностью зависящим от человека – хотя бы с точки зрения пищи и воды; ведь кран ему не открыть, а холодильник тем более. Дерьмо за котом тоже убираю я. Но дело не в дерьме, а в том, что мы отлично ладим. И в том, что я от него без ума и он, похоже, привязался ко мне.

Нужно проверить это. Немедленно.

– Домино, малыш!.. – позвала я. – Иди сюда, красавчик.

Домино бросился ко мне со всех ног, разом позабыв о Матиссе. Сейчас наступит самый волнующий момент вечера: он прижмется ко мне горячим телом и замурлычет.

А стоит почесать ему спинку или шейку, так еще и выпустит когти от удовольствия: я уже проверила это опытным путем.

Все произошло именно так, как и предполагала: Домино податлив, Домино мягок, как расплавленный воск.

– Хочешь посмотреть на свои фотки?

Нет, он вовсе не горел желанием увидеть себя на экране монитора, он демонстративно отвернулся и сделал вид, что просто дремлет у меня на руках. Плюнув на необходимость выбора лучшего снимка, я пристегнула к письму Jay-Jay (скотина-интернет работал!) два первых попавшихся – и подвела стрелку к «отправить».

И на секунду затаила дыхание.

«Ваше письмо отправлено».

Слава богу! В глубине души я вовсе не была уверена, что дело разрешится так быстро и так благополучно. Во вчерашнем зависании сети не последнюю роль сыграл кот – так мне казалось. Особенно после ночного кошмара и после метаморфоз, произошедших сначала с мадридской фотографией, а потом и с моей внешностью. Достаточно было и суток тесного общения с Домино, чтобы я поверила во что угодно – даже в то, что он тайно руководит моей судьбой.

Не руководит. Он всего лишь кот, не более.

Вот черт, неужели я жалею об этом? Жалею, да. Как любой ленивец и неумеха, мирно сосущий лапу в берлоге своей никчемной жизни. А потом – бац, и появляется нечто: ангел-хранитель, тибетский монах или такой вот кот (желательно – говорящий). Они-то и сообщают ленивцу и неумехе, что он – избранный и обладает потрясающими, даденными запросто так талантами. Способностью к левитации, например. Способностью проходить сквозь стены. Или владеть восточными единоборствами; или воспламенять торгово-развлекательные центры одним взглядом и разваливать небоскребы одним усилием мысли. Beсти за собой народные массы и (на десерт) каждое утро находить у себя под подушкой сто долларов США.

Нет, лучше – сто евро.

Нет, лучше – пятьсот.

Домино может говорить только «мау», и никаких пятиста евро у меня под подушкой не наблюдаются.

Так, прокрутив скрипучее философское колесо, я вернулась к тому, с чего начинала: чем же мне заняться в новой жизни? Ни на что другое, кроме корректуры, я не заточена. А вот еще тема: устроиться официанткой в мусикино любимое кафе на Австрийской. Подавать ей слабоалкогольные коктейли без всякой корысти: на чай мусик никогда не оставляет. Из принципа.

Официантка – то-то будет смеху!..

– Так что мы будем делать, мой мальчик? – спросила я у Домино. – Чему мы себя посвятим, чтобы не подохнуть с голоду?

Кот как будто услышал меня: он потянулся, привстал на задние лапы, а передние положил мне на лицо. И принялся вылизывать его острым и колючим, как наждак, языком. Я едва не расплакалась от умиления: счастье, что у меня в доме появилось такое чудесное существо, больше и желать нечего.

Почти нечего.

Кроме одного: пусть мадридская фотография примет свой первозданный облик. Кошачья мистика совсем не устраивала меня, она вносила диссонанс в наши с Домино отношения и заставляла во всем ожидать подвоха, а я этого совсем не хочу.

Так уж я устроена, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля: подводные камни мне ни к чему, первое, что я делаю в случае подводных камней, – разбиваю о них голову.

Мир Картье-Брессона распахнул свои объятия аккурат на Мадриде-1933: такое случается с книгами, если долго топтаться на одной странице, у книг своя собственная память. Обшарив фотографию глазами, я с облегчением вздохнула: все вернулось на свои места, включая надпись «Concepcion Jeronima.13». И Домино больше не вышагивал по тротуару, его место снова занял хрестоматийный мужик в фетровой шляпе.

– Вот и отлично! – бросила я в пространство, а потом (черт меня дернул!) шутливо добавила: – И где же искать тебя теперь, малыш?

«May!» – отозвался Домино, выглядывая из-за верхней части обложки, на твоем месте я бы не стал успокаиваться, лапуля. Игра только началась!

Пятиминутная медитация над Мадридом к новым открытиям не привела, и я уже готова была закрыть альбом (не буди лихо, пока тихо) – как меня снова дернул черт. Воплотившись в Домино, он начал нашептывать мне в ухо: поищи, лапуля, поищи, поройся.

И я сдалась. Нехотя вернулась на страницу назад, а потом – еще на две: туда, где видела благообразного дедка Матисса в окружении птичьих клеток и голубей.

Новое дело! Количество голубей уменьшилось ровно на одного – того, что престарелый мазила держал в пальцах. Но Матисс не был бы Матиссом – старый хрен! – если бы встретил мое появление с пустыми руками. Они не пустые – в них о, нет Домино!

Изменник Домино ластится к давно почившему в бозе старикашке – также, как ластился ко мне; именно в таком ракурсе, именно в такой позе я предпочла бы щелкнуться с котом, чтобы впоследствии отправить фотографию Jay-Jay.

Ревность – вот все, что я чувствую.

– Ах ты злодей!..

Несмотря на то что Картье-Брессон обошелся мне в тысячу рублей, я без всякого сожаления запустила им в кота. Он увернулся в самый последний момент и прокричал обиженное «мау!» – ты совсем ополоумела, лапуля! Ведешь себя как конченая невротичка. Попей воды, скушай мойву холодного копчения, а завтра с утра – на прием к психиатру.

Кот прав – мне нужно держать себя в руках и не давать волю воображению: неизвестно, куда оно может меня завести. Картье-Брессона с этой минуты ставим в игнор. А кот… Он всего лишь кот, не больше.

– Не злись, мальчик, в жизни всякое бывает.

Он и слушать меня не стал, вытянул в струнку свой войлочный хвост и гордо удалился из спальни. Я направилась за ним, кроткая и пристыженная.

– А кто купил тебе обновку? – попробовала я подлизаться к Домино, снова устроившегося по соседству с Матиссом. – Кто чешет тебя за ухом? Кто кормит тебя сладко?

«May!» – придумай что-нибудь позабористее, лапуля, за чечевичную похлебку я не продаюсь. А лучше просто извиниться, корона с головы не упадет.

– Хорошо, – тут же заканючила я. – Прости меня, пожалуйста. Больше этого не повторится. Обещаю. И кстати… ты позволишь взглянуть на Матисса?..

Что я собиралась найти в ворохе слипшихся от времени страниц? Завещание, по которому мне причиталось поместье в Суссексе и тысяча акров земли в придачу? Грин-кард, выписанную на мое имя? Приглашение на вечеринку в стиле буги? Редкую почтовую марку (аукционная стоимость – мульон баксов)? Цидулку с печатями, провозглашающую меня наследной принцессой Свазиленда?.. Ничего из этого утлого перечня в Матиссе не обнаружилось. Кроме собственно репродукций, хотя я самым внимательным образом изучила альбом и даже потрясла его – в надежде, что хоть какая-то жизненно важная бумажонка возьмет да выпадет. Дудки!

– Наколол меня, прохвост? – пожурила я кота. – Наколол, а я повелась, как ребенок!..

«May!» – а ты что ожидала? Не будь алчной, лапуля, прими все как есть и помни – манна небесная на тебя не просыплется.

– Знаю, что не просыплется. Не с моим счастьем, дорогой.

…Наученная горьким опытом предыдущей ночи, я, как могла, старалась оттянуть момент отхода ко сну: зачем-то прибралась в ванной, вымыла прихожую, надраила до европейского блеска унитаз и все до единой кастрюли, перегладила залежи белья, ждавшие своего часа с прошлой осени. А когда срубилась – то мне приснился вовсе не кошмар, а самый прекрасный сон в жизни.

С легкой натяжкой его можно было назвать даже эротическим.

При том, что в нем не присутствовало ни одного мужчины. Только тачки. Исключительно.

Они были такими, какими я видела их в жизни, – или почти такими. Разница заключалась лишь в обоюдном влечении, которое мы испытывали друг к другу во сне. Мне хотелось обладать ими, а им – мной. Они проплывали мимо по гладкому, безупречно натянутому полотну автобана: капоты надраены до блеска, фары и стекла чисто вымыты, за рулем никого – но это не мешает им вести себя разумно. Притормаживать, поравнявшись со мной; приветственно гудеть клаксонами; приоткрывать дверцы в ожидании, что я запрыгну в салон.

Каждая из тачек представляет собой образец мужественной сдержанности или сдержанной мужественности – она не липнете непристойным предложением прокатиться с ветерком, не надоедает и не канючит, не впадает в беспричинную ярость, как это сделал бы мужчина, – она ждет моего решения. Терпеливо и смиренно.

Я – королева автобана, вот радость!

Какими будут наши отношения с любой из тачек, зависит только от меня. Флирт без обязательств, пересып с последующим венчанием в церкви Адвентистов Седьмого Дня, пасторальные объятия на лужайке, изматывающий роман в стиле «Девять с половиной недель» – мне хочется не этого. Совсем не этого.

Мне хочется влюбиться по-настоящему.

Как хотелось всегда, но именно теперь все и случится.

Я вижу этот BMW задолго до того, как он сбавляет ход. «Х5» – мужчина (машина) моей мечты! Внедорожник – но не грубый, не забыченный, не «подрочи его, крошка», совсем напротив:

интеллектуал, трепетная душа.

Он нафарширован всякими техническими и электронными примочками, как рождественский гусь, и совсем не кичится этим. Такая скромность – одно из проявлений величия. Дрожа от нетерпения, я вскакиваю в бэху на ходу и занимаю место за рулем. Сладостнее момента я еще не переживала. Неизвестно, кто и кем управляет – то ли я им, то ли он мной; скорее всего, наше проникновение друг в друга взаимно. Как и положено, если речь идет о настоящей любви.

А именно о ней и идет речь – иначе откуда бы возникнуть ощущению, что я знаю его тысячу лет? Это помогает мне свободно ориентироваться в приборной панели и в автоматической коробке передач, мимоходом считывать показания бортового компьютера; это помогает мне увеличивать скорость до почти запредельных двухсот, то сбрасывать ее до щадяще-романтических ста двадцати.

Я счастлива, счастлива, счастлива.

Два солнца– рассветное и закатное, две луны– полная и ущербная – сопутствуют нам, реальность сна это позволяет. В салоне пахнет сильно нагретой кожей – сидений и моей собственной; освежителем, который может посоперничать с любым (даже самым дорогим) одеколоном; металлом и еще чем-то невыразимо прекрасным.

Я не просто счастлива, я изнемогаю от счастья.

Хр-р. хр-ррр. хрум-хрум.хр-ррррр -

звук возникает внезапно, впивается в мозг сверлом от электродрели, он идет извне – со стороны двух солнц, а может быть, двух лун. Проснуться означало бы навсегда отказаться от нагретой кожи, отказаться от только что обретенного счастья. Я ожесточенно сопротивляюсь этому – сколько могу, – но проклятый хр-ррррррррррррррр явно сильнее.

Домино – вот кто меня разбудил, вот кто самым бесцеремонным образом ворвался в автодорожную идиллию.

Электронный будильник застрял на «7:44».

До «7:47», под неустанное хр-ррррррррррр, я переживала несанкционированный подъем из глубин сна: технология подъема нарушена, все признаки кессонной болезни налицо.

Для справки: кессонная болезнь – декомпрессионное заболевание, возникающее после водолазных работ при нарушении правил декомпрессии (постепенного перехода от высокого к нормальному атмосферному давлению). Признаки: боль в суставах и мышцах, головокружение, расстройства речи, помрачение сознания.

Я полна решимости размазать Домино по стенке, выкинуть его нежно-абрикосовую тушку на мороз из-за дурацкого эфемерного сна – это ли не помрачение?

Хр-ррр! хрум-хрум! чпок-чпок! тиу-ууу!..

Если в 7:51 я вылезу из постели и на цыпочках прокрадусь в кабинет – у меня будет шанс застать кота на месте преступления.

Так я и поступила и обнаружила Домино в правом, ближнем к окну, углу. Он с увлечением сражался с одной-единственной, отставшей от пола паркетиной. Вот уже и дом стал потихоньку разваливаться – милое дело! А ведь до появления кота паркет выглядел почти идеальным, плашка к плашке; при переезде сюда его даже не пришлось реставрировать и покрывать лаком.

– Что это еще за срань?! – грозно прикрикнула я на Домино. – Что это мы там копаем? Терзает зуд кладоискательства?

Кот и ухом не повел. Напротив, принялся отдирать паркетину с еще большим остервенением.

– Ну-ка, брысь отсюда!..

Как бы не так! Имел он меня в виду с моими немощными угрозами. Да и первая злость прошла, уступив место почти детскому нетерпеливому любопытству: что там могла нарыть божья тварь, какой сюрприз меня ожидает?

Слиток золота, подумала Элина.

Нательный крестик с сапфирами и четки с рубиновыми вставками. И тиара с бриллиантами, подумала блаженная Августа.

Акции, облигации, дарственные, векселя, подумала Магдалена, блистательная, как колумбийская река с одноименным названием.

Драгоценности, подумала Флоранс, цветочек Флоранс.

Все четыре части моего династического имени проявили солидарную и вполне понятную в таких случаях алчность. И разве Ёлка, в непальских карманах которой гуляет ветер, имеет право их осуждать?

Никакого.

Тук-тук, тук-тук-тук, туктуктук – все быстрее выбивало мое сердце по мере приближения к углу.

Хр-ррр! тиу-ууу! – вторил ему Домино.

– Дай-ка я посмотрю, малыш…

Едва я нависла над жарким тельцем кота, как он тотчас же потерял интерес к паркетной плашке. Отошел, галантно уступая мне место в самом эпицентре события, и – как вчера – уселся на альбом Матисса.

Дежавю, да и только.

Пустое пространство под паркетиной годилось для всего – включая тиару из бриллиантов и туго спеленатый сверток акций. Но я вытащила из тайника всего лишь связку ключей. То есть это поначалу мне показалось, что связка – именно с ключами. Они не были облагорожены временем и не годились для того, чтобы толкнуть их на условно-антикварном рынке в окрестностях метро «Удельная» – по 100 рублей за штуку. Их конфигурация не была затейливой, во всяком случае – не более затейливой, чем конфигурация ключей для мебели из магазина «Икеа».

А при повторном – более внимательном – взгляде они и вовсе оказались отмычками. Классическими, хотя и миниатюрного размера, отмычками – как я их себе представляла. Всегда. Отмычка потолще, отмычка потоньше, отмычка со скругленным концом и с концом раздвоенным. Отмычка с насечками и спиралями. Отмычка с затейливой абстракционистской бородкой; отмычка, похожая на рашпиль, и отмычка, похожая на сверло. И кусок сплетенной металлической проволоки в качестве бонуса.

Итого – девять предметов.

Вряд ли они принадлежали бабке, сгинувшей где-то на полпути между катарактой и ишемической болезнью сердца.

Тогда кому?

Отцу. Папе. Папуле. Папсику.

Мой отец – домушник? Вот так новость, вот так-так!

Я засмеялась в голос и тут же подумала: это слишком романтично, чтобы быть правдой. И еще: пора бы мне перестать впадать в первородный грех идеализации мужчин.

– Как думаешь, что это за инвентарь? – спросила я у Домино.

«May!» – разве ты сама не видишь, лапуля? Ключи от рая, я бы так это назвал.

– Наверное, лучше избавиться от них. Или оставить там, где они лежали. Вряд ли связка пригодится нам в обозримом будущем.

«May!» – на твоем месте я бы не стал пороть горячку. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Не знаешь… найдешь… потеряешь… – мне пришлось потрясти связкой, чтобы заглушить эту мгновенно отпечатавшуюся в мозгах немудреную фольклорную истину. Что можно найти в альбоме с Матиссом?

Самого Матисса.

Взяв кота на руки, я снова углубилась в альбом. Я больше не искала инородных тел и вложений, которые сделали до меня. Просто внимательно рассмотрела каждую репродукцию – только и всего. Домино поощрял и направлял меня урчанием – и это больше всего напоминало детскую игру «Горячо-холодно». На странице с картинкой «Красные рыбки. 1911. Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина» мой нежный абрикос заходил ходуном – с чего бы это?

Так: столик, на столике – аквариум, в аквариуме – рыбки, за аквариумом – листья и цветы. Назвать столик столиком, а аквариум – аквариумом можно лишь с известной долей условности, но рыбки сомнений не вызывают. Отравиться приготовленной из них ухой или заработать описторхоз – как два пальца об асфальт, ага, вот оно -

искомое.

На теле одной из красных рыб-убийц мелким, но вполне каллиграфическим почерком был начертан номер телефона. Только номер, без всякой поясняющей подписи. Вряд ли написавший преследовал цель скрыть его от посторонних глаз, скорее – он просто воспользовался первой подвернувшейся под руку бумажкой: Матисс так Матисс, подотремся и Матиссом. Я почувствовала прилив симпатии к неизвестному каллиграфу. Вот только номер ни о чем мне не говорил.

Он начинался с 530, что означало как минимум Гражданку и как максимум – проспект Просвещения вкупе с Северным проспектом и проспектом Науки. Не самые близкие к центру районы, к тому же на Науке проживала Милка, у которой я не бывала последние лет пять. После того как в ста метрах от Милкиного подъезда двое прыщавых наркоманов вырвали у меня сумку из рук. Ничего существенного в сумке не было, кроме кошелька с тремя сотнями рублей, но сам факт и сами наркоманские рожи… Они преследовали меня во снах целый месяц, потому и возникло оптимальное решение:

на Науку я больше не ездец.

И все немногочисленные Милкины приглашения заканчивались хрестоматийным: «Уж лучше вы к нам».

Вот было бы смеху, если бы рыбий номер принадлежал кому-то из двух наркоманов! И… что?.. А то, что мне совершенно безразлично, кто может откликнуться на том конце провода.

С этой – весьма здравой – мыслью я запустила компьютер и скоренько обновила диск с телефонной базой данных, купленный в подземном переходе. Ни одному из физических лиц телефон не принадлежал – вот и верь после этого городскому УВД! Оставался еще один путь простукивания номера: Интернет. Пройдя пару ссылок, я попала на сайт «Yellow pages of Saint Petersburg»[8], где посредством нескольких нехитрых манипуляций вычислила наконец-то владельцев номера. До недавнего времени – держись крепче, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! – он принадлежал фирме «Красные рыбки».

Это было сильно.

Так сильно и неожиданно, что я издала победный вопль, хотя вопрос, к чему приложить вновь полученные знания, повис в воздухе. Мне не оставалось ничего другого, как переадресовать его Домино.

– И что нам делать с этой хренью, милый?

«May!» – сними трубку и позвони, лапуля, чего еще?

Идея сама по себе неплохая, но телефонные звонки предполагают диалог между абонентами. Даже если я прокрякаю «Фирма «Красные рыбки?» и мне ответят «да», о чем говорить впоследствии? Можно, конечно, опроститься донельзя и снова идти на поклон к коту -

вразуми, батюшка!

Но по опыту предыдущего общения с Домино я знала: конкретных ответов на вопросы кот не дает, предпочитая расплывчатые философские сентенции.

Вопреки логике, телефон под вывеской «Красные рыбки» мучил меня. Временами даже казалось: стоит напрячься и я тут же пойму его тайный смысл. А может – просто вспомню его. И все станет на свои места. Но как я ни напрягалась, ничего путного из этого не вышло. А проверка почты (ну, как Jay-Jay уже отреагировал на фотографии Домино?) вообще привела к неожиданным результатам:

моего почтового ящика больше не существовало!

Вернее, он существовал, но был абсолютно недосягаем. Сколько я ни вводила пароль, не менявшийся последние три года, в доступе мне раз за разом отказывали. Это было хуже, много хуже засбоившей намедни сети.

Это был умысел. Всемирный заговор.

Мистика. Козни. Происки врага или врагов, которых я даже не сподобилась завести. Но можно завести новый ящик, временно наплевав на старый, и отправить письмо Jay-Jay уже с него. Воспрять духом получилось ровно на две минуты. Третья же ознаменовалась скорбным фактом: я не помню адреса электронной почты Jay-Jay. Вещь еще более невероятная, чем нежданная потеря шкатулочки, в которой хранилась вся наша переписка с пенфрендом из Норвегии. Три года я исправно отправляла письма и могла процитировать адрес с любого места, справа налево, слева направо, а также – снизу вверх. И сверху вниз. И вот теперь я не помню ни одной буквы, и ни одной, пусть приблизительной, ассоциации не приходит на ум – ну разве это не жопа? Как есть задница.

– Жопа полная! – заорала я. – Что происходит, в конце концов?

«May!» – откликнулся Домино, как мне показалось – в самом издевательском регистре. – Где-то в середине должна быть @, хоть я и не люблю собак. Да и зачем нам собаки, лапуля, нам и вдвоем неплохо, ты не находишь?

– Нет, – я все еще не теряла надежды переломить ситуацию, – нет, зверюга, так просто я не сдамся.

«Rеальные знакомства в Норвегии» – вот что мне поможет. Я зайду на сайт, как в дом родной, пороюсь в архиве и извлеку на свет божий адрес Jay-Jay. Он должен сохраниться, в Норвегии ничто не пропадает бесследно. Он должен сохраниться, и я найду его. Узнаю. И все станет на свои места.

Я не нашла не только координаты Jay-Jay, но и самого сайта. Нет, он не был закрыт на ремонт – все справки по адресу… и никуда не переехал – его как будто никогда не существовало. Я не обнаружила его следов ни в своем «Избранном», ни в журнале интернет-посещений.

– У меня крыша поехала, что ли? – обратилась я за консультацией к коту.

На этот раз мой четвероногий психоаналитик ответил мне молчанием.

Некоторое время я внимательно рассматривала его: душегрейка с шестью пуговицами, купленная мной в «Тридцати восьми попугаях», удивительно шла Домино. Из вязаного ворота торчала беззащитная морщинистая шея, венчавшаяся треугольной головой с огромными, широко расставленными ушами. В уголках пасти (лучше сказать – рта) тоже застыли морщинки, что придавало его морде (лучше сказать – лицу) выражение легкой грусти.

Домино сожалел о несовершенстве мира.

Домино жаждал любви.

Я растянулась на полу, закинула одну руку за голову, а второй постучала по паркету, подзывая кота к себе:

– Иди сюда, красавчик.

На этот раз Домино обошелся без разглагольствований. Он с готовностью прыгнул мне на грудь и уткнулся мордой в подбородок. От него исходил едва заметный и довольно необычный запах, впрочем, уже прочувствованный мной когда-то. Определенно я сталкивалась с этим запахом, и не единожды – иногда он приводил меня в восхищение, иногда казался жутко сексуальным, но чаще – раздражал. Перебрав в уме все возможные варианты, я остановилась на одном:

мой кот потел!

Как самый настоящий маленький мужичок!

И это оказалось самым трогательным в нем, самым потрясающим. Глаза мои увлажнились, и я неистово прижала кота к себе:

– Никому тебя не отдам, козлик мой, кролик мой, крошка-енот! Раз уж нам так хорошо вдвоем… И, в общем, ты прав. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

…Около одиннадцати утра я решилась.

И набрала номер, считанный с рыбьего тела.

– Автосервис! – гаркнули мне в ухо с того конца провода.

– Мне нужна э-э… фирма «Красные рыбки».

Сказав это, я почувствовала облегчение: даже в страшном сне нельзя было представить, чтобы какое-то галимое сообщество авторемонтных боксов сбилось в кучу под претенциозной хоругвью «Красные рыбки». Следовательно – эту версию можно считать отработанной, и я никогда больше не вернусь к ней, сколько бы Домино ни высиживал на альбоме Матисса.

Коты тоже ошибаются, как ни прискорбно это признать. И лучше бы им пересесть на какой-нибудь другой альбом – к примеру, «TRANSPARENTE» португальской певицы Маризы.

– «Красные рыбки»?

– Да. Именно красные. Такая вот нелепость. – Я подпустила в голос изрядную порцию иронии: на случай, если невидимый собеседник решит посмеяться над глупейшим – с коммерческой точки зрения – названием.

Посмеемся вместе.

– Значит, нелепость?

– Ну… Я не знаю…

– Вообще-то наш автосервис и есть фирма «Красные рыбки».

Н-да… Вот тебе и… Здрасьте – манду подкрасьте, как любил выражаться высокохудожественный поэт Ларик. Я и представить не могла, что эта подметная присказка окажется столь уместной. А пока раздумывала над ее многовариантностью (не забыть бы процитировать фразу потерявшемуся Jay-Jay), на другом конце раздались короткие гудки.

Ладно. В следующий раз я буду умнее.

Прокашлявшись, попив водички и пропев первый куплет бессмертного хита А.Б. Пугачевой «Старинные часы», перешедший в «ми-ма-мо-ооо», я снова взялась за телефон.

– Автосервис? – заорала я, как только в «Красных рыбках» сняли трубку.

– Автосервис.

– Вы до которого часа работаете?

– До восьми, но сегодня все мастера заняты.

– А завтра? Мне нужно машину продиагностировать…

Последний раз я употребляла слово «продиагностировать» больше года назад, в контексте вора Никиты: кажется, это звучало как «не мешало бы продиагностировать его на предмет клептомании».

– А что с ней?

– Э-э… э-э-лектрика…

Трубка молчала – неужели я ляпнула что-то не то? Но ведь и ребенок знает, что в любой машине существует электрика!

– Вы меня слышите?

– Не кричите, девушка. Просто думаю, куда бы вас запихнуть. Завтра в шестнадцать тридцать устроит?

– Вполне, – выдохнула я. – Как вас найти?

– А вы не знаете?

– Нет. Мне просто вас порекомендовали. Или вам нужны еще имя и координаты рекомендовавшего?

– Гы-гы-гы, а вы веселая…

Что же это за автосервис такой диковинный, если воткнуться в него сложнее, чем попасть на прием к не в меру демократичной английской королеве?

– …координаты не нужны, а наши мы вам оставим.

Пересечение Северного и улицы Софьи Ковалевской,

запоминала я; рядом с гаражным кооперативом «Альбатрос», запоминала я; спросить у местного охранника, и он вам объяснит, куда двигаться дальше, запоминала я.

– Всё ясно?

– Более-менее.

– Какая у вас марка машины?

Нет. Я не должна этого произносить, нет! Пусть лучше мой язык отсохнет и отвалится, но я не долж…

– БэЭмВэ. Икс 5.

– Хорошо. Значит, завтра, в половине пятого.

– Буду.

После столь внезапного и столь делового разговора я довольно долго бродила по квартире как неприкаянная. Домино не отставал от меня ни на шаг, пытаясь заглянуть в глаза, а потом исхитрился и запрыгнул на плечо.

– И что? – меланхолично спросила я. – Что нам это дало? Не думаешь же ты, что я завтра отправлюсь на какой-то Северный, чтобы заглянуть под жабры «Красным рыбкам»?

«May!» – почему нет, лапуля? Съезди, проветрись, подыши свежим воздухом.

– Я и здесь могу подышать. И вообще, там полно наркуш…

«May!» – наркуш везде хватает, что же теперь. по улицам не ходить?

– Да нет, это глупо. Бессмысленно. Никому не нужно. Что я там забыла и что скажу? Никаких поводов появляться в автосервисе у меня нет. И машины, кстати, тоже…

Воспоминание о бэхе – не той, гипотетической, с такими же гипотетическими проблемами в электроцепях, а той, которую я видела во сне, – преследовало меня. Галогеновые фары, кожаный салон, сверкающая приборная панель, отделанная деревом рукоятка коробки передач – м-м-м… все это заставляло сердце искать выход из грудной клетки. Я последовательно обнаруживала его то в горле, то в обоих висках, а один раз оно даже свалилось вниз живота – и добропорядочный И.И. Комашко не вызывал у меня таких эмоций.

Но кажется, я была влюблена в кого-то еще. Теперь и не вспомнить – в кого.

***

…Ближней к «Красным рыбкам» станцией метро числилась «Академическая».

Именно сюда я приезжала, чтобы впоследствии пройти еще пять кварталов и оказаться во дворе Милкиной девятиэтажки. На пути следования значилась и улица Софьи Ковалевской, идущая перпендикулярно Науке. А основанием ее (открытие вчерашнего дня!) служил тот самый Северный проспект, куда я напросилась с моим собственным, никогда не существовавшим в природе BMWX5.

За то время, что я не была на Академке, в ее окрестностях вырос угрожающих размеров торговый комплекс с уймой магазинов, ресторанчиков, центром продажи мебели и кинотеатром. Плюс пункты обмена валюты, плюс наскоро сляпанные залы игровых автоматов, плюс ларьки по продаже блинов, шаурмы и хот-догов – словом, наркоманам есть где разгуляться, смотри в оба, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля!..

Памятуя о разбойном нападении пятилетней давности, я не взяла с собой ни сумки, ни рюкзака: все, что могло пригодиться мне на тернистом пути к автосервису, было рассовано по карманам куртки и комбинезона. О да, комбинезон! – сегодня состоялся его первый выход в свет. Довольно удачный, если учесть, что на пути от дома до метро я получила два предложения посетить клубную вечеринку, одно – посетить выставку авангарда в Русском музее и еще одно – пожертвовать сколько можете на собачий приют.

Собачьему приюту я отвалила полтинник. Остальные предложения даже не рассматривались, поскольку исходили от клонов Ларика, Никиты и забубённого сирийца Зияуддина, когда же вы уйметесь, парни?..

Больше всего я жалела, что со мной нет Домино: как было бы славно прогуляться, сунув его за пазуху или поместив в крошечный кенгурятник, в котором носят младенцев! Вряд ли бы Домино заартачился – я точно знала, что нет. Но сейчас стояла зима, и морозить кота (тем более – голого) – безрассудство и преступление.

А я не способна – ни на преступление, ни на безрассудство.

Домино был нужен мне вовсе не для антуража. И не для эпатажа или общего утепления сюжета. И без него (опять же – открытие вчерашнего дня!) я не просто скучала. Я чувствовала себя совершенно пустой. Неизвестно, что он сделал со мной и когда, и в какую щель провалилась моя пусть квелая, но все же имеющая место самостоятельность поступков и суждений. Я полностью зависела от кота -

вот так новость! Вот так-так!

По уму это должно было повергнуть меня в долгоиграющий шок, уныние и отчаяние, но ничего подобного я не ощущала. Совсем напротив, впору вести разговор о душевном подъеме. О пелене, упавшей с глаз. О вновь открывшихся горизонтах и перспективах, захватывающих дух. Главное, чтобы на этих горизонтах и в этих перспективах не нарисовались наркоманы, готовые пришпилить любого за пять копеек, а со всем остальным я справлюсь играючи.

Ни одного наркомана на подступах к «Академической» заметно не было, зато пошел мокрый снег. До часа «X» («Х5») оставалось еще сорок минут. За сколько я доберусь до Северного? Минут за десять быстрым шагом и минут за двадцать – прогулочным. А что делать с оставшимися двадцатью?

Ха! я знаю, что сказал бы на это мой весельчак-мурлыка Домино:

«May!» – найди подходящую бэху, лапуля! Негоже идти в гости к рыбкам с пустыми руками.

Ага. Разбежалась.

Ну и шутки у тебя, Домино. Отправлюсь-ка я лучше в центр продажи мебели, присмотрю обстановку для кабинета. С моей финансовой ситуацией ее, конечно, фиг купишь, разве что придется совершить какое-нибудь безрассудство. Или преступление. На них, как известно, я не способна. Зато было бы любопытно узнать о новых веяниях в мебельном дизайне.

Мысли о смене имиджа квартиры посещали меня в разные периоды – и начало любого из них совпадало с появлением очередного мужчины. Вот только стоили мои мужчины недорого: столько же, сколько стоила кухня из МДФ. Или шкафчик из ДСП. Или ложе-трансформер из прессованных опилок. О беленом дубе, карельской березе, благородном самшите или изысканно-экзотическом дереве гевея и речи быть не могло -

не тот уровень, не тот полет.

Я – не мусик, чья квартира забита антиквариатом. В моем же списке ценностей значилась лишь напольная ваза времен императора Александра Третьего. Теперь благодаря усилиям негодяя Никиты нет и ее.

Нет – и на здоровье, – весело подумала я, входя под своды мебельного центра и приступая к беглому осмотру. Кожаные диваны, козетки в колониальном стиле, кровати из красного дерева, кресла-качалки и просто кресла – все эти предметы совсем не первой необходимости были качественными, стильными и дорогими. И… совершенно меня не тронули. Ведь теперь я рассматривала их с точки зрения Домино. А Домино всем козеткам и диванам предпочел бы мою собственную подмышку.

Так хотелось думать мне.

Наверное, так оно и есть.

Прошив навылет мебельный, я вынырнула у второго – нецентрального – входа. Мокрый снег за стеклами превратился в самую настоящую метель. Такую сильную, что выходить наружу и брести но улицам мне расхотелось окончательно. Метель – вот вполне уважительный и вполне легальный повод, чтобы проигнорировать садок с красными рыбками. Только идиот отправится в пургу и холод хрен знает куда, а я – не идиотка. Сейчас я вернусь обратно, нырну в метро и выйду на обожаемой Петроградке, где светит солнце, шумят океанские волны и листья пальм; где тут и там слышно треньканье маленькой гитарки укулеле; где папуасы, набранные по рабочей квоте, торгуют гуавой, личи и кумкватом. И где меня ждет мой мальчик Домино.

Мне оставалось только развернуться на сто восемьдесят градусов – и я бы сделала это немедленно, если бы… Если бы не увидела мужчину (машину) своей мечты.

BMW X5, серебристо-серый металлик.

Прекрасный, как Адонис. Как все рыцари Круглого стола вместе взятые. Как Орландо Блум.

Нет, он был много лучше Орландо Блума, потому что ладони мои вспотели, глаза увлажнились, а сердце устремилось вниз по невидимой лестнице, перескакивая со ступеньки на ступеньку.

Что делал Х-пятый в таком малопочтенном месте, как задворки торгового комплекса? Даже разбушевавшаяся метель не могла скрыть их непрезентабельности: баррикады пустых коробок – то ли от фруктов, то ли от оргтехники. Три металлических контейнера с распахнутыми дверцами. Переносные решетки ограждения, обвитые бело-красными лентами. Несколько припаркованных к ближнему пандусу тачек – совсем не таких прекрасных, как бэха.

Что делал здесь Х-пятый?

Ждал меня.

И был уверен, что я обязательно появляюсь и увижу его. Не смогу не увидеть. Ничем другим нельзя объяснить то, что метель, навалившаяся на все предметы и строения в округе, обходит Х-пятый стороной, облетает по скругленному периметру, больше похожему на нимб.

Возможно, этот нимб вижу только я: давно известно, что зрение у влюбленных устроено совсем по-другому, чем у прочих людей.

Так я влюблена?..

Расхлябанное сердце и вспотевшие ладони усиленно намекают на это.

Был бы рядом Домино – он обязательно растолковал бы мне происходящее. Выдал на-гора одно из своих обычных многофункциональных «мау!». Но кота рядом не было. И никого другого – тоже. Невлюбленным боковым зрением я зачем-то отметила парочку в самом начале торгового зала, одинокого юношу (скучающего за столом с табличкой «КРЕДИТ» и реквизитами какого-то банка); такого же скучающего охранника – он двигался по орбите вокруг парочки. И мальчишку лет семи, влезшего с ногами на кожаный диван, – куда только смотрят родители?!..

Никто из этой когорты даже не взглянул в мою сторону.

Влекомая Х-пятым, я вышла в предбанник между залом и улицей. Он был прилично выстужен, но холода я не замечала, сосредоточившись на серебристо-сером силуэте небесного создания. Теперь нас отделяло лишь стекло, полоса метели и метров тридцать открытого пространства. И не только это, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля! – эта мысль змеей выползла откуда-то из глубин моего черепа и окольцевала гортань, да так плотно, что у меня перехватило дыхание.

Не только это. Все правильно. Х-пятый никогда не будет принадлежать мне -

не тот уровень, не тот полет.

Наша с ним любовная история – история нищей корректорши и дорогого внедорожника – также невозможна, как невозможна история долгой счастливой жизни Ромео и Джульетты, даже еще невозможнее.

Корректорша, ха!

Я больше не корректор. Кто угодно – угонщик, любитель ковбойских шляп, похититель велосипедов, изобретатель запонок – но не корректор. Я сказала «угонщик»? Это слово можно смело вычеркнуть из списка, потому что я не угонщик. Вот если бы…

Связка найденных под паркетом отмычек – слишком миниатюрных, чтобы открывать ими амбарные замки, английские замки, ворота Иерусалима и двери винных погребов. Зато они вполне сопоставимы по размерам с замком любой из тачек – вот на что намекал Домино. Да что там намекал – говорил открытым текстом! Ему-то все было ясно с самого начала, а теперь стало ясно и мне.

Не потребовалось бы никаких запредельных усилий, чтобы взять отмычки с собой, положить в карман – а я, дура, оставила связку на столе, возле компьютера. И забыла о ней. А если бы не забыла и взяла – что бы изменилось? Я ведь даже не знаю, как с ними обращаться.

И лучше не пялиться на серебристый металлик.

Так будет спокойнее для всех.

Может быть, потом… В следующий раз… Когда наступит лето и придет тепло. И Домино составит мне компанию. Ранняя осень еще предпочтительнее. Или другое лето и другая ранняя осень – у нас впереди много времени, среди канадских сфинксов то и дело попадаются долгожители.

Я так напряглась и переволновалась, что была близка к обмороку. И чтобы хоть как-то успокоиться, полезла в карман за пачкой табака и бумагой для самокруток. За три года непрестанных тренировок я научилась сворачивать цигарки без всяких машинок. И получались они ровными и тоненькими – само загляденье.

Сейчас я сверну точно такую же, сделаю пару вдохов и выдохов по китайской дыхательной системе «цзяньфэй» и отправлюсь восвояси.

Но вместе с табаком я вытащила из кармана и кое-что другое: отмычки!

Стоило ущипнуть себя за локоть, закрыть глаза и снова открыть, чтобы убедиться: вот они, все девять, включая проволочный бонус. Лежат на ладони и никуда не деваются. Но ведь я не сумасшедшая, я точно помню, что не брала ничего похожего! Тогда как они оказались в кармане?

Домино.

Больше некому.

Он заволок связку в карман, вопрос лишь в том, каким образом ему это удалось? Господи ты боже мой! – точно таким же, каким он вытащил из шкафа комбинезон. Точно таким же, каким оказался на мадридской фотографии 1933 года и на другой фотографии – в старческих объятиях Матисса. Что сказал тот человек… тот человек… как звали того человека? он был напуган – это я помню. И был коротко стрижен, и сидел за рулем – это я помню тоже. Все остальное ускользает, слабый огонек имени высечь не удается. И ладно, «тот человек» – не самая плохая формулировка. Он сказал: «Я знаю его как Домино. Возможно, у него есть другое имя. И даже – наверняка…»

Я склонна верить тому человеку. А об остальном даже думать не хочу.

Все, о чем хочется думать – в эту секунду, в это мгновение, – бэха. BMWX5, серебристо-серый металлик.

Бросив прощальный взгляд на зал (никто из посетителей так и не приблизился ко мне, и, кажется, исчез мальчишка), я толкаю дверь и выхожу на улицу.

Вокруг ни души, только завеса из снега стала еще плотнее. Снег поглощает все звуки, иначе было бы слышно, как хлопают на ветру дверцы контейнеров. Надвигающиеся сумерки мне тоже на руку. Они скрыли часть зданий и, надеюсь, – скроют и меня. От тех, кому придет голову выглянуть в окно, как это совсем недавно сделала я.

Единственное существо, с которым не справиться сумеркам и снегу, – Х-пятый.

Я подхожу к нему – ив этот момент мое сердце должно бы замереть или, наоборот, – заколотиться часто-часто. Но ничего подобного не происходит, я спокойна, абсолютно спокойна. Зато Х-пятый кажется взволнованным по-настоящему: он меняет цвет и становится прозрачным. Не исключено, что это причуды моего собственного зрения: рентгеновского зрения влюбленной девушки или рентгеновского зрения угонщика. Последнее выглядит наиболее правдоподобным.

Шланги, трубки и поршни. Механизмы и их отдельные узлы. Двигатель. Система впрыскивания. Система подачи топлива. Аккумулятор и генератор. Бачок с жидкостью для обмывки стекол. Я вижу все это как на рисунке, как на подробнейшей схеме – ничего тайного, ничего запретного для меня не существует. Но сейчас меня волнует совсем не это, а три узких места, связанных с сигнализацией. Именно так, на Х-пятом стоят сразу три противоугонных системы. Они кажутся почти идеальными.

На свете нет ничего идеального.

А с этими тремя – с ними и ребенок справится!

Уверенность в этом наполняет меня ликованием. Я знаю также, что Х-пятый не окажет никакого сопротивления, ведь мы созданы друг для друга.

Не правда ли, милый?

Я легонько поглаживаю его по корпусу, успокаивая, убаюкивая, усмиряя и гипнотизируя одновременно. Мне даже не нужно подбирать отмычку: я и без того знаю, какой именно воспользоваться. Знание заключено в кончиках пальцев, и оно не требует от меня никаких дополнительных усилий; знание, заключенное в кончиках пальцев, – и есть талант.

А я талантлива, чертовски талантлива! отмычка со скругленным концом как будто создана для этого замка, она входит в него, не встречая никаких препятствий, и дверца бесшумно открывается.

Кожаный салон и запах освежителя – такие же, как в моем сне.

Что теперь? Ага, необходимо разблокировать коробку передач; на то, чтобы найти утопленный глубоко в корпус замок блокировки, у меня и тридцати секунд не уходит – и это снова вопрос внутреннего зрения, внутреннего знания. Таланта, доставшегося мне невесть от кого и так удачно проявленного. Остается ключ зажигания, и его с успехом заменяет мой собственный ключ, чья бородка не так давно казалась мне абстракционистской. Я все сделала верно, я не совершила ни одной ошибки – за что и получаю награду: приборная панель вспыхивает, и один только вид этого крошечного Лас-Вегаса исторгает животный вопль из моей груди:

– Bay!!! Йес! Йес!!! Я сделала это!..

Я сделала это, и я чувствую себя абсолютно счастливой. А возбуждение, которое я испытываю, сродни… Да нет, его даже не с чем сравнить!

Кто сказал, что меня нельзя подпускать к машинам и на пушечный выстрел? Доходяга-дворник? Видел бы меня сейчас этот дворник! Видел бы меня сейчас И.И. Комашко, владелец автопредприятия «ГАЗЕЛЬкин»! Видела бы меня сейчас мусик! Видел бы меня сейчас Jay-Jay! Видели бы меня все – то-то было бы удивления.

И только Домино нисколько бы не удивился.

Он посчитал бы совершенно естественной ту лихость, с которой я управляюсь с джипом. И в то же время – точность: я не сделала ни одного лишнего движения. Я чувствую себя так, как будто провела за рулем всю жизнь, и эта жизнь была невыносимо долгой.

Давай, не останавливайся, жми на газ, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, л а пул я!..

Я могла сорвать Х-пятый с места с максимально возможной скоростью, но не делаю этого: внимание случайных зрителей (если таковые имеются) мне ни к чему. Впрочем, случайных зрителей нет – так говорит мне мое внутреннее знание. Мы с Х-пятым покидаем задворки торгового центра на вполне респектабельных сорока километрах, после чего – уже выехав на Науку, – я постепенно прибавляю ход.

– Ну, ты гордишься мной?! – Вопрос адресован зеркалу заднего вида, в нем мне чудятся огромные уши и треугольная морда Домино.

Конечно же, он гордится мной!

Девушкой, которая мастерски и без всяких там прав ведет огромный внедорожник. Отсутствие прав и возможное присутствие гаишников – только это мешает мне насладиться моментом в полной мере. Но стоит ли так уж сильно волноваться? Не стоит, нет! – ход светил и траекторию движения планет не изменить, как и запись в книге собственной судьбы. Даже если она сделана совсем недавно, кошачьей лапой и чернила еще не просохли.

Ты хотел, чтобы я отправилась в «Красные рыбки», малыш Домино?

Будут тебе красные рыбки!

…Метель осталась позади.

Торговый комплекс и окончание улицы Софьи Ковалевской отделяло всего-то полторы минуты спокойной езды, а погода здесь была совсем не та, что на Академке. Конечно, о пальмах, папуасах и укулеле речи не идет – но и всхлипываний ветра не слышно. Все спокойно, святочно и укрыто только что выпавшим снегом.

Вывеску «АЛЬБАТРОС» я увидела сразу.

Она распростерла свои крыла над покосившимся шлагбаумом с приставленной к нему будкой на длинных сваях. Будка так живо напомнила мне растиражированный образ лагерной вышки, что я поежилась.

Еще не поздно повернуть или проехать мимо. Бросить бэху в ближайшем дворе и постараться забыть о ее существовании. А потом, срезая углы и петляя между натыканными в произвольном порядке хрущобами, ломануться к метро. Кенгуриными прыжками.

Еще не поздно.

Поздно, лапуля, поздно, – вкрадчивый голос Домино чувствовал себя в моей башке совершенно вольготно, – никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

– Ты прав, как всегда. – Я мысленно послала коту воздушный поцелуй. И нажала на середину руля: окрестности содрогнулись от мощного рыка клаксона.

Дверь будки распахнулась, и в проеме возникли вполне хрестоматийные треух и ватник.

– Куцы? – строго спросил владелец треуха и ватника, чем-то напомнивший мне давно забытого учителя по физкультуре.

Выше тройки я у него не получала.

– В автосервис «Красные рыбки», – ответила я. – На диагностику.

– Ездиют тут всякие… фри! Покою от них нет!..

Треух вовсе не спешил поднимать шлагбаум. Он не поленился спуститься вниз, вплотную приблизился к X-пятому и заглянул в салон. В близко посаженных глазах треуха жарко полыхал огонь классовой ненависти к фрям, а так же шлюхам и соскам – всем тем, кому дорогие тачки ни за что ни про что падают прямо с неба.

Но вновь открывшееся внутреннее знание тотчас прошептало мне: огонь классовой ненависти гасится незначительным финансовым вливанием. Десятки будет достаточно.

Перестраховавшись, я достала полтинник и опустила стекло.

– Так как проехать в автосервис?

Полтинник произвел на сторожа неизгладимое впечатление. Из маргинального учителя физкультуры он тотчас переквалифицировался в душку-биолога (по биологии у меня была твердая четверка) и начал пространно объяснять маршрут:

– Значица так, девушка! Сейчас едешь прямо, до первого просвета. Потом сворачиваешь направо, проезжаешь пятьдесят метров и снова сворачиваешь направо. Потом уходишь налево. И гонишь до упора, пока в ангар не упрешься. Это и будут рыбки. Все ясно?

Лучше бы он подрабатывал в качестве учителя географии!..

Так подумала я, первый раз свернув направо. И еще: не автосервис, а шараш-монтаж какой-то! Мало того что находится в жопенях, так еще и поплутаешь, чтобы в эти жопеня добраться!

Ряды унылых железных гаражей, стоявшие вплотную друг к другу, были похожи как близнецы. Сгинуть, навсегда пропасть в этом лабиринте не составило бы особого труда, и так ли точен был сторож с своими бесконечными «право» и «лево»? Неизвестно – а спросить не у кого. Кооператив «Альбатрос» как будто вымер, кругом – следы запустения. Мусорные кучи, обломки бамперов, разбитые фары, целые терриконы из старых покрышек, а еще я едва не наехала на остов сгоревшего автомобиля. Красавчик Х-5 совсем по-другому представлял наше первое свидание – наверняка. Но даже здесь, среди фантастического пейзажа конца света, он оставался галантным кавалером, отзываясь на малейшее движение руки, на едва заметный поворот руля.

Отчаявшись, я уже собралась повернуть обратно, когда заметила самопальную фанерную стрелу, косо прибитую к одному из гаражей.

«КРАСНЫЕ РЫБКИ. 100 м» -

было выведено на ней люминесцентной краской. Слава тебе, Господи!..

Стрела не солгала. Очевидно, я оказалась на том самом месте, откуда (после очередного, сто тридцать третьего поворота налево) нужно было «гнать до упора». Спустя несколько секунд появился и довольно приземистый ангар с пятью боксами. Двери трех из них были наглухо закрыты, остальные – распахнуты настежь. В них-то и кипела жизнь.

Проехав через шеренгу не первой свежести иномарок, я вплотную приблизилась к дверям крайнего бокса и посигналила. На зов не торопясь вышел молодой человек в брезентовом комбинезоне – один из трех, находившихся в боксе. Одного взгляда на его квадратные плечи и такую же квадратную разбойничью физиономию было достаточно, чтобы сказать себе: ты попала, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля!.. Если это одна из «красных рыбок», то называется она акула-молот. И пока акула, как в замедленной съемке, подплывала к Х-пятому, я добросовестно пыталась вспомнить, под каким номером в уголовном кодексе значится статья за изнасилование.

Изнасилование, о! Изнасилование еще можно пережить, не было бы хуже.

Изнасилуют и убьют к чертовой матери. Расчленят. Закатают в цементный пол одного из боксов. Обольют бензином, обложат покрышками и подожгут, а дознавателям скажут – произошло самовозгорание. Да и не попрутся сюда дознаватели. Да и кто меня будет искать в такой глухомани, бедный мой Домино!..

Если со мной что-нибудь случится – он обречен на верную смерть в запертой квартире.

Мысль об умирающем в полном одиночестве нежно-абрикосовом красавце Домино разом вышибла у меня из головы все остальные мысли. Включая вполне здравую, страховочную: вытащить из кармана мобильник и громко (так, чтобы слышала акула) произнести в него: «Я на месте, милый… Ты будешь с приятелями?.. Стремя? Чемпион по греко-римской борьбе и его друзья?.. Хорошо, жду вас через пятнадцать минут».

Но я напрочь забыла про мобильник, потрясенная воображаемой картиной гибели кота.

И даже не заметила, как акула вполне интеллигентно стукнула в лобовое стекло.

– Девушка, а девушка? Это вы на диагностику?

– Похоже, что я.

Акула расплылась в совсем необязательной улыбке, и ее физиономия сразу же перестала казаться мне разбойной. Самое обыкновенное лицо – может, не слишком изуродованное интеллектом, но при этом не лишенное мужественности и обаяния. Будь я наряженной в дубленку Элиной-Августой-Магдаленой-Флоранс (общая длина волос 35 сантиметров), я обязательно заинтересовалась бы этим бойцом невидимого автосервисного фронта и даже – с возможным дальним прицелом – пококетничала бы с ним. Но я уже не была той Элиной-Августой-… А Я была сногсшибательной, коротко стриженной Ёлкой – владелицей сногсшибательного кота, сногсшибательной куртки и сногсшибательного внедорожника. Способной на любое безрассудство и любое преступление. Фартовая угонщица – вот кто я такая! И мне это нравится. А на мнение всех остальных мне ровным счетом наплевать.

Ха! какое уж тут изнасилование!..

В книге моей судьбы, написанной кошачьей лапой, его нет. Ни в сносках, ни в примечаниях, ни в библиографии.

–I Загоняйте вашу тачку, – сказал парень, когда я с самым независимым видом вылезла из Х-пятого.

– Куда?

– Внутрь. Куда же еще. Какие, говорите, у вас проблемы?

– Что-то с электрикой. Барахлит… Но не всегда…

Хорошо сказала, лапуля, – и держишься молодцом!

Мы с Х-пятым были близки не так уж долго, но и за это время я поняла, прочувствовала: никакими неполадками в бэхе и не пахнет. Всё работает, как часы.

– «Не всегда» – это как?

– Периодически, неизвестно с каких пирогов, начинает орать сигнализация, – моментально включилась я в игру. – Периодически выходят из строя поворотиики…

Прости засранку, Х-пятый!..

После упоминания сакрального «поворотники» меня неожиданно понесло. Слова помимо моей воли сами слетали с губ и выстраивались в боевые фаланги – с единственной целью сразить незнакомого механика наповал. Лекция, изобилующая терминами «независимая алюминиевая подвеска» (с ума сойти!), «блокировка дифференциала» (боже!) и «гидромеханическая трансмиссия» (неужели это я?!), продлилась не больше трех минут, после чего нижняя губа у парня отклячилась, брови полезли вверх, а сам он посмотрел на меня с почтением:

– А вы разбираетесь, девушка… – Приходится.

– Давно за рулем?

– Седьмой год, – не моргнув глазом, соврала я.

– Что ж, давайте посмотрим вашу ласточку…

– Вообще-то это не она, а он, – статус Х-пятого требовал уточнений, – не ласточка, а… а…

– Удод? – подколол меня парень.

– Не ласточка, а красавец.

– Да будет так. Аминь.

– Я вам очень признательна. И вот еще что… Раз я добралась до вас, а это было нелегко… Проверьте заодно и ходовую.

– Будет сделано, мэм!.. -

мышиный жеребчик в комбинезоне улыбнулся много шире, чем позволяли его губы и скулы, – и взял под воображаемый козырек.

Загоняя красавца в ремонтный бокс, я проявила чудеса сноровки и миллиметража. И въехала под своды автосервиса так безупречно, как не въезжает ни одна фря (водительский стаж год), ни одна шлюха (водительский стаж полгода), ни одна соска (водительский стаж полтора месяца). Да что там бабы – моим внезапно возникшим навыкам мог позавидовать любой мужик!

При этом цель прибытия в «Красные рыбки» по-прежнему оставалась туманной.

Она не прояснилась и тогда, когда Х-пятый взмыл вверх на платформе подъемника.

Что я должна делать теперь? Пристать к механику с расспросами, почему автосервис называется «Красные рыбки»? Или – любит ли он Анри Матисса? Или – любит ли он канадских сфинксов? Или – не купит ли он мою бэху за смешные деньги в десять тысяч европейских рублей?.. Вряд ли я получу на все эти вопросы адекватный ответ.

К тому же мой новый знакомец углубился в изучение потрохов Х-пятого. И к нему присоединились еще двое парней в таких же перепачканных комбинезонах. А ровно через две минуты, когда я уже начала откровенно скучать в захламленном и не слишком чистом интерьере мастерской, парень повернул голову в мою сторону.

Сейчас скажет, что я морочу им яйца!..

Но вместо этого он сказал:

– Вы можете подождать в конторе. Все лучше, чем здесь томиться.

– В конторе?

– Крайняя левая дверь. Подниметесь по лестнице на второй этаж – там есть автомат с кофе и телевизор. И можно посидеть.

– А…

– Когда мы закончим, я к вам подойду. Не волнуйтесь, с вашим красавцем все будет в порядке.

Я сунула в рот кончик концептуальной косицы и пробормотала невнятное:

– Хотелось бы верить…

Крайняя левая дверь ангара, казавшаяся мне заколоченной наглухо, распахнулась от первого же легкого толчка. И я очутилась в крошечном помещении, большую часть которого занимала ведущая наверх металлическая лестница. Не самое веселое место, учитывая тусклую, крашенную охрой лампочку под потолком и два чудовищных по качеству и изрядно пожелтевших киноплаката времен застоя. Один – к фильму «Цветы луговые» (к/с им. Довженко), другой – к фильму «Отель «У погибшего альпиниста» (к/с «Таллинфильм»); что производят сейчас вышеуказанные студии – один бог знает.

Будем надеяться, что второй этаж окажется поприветливее, без ностальгических совковых кино-впрыскиваний.

…Мои надежды оправдались – второй этаж и вправду оказался милым. Не евростандарт, что понятно, но хотя бы с освещением все в порядке. И стены не выглядят обшарпанными, и на диванчики с флоксовой обивкой вполне можно присесть, не думая о том, что тебе в задницу вопьется клоп. В углу совершенно впустую работал телевизор, настроенный на канал «Спорт». А слева от диванчиков стояла зубоврачебная плевательница, приспособленная к нуждам курильщиков.

Всё во имя человека, всё для блага человека, меланхолично констатировала я, разглядывая плевательницу.

А заодно и кофейный автомат, своими внушительными размерами напоминающий гроб Дракулы.

Кроме уже заявленного механиком кофе, в меню автомата числились: чай, чай с лимоном, капучино, эспрессо, эспрессо-американо и горячий шоколад. Как я подозревала, все эти напитки стекали в бумажные стаканчики из одной бадьи. Нажав на кнопку «горячий шоколад» и еще на одну (сахар), я бросила в автомат мелочь и получила на руки самое обыкновенное – разбавленное и к тому же несладкое какао: ложечку, пусть и одноразовую, хитрая машина зажала.

В Мадриде 1933 года таких машин и в помине не было.

И они так и не стали объектом приложения творческих сил Анри Матисса.

Я все еще ищу знаки того, что приехала сюда не случайно. Автомат, диванчики и импровизированная пепельница – не знак. И приоткрытая дверь в еще одно помещение – тоже. Комната за дверью, видимо, и есть «контора».

Непонятно, находится в комнате хоть кто-то или она пуста.

Наскоро взвесив все «за» и «против», я все же заглянула в контору. Больше – ради собственного успокоения: для меня в «Красных рыбках» не должно остаться ни одного неосвещенного уголка.

Комната была очень небольшой, с двумя узкими одностворчатыми окнами. Скромная обстановка, которая смогла уместиться в ней, состояла из большого конторского стола, столика поменьше, гостевого кресла из кожзаменителя и нескольких шкафов вдоль стены. На столе стоял компьютер, а за ним сидел человек.

Как было бы славно, если бы добряк Домино озаботился бы устройством моей судьбы по-настоящему!.. Тогда он послал бы мне самого настоящего мачо, пусть не слишком красивого, но при этом – доброго и внимательного. Голову мачо украшали бы не фуки-хуяки, а шапка сомбреро, и за спиной висел бы кенгурятник. Не тот, в который садят младенцев и в котором неплохо смотрелся бы канадский сфинкс окраса «арлекин» – на десять размеров больше. В нем могла бы уместиться я сама. И прижавшись к рельефной спине мачо, обвив его мощную шею руками и свесив ножки, стянутые ремнями кенгурятника, я – без забот и хлопот – поплыла бы по жизни.

Над жизнью.

Э-э… нет.

Так могла бы подумать зашуганная корректорша.

А девушке, только что угнавшей Х-пятый, – на хрена ей, спрашивается, мачо? Она сама себе мачо.

Вот и мужчина за компьютером.

Он почти старик. Лет пятидесяти пяти-шестидесяти, никак не меньше. Худое морщинистое лицо, уставшие глаза, седой бобрик коротко стриженных волос. Он незнаком мне. Почти незнаком. Разве что – слегка напоминает фотографию норвежского пенсионера Петера-Андреаса, любителя russian culture и композитора Бедржиха Сметаны. Только – без ретуши.

Как только я появилась в дверном проеме, мужчина оторвался от монитора и посмотрел на меня. Взгляд его был пристальным и рассеянным одновременно ив то же время требовал каких-то, хотя бы минимальных, объяснений.

– Вы ко мне? – спросил он.

– Нет. – Я смутилась. – Просто жду, когда посмотрят мой автомобиль.

По-прежнему не спуская с меня глаз, он кивнул. Я аккуратно прикрыла дверь и вернулась к диванам. Присела с краю, поставила стаканчик на подлокотник и уставилась в телевизор.

Лыжные гонки. Эстафета 4 по 10 километров, увлекательнейшее зрелище. Пусти его в кинотеатре – на вечерние сеансы билетов было бы не достать.

Во время третьего этапа (лидировали норвежцы) я свернула самокрутку и закурила. Сладости в какао не прибавилось, поэтому мне пришлось вытащить из кармана связку с отмычками и сунуть металлическую проволоку в стаканчик – ну как сахар все-таки есть и его нужно просто размешать?..

За этим занятием меня и застал русский дублер Петера-Андреаса.

Он появился совершенно незаметно, устроился на том же диване и тоже уткнулся в телевизор.

– Любите лыжный спорт? – спросил он после непродолжительного молчания.

– Люблю «Формулу-1», – отрезала я.

Что-то такое было в его голосе – что-то, что подсказывало мне: вопрос о лыжах задан не просто так, за ним последуют и другие вопросы, не имеющие никакого отношения к эстафете 4x10.

– А наши на каком месте?

– Наши плетутся в хвосте.

Старый хрен! Чего это он ко мне пристал, старый хрен? Неужели жаждет познакомиться? Не с твоим пенсионным счастьем, папаша!

– Курите самокрутки? – не унимался старикашка.

– Вообще-то я курю сигары, а по выходным предпочитаю кальян.

– Забавная вещь.

– Кальян?

– Да нет. Та, что вы держите в руках.

Очевидно, он имел в виду проволоку, которой я все еще помешивала бурую жидкость в стакане. Назвать ее забавной мог только идиот. Или доморощенный казанова, во что бы то ни стало желающий цепануть бабенку. Чтобы не давать старикашке дальнейшего повода, я извлекла проволоку из стаканчика, демонстративно облизнула, вытерла о штанину комбинезона и сунула связку в карман: на-кась, выкуси, дедуля!

Проволока сделала свое дело: теперь подслащенное какао можно было пить.

Но не успела я сделать и пары глотков, как старый хрен возобновил атаку:

– А какая у вас машина?

– БэЭмВэ. Х-пять.

– Дорогая…

– Да уж, не дешевая.

Схавал, пупсик? «БэЭмВэ. Х-пять» – это тебе не фуки-хуяки, к такому агрегату запросто так не подползешь, а подползешь – так получишь бампером по морде. Вот и сиди в своем закутке, в своем копеечном автосервисе и скромно дыши в две дырки.

Пока я мысленно раздувала жабры на манер воротника популярной в кругах National Geographic плащеносной ящерицы, в кармане пенсионера зазвонил мобильный.

– Извините, – непонятно почему сказал дедуля и поднес телефон к уху. – Да, Виталик… Да… Что ты говоришь!.. Интересное кино… А ты уверен?.. Нуда, я помню… номерной знак – и что?.. Ясно. Нет, никому сообщать не надо. Я сказал – не надо. Я тебе перезвоню.

Закончив разговор, старик воззрился на меня – с еще более неподдельным интересом, чем раньше.

– На чем мы остановились?

– На машине. На том, что она недешевая.

– Ага. Точно.

Его улыбка не понравилась мне совсем: плотоядная улыбка крокодила, готового к перевариванию жертвы.

– Вы ее в салоне покупали?

– Нет. Пригнала из Германии.

– И давно?

– А что такое?

– Просто интересуюсь. Так давно вы ее пригнали?

– Не очень.

– Сами гнали?

Сами – гонят только самогон, хотелось огрызнуться мне, но язык почему-то прилип к нёбу. Вопросы старого пердуна не нравились мне чем дальше, тем больше.

– Не сама. Пригнал… приятель моего мужа.

– Ваш муж, наверное, богатый человек?

– Вам-то какое дело? – произнесла я почти на автопилоте -

Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, корректор на две трети и технический секретарь без перспектив роста еще на одну – никуда не исчезла. Тряся подбородком и всхлипывая, она выглянула из-за плеча фартовой угоншицы… о, нет! только не это!.. Труды и дни Домино не должны пропасть понапрасну, и я никогда не буду такой, какой была прежде.

Ни за что.

Уже по привычке сжав зубами кончик косы, я посмотрела на старикана открытым и слегка надменным взглядом владелицы дорогого внедорожника.

– Вам-то какое дело? Или хотите купить такой же?

– Такой мне не потянуть. – Он снова улыбнулся. – Размах не тот… А вашего мужа случайно зовут не Виктор Петрович Косулин?

– Случайно нет. Его зовут совсем по-другому.

– Странно. Очень странно.

– Что же здесь странного? – И когда только старый хрен успел придвинуться ко мне почти вплотную?

– Просто эта ласточка…

– Это не она, а он… Не ласточка, а красавец.

– Просто эта ласточка, – с нажимом повторил старик, – с этим номерным знаком… Она принадлежит господину Косулину. Нашему постоянному клиенту.

Смешно, должно быть, я выгляжу со стороны. Разом сдувшаяся резиновая кукла с пучком жесткой пакли во рту. В комбинезоне, каждый сантиметр которого вопиет о распродаже в бедных районах Калькутты. В куртке, годной лишь на то, чтобы карабкаться в ней по обледенелым склонам. Домино – вот кто попутал меня! гран мерси, зверюга!.. Он знал все с самого начала, он планомерно расставил ловушку, приоткрыл створки венериной мухоловки. И я оказалась там, не могла не оказаться. Теперь все встало на свои места, теперь все получило достойное объяснение: и неподдельный страх парня, всучившего мне кота, и его скоропалительное бегство, и мой собственный сон с костяшками домино – в финале я падала в пропасть…

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, лапуля!..

– Э-э… нет. Нет.

– …Вашему постоянному клиенту?

– Именно.

– И что с того?

– Ничего. Обычно он приезжал сам…

– А теперь приехала я.

– И сказали ребятам, что это ваша машина.

– Почти моя. – Я вдруг совершенно успокоилась. – Он иногда дает ее мне.

– Кто?

– Господин Косулин. Правда, я называю его несколько по-другому.

– Красавец? – уточнил старикашка.

– Ласточка. Вам еще подробности из личной жизни?

– Пожалуй, нет,-

я совсем не ожидала, что он схватит меня за плечо. Но он схватил, и эта хватка, при всей ее мнимой почтительности, была необычайно крепкой. Даже надежды вывернуться, пусть и оставив в его руках куртку, не было. И не такой уж он старик, каким кажется на первый взгляд. Вполне себе крепкий мужчина, отдаленно напоминающий главу преступного клана, какими их изображают в кино про гангстеров. И бутлегеров.

С подобными типами шутки плохи.

Как гангстер Домино был бы неотразим.

Вот несчастье, я все еще думаю о коте! И не о его вероломстве, а о его необычайной привлекательности. Я не сержусь на него ни капельки.

В голове моей медленно проплыли обрывки темы к «Крестному отцу» (па-ра-ра-ра-па-ра-ра-ра-па-ру-ра, музыка Нино Роты), и абсолютно расслабившись, я откинулась на спинку дивана. Теперь неожиданный гангстерский захват выглядел глупо. Это понял и сам мафиози. И чуть разжав пальцы, сказал:

– Недоразумение разрешается просто.

– Не сомневаюсь.

– Сейчас мы позвоним нашему клиенту, и он, надеюсь, моментально снимет возникшие у нас подозрения.

– Это лучший выход, поверьте, – я была сама кротость.

– Так я звоню господину Косулину?

– Звоните, звоните.

На до сих пор вполне однозначном лице босса авторемонтной мафии отразилась нешуточная борьба чувств.

– Господин Косулин непростой человек…

– Я в курсе.

– То есть я знаю его как господина Косулина. Возможно, у него есть другое имя. И даже наверняка…

Что-то похожее я уже слышала. И не слишком-то взволновалась. Не буду волноваться и сейчас. Домино не желает мне зла, у меня была масса поводов в этом убедиться. Просто нужно доверять нежно-абрикосовому созданию: доверять, несмотря ни на что. Положиться на него. А у того, кто думает иначе, могут возникнуть серьезные неприятности. И расцарапанное лицо – самое маленькое из зол.

– Однажды я слышал историю про господина Косулина. Какой-то тип… Кажется, гардеробщик в театре, вытащил у него из кармана янтарные четки. Так этого гардеробщика через три дня нашли на городской свалке с проломленным черепом.

– Удивительно, но я тоже знаю эту историю. Только вместо гардеробщика там фигурировал швейцар, а вместо янтарных четок – перламутровые. И нашли его не на городской свалке, а…

– А? – Мафиози даже подался вперед, чтобы лучше расслышать мою версию.

– А в окрестностях яхт-клуба на Крестовском. В сарае, где хранятся лодки.

Сам Домино не придумал бы истории заковыристей!..

– Но голова-то была проломлена? – поинтересовался старик.

– Еще как проломлена!..

Мой мучитель недоверчиво хмыкнул, за ним хмыкнула и я, а потом мы, не сговариваясь, расхохотались.

– А ведь четки – не машина, – сквозь смех произнес он.

– Не машина, точно, – сквозь смех произнесла я.

– Если бы у него угнали машину… Это был бы конец света. Для того, кто угнал.

– Наверное. – Мне потребовались нечеловеческие усилия, чтобы удержать улыбку на губах. А она так и норовила сбежать, как школьник с последнего урока, – моя улыбка.

Он отпустил меня внезапно. Еще более внезапно, чем схватил за плечо пять минут назад. Будь я прежней (той, которая была знакома мне до последней пломбы во рту) – или будущей (той, которую я не знала совершенно), я бросилась бы к выходу, включив третью космическую скорость. Но я была настоящей и слепо верила голому коту, запертому у меня в квартире на Петроградке. Я была настоящей – потому и осталась сидеть на диване.

Вместо меня встал старик. Он прошелся по комнате, остановился возле двери и повернулся ко мне, скрестив руки на груди.

– Ты ведь угнала этот джип, так? – спросил он. Я молчала.

– Можешь не отвечать. Ты угнала его.

На что похожи мои мысли? На сухие горошины. На сухой виноград, а попросту – изюм. На раскатившиеся бусины четок – то ли янтарных, то ли перламутровых: насчет владельца Х-пятого и клиента «Красных рыбок» по совместительству – мне сказали правду, тут двух мнений быть не может. Разночтения начнутся, когда встанет вопрос о сумме. Вдруг случится чудо и они не позвонят владельцу, а, как самые последние шакалы, потребуют у меня денег – за молчание. И это не худший вариант. Совсем не худший… И как бы дело и впрямь не закончилось лодочным сараем. Или городской свалкой.

– Зачем же ты приехала сюда?

Это слишком невероятно, чтобы быть просто совпадением. Дело не в бэхе и ее хозяине. Дело в самих «Красных рыбках». Я приехала сюда… потому что не могла не приехать. Но рассказывать про кота и про то, как я узнала об этом чертовом автосервисе… и о непреодолимом влечении к тачкам… и еще о том… Да мало ли о чем можно было рассказать! Но не этим шакалам.

Не этим.

– Ты ведь приехала сюда не просто так?

– А что это вы мне «тыкаете»? -

нет, определенно, я (настоящая) нравлюсь себе все больше и больше. Ни один корректор, ни один изобретатель запонок не мог бы похвалиться таким самообладанием.

– Потому что тебя зовут Элина. И что-то там еще, не такое существенное. Я прав?

Я ожидала чего угодно, но только не этого.

Офигеть, подумала Элина.

Пресвятая Богородица, подумала блаженная Августа.

Perder el juicio[9], подумала Магдалена, блистательная, как колумбийская река с одноименным названием.

Надо же, херня какая, подумала Флоранс, цветочек Флоранс.

Кыш отсюда, овцы!..

– Несущественное, вы правы. Лучше вам звать меня Ёлкой.

Старик (глава мафиозного клана, гангстер, бутлегер) смотрит на меня как на только что обретенное сокровище. И в этом взгляде слишком много личного, давно прожитого, но не пережитого.

– Ёлка. Ему бы понравилось.

– Кому?

– Твоему отцу.

Я не совсем понимаю, о чем говорит мне старик, и искренне надеюсь, что осмысление придет потом.

– Вы знали моего отца?

– Он был моим лучшим другом.

– А мою мать? Вы и ее знали?

– Она была настоящей сукой. Ничего, что я так говорю о ней?

– Ничего.

– Она, конечно, жива…

– Жива, что ей сделается.

– И ты на нее не похожа.

– Не похожа, нет.

Я не похожа на мусика ни в одной черте, какое счастье!

– Когда ты пришла сюда… Я сразу понял, что это ты. Потому что ты – вылитый он.

– Отец?

–Да.

– У меня нет ни одной его фотографии. Хотя я живу в его квартире.

– Я знаю.

– Зато я не знаю вас.

– Я все расскажу тебе… Позже. Я все объясню. И ты объяснишь мне, как попала сюда. И почему. А теперь скажи… Просто скажи. Ты ведь угнала эту тачку?

Шершавый язык Домино касается моего уха, и в самой сердцевине ушной раковины набухает жемчужина, ощутимо пахнущая изюмом: «мау!» – давай, лапуля, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

– Она мне очень понравилась. Очень. Я не смогла устоять. Такое бывает?

– Ты еще больше похожа на отца, чем я думал… Та штука… Та связка, которую ты положила в карман… Когда-то она принадлежала ему. Твоему отцу. Он сам выточил каждый ключ на ней. Он был талантливый…

– Фартовый? – переспрашиваю я. Осмысление приходит даже раньше, чем я думала.

– Фартовый – самое верное слово, Ёлка. Меня, кстати, зовут Борис Иванович. Но можешь звать меня старина Боб.

– Так звал вас отец?

– Да.

– А машина? Что будет с ней?

– Мне кажется, ты заслуживаешь такой ласточки, – улыбается старина Боб.

– Такого красавца, – уточняю я.

***

…Мы отлично ладим со стариной Бобом, но в гости ко мне, на Петроградку, его и калачом не заманишь. Слишком много печальных воспоминаний, говорит он. Он бы и рад приехать, познакомиться с легендарным, нежно-абрикосовым котом, но слишком много печальных воспоминаний. Мне кажется, он просто боится Домино, ведь Домино – личность почти мифологическая. Такая же мифологическая, как и мой отец.

Чего боится старина Боб?

Того же, чего боюсь я в отношении отца.

Что они оба – и кот, и умерший человек – могут хоть в чем-то не соответствовать мифу.

Я люблю байки старины Боба об отце. В них отец предстает лучшим автомобильным вором всего Северо-Запада и примкнувшей к нему Скандинавии. И – возможно – Польши и Чехии. И – возможно – Германии и Бенилюкса. Сказать об отце, что он был просто автомобильным вором, пусть и лучшим, – значит не сказать ничего. Он был зачарованным автомобильным вором – ни одной тачки он не угнал без любви. Без мгновенно вспыхнувшей и почти неконтролируемой страсти. Отец видел объекты вожделения насквозь, до самого последнего болта, – так же, как вижу их я. «Видеть насквозь» – наша семейная черта. Фамильная. «Видеть насквозь» – означает видеть слабые места, которые, по мнению дурачков-хозяев, являются самыми сильными. Одного взгляда на машину отцу было достаточно, чтобы понять, что за сигнализация на ней стоит и как ее вывести из строя.

Достаточно и мне.

Что-то было и в самом отце – это что-то позволяло ему уводить железных коняшек чуть ли не из стойла. Из-под носа дурачков-хозяев. И дурачки догадывались о постигшем их несчастье последними.

Есть это «что-то» и во мне.

Отцу нравились только самые лучшие и почти недоступные тачки. Эпопеи с «Мерседесом» одного генерального консула и «Ягуаром» одного очень крупного чиновника из правительства города особенно впечатляют.

Сколько машин мой отец лишил невинности, прежде чем погиб?

Сотню, не меньше.

Мне до этого результата еще далеко.

О гибели отца, случившейся восемь лет назад, старина Боб рассказывает с неизменным выражением досады на лице. Мол-де в последние годы (особенно после того, как он узнал, что у него – где-то там, вне поля его видимости, – растет дочь) с отцом начали происходить странные вещи. Он был готов бросить свое ремесло, говорит старина Боб, перестал считать его достойным и даже выражался в том духе, что оно аморально.

– А вы? – спрашиваю я. – Что вы ему отвечали?

– Что оно не более аморально, чем любое искусство. Искусство и должно быть вне морали, иначе оно не сможет задеть человека так сильно. Удивить. Поразить в самое сердце. Задеть никогда не звучавшие струны души.

Даже Домино с его нежно-абрикосовой философией не выразился бы сильнее.

Я полностью солидарна со стариной Бобом.

– Он не пытался меня найти? – спрашиваю я. – Поговорить со мной?

– Твоя мать – она не хотела этого. Грозила ему всеми карами – земными и небесными. Но деньги брала исправно. Надеюсь, у тебя было обеспеченное детство.

– У меня было отвратительное детство. Лучше о нем не вспоминать. Жаль, что он не нашел меня, не поговорил со мной.

Он сомневался. Стыдился себя. Стыдился того, чем занимается. – К выражению досады на лице старины Боба примешивается недоумение. – Что он мог рассказать тебе?

– Всё.

Отец погиб, уходя от столкновения с каким-то мелким животным – то ли хорьком, то ли кошкой, то ли мангустом суриката. Вернее, это я думаю о мангусте суриката; не слишком подкованный в зоологии старина Боб выражается проще – «суслик».

Я думаю о мангусте суриката. А о том, кем могла оказаться кошка…

Мысли о том, кем могла оказаться кошка, я гоню прочь.

Скорее всего, это была обыкновенная уличная кошка, кто еще? Лысые коты не приспособлены к рысканью по подворотням.

Отец уходил от столкновения, неудачно вывернул руль и на бешеной скорости врезался в фонарный столб. Смерть была мгновенной. Неудачно вывернул руль – так выражается старина Боб. Я, со своей стороны, предполагаю, что для уставшего любить и такого одинокого отца поворот руля был как раз удачным.

Эти мои догадки никогда не были озвучены.

– У него остался приличный капиталец. Кругленькая сумма, – говорит старина Боб. – Конечно же, она по праву принадлежит тебе.

Кругленькая сумма не слишком волнует меня.

Я и сама в состоянии сколотить кругленькую сумму. Теперь, когда я работаю на старину Боба. Он купил мне права (у Боба все схвачено) – и я со спокойной совестью угоняю тачки, как когда-то делал мой отец. Не все, а только те, в которые влюбляюсь с первого взгляда. Также, как он. Старина Боб считает, что я в каких-то вещах даже превзошла отца, а по дерзости и отчаянности – уж точно. Я пригоняю тачки в тихую заводь «Красных рыбок», и они перекочевывают в руки акулы-молота Виталика и его парней. Виталик и его парни – большие умельцы, способные в неправдоподобно короткие сроки сделать из одной тачки совсем другую. Широко разветвленная организация старины Боба, а также вопросы сбыта тачек мало волнуют меня. Мне вполне хватает самого Боба. За глаза и за уши.

Я почти не вспоминаю о своей прошлой жизни и почти не общаюсь с мусиком, и отец здесь ни причем. Я не злюсь на нее (мусик не была бы мусиком, если бы поступила иначе), но и в кафе с ней больше не сижу. От слабоалкогольных коктейлей пришлось отказаться: я почти все время за рулем.

И я почти не вспоминаю о Jay-Jay, тем более что мой почтовый ящик, и его почтовый ящик, и сайт «Rеальные знакомства в Норвегии» так и затерялись на просторах Сети, канули в небытие. Вспоминает ли обо мне сам Jay-Jay? Возможно, и вспоминает, сидя в своей маленькой норвежской комнатке в окружении словарей. А может, он уже нашел другую девушку и другой язык. Jay-Jay – он такой. Оба варианта развития жизни Jay-Jay совершенно безразличны мне: новая работа лишила меня сентиментальности напрочь.

Она лишила меня и многих других вещей, так свойственных Элине-Августе-Магдалене-Флоранс, скромной корректорше. Останься я ею – я обязательно приняла бы предложение Jay-Jay. И уехала в Норвегию. И погружая себя в разговоры об орфографии и правописании, была бы счастлива с ним. Наверное.

Бр-р… Ну и перспектива. Врагу не пожелаешь.

Что касается красавца Х-пятого – я давно рассталась с ним. Он надоел мне даже быстрее, чем я могла предположить. Ничего не поделаешь – таков удел всех внезапно вспыхивающих иррациональных страстей. Моего нового дружка зовут «Ниссан Армада», но и его скоро придется бросить – ввиду исчерпанности чувств.

Будут другие. Сотня других – одно лишь осознание этого факта наполняет меня ликованием и торжеством.

Единственное, что осталось неизменным, – присутствие в моей жизни Домино.

Он по-прежнему потрясает своими мау-сентенциями, зато магии в его поступках явно поубавилось. Если быть совсем честной – она и вовсе сошла на нет. Иногда мне начинает казаться, что Домино – самый обычный кот.

Но он – не обычный кот.

Когда он в очередной раз захочет изменить мою судьбу – он обязательно себя проявит.

Это – вопрос времени, не больше.

Скорее бы оно наступило, это время. Постоянно меняться, прожить четыре жизни, или шестнадцать жизней, или столько жизней, сколько живут кошки, и при этом оставаться верной скорости, трассе и сомнительному какао в бумажном стаканчике – разве не этого ты всегда хотела, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, лапуля?.. Разве не этого ты всегда хотела, Ёлка?

Именно этого. Всегда.

Воркующий рыцарь

***

…С шести до семи утра Сардик исступленно думал об Эдне Пэрвиенс.

С семи до восьми – об Эмилии Пардо Басан. Еще более исступленно.

Не о том, какие они красотки, и какие у них ножки, и сколько маслин без косточек они смогут удержать в декольте (до подобных эротических высот Сардик поднимался редко). А о том, кто они вообще – чертовы Эдна и Эмилия – и что они делают в сардиковой голове. «Эдна, Эдна, Эдна», – распевал на все лады тощий мозг Сардика, – «Эмилия, Эмилия, Эмилия», вот ведь привязались, суки!.. Пш-шли вон, мерзавки! Эдна-Эдна-Эдна, Эмилия-Эмилия-Эмилия!..

Точно такая же история приключилась с Сардиком вчера, но вчера фигурировала некая Мэри Шелли. А позавчера – некая Холл и Голайтли. И еще – Сильвия Плат и Поль (имя, вопреки ожиданиям, женское, а не мужское. При желании Сардик мог вспомнить еще пару десятков других женских имен, преследовавших его в предутренние часы и расправлявшихся с его снами, как голодный человек с тарелкой рассольника. Он так и звал всех этих неизвестных ему женщин: «пожирательницы снов». Определение ничуть не менее оскорбительное, чем «суки» и «мерзавки», если вдуматься.

Большинство знакомых Сардика (даже настроенных вполне благожелательно) всегда считали, что у него каша в голове.

Это не так.

Голова Сардика – самое гостеприимное место на свете. Больше всего она похожа на гостиницу с нейтральными тремя звездами или на пансион: в этой гостинице (или пансионе) все демократично, туда пускают с домашними животными, шведский стол не слишком разнообразный, но сытный, а обеды и ужины и вовсе выглядят по-домашнему, они выше всяких похвал. В гостинице (или пансионе) можно курить везде, но есть зона для некурящих, она примыкает к небольшому зальчику с тренажерами. Справедливости ради нужно отметить, что очередей к тренажерам не наблюдается. До недавнего времени у гостиницы/пансиона не было никакого названия, теперь же все устаканилось: некая Леонор Асеведо Аэдо (ни за какие деньги не узнать, кто она такая!) притаранила вывеску:

«Concepcion Jeronima. 13».

Звучит терпимо и даже романтически.

Добро пожаловать в голову Сардика, суки и мерзавки! Пожирательницы снов.

Тайная жизнь постоялиц скрыта от Сардика, он понятия не имеет, чем они там занимаются – в его голове. Играют в триктрак или в женскую разновидность покера, прочесывают каталоги со шмотками, обзванивают магазины на предмет ближайших распродаж, разгадывают кроссворды, разводят на подоконниках пармские фиалки, рисуют, разрабатывают план Большого Ограбления Поезда, взламывают компьютерные сети мировых разведок, сплетничают о Сардике.

Нужно быть реалистом: Сардик – вовсе не тот мужчина, о котором можно сплетничать. Даже среднестатистическая женщина не всегда обратит на него внимание. А женщины, которые селятся в пансионе его головы, совсем не среднестатистические. Иначе Сардик никогда бы не знал их имен – то ли вымышленных, то ли настоящих, толи придуманных другими мужчинами. Их имена – почти легенда, связанная с чем-то значительным. Их имена – повод для энциклопедической статьи.

А о самом Сардике – Сардуре Муминове, мало кому известном и не очень удачливом художнике – никто не напишет статьи.

Да бог с ними со статьями, кто бы думал о них, если бы продавались картины? Но картины продаются со скрипом, за последний год удалось избавиться только от двух ничего не значащих пейзажей: «Вид на Исаакий» и «Вид на Поцелуев мост». Ни морального, ни материального удовлетворения акция по продаже жалких картонок не принесла. Пейзажи – последнее, что хотелось бы писать Сардику, он не пейзажист. Он – философ с уклоном в тягучую ориентальность (сказываются-таки узбекские корни, он которых Сардик давно оторвался). Философия в живописи – ходовой товар, за нее платят чуть меньше, чем за концептуальность, но все же платят. Суммы исчисляются цифрами с тремя нулями. А если повезет – то и с пятью.

Конечно, это совсем не Сардиков случай, не питерский. И даже не московский. Разве что – нью-йоркский или лондонский. Или случай немецкого городишки Тюбинген, где один русский еврей-галерист купил у другого русского еврея-художника полотно «В двух шагах от дождя» за астрономические 150 тысяч евро. Тюбингенский миф о двух поладивших друг с другом евреях вызывает учащенное сердцебиение и передается из уст в уста. Сардик подозревает, что каждый из рассказчиков, не удержавшись от искушения, вписывает в графу гонорара кто десять, кто пятнадцать тысяч, а кто – сразу двадцать пять. Но в любом случае истории, подобные тюбингенской, жизненно необходимы. Для тех, кто еще не отчаялся зарабатывать на жизнь чистым искусством.

Последний раз Сардик слышал историю про Тюбинген в интерпретации своего бывшего сожителя Мишеля Ужевича по кличке Уж. «Сожитель» вовсе не означало, что Сардика и Ужа связывали какие-то не совсем пристойные отношения. Просто они вместе снимали мастерскую на Карповке. Мишель так же, как и Сардик, был художником. Только гораздо более перспективным. Когда-то он начинал как идейный абстракционист, чуть позже переквалифицировался в неопримитивиста, затем примкнул к локальному движению «Русские за дадаизм» и, наконец, разродился серией убойных полотен «Рашка и Чушка». Как следовало из названий, речь в полотнах шла о сравнительных характеристиках России и Финляндии, где немытая Рашка представала филиалом ада, а бывшая чухонская провинция Рашки – садом земных наслаждений. Приписанным к Санкт-Петербургу финнам картины так понравились, что они скупили всю серию на корню, простив Ужу неполиткорректную «Чушку», и даже пригласили его поработать в Хельсинки. После триумфального Хельсинки была менее триумфальная Германия. Конъюнктурный блок офортов «Мой милый вермахт» был освистан в местной печати, предан анафеме в печати центральной, и струхнувший Уж немедленно переключился на портреты бургомистров городков и городишек земли Рейнланд-Пфальц.

Он приехал в Питер внезапно, после пяти лет отсутствия, позвонил Сардику и пригласил его посидеть в пивном ресторанчике «Карл и Фридрих».

– Может, зайдешь в мастерскую? – спросил Сардик. – Все-таки три года там прожил…

– Не-а. – В голосе Ужа проявился едва заметный акцент. – Я эту клоаку видеть не могу. Давай на нейтральной территории…

Они встретились через два с четвертью часа.

На первый взгляд Уж совсем не изменился, разве что приобрел забугорный лоск и немецкий пивной животик. Акцент, с которым он разговаривал, тоже был немецким.

– Как жизнь? – поинтересовался Сардик после первых дружеских объятий.

– Терпимо. А у тебя?

– Тоже ничего. – Это было откровенное вранье, но Сардик, по старинной русской традиции, решил не выносить сор из избы.

– Выставляешься?

– Бывает.

– Продаешься?

– Случается.

– Дорого платят?

– Местами.

– Я слыхал, что в Тюбингене одного нашего купили за 230 тысяч ойро.

Уж так и сказал – «ойро» вместо «евро»; должно быть, именно так выглядит название денежной единицы в земле Рейнланд-Пфальц. Тюбингенский миф дошел идо Ужа. И даже подорожал на восемьдесят тысяч. А в следующий раз будет миллион. Что ж, большому кораблю – большое плавание.

– А я слыхал, что за сто пятьдесят. – Сардик произнес это вовсе не из-за того, чтобы восстановить историческую справедливость, а из-за того, чтобы показать Ужу: мы в туманном Питере тоже держим руку на пульсе.

Сто пятьдесят тоже неплохо. Den Kopf verlieren![10] Это была не твоя работа? – мелко сыронизировал Уж.

– Вряд ли, – парировал Сардик. – Может, твоя?

Уж ответил не сразу. Крупными глотками он осушил поллитровый бокал с пивом, демонстративно отрыгнул и уставился на Сардика немигающим взглядом.

– Куда мне, старичок. Я давно отошел от дел.

Больше не пишешь? – Поверить в то, что «Уж не пишет», было невозможно, и Сардик недоверчиво усмехнулся.

Живописью это не назовешь. Так, лабуда. Портреты официальных лиц. Их жен, детей и собак. Собаки получаются лучше всего. Немцы – тупые животные. Zugtiere[11]. – Акцент Ужа стал еще более ощутимым. – Я там женился, между прочим.

– На тупом животном?

Генау[12]. На корове. Симментальской.

Уж полез во внутренний карман пиджака и вынул тонкую пачку фотографий: женщины лет тридцати, типичной немки с круглым лицом и круглыми глазами («моя корова»), пухлого диатезного младенца («мой киндер»), двухэтажного, облицованного камнем дома с клумбой на переднем плане («мой хауз»), новенького «Мерседеса» цвета «мокрый асфальт» («мой ваген»). Было еще несколько снимков – Уж без коровы и киндера, но в компании жизнерадостных и почему-то потных бюргеров. На всех этих снимках Уж занимал одно и то же место – крайнее слева или крайнее справа.

Времена меняются, меланхолично думал Сардик, вполуха слушая, как Уж поносит пригревшую его Германию, вот ты уже и не центровой.

– Хреново там, да? – из вежливости спросил он.

– Душно. Как есть воздуху не хватает. И скука смертная. Тоска.

– Что же ты там сидишь? Возвращайся.

– В Рашку? Э-э, нет. В Рашку – ни за что. Лучше там, с коровой.

– Тебе виднее…

– Слушай, старичок… А Галка-Соловей как там?

Жива? Не спилась еще? А то я ей звоню, а меня все время посылают. Неизвестные мне люди.

Лет шесть назад Галка-Соловей была их с Ужом натурщицей. Сардик даже попытался влюбиться в нее, как обычно – без всякой надежды на взаимность. Дохлый номер – дружеские поцелуи при встрече и прощании, дружеское похлопывание по щеке: ничего другого Сардику не обламывалось. Уж – тот срывал весь банк, включая бесплатные ночи и совершенно бесплатную любовь. Все женщины, очутившись в компании Сардика и Ужа, как правило, выбирали Ужа. А в компании Сардика и кого-то другого – выбирали кого-то другого. Конечно, у Сардика были женщины, но все истории с ними оказывались случайными и необязательными, они не имели сколько-нибудь серьезного продолжения и напоминали перекус в кафе быстрого питания (в лучшем случае). А в худшем – у Сардика создавалось впечатление, что он перебивается крохами с чужого стола. И это при том, что он не был уродом. Скорее – красавцем с тонким восточным лицом и пышными иссиня-черными волосами, которые вот уже добрый десяток лет собирались в хвост. С Сардика было впору иконы писать, не то что с битого оспой Ужа. К тому же голова его так и светилась проплешинами – а вот поди ж ты, женщины были от него без ума, женщины у него не переводились. «Все дело в харизме, старичок, – говаривал Уж, смазывая йодом царапины, остававшиеся после выяснения отношений с очередной влюбленной кошкой. – Бабы клюют на харизму и больше ни на что. У меня ее хоть жопой ешь, а у тебя – не сложилось».

Не сложилось, точно. Генау. Как и со всем остальным.

– …Ну ты вспомнил, друг! Галка-Соловей уже три года, как в Штатах. Нашла себе какого-то фермера, родила двойню и живет счастливо.

– Вот сука! – искренне возмутился Уж. – Продала родину за арахисовое масло! А Машка-Каланча?..

– Машка в Швеции.

– Тоже замуж вышла?

– Вроде того.

– А Верка-Герпес? – Уж понизил голос до трагического шепота. – И она сбежала? Как крыса с тонущего корабля…

– Сбежала, – подтвердил Сардик. – В Австрию. К тамошнему графу, вроде как потомку Габсбургов. Ее фамилию нынешнюю и после бутылки водки не выговоришь.

– Все бабы – предательницы! – Уж хлопнул кулаком по столу с такой силой, что из нетронутого Сардиком бокала пролилось пиво. – Ну а про Аньку-Амаретто я и спрашивать не буду. Эта, поди, вообще на луну улетела?

Анька-Амаретто была самой ослепительной из их общих натурщиц. Несмотря на хохлацкую фамилию Кириченко, она обладала жгучей итальянской внешностью и таким же темпераментом. Однажды она пырнула Мишеля ножом – за то, что он изменил ей с Веркой. Врача не вызывали, вот только Сардику пришлось просидеть рядом с постелью Ужа полночи, меняя бинты с перекисью. И угорая от чувства острой зависти – ни одна из женщин не пырнет его, Сардика, ножом в порыве любви.

И это – самая большая несправедливость на свете.

– …Анька здесь, – нехотя ответил Сардик. – Я ее видел месяц назад.

– Все такая же красивая? Или растащило в разные стороны? – По глазам приятеля Сардик понял, что именно хочет услышать Уж: что Анька обрюзгла и постарела и нажила десяток лишних килограммов. Тогда его собственная love story с коровой симментальской породы не будет выглядеть такой безнадежной.

Сейчас! Сейчас ты получишь кеглей в табло, бундесовый Уж!..

– С Анькой все в порядке. Она даже лучше стала.

И фигура обалденная. Мечта, а не фигура. Заснуть и не проснуться!

– Я всегда говорил, что ей нужно сниматься в порно. – Уж едва слышно заскрежетал зубами. – Телефончик не дашь? А то я в этой чертовой Германии… Эх… И погутарить там не с кем. А так хочется любви… так хочется тепла.

Телефон Аньки Сардик знал наизусть. Он всегда с лету запоминал все телефоны всех знакомых ему женщин. И всегда знал, что по ним ему – именно ему! – никто не ответит. А в лучшем случае он услышит сигнал «занято».

– Так дашь телефончик? – наседал Уж.

– Почему не дать? Дам, конечно.

Сардик пододвинул к себе фотографию с многофигурной композицией «Уж и бюргеры» и черкнул наискосок семь цифр. То же самое сделал и Уж – на другом снимке, с круглоглазой представительницей Zugtiere.

– А это что за номер? – спросил Сардик.

– Э-э… Услуга за услугу! Ты мне – Аньку, а я тебе – одного типа. Немец из Гамбурга. Последние полгода зависает здесь, ну и… Интересуется современными русскими художниками. Кое-что покупает. Платит прилично. Если понравишься – скупит все. Тебя ведь продажи интересуют?

– Кого же они не интересуют?..

– Вот и звякни ему. Вдруг выгорит.

– Звякну, – откликнулся Сардик, без всякого, впрочем, энтузиазма. – Как звать типа?

– Альбрехт, как Дюрера, ха-ха! Он и по-русски волочет, так что особенно напрягаться не придется… Ты сейчас один в мастерской?

– Нет. Пустил одного парня.

– Тоже художника?

– Он не художник. Работает в журнале…

Парень, работающий в журнале, – очередное Сардиково вранье. Ну, не совсем вранье – так, полуправда. Парень существовал, как существовал журнал, они даже были связаны; а сама правда заключалась в том, что Гаро (так звали парня) работал в офисе журнала уборщиком. Три месяца назад Гаро привел Женька, предыдущий компаньон Сардика, фотограф.

Женька жил в Сардиковой мастерской последние пару лет, потихоньку отвоевывая у хозяина жизненное пространство: метр за метром. Он появился с небольшой спортивной сумкой, в которой лежали несколько фотоаппаратов, несколько фильтров и сменные объективы. Затем пришел черед гигантских, обклеенных фольгой отражателей; затем косяком пошли прожектора и софиты. А в довершение всего неотразимый Женька попросил Сардика переехать из большой комнаты в тридцать пять метров в семнадцатиметровую: ему-де необходимо оборудовать фотостудию, а это требует размаха. Сардик перебрался в семнадцатиметровку на следующий же день, а еще через день таким же косяком, как софиты и прожектора, пошли девицы.

Модели.

Нимфетки, конфетки, кошечки, цыпочки и вамп.

Что тут поделаешь, Женька был модным фотографом. И чем-то напоминал Сардику Ужа – только без оспин и без проплешин.

Стелясь перед Женькой, посетительницы в упор не замечали Сардика и его картины. В лучшем случае они спрашивали: «А вы художник, да?», или «А это у вас не лягушка нарисована? Нет?.. Ой, а я думала, что лягушка», или «А почему у вас трава красная? Вы дальтоник?», или «Эта тканюшка ведь атлас? А вы не подарите мне масенький кусочек?»

Художник, терпеливо объяснял Сардик.

Это не лягушка, это Биби-Ханым, знаменитый архитектурный памятник, терпеливо объяснял Сардик.

Трава красная, потому что картина называется «Сямисэн с оборванными струнами в красной траве», терпеливо объяснял Сардик.

И еще более терпеливо (хотя и безуспешно) – что такое сямисэн.

Впрочем, ни одной из цыпочек он не отказал в «тканюшке», будь она атласной, шелковой или батистовой, отчего многолетний выстраданный запас драпировок резко сошел на нет.

По идее, Женьку давно пора было отлучить от мастерской – тем более, что последний год он вообще не выложил ни копейки и Сардик всю арендную плату тянул в одиночку. Это было накладно, учитывая счета за свет от прожекторов и софитов.

Но Сардик не роптал – ему нравился Женька. Так же, как когда-то нравился Уж, а позднее – тенор-саксофон Мчедлидзе, а позднее – соло-гитарист Иван Бабкин, а позднее – байкер Леопольдыч: все те, кто снимал у Сардика угол за последние несколько лет.

Ему нравились они сами, и их женщины, и то впечатление, которое они производят на женщин, и их привычка идти по жизни легко, поигрывая бицепсами харизмы. А однажды возникшее чувство острой зависти к самым неожиданным проявлениям чужой любви больше ничем себя не выдавало.

И вот три месяца назад Женька сообщил Сардику, что уезжает в Европу. На полгода как минимум – а если повезет, то и навсегда. Должно быть, Сардик сильно изменился в лице или отреагировал на известие чересчур эмоционально, – потому Женька и сказал:

– Не смуряй, Сардор-ака! Подгоню тебе нового жильца.

Женька называл его именно так – «Сардор-ака». Или даже мягче – «Сардор-акя». Ему казалось, что это уважительное восточное обращение льстит Сардику, заставляет вспомнить о солнечной и хлопковой, давно отколовшейся от метрополии родине. Напрасный труд: этнический узбек Сардик ни разу в жизни не выезжал за пределы России. Он родился в безводной Калмыкии, там же похоронил родителей, и уже потом, продав двухкомнатную квартиру в Элисте, купил комнату в Пскове. А от Пскова до Питера рукой подать. В Питере Сардик нашел то, что всегда искал, – Большую Воду. Вода (реки, каналы, и Залив, и находившееся за Заливом море) – она никуда не уйдет от Питера, никуда не денется. Здесь ее место. А следовательно, и его – Сардика – место.

Сардик рассказывал Женьке историю про Элисту, Псков, Питер и Большую Воду тысячу раз. Но Женька помнил только то, что Сардик – узбек. А Сардик не узбек, и даже не россиянин, и даже не космополит. Он – питерский человек.

– …Новый жилец? – спросил Сардик для проформы. – А кто он такой?

Парень с секретом, – туманно намекнул Женька. – Секрет закрывается на ключ, а ключ потерян. Че, заинтриговал? Сардик задумчиво потер подбородок, после чего Женька хлопнул его по плечу и рассмеялся:

– Да ладно, не напрягайся! Нормальный кент, и места много не займет, не то что я! И он того…

– Чего?

– Ну, как и ты… Ака. Или джан. Или задэ. Или батор… Или как там еще бывает? Ата, – машинально подсказал Сардик.

– Во, точно! Словом, восточный мужик. Безвредный; мухи не обидит. И присматривай за ним, подружись, если получится, – у него здесь никого нету…

***

…«Восточный мужик» Гаро появился сразу после отъезда Женьки. Сардик даже не успел перенести все холсты, краски и подрамники на законные тридцать пять метров, когда раздался звонок в дверь. Такой долгий, что казалось: человек, нажал на кнопку и забыл снять палец, глубоко задумавшись о чем-то своем. Или отвлекшись на какое-то экстраординарное событие в подъезде.

Никаких экстраординарных событий в подъезде со времен заселения сюда Сардика не случалось.

Открыв, он обнаружил за дверью молодого парня лет двадцати трех-двадцати пяти (самому Сардику не так давно исполнилось 28). Смуглого, жестковолосого, с ленивыми и какими-то сонными глазами. Сардик потом часто думал, что первое впечатление о Гаро было самым верным: он спал наяву. Вот и тогда он невидящим взглядом смотрел на звонок, который звонил сам собой.

Кнопка запала, решил Сардик. Но кнопка не запала, и не была утоплена, и выглядела такой же, как всегда, а звонок все звонил и звонил.

– Ты Сардор, – сказал Гаро, не обращая внимания на непрекращающийся резкий звук.

– Ты что сделал с кнопкой?

– Ничего. Нажал один раз и больше не трогал. Я Гаро.

– Да понял я, понял. Проходи.

Звонок удалось усмирить, только прибегнув к хирургическому вмешательству: поднявшись на стремянку, Сардик вырвал провода. И – сверху – продолжил осмотр нового жильца. Гаро был невысоким, ладно скроенным и бедно одетым: пуховик, вязаная шапка-«пидорка», голубая рубашка из хлопка, фланелевые штаны и вьетнамские матерчатые тапочки, надетые на две пары толстых носков из козьего пуха. Тапочки стоили рублей пятьдесят, не больше. В руках Гаро держал обшарпанный фибровый чемоданчик, и видно было, что он совсем не тяжел.

Обольщаться насчет вещей не стоило – все они начинали с малого: и Женька, и Мчедлидзе, и Иван Бабкин, и байкер Леопольдыч.

– Не мерзнешь в тапочках? Зимы здесь будь здоров. Может, имеет смысл валенки купить?

– Про зимы здесь все знаю, но не мерзну почему-то. Так что валенки покупать смысла нет.

Исчерпывающий ответ, ничего не скажешь.

– Поможешь перенести картины? – спросил Сардик.

– Ага, – ответил Гаро, но так и остался стоять на месте.

И сдвинулся с него только тогда, когда Сардик сделал последнюю ходку: с композицией, в центре которой был архитектурный памятник Биби-Ханым. Именно его большинство несведущих людей принимало за лягушку. А большинство сведущих – за дух Марка Шагала.

– Вот Биби-Ханым. – Гаро ткнул коричневым пальцем в картину.

– Точно! – Сардик был поражен. – Как ты догадался?

– Зачем догадался? Ясно же, что это Биби-Ханым.

Гаро прошел в мастерскую следом за Сардиком и снова остановился возле двери, сонным взглядом осматривая помещение. И картины заодно.

– Сямисэн, – изрек он. – Только почему-то струны оборвались.

Сардик так и сел в старое продавленное кресло, которое помнило и Галку-Соловья с Анькой-Амаретто, и любовниц байкера с соло-гитаристом, и Женькиных вечно щебечущих моделек.

– Знаешь, что такое сямисэн?

Вопрос был вполне закономерным, потому что на лице Гаро не прочитывалось и неполной средней школы. А прочитывались уборка хлопка, уход за овцами и лошадьми, утренняя дойка верблюдиц и вечерняя молитва – лицом на восток.

– Конечно. Я даже играл на сямисэне. Хорошо получалось.

Сардик почувствовал легкое щекотание в носу: так было всегда, когда кто-то в его обществе начинал беззастенчиво и без всяких к тому предпосылок врать. Погоди-ка, друг, сейчас я выведу тебя на чистую воду!..

– И кто же тебя научил играть на сямисэне?

– Один японец, очень добрый человек.

– И где ты встретил этого японца? У себя в ауле? Или… что там у вас?

– Зачем так говоришь? – Гаро нисколько не обиделся. – Зачем в ауле? Японцы называются японцами, потому что живут в Японии. Это все знают.

– А ты, значит, был в Японии?

– Конечно. В городе Китакюсю, префектура Фукуока.

Сардик приуныл: простейшее по имени Гаро ни в жизнь бы не додумалось до изысканного «Фукуока» и уж тем более – до забористого «Китакюсю». А если бы додумалось – то не запомнило. Отсюда вывод – и Фукуока, и Китакюсю, и добрый японец с сямисэном существуют. И Гаро с ними знаком. Но сдаваться без боя Сардику не хотелось, потому он и спросил:

– И что же ты делал в Японии?

– То же, что и везде. Убирал офисы. Здесь я тоже убираю офис.

Видимо, в Японии большой дефицит уборщиков, если требуются кадры со стороны.

– А как ты туда попал?

– Так же, как во все другие места.

– И много было этих мест?

Гаро зажмурил глаза, вытянул вперед руки и стал перечислять «места», по очереди загибая пальцы:

– Город Шарлеруа в Бельгии. Город Каштелу-Бранку в Португалии. Город Джендуба в Тунисе. Город Парамарибо в Суринаме. Город Люцерн в Швейцарии. Там было красиво. Про Китакюсю ты уже знаешь, а сямисэн ты нарисовал немножко не так, как нужно: сверху должен быть один колок для закрепления струны, а снизу два. У тебя все наоборот.

– Учту, – только и смог выговорить уязвленный Сардик. – В следующий раз, когда мне нужно будет запечатлеть какой-нибудь музыкальный инструмент, я обязательно проконсультируюсь с тобой…

…Гаро и вправду оказался «парнем с секретом», хотя Сардик и подозревал, что секрет этот выеденного яйца не стоит. Тем сильнее Сардик мучался, силясь разгадать его. Гаро был прост, чтобы не сказать – примитивен, а если и рассказывал о своей прошлой жизни – обо всех этих шарлеруа, парамарибо и каштелу-бранку, то как-то очень своеобразно, с точки зрения уборщика офиса. Клерки в Парамарибо и Джендубе – ужасные грязнули, не то что клерки в Люцерне и Китакюсю: можно сказать, что там ты получаешь зарплату просто так, не особо затрудняя себя работой, – так везде чисто. Кроме того, города, в которых когда-то работал Гаро, выглядели как-то чересчур изолированно от всего остального мира. Все подходы к ним, воздушные и наземные пути, смотрелись одним белым пятном. Однажды Сардик не выдержал и сделал то, чего не делал никогда. То, что считал низким и недостойным порядочного человека: он проник в комнату Гаро в отсутствие хозяина и открыл его фибровый чемоданчик. Ничего достойного там не обнаружилось, какое разочарование! Только сменная рубашка, еще одни брюки (на этот раз – из черного крепа) и еще одна пара Вьетнамских тапочек. И шесть одинаковых деревянных коробочек с домино.

Зачем Гаро такое количество доминошных костей? Неизвестно. Тем более – Гаро никогда не предлагал Сардику забить козла на досуге. Странный, странный тип, этот Гаро!..

Абстрагировавшись от коробочек с костями, Сардик приподнял и перетряс рубаху и брюки, а также заглянул во все немногочисленные карманы чемоданчика в надежде найти документы и хоть какое-то вещественное подтверждение Люцерна и К°. Хоть какую-то память о них.

Хренушки!

Ни паспорта, ни справки о регистрации. Ни писем, ни открыток, ни телеграмм, ни корешков от денежных переводов куда-либо – только небольшая сумма в рублях, вложенная в помятую двухстраничную брошюрку «Пользуйтесь услугами American Express», такие грошовые аляповатые завлекаловки часто раздают в переходах метро. Был еще кулек со слипшимися леденцами, несколько пластинок жвачки, видавший виды каталог выставки какого-то французского фотохудожника и недорогие бусы из сердолика: Сардик даже не рискнул представить себе женщину, чье счастье они могут составить. И все. В чемодане не нашлось ни одной фотографии, повествующей о жизни уборщика или жизни его близких (в том числе той, кому предназначались бусы) – только поляроидный снимок самого Гаро, наклеенный на внутреннюю поверхность крышки. На снимке Гаро представал в компании с большеухим голым котом (на взгляд Сардика – абсолютным страшилищем, а ведь находятся любители этой чудовищной породы!). Гаро, судя по всему, был как раз любителем: он улыбался сидящему у него на плече коту. И кот вроде как улыбался Гаро – идиллия, да и только!.. Электронная дата в правом углу снимка отсылала Сардика на десятилетие назад, в то самое время, когда он впервые появился в Пскове, чтобы потом перебраться в Питер. Кот с поляроида, должно быть, давно почил в бозе, а вот Гаро… Он выглядел таким же, каким выглядел и сейчас, – двадцатипятилетним!..

Странный, странный тип этот Гаро!

Поляроидный снимок занимал центральное место на внутренней крышке чемодана, но вовсе не скучал в одиночестве. Со всех сторон он был обклеен лейблами, а лучше сказать – логотипами, срезанными с бумажных упаковок какого-то продукта. «МОЛОКО» – вычислил Сардик после непродолжительного двухминутного раздумья, уцепившись за французский вариант «LAIT» (в школе он когда-то изучал французский). «Lait», несомненно, относилось к Шарлеруа во франкоговорящей части Бельгии; были еще иероглифические и арабские надписи, и надписи латиницей – иногда с изображением пятнистой коровы, кувшина, стакана или свободно льющейся молочной струи. Иногда изображения не было вовсе, но всегда указывалась жирность.

Гаро любит молоко.

Или это его страшила-кот любил молоко? И где он сейчас? Ах, да! – почил в бозе. А картонки остались.

Странный, странный тип этот Гаро!..

Уже после несанкционированного постыдного обыска Сардика так и подмывало порасспросить Гаро о молочном вернисаже на крышке чемодана. И о доминошных костях. И о коте заодно – особенно о коте. Но расспрашивать означало бы выдать себя, поэтому Сардик и держал рот на замке. Даст бог, когда-нибудь все разъяснится ко всеобщему удовлетворению.

Со временем многое и вправду разъяснилось.

Гаро жил довольно скромно, питаясь в основном хлебом и молоком (!), исправно вносил плату за аренду, женщин не водил (котов, впрочем, тоже). Почти все свободное время он отсиживался в своей комнате, выстраивая длинные ленты из костяшек домино: чтобы потом опрокинуть одну, а уже эта одна опрокинет все последующие. Первое время Сардик вздрагивал от грохота костей, а потом привык. Как привык к тому, что звонок в мастерской больше не работает. И периодически вышибает пробки, и то и дело возникают перебои с освещением. И с текущим холодильником – тоже. Хорошо еще, что у меня нет телевизора, думал Сардик, иначе телевизор обязательно бы взорвался.

Альтернативой упражнениям с доминошными костями служил сон. Гаро спал много дольше, чем положено молодому человеку двадцати пяти лет. И даже тридцатипятилетнему мужчине, если исходить из поляроида. Однажды вечером Гаро заснул прямо на кухне, перед стаканом молока. И Сардиком, который рассказывал ему о новой картине, к которой приступил три недели назад. Картина называлась довольно пафосно – «Воркующий рыцарь» и призвана была явить миру нового Сардика. Сардора Муминова – философа-дуалиста, яростного новатора (не чурающегося, впрочем, всех культурных достижений, выработанных человечеством); святого, борющегося с искушением страсти; нежного любовника, чья жизнь подчинена служению Прекрасной Даме. Таким хотел видеть себя Сардик. Таким он, по большому счету, и был.

Вот только ни одна из женщин до сих пор не заметила этого. Не захотела принять его дар.

А еще негодяй Гаро – взял и откинулся, обормот!..

Сардику немедленно захотелось растрясти уборщика, вернуть спящего к действительности, но он не сделал этого. Все дело было в лице уснувшего Гаро: раз зацепившись за него, Сардик так и не смог больше отвести глаз, все глубже и глубже погружаясь в тайную жизнь этого лица.

Совсем другой Гаро предстал перед Сардиком.

Не простейшее, не примитив, не пастух, коротающий время с овцами, не уборщик в офисе и даже не исполнитель мелодий на трехструнном сямисэне.

Совсем нет.

Такое лицо могло принадлежать только философу. И не доморощенному, как Сардик, а самому настоящему, и совсем не важно было – дуалист он или, напротив, монист. Или еще кто-то. Важно было, что люди с подобными лицами создают целые направления. Целые школы, которые меняют представление человека об окружающем мире.

Но не прошло и минуты, как лицо Гаро снова изменилось, и он стал похож на поэта, а потом (благодаря отвердевшим скулам, и выпятившемуся подбородку, и неожиданно возникшей складке между бровями) – на полководца. А потом Гаро стал китайцем, а потом – метисом, а потом у него вдруг стала пробиваться борода: она росла и росла и, сложившись в затейливый ассирийский узор, вдруг исчезла. А потом на лице Гаро возник шрам, какие получают в уличных драках, но вскоре исчез и он – и Гаро опять стал интеллектуалом. В голове Сардика зашумело, она наполнилась самыми разнообразными (в основном – незнакомыми) звуками. Это были обрывки музыки, и обрывки каких-то разговоров на непонятных языках, и треньканье каких-то музыкальных инструментов, трамвайных звонков и автомобильных клаксонов; шорох листвы, плеск волн, пение птиц, невнятное бормотание улицы, а потом (заслушавшись, Сардик так и не узнал, сколько же времени прошло) Гаро открыл глаза. И снова стал Гаро-простейшим и – как ни в чем не бывало – сказал:

– Эта твоя картина – не просто картина.

– Что? – Сардик никак не мог прийти в себя после нахлынувших на него видений, но спросить о них Гаро не решился. – О чем ты говоришь?

– О картине. Хорошо, что ты ее рисуешь.

– Что, получу за нее сумасшедшие деньги? – после долгой паузы произнес Сардик.

– Почему деньги? Необязательно деньги. Деньги – тьфу! Сегодня нет, а завтра будут. Сегодня есть, а завтра испарились…

– Так я продам картину?

– Если будешь думать о том, чтобы продать, – никогда не продашь.

– Странный ты все-таки человек, Гаро.

Гаро отпил молоко из стакана и, прищурившись, посмотрел на Сардика:

– Зачем странный? Самый обыкновенный.

– Живешь здесь больше месяца, а толком о себе не рассказал. И никто к тебе не ходит…

– Кому же ходить? Я здесь никого не знаю.

– А сколько ты уже в Питере?

Гаро поднял глаза к потолку, а потом по очереди загнул большой, указательный и средний пальцы:

– Раз, два, три… Три полных года. И уже прошла половина четвертого.

– Вот видишь, три года. А друзей не нажил. У тебя хоть девушка есть?

– Девушка? – Гаро мечтательно улыбнулся и сразу стал похожим на себя самого – с поляроидного снимка с котом. – У меня была девушка. Очень красивая, очень добрая. Из города Китакюсю, префектура Фукуока. Я о ней каждый день думаю. Скучаю.

– Что же ты уехал из Китакюсю? Раз так ее любил…

Воспоминание о девушке (как и любое воспоминание о любой девушке) неожиданно развязало Гаро язык. Он отодвинул молоко, ухватился за край стола и прошептал едва слышно:

– Разве я говорил, что уехал оттуда? Я никуда не уезжал…

– А как же… Как же ты оказался здесь? – Сардик недоверчиво пожал плечами.

Как обычно. Как всегда оказываюсь. Вечером заснул в одном городе. А проснулся в другом. Понимаешь?

Не будь ассирийской бороды и шрама на лице спящего, не будь звуковых эффектов в Сардиковой голове – он рассмеялся бы. Он ржал бы, не переставая, час или два. Но все это было! – и Сардик поверил. Более того, сказанное Гаро неожиданным образом многое прояснило: и отсутствие документов, и отсутствие вещей. И – главное – отсутствие путей (воздушных и наземных) ко всем городам, в которых жил Гаро, и их особую замкнутость, и их стерильность. Бедолага Гаро – он сидел в них, как в клетке, дожидаясь очередного сна! Единственным светлым пятном был, безусловно, Китакюсю – с прекрасной и очень доброй японкой в эпицентре. Но и оттуда неумолимая судьба (неумолимый сон) выдернули Гаро, как тут не расстроиться!..

– Печальная история, – только и смог выговорить Сардик.

– Не печальная, – поправил Гаро. – Просто история. Но я уже привык. Я надеюсь однажды проснуться в Китакюсю. Я думаю, это обязательно случится. И я снова ее увижу – мою девушку. Я даже подарок для нее купил. Ей понравится.

Сердоликовые бусы из чемодана! Вот кому они предназначались!..

– Значит, ты веришь, что вернешься?

– Я знаю, что вернусь. – Гаро улыбнулся Сардику обезоруживающей улыбкой пациента психушки.

А Сардик на некоторое время задумался: если бы Гаро не был простейшим, если бы он и наяву оставался таким же интеллектуалом, как во сне, – он обязательно бы вывел закономерность в подборе городов. И навел бы порядок с периодичностью возникновения таких вот телепортационных сновидений. И еще Сардик подумал вот о чем: лучшее всегда достается примитивам, без всяких усилий с их стороны. Вот если бы этот дар принадлежал ему, Сардику! Уж он-то распорядился бы им по уму и по достоинству. Сколько новых мест он сумел бы запечатлеть, сколько новых людей! И он не сидел бы сиднем при полотере и офисных корзинах для мусора, нет. Он бы, он бы…

– Наверное это скоро произойдет, – прервал мечтания Сардика Гаро. – Я здесь уже очень долго. Дольше, чем в Люцерне, Шарлеруа и Парамарибо, если сложить их вместе.

– А если не произойдет? – вдруг спросил Сардик. – Если ты останешься здесь навсегда?

Гаро смертельно побледнел и сглотнул слюну:

– Зачем говоришь такое? Не было случая, чтобы я остался.

– Но ведь прошло уже три года, даже больше… а ты до сих пор здесь…

– Я все равно не останусь!

– Ладно-ладно, не кипятись. Я пошутил… А почему бы тебе просто не улететь в Японию, если уж ты так скучаешь по своей девушке? Взять билет и р-р-р-р… – Сардик довольно ловко сымитировал звук самолетных двигателей и раскинул руки, изображая крылья.

– Нет. У меня нет таких документов, чтобы взять билет. – Гаро вздохнул. – Я ведь нелегал. И потом… Даже если бы у меня были такие документы, и я взял бы билет, и р-р-р-р… Вдруг тот Китакюсю, куда я прилечу, окажется совсем не тем Китакюсю, где я жил? И там не будет моей девушки, а будет какая-то другая. Которая меня и не вспомнит. Что тогда?

От столь долгой и сложной тирады Гаро мгновенно вспотел. Взмок и Сардик – но, скорее, от тщетности осмыслить философскую подоплеку сказанного.

– Д-а-а… Может быть, ты и прав, друг Гаро. Может быть, имеет смысл подождать, чтобы наверняка… Подарок девушке, – тут Сардик весело подмигнул Гаро, – он не скоропортящийся?

– Зачем скоропортящийся? – обиделся Гаро. – Это ведь не молоко. Это бусы.

– Ну и хорошо, что бусы… Лучше, чем бусы, подарка не придумаешь.

– Правда?

– Уж поверь. А вообще как давно… ты путешествуешь?

Расслабившийся было Гаро неожиданно напрягся:

– Много лет. И много городов. И одна девушка, – дипломатично заметил он.

– Это понятно. А как все началось?

«Как все началось» и было главным секретом Гаро. Тщательно охраняемым. Во всяком случае, Гаро ничего не сказал Сардику – он так и заявил, открытым текстом:

– Не надо спрашивать меня об этом.

– Почему? Ты ведь мне многое уже рассказал.

– Нуда… Никому никогда не рассказывал, а тебе рассказал. Но про это – не буду.

– Не понимаю…

– Что будет, когда я расскажу тебе все?

– Ничего. Просто твою историю узнает еще один человек. Я ведь очень люблю всякие истории.

Было видно, что Гаро борется с искушением: морщит лоб, раздувает щеки, складывает в трубочку губы. Наконец здравый смысл (если в случае Гаро можно вообще было говорить о здравом смысле) победил.

– Нет. Если я тебе расскажу про начало, то может измениться конец. Вдруг сны перестанут действовать?..

Сардик только хмыкнул: при всем примитивизме Гаро нельзя было отказать в логике. Совершенно особенной, психопатической логике. Вот оно! – осенило Сардика, вот кто такой Гаро на самом деле – самый настоящий психопат. Душевнобольной. Шизофреник. И этот шизофреник каким-то образом втянул в орбиту своего недуга Сардика – абсолютно здорового человека. А душевные болезни заразны – это Сардик знал по прошлому опыту: ведь мор в рядах многочисленных подружек и натурщиц Ужа происходил прямо у него на глазах. Вирус ревности, вирус неконтролируемой ярости и общего психического нездоровья передавался от одной к другой. Лучшим выходом было бы отказать Гаро от угла, но куда тот денется в Питере без документов, без друзей и знакомых?.. Нет, такого вероломного поступка Сардик не совершит, он просто сократит контакты с Гаро до минимума. «Привет-привет, пока-пока», и ладно.

Они и вправду больше не откровенничали.

Но именно с того вечера в голове Сардика стали звучать женские имена.

…Эдна Пэрвиенс и Эмилия Пардо Басан оказались последней каплей.

И после восьми утра Сардик не выдержал, отправился в комнату Гаро – выяснять отношения. Была суббота, выходной, – следовательно, он обязательно застанет Гаро (в обычные дни тот уходил на работу в половине восьмого).

И скорее всего – застанет спящим.

Так оно и вышло.

Гаро дрых, свернувшись калачиком на узкой кушетке, спиной к двери. Дрых при полном параде – в рубашке и неизменных фланелевых брюках, не было только тапочек – они стояли внизу, аккуратно (пятка к пятке) составленные. Сардик скалой навис над телом Гаро и только теперь увидел, что уборщик прижимает к животу свой дурацкий фибровый чемодан.

Тоже мне, сокровище, плюнуть не на что, подумал Сардик, боишься, небось, что оно… хе-хе… не телепортируется вместе с тобой, когда случится чудо? А чудом и не пахнет, дурила! И что ж ты тапочки не напялил? Улетать, хе-хе, – так всем скопом.

Посмеявшись про себя, Сардик вспомнил, что в чемодане лежит еще одна пара тапочек, – предусмотрительный гаденыш этот Гаро, в основательности ему не откажешь! Главное, не смотреть ему в лицо, один раз Сардик уже клюнул на эту удочку и попадаться второй – не намерен.

Пока он решал, как бы половчее вырвать Гаро из объятий сна, над кушеткой возникла дымка, едва заметное свечение. Спустя мгновение дымка уплотнилась, стала белой – как будто на кушетку откуда-то сверху (с потолка, с небес) опрокинулась струя молока: почти такая же, какие Сардик видел на вырезанных картонках из чемодана. Струя мягко обволокла Таро и почти скрыла его силуэт от посторонних взглядов.

– Тьфу ты, холера ясная! – Опешивший Сардик произнес это вслух и принялся немилосердно трясти Гаро за еще неуспевшие исчезнуть плечи.

Струя тотчас испарилась – как и не было, а Гаро тихонько застонал.

– Просыпайся, слышишь! – орал перепуганный не на шутку Сардик. – Вставай!..

Гаро наконец проснулся. Сел на кушетке, спустив ноги на пол и по-прежнему прижимая чемоданчик к себе. До конца не оправившееся от сна лицо его было полно радостной надежды, но как только он увидел перед собой Сардика, репродукцию картины Пластова «Фашист пролетел» и побеленные в незапамятные времена стены семнадцатиметровки, радость уступила место разочарованию.

– Ты?

– Ну! А ты думал кто? Японка из префектуры Фукуока?

Это было жестоко, а ведь Сардик – совсем не жестокий человек. Но вместо того чтобы по-настоящему рассердиться, Гаро лишь обиженно приподнял бровь. И скуксился, как ребенок.

– Зачем будишь, а?

– Ты кричал во сне, – тут же соврал Сардик. – Может, тебе кошмар приснился?

– Кричал? Я не кричу во сне. Я сплю тихо.

– А сегодня кричал.

– И кошмары мне не снятся. А сегодня совсем наоборот…

– Что значит – «наоборот»?

– Снился самый лучший сон. – Гаро заговорщицки подмигнул Сардику. – Вестник. Когда он мне снится – значит совсем скоро в моей жизни все изменится. И будет другой город. В котором мне больше повезет, чем во всех других. Или…

Гаро недоговорил, но Сардик знал, о чем он хочет сказать: будет другой город, а может – прежний, самый лучший, – потому что в нем живет Добрая Девушка.

– И что же тебе снилось?

– Домино, – шмыгнул носом уборщик. – Много-много громадных костей, и все они падают, одна за другой.

– Кошмар и есть, – улыбнулся Сардик. И без всякого перехода спросил: – Кто такая Эдна Пэрвиенс? Кто такая Эмилия Пардо Басан?

– Не знаю. – Гаро по привычке стал загибать пальцы. – Мою начальницу зовут по-другому. И предыдущих начальников звали по-другому. И все они были мужчинами. Кроме последней, которая сейчас начальница. Зачем про них спрашиваешь?

– Ладно, проехали. Извини, что разбудил.

– Я не сержусь. Но раз ты меня разбудил, скажу тебе кое-что…

– Валяй.

Гаро пристально посмотрел на Сардика, одной рукой дернул себя за мочку уха, а другую запустил в густую проволочную шевелюру.

– Сегодня ты встретишь девушку, – торжественно произнес он.

– Японку?

– Зачем японку? Все японки живут в Японии, а она живет здесь. И ты ее встретишь. Обязательно. И твоя жизнь изменится…

– В лучшую сторону или в худшую? – зачем-то спросил Сардик.

– Просто изменится. – Гаро пожал плечами. – Твоя жизнь никогда не будет прежней. Никогда. Вот так. Запомни это.

– Постараюсь не забыть.

– И знаешь еще что? Ты должен обязательно узнать ее. И постараться не спутать ни с кем другим. Если спутаешь – все останется по-прежнему.

– Не переживай, сделаю все, как надо…

Нетрудно себе представить, чем займется Гаро, когда за Сардиком захлопнется дверь в семнадцатиметровку. Растянется на кушетке, прижмет к брюху свой чертов чемодан и заснет в ожидании падающих костей домино.

***

…От слов простачка Гаро отмахнуться было легче легкого (тоже мне, Нострадамус хренов!), но Сардик вовсе не спешил делать этого. Во-первых, в полусонном предсказании фигурировала девушка, а к девушкам он относился с благоговением. И не терял надежды встретить когда-нибудь ту единственную, что вдохнет жизнь в его истомившуюся ожиданием душу. И во-вторых – сегодня в полдень он и должен был встретиться с девушкой! Или с женщиной, которую никогда не видел прежде.

Девушка была наводкой Аньки-Амаретто.

Анька позвонила около недели назад, чем повергла Сардика в краткосрочный болевой шок: никогда прежде она не звонила ему персонально. К тому же Сардик был почти уверен, что телефон мастерской был навеки вытравлен из Анькиного сердца после хельсинского побега Ужа пятилетней давности. Уж тихо слинял и в этот раз. Со времени посиделок в «Карле и Фридрихе» прошло полтора месяца, они больше не виделись, но от знакомых Сардик слышал, что Уж отбыл в Германию, кутнув напоследок в «Астории»: с цыганами, медведями и квинтетом исполнителей музыки реггей. Присутствовала ли при этом Анька, Сардик не знал.

– Привет, доходяга, – сказала Анька. – Узнаешь?

– Узнаю, конечно, – ответил Сардик, судорожно прикидывая, зачем он понадобился Аньке.

– Какого хера ты сдал меня этой дешевке?

– Дешевке? – Он сделал вид, что не понимает, хотя ясно было: речь идет об Уже.

– Дружку своему бывшему, Ужевичу.

– А-а… Было дело. Увиделись – терки перетерли. Каюсь, дал номерок. Он попросил, а я дал. Я ведь не знал, что твой телефон засекречен. Предупреждать надо!

– Он меня три дня доставал, – пожаловалась Анька.

– И что, встретились?

– Ага, встретились… Он и пара моих приятелей.

– И что?

– Физиономию его немецкую слегка подкорректировали.

– И что?

– Больше не звонил.

– Физиономию-то сильно подкорректировали? – запоздало поинтересовался Сардик.

– Не боись, жена по-любому узнает. И тебе на будущее совет, доходяга: никогда не обижай слабых женщин. Они на самом деле сильные. И злопамятные.

– Не буду. Честное слово.

– Ну и умница. Я, кстати, тебе насчет женщины и звоню.

– Ты меня интригуешь!..

– Никакой интриги, лапа моя. Ко мне на днях подруга из Москвы приезжает, старинная. У ее любовника галерея на Крымском, вот она и попросила меня прозондировать питерскую почву, появились ли интересны: художники и тэ пэ. Я про тебя вспомнила. Есть что показать?

– Найдется несколько вещей, -

Сардик даже дыхание затаил: надо же, как все замечательно складывается! Не успела просохнуть краска на «Воркующем рыцаре», и вот, пожалуйста, – на горизонте появился первый потенциальный покупатель. На ловца и зверь бежит – и это может быть вариант. Еще какой вариант! – не то что с типом по имени Альбрехт. Сардик заканчивал «Рыцаря» с прицелом на немца, но выцепить Альбрехта так и не удалось. Телефон его был то вне зоны доступа, то попросту заблокирован, и лишь однажды они поговорили. Немец шепотом сообщил Сардику, что находится на каком-то приеме и что серьезно что-то обсудить не получится. И что лучше Сардику позвонить завтра, чтобы они обстоятельно смогли обо всем договориться. Но назавтра телефон Альбрехта снова оказался вне зоны доступа. И Сардик плюнул на ужовское протеже, он так и заявил молчащей трубке: иди ты в жопу, Альбрехт!..

– …Девушку зовут Ирэн. Запомнил?

– Запомнил, благодетельница! – тут же залебезил Сардик.

– Она с тобой свяжется. Состыкуетесь – а дальше как покатит. Все, целую. Ариведерчи, лапа моя!..

Ирэн, Ирэн – прекрасное, удивительное имя! И главное – понятное. Большегрудое, крепконогое и ладно сбитое, не то что все эти эфемерные Эдны, Эмилии и Холли Голайтли.

Ирэн проявилась через три дня.

– Это Ирэн, подруга Анны, -

голос Ирэн, низкий и глубокий (именно такой, каким и представлял его Сардик) заставил его сердце учащенно забиться.

– Мне нужен Сардор.

– Сардор – это я. – Обычно спокойный баритон Сардика вдруг превратился в гнуснейший фальцет.

– Значит, вы в курсе дела. Замечательно. Когда мы можем увидеться?

– Когда вам угодно…

Сегодня, сейчас, сию минуту, хотелось завопить Сардику, мы встретимся и больше не расстанемся, как тебе такая перспектива, красотка?..

– Так… – Ирэн на секунду задумалась. – Сегодня я пью водку с друзьями. Завтра у меня несколько встреч… и, возможно, снова водка с друзьями… Как насчет субботы?

– Суббота? Отлично. Пусть будет суббота. – Упоминание о «водке с друзьями» сделало Ирэн еще более привлекательной в глазах Сардика.

– Встретимся в полдень. На Невском, так мне будет удобнее. Возле Дома книги, там еще швартуются экскурсионные пароходики…

– Я понял. А как мы узнаем друг друга? – Сардик спросил об этом на всякий случай, он-то был уверен, что узнает Ирэн – самую потрясающую девушку на всем Невском.

– Обойдемся без традиционных гвоздик в петлицах. Анна мне вас подробно описала. Надеюсь, волосы вы не состригли?

– С волосами все в порядке… А вы? Какая вы?

Как только увидите самую потрясающую девушку на всем Невском – знайте, это я. Просьба не опаздывать, Сардор. Всего хорошего. До субботы.

Ирэн отключилась, а Сардик все стоял и стоял с трубкой в руках: короткие гудки, идущие из нее, казались ему музыкой – такой пронзительной и нежной, что ее не в состоянии воспроизвести ни один сямисэн, ни один квинтет исполнителей реггей.

А теперь еще пророчество Гаро!..

Определенно, сегодня его жизнь изменится. Она никогда не будет прежней.

…Сардик занял наблюдательный пост на мостике у Дома книги за сорок пять минут до условленного срока. Всю дорогу до Невского он, как последний павлин, ловил себя во всех отражающих поверхностях: будь то витрины, рекламные щиты на остановках или окна в поезде метро. Чисто вымытая голова – отлично. Гладко выбритое лицо – превосходно. Попсовые джинсы, кожаный ремень ручной работы и испанская трикотажная футболка с небрежными надписями «sex behaviour»[13] – выше всяких похвал. Футболку забыл уехавший в Европу Женька, и Сардик даже не думал, что когда-нибудь воспользуется ею.

А вот, поди ж ты, пригодилась!

И не просто пригодилась, а выгодно подчеркнула его (слегка залаченный и приправленный восточным колоритом) мачизм. В эту субботу Сардик нравился себе: не только в качестве мачо, но и в качестве большого художника – тоже. Дух творчества в нем неистребим, от него веет уймой замыслов, от него тащит большими полотнами, от него прет способностью проникать в самую сердцевину вещей.

Красотка не устоит!..

Любовника с галереей на Крымской выборочная память Сардика отбраковала сразу: какой там мелкотравчатый галерист, если речь идет о творце?

А он, Сардик, и есть творец.

Погода тоже благоволила – и Сардику, и предстоящему свиданию (иначе как свидание Сардик встречу с Ирэн не рассматривал). Стрелы нежаркого майского солнца прошивали Невский навылет, а сам проспект был полупустым, заполненным едва ли на треть. Обычная для выходных картина: в теплое время года все городское население десантируется на дачи в пригород, а одним туристам Невский не потянуть.

Ожидая Ирэн, Сардик взгромоздился на парапет моста. И думал о том, на кого он похож больше – на собственно мачо, или на примачованного самца, или на метросексуала, или на все вместе плюс Большой Художник. Интересно, каким увидит его Ирэн?.. Он старался сосредоточиться на встрече, и обязательно бы сосредоточился, если бы не мегафонные выкрики сорвавшихся с цепи зазывал: «Приглашаем на экскурсию по рекам и каналам Петербурга! Приглашаем, приглаша-а-ем, о-о-о!» За двадцать девять минут до полудня у Сардика поинтересовались «который час?», за двадцать три – «Как пройти к Дому ленинградской торговли?», за восемнадцать попросили прикурить, а за двенадцать…

За двенадцать минут до полудня (встречи, свидания, любви и кардинальных перемен в жизни) на противоположной стороне Невского Сардик увидел Шурика.

Шурик шла мимо Казани, продвигаясь от памятника Барклаю-де-Толли к памятнику Кутузова. Нет, не шла – парила: ее летящую походку Сардик узнал бы из тысячи. А коротко стриженная голова и болтающаяся сзади буддистская концептуальная косичка? – их и вовсе ни с чем не спутаешь! Сардик протер глаза и присвистнул:

– Елы-палы, Шурик! Вот так номер, быть не может!

Этого и правда не могло быть. Ни при каких обстоятельствах, ведь в начале прошлой зимы Шурик погибла в горах на Кавказе. Каталась на лыжах по опасному склону (это было в ее духе) и сорвалась в пропасть. Сардик не помнил, что почувствовал, когда узнал о гибели Шурика. Кажется, ничего. То есть вообще ничего. В то самое мгновение его окружили тьма и пустота, и Сардик испугался – вдруг темнота продлится вечно, что он будет делать? Тьма и художник – вещи несовместные. Он пролежал в мастерской, в обществе тотальной тьмы, несколько дней, а потом снова появился свет и все встало на свои места. Вернее, сам Сардик расставил все по местам, приказал себе никогда больше не думать о Шурике. Никогда.

И ни разу за последние полгода не ослушался приказа.

Они с Шуриком познакомились несколько лет назад: в мастерскую ее привел один из друзей байкера Леопольдыча, тоже байкер.

– Меня зовут Александра. Можно – Сашка. Можно – Шурик. Как хочешь, я на всё откликаюсь, – сказала тогда Шурик, с любопытством разглядывая Сардика. И добавила, улыбнувшись: – Только, чур, не влюбляться!

Очень своевременное предупреждение, учитывая, что Шурик пробрала Сардика до самых потрохов. Сколько ей тогда было? Семнадцать? Восемнадцать? Сколько бы ни было – она обладала удивительной способностью вращать мир вокруг собственной персоны. Где бы ни появлялась Шурик – она тотчас же становилась центром внимания: все смотрели только на нее и разговаривали только с ней. Всем хотелось поразить ее в самое сердце, удержать подле себя, хотя бы ненадолго. При этом Шурик не была красивой, ни даже хорошенькой. Но…

Она была ослепительна!

Куда до нее Сардику, на которого не клевали даже среднестатистические женщины!

Со временем, немного попривыкнув к Шурикову флеру, Сардик понял: ничего бы у них не вышло – даже при самом лучезарном раскладе, а о любви лучше вообще не заикаться. И дело не в том, что Сардик так уж плох, а Шурик – так уж хороша, совсем нет. Дело в том, что Шурик в принципе не может принадлежать кому-то одному, пусть и самому выдающемуся, будь он президент Тринидада и Тобаго, латиноамериканский диктатор, нобелевский лауреат по физике или сам Михаэль Шумахер. Шурик – национальное достояние и должна принадлежать всем.

Хорошими друзьями – вот кем они стали, если в случае с Шуриком можно вообще говорить о друзьях. Шурик – натура увлекающаяся, постоянно находящаяся в поиске: новых людей, новых идей и впечатлений. Причем глубина этих людей, идей и впечатлений – вещь второстепенная, важно само их наличие. Так же важно наличие массовки, призванной оттенять приму, работать на нее. Шурик изредка появлялась в мастерской – и всегда в компании самых экзотических персонажей.

– Знаешь, кто это? – громким шепотом заявляла она Сардику. – Джим индеец чероки! Потрясный чел, на прошлый миллениум эмигрировал в Трансильванию! А на будущий собирается на острова Вануату.

Больше всего пройдоха-Джим напомнил Сардику наперсточника с Сенного рынка, зато тибетский монах (приведенный Шуриком в следующий раз) был самым настоящим. И француз-шансонье был настоящим, и два популярных диджея, и два никому не известных гомика. А один (самый-самый настоящий) философ-структуралист задалбывал Сардика своими теориями несколько часов кряду. Хорошо еще, что философ надоел Шурику в рекордные сроки и она турнула его под зад (с благословения и под одобрительные возгласы всех присутствующих).

Позабыв про спутников, Шурик подолгу болтала с Сардиком о многих вещах: на первый взгляд – незначительных. Незначительными они оказывались и на второй взгляд, и на третий. Просто Шурик… она это умела – осветить необычным внутренним светом любую вещь, любое событие. Она обожала мистификации, географическое вранье, топографические придумки и к тому же собиралась стать писательницей. Она так и заявила Сардику:

– Пишу роман.

– Здорово, – с энтузиазмом откликнулся Сардик. – Про что?

– Про все. Ты там тоже в наличии. Сделаю из тебя торговца героином.

– А другой вакансии нет?

– Не будь занудой! Торговец героином – почтенная профессия.

– Я так не думаю…

– Ладно, присовокупим к торговле героином еще и сутенерство. Так лучше?

– Сомневаюсь…

– По-моему, это вообще крутняк!..

Сардик только рукой махнул: все равно Шурика не переубедить.

Шурик могла пропасть на полгода, а потом снова появиться и сделать вид, что не прошло и суток с тех пор, как они расстались. Сердиться на нее было невозможно: она – Шурик, и этим все сказано. А фотограф Женька, в распоряжении которого были лучшие ноги, лучшие зубы и лучшие груди Санкт-Петербурга, – так тот и вовсе бредил Шуриком. При первой встрече он не нашел ничего умнее, чем грохнуться перед Шуриком на колени.

– Богиня! – воскликнул он.

– Допустим. – Шурик прищурилась.

– Королева!

– Допустим.

– Прекрасный лотос! Камень драгоценный! Утренняя звезда!..

– Допустим, допустим, допустим.

– Только один снимок, и вы меня осчастливите до конца дней!

– Увы. Придется вам до конца дней быть несчастным и умереть в муках. Но пива я с вами выпью.

Сколько бы ни уламывал ее потом Женька, потрясая многочисленными публикациями, портфолио и дипломами с фотовыставок, Шурик так ни разу и не согласилась встать под лучи софитов. И Женька, и Сардик не понимали – почему.

– Мне бы только на час ее заполучить, – скрежетал зубами фотограф. – Я бы озолотился, ей-богу! Все обложки были бы наши… И не только в этой стране! «Вог», «Элль», «Вэнити Фэа» – они бы меня на части порвали, приятель!.. В очередь бы встали, аукционные торги бы устроили! Такие лица природа раз в столетие стряпает! Ну объясни, почему Шурик такая сука, а? Жалко ей, что ли?..

У Сардика не было никакого мнения на этот счет, никакого ответа. Разгадывать Шурика – занятие бесперспективное, но просто думать о ней… не как о женщине, нет, – а как о природном явлении… этого Сардику не мог запретить никто. Иногда он пытался представить, какой Шурик станет через пять лет. А через десять? А в год, когда ей исполнится сорок?

Ничего из подобных мыслей не получалось.

В воображении Сардика Шурик решительно не хотела стареть, и тогда он понял: возраст ее не коснется. Ей всегда будет около двадцати. Или двадцать. Никак не больше, ни надень. И сама Шурик – не что иное, как настоящее, без всяких глупых примесей прошлого и будущего.

Такое себе вещество. Чистый эфир.

И в нелепой гибели Шурика (если подумать о ней здраво) наблюдалась своя закономерность, опять же – связанная с возрастом. И с сегодняшним днем, который она олицетворяла. И еще с тем, что между словом «совершенство» и именем «Шурик» легко умещался знак равенства.

Так куда, скажите на милость, ей было двигаться? Правильно, только на опасный склон, только в пропасть.

Конечно, размышления о Шурике требовали гораздо более основательного, почти научного подхода. И Сардик обязательно бы выработал этот подход, если бы в приказном порядке не запретил себе думать о Шурике.

И вот после полугода небытия, после смерти в горах Шурик вернулась!

Идет (вернее – парит) по противоположной стороне Невского, как ни в чем не бывало, и буддистская косичка при ней.

Сардик сорвался с парапета и ринулся к проезжей части, напрочь забыв, что вполне цивильный пешеходный переход находится в каких-то пятидесяти метрах от него. На ходу он успел взглянуть на часы: без десяти двенадцать, он все успеет, абсолютно все! Нагнать Шурика, заключить ее в объятия, посмеяться над недостоверностью слухов о ее гибели и договориться о встрече с ней в самое ближайшее время, забить стрелу. После чего Сардик спросит у Шурика, куда она направляется, а Шурик отколет что-то вроде иду брать банковский кредит на имплантацию силикона в сиськи, и они вместе поржут над этой Шуриковой затеей. Минуты две. А потом он вернется обратно к Дому книги, где его будет ждать женщина, призванная сделать Сардика другим. Иным.

Не похожим на себя прежнего.

Опаздывать нельзя, но он и не опоздает!

Лавируя в потоке машин и шарахаясь от возмущенных автомобильных гудков, Сардик вдруг подумал о Гаро. Гаро и его сумасшедшие истории о Люцерне и префектуре Фукуока обязательно бы понравились Шурику, она была бы от них без ума. Она бы не отходила от Гаро ни на шаг, изучая и препарируя странного нелегала, вытягивая из него все новые и новые фантастические подробности. Шурик – вот кому Гаро слил бы начало истории. И рассказал бы о коте, до сих пор остававшемся в тени времен. Жаль, что у самого Сардика нет в запасе ничего подобного. Да и черт с ними, с байками, все равно его жизнь изменится сегодня в полдень. Не может не измениться.

***

…Это была вовсе не Шурик.

Хотя все составляющие Шурика оказались на месте: косичка, стриженая голова и летящая походка. Хорошо еще, что Сардик не налетел на незнакомку с распростертыми руками и громкими возгласами – то-то получился бы конфуз! Но Сардик не налетел, поскольку вырулил на тротуар в нескольких десятках метров от девушки и двинулся ей навстречу. И по мере того как они сближались, Сардик все яснее понимал:

это не Шурик. Шурик погибла в горах в начале прошлой зимы, и ничего тут не изменишь. Чудес не бывает. Не бывает. Нет.

И как только ему могло вступить в голову, что это Шурик? Ведь Шурик никогда не оставалась одна, она ни минуты не проводила в одиночестве. Если бы это была Шурик, то вокруг нее бурлил бы водоворот людей, экзотических и не очень; не исключено, что и Кутузов с Барклаем сползли бы со своих постаментов и влились в общий хор.

Это не Шурик, это какая-то другая девушка.

Впрочем, «какая-то» было не самым лучшим определением. А приблизившись еще на пару метров, Сардик решил, что оно к тому же и несправедливо. Потому что девушка, шедшая навстречу Сардику, была потрясающей. Изумительной, великолепной, единственной в своем роде. Фантастически красивой и чертовски обаятельной. Настоящее сокровище, ничего не скажешь!.. «Девушка на миллион долларов», – так любила говорить о себе Шурик, а вот валюта, в которой могли быть измерены достоинства этой девушки…

Такая валюта еще не изобретена. И вряд ли когда-либо будет изобретена.

На девушке был совершенно немыслимый джинсовый комбинезон и черная майка, выгодно подчеркивающая не только сухость и силу рук, но и нежную слабость ключиц. На плече девушки висел холщовый рюкзак цвета хаки с пропущенной через его лямку легкой курткой. Сардика умилили – и этот комбинезон, и эта куртка, и эти ключицы.

А ее лицо…

Оно моментально отпечаталось в памяти Сардика и в его сознании. Легло татуировкой на кожу, забилось под ногти, луной закатилось в сердечную сумку; в какое-то – совсем крохотное – мгновение Сардик понял: это лицо останется с ним навсегда. Он будет бредить им, и проклинать его, и неотступно думать о нем ночами.

Девушка поравнялась с Сардиком, обдала его странной смесью восхитительных ароматов (на их анализ потребовался бы год, никак не меньше) и прошла мимо. Она уходила все дальше и дальше, а Сардик стоял, замерев, и смотрел ей вслед.

Наверное, это могла быть Шурик, вдруг подумал он. Но не та, вырванная из контекста времени Шурик, которую он знал, – совсем другая. Легко управляющаяся и с прошлым, и с будущим, легко связывающая их в нескончаемую цепь событий. Страшно помудревшая Шурик. Шурик, которая пережила свою смерть и вышла из нее с новым знанием и новой душой. Невозможно даже представить, какие глубины таятся в этой девушке, и кажется, у нее зеленые глаза…

Девушка между тем пересекла канал Грибоедова и двинулась по Невскому в сторону Гостинки. Вот тут-то Сардик и почувствовал, что ему недостает воздуха. Он задыхался – ничего себе известие! Задыхался самым натуральным образом, как будто не стоял сейчас на тротуаре в самом центре Питера, а сидел подводой. И довольно давно сидел, если все признаки кислородного голодания налицо! Личный рекорд Сардика при погружении в бассейн спорткомплекса «Выборжец»(куда он ходил по абонементу прошлым летом) составлял полторы минуты.

С таким олимпийским результатом шансы выжить невелики.

«Девушка, – мелькнула в его гаснущем сознании отчаянная мысль, – все дело в ней. Нужно догнать… Нужно… нужно…»

Не теряя ни секунды, Сардик бросился за незнакомкой с рюкзаком, уже успевшей скрыться из виду. Только бы ты никуда не свернула, не исчезла, молил Сардик, иначе плохи мои дела!..

Она не исчезла и никуда не свернула, она по-прежнему продолжала свой путь к Гостинке. Как только Сардик нашел глазами ее стриженую макушку, и концептуальную буддистскую косичку, и рюкзак за спиной, ему сразу полегчало, а удушье как рукой сняло. Так и есть – все дело в самой девушке и в том неожиданном, почти болезненном впечатлении, которое она произвела на Сардика. Главное – не паниковать и постараться приспособиться, а лучше – и вовсе абстрагироваться от этой напасти, от этой зависимости. Возможно, через некоторое время все пройдет и Сардик сможет вернуться к своим делам.

К своим делам? Неплохо.

Какие у Сардика могут быть дела?

Только идти за девушкой – вот и все дела.

Спустя пару минут он действительно приспособился и даже выбрал оптимальное расстояние между собой и девушкой: в зоне видимости должна обязательно находиться надпись на рюкзаке, состоящая из одного слова -

DOCKERS® Причем значок ® тоже должен быть различим, иначе через какое-то, довольно непродолжительное, время снова наступит удушье.

«А если ее потянет домой? – Сардик судорожно пытался просчитать все варианты, – если ее потянет домой, – мне крышка. В чужую квартиру ведь не ворвешься… Можно, конечно, поселиться в подъезде, но это никакой не выход… Да и зачем ей домой – день-то замечательный!»

Стриженый затылок влек Сардика неодолимо, ведь он знал, что там, за миндальной, оливковой рощей затылка нежится прекрасный дом лица. Освещенный солнцем и омытый дождями; окна дома бесстрашно распахнуты, зато двери заперты на ключ. И Сардик отдал бы все на свете, чтобы отыскать этот ключ.

…Девушка вошла в Гостинку, и Сардик последовал за ней: шопинг? Отлично, пусть будет шопинг, пусть будет что угодно, только бы ты не исчезла.

Сохранять инкогнито в не слишком обремененном покупателями Гостином Дворе оказалось намного труднее, чем на улице. Здесь не было толпы, не было чужих спин, за которые мог бы спрятаться Сардик, да еще эта его нелепая павлинья футболка с глупо-самодовольным «sex behaviour»… Зачем только он напялил на себе подобное кумачовое несчастье, тоже мне, секс-террорист выискался! Ничего, кроме презрения, такой прикиду таких девушек вызвать не может. И кстати, почему вообще эта футболка на нем, с какой радости?.. Так толком и не вспомнив происхождение футболки на собственном теле, Сардик вслед за девушкой поднялся на второй этаж. Незнакомка углубилась в филиал навороченного бутика нижнего белья, а Сардик прилип к витрине с перчатками и зимними шапками – наискосок от бутика. Перчатки и шапки – самое то в майский день, без них никак не обойдешься!..

– Покажите вон те, пожалуйста. И еще вон те… И те, замшевые. И еще шапку с хвостом. Это енот? – просипел он скучающей продавщице.

– Лисица, – без всякого выражения ответила та.

– Лисица – это замечательно.

После того как продавщица бросила на прилавок искомый товар, Сардик сделал вид, что изучает его, а сам ни на секунду не выпускал прекрасную незнакомку из поля зрения.

Незнакомка творила совсем уж невероятные вещи!

Она была одной из трех посетительниц бутика. Две другие выглядели типичными куклами, подружками или женами богатеньких буратин; таких девиц Сардик перевидал немало – в период бурного расцвета Женькиной фотостудии – и имел к ним стойкий иммунитет. Ничего хорошего в девицах не было, кроме беспросветной глупости, нахрапистости и апломба. Вот и сейчас двойняшки-Барби самым бесцеремонным образом лапали трусики и бюстгальтеры, растягивали их и подносили к лицу, громко хихикая и обсуждая достоинства и недостатки ничего не говорящих Сардику брендов. Незнакомка вела себя по-другому, она выглядела совсем не такой привередой. Она просто стащила с ближайшего стенда пару трусиков и сунула их в один из многочисленных карманов комбинезона. Та же участь постигла выбранный со снайперской точностью кремовый бюстгальтер, после чего девушка спокойно направилась к выходу, игнорируя кассу и стоявшую возле нее продавщицу в бордовой униформе. Продавщица о чем-то беседовала с подошедшим из соседнего отдела охранником.

Широкая рамка сигнализации приближалась, и у Сардика упало сердце: сейчас пойдет звон во всю ивановскую и незнакомка сразу же погорит на элегантном – шелковом или гипюровом – воровстве.

Но…

Никакого звона не раздалось: подойдя к рамке, девушка коснулась ее рукой, как будто успокаивая, и свободно прошла сквозь нее. Рамка не издала ни звука, она была полностью на стороне девушки. А может, она просто испортилась?.. Но даже если она испортилась или была отключена – ведь незнакомка не могла знать об этом! Нет-нет, она не только ослепительная и потрясающая, она – м-м-м… – уникум какой-то, не иначе!..

– Брать-то будете что-нибудь? – вывел Сардика из транса голос продавщицы.

– Знаете, еще подумаю…

– Чего ж тогда все перемацали? И чуть хвост на шапке не оторвали!

– Разве? – удивился Сардик. – Простите, пожалуйста…

– Иди отсюда! Морда чучмекская! Ворюга!..

Охранник и продавщица из бутика напротив, прервав беседу, с интересом посмотрели на Сардика. Сардик улыбнулся им, и шапке с хвостом, и хамовитой торгашке, – и побежал следом за незнакомкой.

…Это был самый потрясающий шопинг, какой только мог представить Сардик!

За полчаса девушка побывала в отделе английского фарфора, из которого умыкнула чашку; в отделе индийских тканей, откуда вынесла большущий – метр на метр – платок. В отделе «КИНО/ФОТО» она разжилась фотоаппаратом, в книжном – книгой Жана Маре «Непостижимый Жан Кокто» (Сардик обязательно купил бы такую же, чтобы получше узнать о литературных вкусах незнакомки, но времени на покупку у него не было). Затем пробил час благовоний, купальника и пены для ванн.

Девушка без всякого волнения входила в места, оборудованные сигнализационными рамками. И также спокойно выходила с каким-нибудь трофеем: и снова – ни одна рамка не пискнула. Что же такое происходит, в самом деле? – Сардик был заинтригован, очарован и раздавлен окончательно.

Последним в списке значилось маленькое дежурное кафе на первом этаже. Укротительница рамок заглянула туда всего лишь на минуту: запустить руку в большую вазу с яблоками, украшавшую стойку, и взять одно – самое румяное, с аппетитным глянцевым боком. Никакой реакции на выходку девушки не последовало – ни со стороны угрюмой барменши, ни со стороны очереди в три человека, ни со стороны других, сидящих за столиками, посетителей.

Должно быть, она каким-то особенным образом управляет пространством. Не дает никому считывать то, что делает. И нейтрализует электронику… – именно такие мысли роились в голове Сардика, когда девушка покинула наконец Гостинку и вышла на Садовую. Присев на ступеньки, она доела яблоко, переложила краденое в рюкзак, похлопала себя по карманам и достала пачку с табаком. Кто из знакомых Сардика курил самокрутки?

Никто.

Шурик предпочитала «Мальборо», Женька – «Парламент», байкер Леопольдыч и тенор-саксофонист Мчедлидзе время от времени забивали трубки, и только соло-гитарист Иван Бабкин предпочитал всему этому никотиновому безобразию анашу. Сам Сардик давно завязал с курением, не курил и Гаро, ах да… придурок-философ из Шуриковой свиты – тот, кажется, и вправду баловался самокрутками, обставляя это как самый настоящий ритуал. У него была машинка для набивки, два сорта папиросной бумаги и мундштуки. На то, чтобы соорудить самую незначительную пахитоску (с последующим зализыванием краев и установкой мундштука), у философа уходило не меньше минуты. Девушка же справилась за пару мгновений, при том, что никакой машинки у нее не было!

Как только она закурила, в сторону Сардика поплыл сладковатый дым, от которого закружилась голова. Чтобы не упасть, Сардик ухватился за массивную колонну (она же служила ему тайным укрытием), потряс подбородком и закрыл глаза. А когда открыл – девушки на ступеньках не было.

Так сильно Сардик пугался только в раннем детстве, оставаясь один в темной комнате. Куда она могла подеваться? – всего-то секунда прошла… Страх сковал Сардика и тут же отпустил: никуда она не делась, голубка, просто перешла на другую сторону улицы, дымит своей самокруткой и знать не знает, что Сардик без нее задыхается – в прямом и переносном смысле.

Позабыв про всякую осторожность, он припустил за вороватым ангелом, а ангел тем временем свернул в ближайшую подворотню: между сапожной мастерской «ОБУВЬ 21-го ВЕКА» и магазином «ТИТАНИК-24 ЧАСА».

Вот черт, что она забыла в подворотне?!..

И кто вообще их изобрел, подворотни? И что, если двор, в который ведет подворотня, окажется проходным?.. Рано он успокоился, дурачок!

Так и есть – пусто!

И подванивает кошатиной, забродившим пивом и радостно выпущенными на волю человеческими жидкостями; и весь этот смрад – в двух шагах от Невского, куда только смотрит городское правительство и лично губернатор? Давно бы пора издать указ, запрещающий ангелам шастать по подворотням.

В глубине двора хорошо просматривались две вывески – поменьше («superКОЛГОТКИ») и побольше («ПИРОТЕХНИКА ИЗ КИТАЯ») – к ним-то и устремился Сардик, разом позабыв про конспирацию. Но не пробежав и пяти метров, наткнулся на какое-то препятствие, не удержал равновесия и тут же оказался на земле. Падение не задело жизненно важных органов, зато выглядело чрезвычайно унизительным: какая-то тварь подставила ему подножку! Сардик был полон решимости разобраться с обидчиком, но, когда поднял голову, увидел только ее:

незнакомку с рюкзаком, подружку электронных детекторов, яблочную воришку, тайную воздыхательницу Жана Кокто, клептоманку, ангела.

Девушка стояла у стены, скрестив руки на груди и с интересом рассматривая Сардика. Теперь, в состоянии покоя, она казалась Сардику еще более прекрасной.

Она была чудом.

– Не ушибся? – спросило чудо.

– Нет. – На глаза Сардика навернулись слезы: к лицезрению чудес ни сетчатка, ни радужная оболочка не приспособлены.

– Ты кто такой?

– Никто. Просто человек.

– Просто человек, понятно… А почему шпионишь за мной?

– Я не шпионю…

– Я тебя давно заметила.

– Я тоже.

Девушка не выказывала никакого волнения и никакого беспокойства, хотя находились они в довольно сомнительном дворе, рядом с криминальной Апрашкой. Причин может быть несколько, самая вероятная – у ангела есть группа поддержки, которая всегда придет на помощь и защитит. Группа может состоять из миллиона китайцев, окопавшихся под вывеской «Пиротехника». Или из банды громил, использующих superКОЛГОТКИ в качестве маски при ограблении.

– Что тебе нужно? – Она даже не поменяла позы, но интерес в глазах стал заметно ослабевать.

Рассказ про приступы удушья и рюкзачное ® успеха не возымеют, ангел только посмеется над ним, Сардик и сам бы посмеялся. Сказать, что познакомиться на улице с хорошенькой девушкой – святой долг каждого мужчины, еще большая глупость. Сказать, что влюбился? – но это не совсем правда, не вся правда, и он снова будет вынужден вернуться к недостатку кислорода в организме. И снова побежит по кругу, быстрее и быстрее, и две дворовые вывески сольются в одну, со вполне очевидной китайской доминантой.

– Я хотел спросить… Может быть, ты знаешь… Кто такая Эмилия Пардо Басан?

Странное дело, вместо того чтобы рассмеяться Сардику в лицо и отбрить чем-то типа «ну ты и мудак!», девушка сунула в рот кончик косички (потрясающий жест, до которого так и не додумалась Шурик), нахмурила лоб и произнесла:

– Это писательница. Испанская. Не слишком выдающаяся и мало кому известная. Умерла в прошлом веке.

– А Холли Голайтли? Кто такая Холли Голайтли?

Вот теперь она улыбнулась, и это была замечательная улыбка: улыбка-воспоминание. Как будто Холли Голайтли много значила для нее и (на правах старшей сестры) посвятила во все тайны и чудачества взрослой жизни.

– Ты не читал «Завтрак у Тиффани» Трумэна Капоте? Холли Голайтли – оттуда.

– Не читал.

– Но кино-то должен был посмотреть! С Одри Хепберн.

– Увы. – Сардик устыдился своего невежества и, кажется, даже покраснел. – Оно того стоит?

– Еще бы.

– А Сильвия Плат? Тоже персонаж?

– Поэт.

– Мало кому известный?

– Я бы так не сказала. Она слишком рано умерла, чтобы быть никому не известной…

Сардик мог бы тоже подкинуть дровишек в костер темы «ранние смерти как способ добиться популярности», но у него в запасе оставалось еще несколько имен Чью судьбу просто необходимо прояснить.

– А Поль? Что ты знаешь о Поль?

– Что людей с именем Поль – как звезд на небе

– Поль – не мужское имя. Женское.

– Поль – женщина? – Ангел снова принялся жевать кончик косички. – Я знала только одну женщину Поль. Из романа Саган «Любители вы Брамса?».

– Наверное, это та самая Поль, – обрадовался Сардин. – Она была молодая?

– Не слишком. Зато у нее имелся молодой любовник.

– Значит, она была красивая?

– Пожалуй.

– А еще вот такое имя – Леонор Асеведо Аэдо. Ни о чем тебе не говорит?

– Так звали мать Борхеса. Писателя.

Сардик не настолько туп, чтобы не иметь представления о писателе Борхесе. Он даже читал кое-что борхесовское, теперь и не вспомнить, что именно: кажется, рассказы. Или одну из антологий, им составленную. Это не так уж важно, тем более что Борхес умер, и уже давно, задолго до того, как Шурик разбилась на опасном склоне в горах. Причем возраст, в котором он умер, был довольно почтенным, что уж говорить о его матери! Так и есть, Леонор Асеведо Аэдо – самая пожилая из постоялиц гостиницы в голове Сардика. И самая обстоятельная, недаром именно ей принадлежит идея вывески

«Concepcion Jeronima. 13».

– …По-моему, ты ненормальный, – сказала девушка без всякого осуждения. – Зачем тебе все эти имена?

– Это долгая история. Непонятно, откуда они взялись. Поселились у меня в голове и мешают заснуть…

– Ты слышишь голоса?

Только имена. Не важно… Они здесь, – Сардик легонько постучал пальцем полбу, – устроили что-то вроде гостиницы. И ничем их не выкуришь…

– Гостиницы? Ха! Ты точно ненормальный!

– Не веришь? – Сардику вдруг стало весело, как иногда бывало весело с Шуриком и с ее завиральными историями; теперь он и сам выступил в качестве автора завиральной истории. – У гостиницы даже название имеется…

– Да что ты говоришь! «Хилтон», да? Или, может, «Октябрьская»?

– Не совсем. «Concepcion Jeronima. 13».

Ничего такого он не сказал – ничего, что могло бы так сильно взволновать ее. Но она выглядела взволнованной по-настоящему, как если бы увидела перед собой привидение, или старого друга, которого давно считала умершим, или саму Холли Голайтли, старшую сестру. Сардик даже обернулся к пиротехнической заставке – не выскочил ли из нее долгожданный миллион китайцев?

– Повтори, – сказала девушка, чтобы исключить возможные разночтения.

– «Concepcion Jeronima.13», – с готовностью повторил Сардик.

– Откуда ты знаешь про это название?

– Я уже объяснил.

– Другого объяснения не будет?

– Нет.

– Мне надо подумать…

К чему относилось «мне надо подумать»? Наверняка к названию, которое он воспроизвел с максимально возможной точностью. Это для него, Сардика, «Concepcion Jeronima.13» – не более чем набор букв. А для ангела в этих буквах заключен какой-то тайный смысл. Как существует тайный смысл в их совсем не случайной встрече, которая… которая…

Изменит его жизнь. Полностью.

Он недолжен был спутать ангела ни с кем другим. И он не спутал.

Пока Сардик прислушивался к себе, девушка оторвалась от стены, сделала несколько шагов вперед и присела на корточки перед ним, все еще сидящим на земле. От этой неожиданной близости у Сардика пересохло во рту и заныло сердце.

– Ты – составитель ребусов? – спросила она, в упор разглядывая Сардика, ощупывая глазами каждый сантиметр его лица.

– Почему? Я художник.

– Художник и при этом составитель ребусов?

– Ну что-то вроде того, – подло соврал Сардик. – Балуюсь ребусами на досуге. С детства их составляю.

Кому нужна эта ложь? Сардику, потому что только таким незамысловатым способом можно удержать внимание ангела, ввести его в заблуждение – хотя бы ненадолго. А «ненадолго» – понятие растяжимое: он так давно ждал своего ангелочка, так давно копил силы, что просто не может не оказаться на высоте! Он продемонстрирует ангелу свои картины, и «Воркующего рыцаря» тоже, – и тогда ангел все поймет про Сардика: какой он художник, какой он человек. Но даже если этого будет недостаточно – к услугам Сардика целый арсенал вооружения. Гаро, Женька, байкер Леопольдыч, Иван Бабкин и тенор-саксофонист Мчедлидзе, два модных диджея, Верка-Герпес и Анька-Амаретто, Уж, индеец Джим и Шурик (в первую очередь – Шурик!) – все они оставили в арсенале что-то свое. Байки, шутки, присказки, эмоции, реакции, любимые словечки, взгляды и жесты. Истории, достойные Борхеса и Трумэна Капоте. Долгие годы Сардик был безропотным хранителем этого арсенала, безответным ключником, но теперь… Он больше не хочет быть – ни хранителем, ни ключником.

И не будет.

– …Только, чур, не влюбляться! – с расстановкой произнес Сардик и подмигнул ангелу.

И тотчас испугался сказанного, ведь это были не его слова! Они никак не могли родиться – ни в его сердце, ни в его гортани; они жали подмышками и теснили грудь, как костюм, севший после стирки. Но ангел не заметил несоответствий в одежке. И подмигнул Сардику в ответ:

– Постараюсь. Меня зовут Ёлка.

– Что, правда?

– Почти. Настоящее имя ты все равно не запомнишь. А тебя? Как зовут тебя?

– Сардик, ударение на первом слоге. А настоящее имя – Сардор. Ударение на последнем.

– Здорово! Ты таджик-нелегал?

– Я художник и составитель ребусов. Вполне легальный. У меня и паспорт есть.

– Это резко меняет дело. – Ёлка улыбалась все шире, все непринужденнее. – Хочешь кофе, Сардор?

– Конечно. Я угощаю…

…Кафешка была первой попавшейся.

Как раз напротив недавно отстроенных Перинных рядов, стой стороны Гостинки, которая примыкала к башне Государственной думы. Единственным достоинством кафе оказалась пара столиков, вынесенных прямо на улицу: именно за одним из них и устроились Сардик с ангелом. Сардик – спиной к Гостинке, а ангел – лицом. Сардик заказал себе кофе, заранее зная, что принесут растворимую бурду, а Ёлка потребовала какао.

– Какао нет, – радостно сообщил официант.

– А вы поищите. Обязательно найдете.

Найдут, никуда не денутся, подумал про себя Сардик, и точно: Ёл кино какао принесли даже раньше, чем его эрзац-кофе.

– Надо же, дрянь какая, – сказала Ёлка, отпив несколько глотков и поморщившись. – В этом городе никто не умеет готовить какао.

– Я умею, – отозвался Сардик. – Можем поехать ко мне домой, и я приготовлю тебе потрясающее какао!

– Мне надо подумать…

На этот раз в «мне надо подумать» не было никаких подводных течений – ни холодных, ни теплых. Все выглядело так, как будто красивая девушка решает про себя – отправиться ли ей в гости к влюбленному в нее парню (со всеми вытекающими) или нет.

– Значит, ты художник?

– И составитель ребусов, – напомнил Сардик.

– На какие темы составляешь?

– На всякие. Путешествия в пространстве, например. Страны и города. Люцерн, Джендуба, Трансильвания… Китакюсю, префектура Фукуока. Могу про животных.

– Про животных? – Ёлка оживилась и перевела взгляд с автомобильной стоянки (на которую до сих пор смотрела не отрываясь) – прямехонько на Сардика.

– Ну! Про котов, например.

– У меня тоже есть кот, -

ее голос был полон такой значительности, что Сардика зазнобило. С чего бы это? – ведь день-то теплый, наполненный солнцем, почти летний.

– У меня тоже… был.

– Слушай, – перебила она его, как будто от котов – его и ее – что-то зависело. Как будто боялась, что Сардик может в чем-то ошибиться, не оправдать ее ожиданий. – Про котов поговорим потом.

– Я могу надеяться, что будет «потом»? – наивно спросил Сардик.

– Не исключено.

– Один человек сказал мне, что сегодня я встречу девушку, которая изменит мою жизнь. Как ты думаешь – это ты?

Последний вопрос выглядел еще более наивным, чем предыдущий, но Ёлка (господи, что за чудное имя!) отнеслась к нему со всей серьезностью.

– Не исключено, – ответила она. – Тем более что теперь я свободна.

– Свободна?

– Рассталась со своей прошлой большой любовью.

– Сочувствую. – Слышна ли фальшь в его ликующем голосе? Наверняка.

– Да ладно тебе… Тем более что инициатором разрыва была я.

– Он, наверное, умер от горя – твой парень?

– Жив-здоров. – Ёлка улыбнулась, посылая привет своим потаенным мыслям. – Только сменил дизайн и готовится к новым приключениям.

– А я бы умер…

– Ты бы – да. А он ничего, железный. А у тебя есть девушка?

– Была. Но она погибла. В начале прошлой зимы. Каталась на лыжах и сорвалась в пропасть.

Полный текст этого заявления выглядел следующим образом: «Была. Но она погибла (прости меня, Шурик!). В начале прошлой зимы (еще раз прости подлеца!). Каталась на лыжах и сорвалась в пропасть (каюсь, но ты должна понять – положение безвыходное. Ты бы и сама так поступила. Что, скажешь нет?.. То-то!). Ремарки в подобных случаях не озвучиваются. Произнеся эту жалостливую фразу (без ремарок), Сардик был вправе рассчитывать на ответное сочувствие. А женское сочувствие и жалость легче всего трансформируются в любовь – так наставляла его когда-то многомудрая Анька-Амаретто.

Куда там!

– А где был ты? – совершенно нейтральным голосом спросила Ёлка.

– В каком смысле?

– Она каталась на лыжах, а где в это время был ты? Разве ты не поехал в горы с любимым человеком?

– Нет. – Сардик смутился. – Я не смог, у меня были дела в Питере. Я должен был приехать позже…

Ёлка смотрела на него так, как будто видела насквозь. Того и гляди начнет расспрашивать про эти проклятые горы, и про место, где погибла Шурик, и про обстоятельства, при которых она погибла. А никаких ясных представлений о Кавказе и горных лыжах у Сардика не было и быть не могло. И счастье еще, что он не успел ляпнуть про стрижку, косичку и походку, и про то, как он принял ее за свою бывшую девушку (Шурик, экскьюзми!) – девушки ненавидят сравнения с другими девушками, об этом тоже упоминала Анька-Амаретто. Ангелу наверняка не понравилось такое банальнейшее сравнение, ион, в отместку, стал бы щучить Сардика. А прищучить его – такого простодушного, такого кристально чистого – с этим и ребенок справится. Не хватало еще опростоволоситься перед девушкой, в которую влюблен, э-эх, не с того конца начинаешь, старичок!..

– Ладно, не будем об этом, – взмолился Сардик.

– Как скажешь.

– Вообще-то у нас к тому времени отношения были так себе… Хреновые были отношения. В общем, мы почти расстались. Вот она и уехала – развеяться.

– Это романтично. Уехать в горы, когда любовь тебя покинула. Так как называется отель у тебя в голове?

Почему она все время спрашивает об этом? Почему этот пароль, этот код так важны для нее? В не-отельной части головы бедного Сардика зрели свои собственные догадки: он, Сардик, должен каким-то образом соответствовать ее ожиданиям, связанным с «Concepcion Jeronima.13», быть именно тем человеком, для которого «Concepcion Jeronima. 13» – не пустой звук. А в момент, когда этого не происходит… Что происходит, когда этого не происходит?..

Надо бы перечитать Борхеса. И Трумэна Капоте заодно.

– Как называется? «Conception Jeronima.13».

– Да… симпатичное название. А я вот не езжу в горы…

– Когда любовь тебя покидает?

– Да. Расслабляюсь совсем по-другому.

– Чашка. – Пора бы и Сардику явить ангелу свою проницательность. – Платок. Пена для ванн.

– Точно.

– Купальник.

– Точно.

– Ароматические палочки…

– Точно. Пачули и мускус.

– Фотик.

– Точно.

– Как тебе удается справляться с рамками?

– А как тебе удается рисовать картины?

– Не знаю. Это дар… – Сардика вдруг осенило. – У тебя тоже дар. Я прав?

– Что-то вроде того.

– А еще у тебя в рюкзаке лежит книга, которая называется «Непостижимый Жан Кокто».

– Сейчас проверим.

Ёлка запустила руку в рюкзак и достала книгу – тонкую и нарядную, в глянцевой, абсолютно несоответствующей глубокомысленному названию обложке.

– Ты прав, – торжественно произнесла она. – Жан Кокто. Непостижимый. Хочешь, погадаем?

– Каким образом?

– Называешь страницу и строчку.

– И что?

– Я ее читаю.

– И что?

– Узнаем, что произойдет.

– Когда?

– Когда-нибудь. Сейчас. Сегодня. Завтра. Через год.

– С кем?

– С тобой. Со мной. С нами. С кем-нибудь еще…

Говоря все это, ангел снова свернул тончайшую самокрутку из темно-коричневой бумаги и вопросительно посмотрел на Сардика:

– Хочешь?

– Нет, спасибо. Я готов назвать.

Жан Кокто – мудрец и курильщик опиума. Сардик знает об этом – неизвестно откуда, но знает. Никто из его знакомых не оставлял книги Кокто на кухне или в туалете – с заложенными спичками или упаковками от презервативов страницами. Даже разговоров о Кокто не велось; о ком угодно, но только не о нем. Жан Кокто умер еще раньше, чем Борхес. У Борхеса была мать, а у Жана Кокто – Жан Маре. И опиум. Следует ли ожидать от курильщика опиума откровений в стиле Гаро? Сладковатый дым самокрутки пьянит Сардика, и ему кажется, что два пророчества задень – явный перебор.

– …Я готов назвать. Страница 143. Тринадцатая строчка… снизу.

Ёлка перелистала страницы, нашла нужную и с выражением прочла:

– «Прощайте, моряки, наивные обожатели ветров».

– Я не моряк, – быстро сказал Сардик.

– Я знаю. Ты художник и составитель ребусов. Бедные моряки…

– Да уж. Не повезло им.

– Зато ты хорошо готовишь какао. Предложение насчет какао еще в силе?..

***

… – Как его зовут? – спросила Ёлка.

– Альбрехт. Я ему уже черт знает сколько дозваниваюсь – никакого результата.

– Ты неправильно набираешь номер. – Совершенно невозможно понять, шутит она или говорит серьезно.

– Что значит – неправильно?

– Такие ленивые и необязательные номера нужно загонять в угол. А для этого в любом телефоне существует специальные кнопки. Нужно только знать, какие именно.

– Какие?

– Не скажу.

Она все-таки шутит.

– Давай наберем твоего Альбрехта – тогда увидишь что я права.

– Хорошо.

Сардик передал ангелу свой мобильник, прикрыл глаза и стал надиктовывать цифры: за время охоты на немца он выучил их наизусть.

– Готово! – сказала Ёлка и, приложив трубку к уху, махнула Сардику рукой: «Скройся!»

Он послушно вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Можно отправиться на кухню, где много чего есть: канистра с оливковым маслом, оставшаяся от тенор-саксофона Мчедлидзе, пакет с одноразовой посудой, оставшийся от Женьки; сломанный гриль (память о байкере Леопольдыче), неработающая микроволновка (память о любителе горячих бутербродов Иване Бабкине). Прессованные мезозойские залежи приправ – каждая из любовниц Ужа считала своим долгом завалить дом приправами. Галка-Соловей – смесью перцев: черного, белого и кайенского. Машка-Каланча – эстрагоном и сухим укропом, Верка-Герпес – бадьяном и уксусной эссенцией. И только Анька-Амаретто ограничилась пакетиком специй для приготовления глинтвейна. Старинная кофемолка, щипцы для колки сахара, щипцы для колки орехов, две ступки с пестиками (побольше и поменьше) – вклад самого Сардика. Помимо чисто утилитарных целей они служат реквизитом для натюрмортов. Есть еще связка лука, связка чеснока и две несъедобные тыквы-горлянки.

Одну из них когда-то принесла Шурик.

На кухне много всего, нет только какао.

Сардик дал себе слово, что намекнет на отсутствие какао, когда они выйдут из метро на Петроградке. Но они не поехали на метро, и не поехали на наземном транспорте, и даже(невзирая надень, который становился все чудеснее) не пошли пешком. Сардик немного замешкался, решая, какое количество денег оставить на чай официанту, чтобы не выглядеть сквалыгой («бабы больше всего не любят жадных мужиков» – и такая истина имелась в цитатнике Аньки-Амаретто). Недоделанному гарсону хватило бы и десяти рублей, а Сардик оставил целых тридцать. Жаль только, что ангел так и не увидел этого широкого жеста. Он упорхнул раньше, чем Сардик расстался с тридцаткой.

Но пугаться не стоило – и косичка, и стриженый затылок никуда не исчезли. Они просто переместились на стоянку у Перинных рядов. Сардик и глазом моргнуть не успел, как Ёлка открыла водительскую дверцу какой-то иномарки и села за руль. Она ни разу не обернулась и не посигналила, а когда Сардик прогулочным шагом приблизился к машине, опустила стекло и негромким голосом сказала:

– Ты что копаешься? Давай быстрее.

Сардик плюхнулся на пассажирское сиденье, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете: у его ангела есть персональное авто, а это дорогого стоит!

Из всех его знакомых личным транспортом владел только байкер Леопольдыч. Он даже несколько раз катал Сардика на своей, затюнингованной по самые гланды, «Хонде», но это не шло ни в какое сравнение с ангельской тачкой.

Сардик сидел в роскошном салоне с видом зоотехника, попавшего на нобелевский банкет. И с немым благоговением разглядывал приборную панель, и огромное количество кнопок с малопонятными символами, и фигурку, висящую на лобовом стекле: мультяшная диснеевская мамзелька с черными прилизанными волосами на прямой пробор и коровьими глазами в пол-лица.

Betty Boop.

Бетти Буп, любимый персонаж фотографа Женьки, утверждавшего, что если он (после всех фотосессий с красотками) когда-нибудь и женится – то только на Бетти Буп. Женька просвещал Сардика насчет Бетти за пивом с чипсами. Вспомнить бы, что именно он говорил!..

– Бетти Буп. – Сардик ткнул пальцем в куклу. – Первый мультперсонаж, запрещенный американской киноцензурой. Та еще оторва. Если я когда-нибудь женюсь, то…

Не с того конца начинаешь, старичок!.. Говорить в присутствии женщины, в которую влюблен, о том, что женишься на рисованной Бетти Буп, – по меньшей мере идиотизм. Это ведь только Шурик могла позволить себе отвечать на многочисленные предложения руки и сердца сакраментальным «Сорри, но я уже помолвлена с Джеком Николсоном. Свадьба в следующий четверг».

– Если ты когда-нибудь женишься, то что? – Ёлка даже не смотрела в его сторону.

– То приглашу ее в свидетельницы, – неуклюже сострил Сардик.

Ответом ему было гробовое молчание.

– Это шутка, – добавил он. И тут же внес очередную корректировку: – Неудачная.

– Ага. Терпеть не могу Бетти Буп.

– Тогда Бетти Буп отменяется.

Ангел уже свернул на канал Грибоедова и теперь двигался к Невскому. Слева оставалась Казань – то самое место, где они встретились несколько часов назад. Несколько часов! – вот и у Сардика с Ёлкой появилась собственная история. И если небесам будет угодно, несколько часов прорастут в несколько дней, а потом настанет черед нескольких месяцев, а потом… Нет, он не будет заглядывать так далеко! Он будет довольствоваться тем, что есть: сегодня, сейчас, и кстати, что он делал на Невском – в субботу, в полдень? Не так часто он бывает в центре, а если бывает – то исключительно по делу: встретиться с кем-то из знакомых. Или из потенциальных клиентов, готовых принять к рассмотрению Сардиково творчество. Значит, у него была назначена встреча?..

Сколько бы Сардик ни старался вспомнить, с кем именно он должен пересечься здесь, – ничего не получалось. А это означало лишь одно: его единственной целью была девушка с чудным именем Ёлка. И она полностью изменит его жизнь.

Так сказал Гаро.

Все в порядке, старичок! Жизнь прекрасна!..

– Куда мы едем? – спросил он.

– К тебе, куда же еще. Какао. Разве ты забыл?

– Нет, конечно. Это просто здорово. В том плане, что я… э-э… счастлив.

Никаких ответных признаний не последовало, и помолчав несколько минут, Сардик сказал:

– Классная тачка.

– Так себе. Ничего выдающегося.

– Я вообще-то с тачками не очень дружу…

– Предпочитаешь метро? -

ангел вовсе не подкалывал Сардика и не старался унизить, просто уточнял его предпочтения. Вполне понятное желание – ведь они недавно познакомились, а рассказать нужно многое: целую жизнь, которая прожита друг без друга. А потом… ах да, он запретил себе думать о том, что будет потом. И точно знает, что не нарушит запрета. Прецеденты уже случались.

– Я предпочитаю мотики.

– Мотороллеры?

– Мотоциклы. У меня был потрясный мотоцикл. «Хонда». – Он снова не удержался от дешевого вранья, вот скотство!..

– Почему был? Он уже умер?

– Вроде того. Я его продал. Срочно нужны были деньги. А у тебя что за тачка?

– Эта?

– Что, есть какие-то другие? – Наконец-то он сказал что-то забавное. Что-то такое, что сорвало с лица девушки мимолетную и едва заметную улыбку.

– Нет. Других нет. Пока. А это – «Мазда RX-8». Купе.

– Да-а… Круто. Зверь, а не машина.

– Положим, не зверь, а зверушка. И цвет подкачал, не люблю красные тачки. Так же, как Бетти Буп.

– То есть свидетельницей на свадьбу ты эту тачку тоже не пригласишь?

– Ни за что! В какую сторону направляемся?

– На набережную Карповки. Знаешь, как ехать?

– Не заблужусь.

До самой Петроградки Сардик молчал, снова и снова мучаясь вопросом: а правильно ли он поступил, пригласив ангела в более чем скромное бунгало на Карповке? Полное отсутствие евростандарта и увеселительной программы с одной стороны. Картины – с другой. Сардик изнывал от жгучего желания показать девушке по имени Ёлка свои картины. «Воркующего рыцаря» – в особенности. Всему виной была наивная вера, культивируемая с самого начала их знакомства: то, что увидит Ёлка, скажет о нем много больше, чем если бы он сам принялся бы распинаться о себе. Какой он тонкий, много переживший, смешной и серьезный одновременно. Какой он философ, какой он алхимик, и в глубине души – авиатор, и в глубине души – погонщик воздушных змеев, и повелитель воды – тоже. Про повелителя воды он придумал уже давно, как только переселился в Питер. Вот только все не подворачивался подходящий сюжет про повелителя. Та-акой забойный сюжет, чтобы всем стало ясно: вот история про повелителя воды, управляющего всем в этом городе – каналами, реками, Заливом и тем, что падает с небес. Сардик сделал сотни эскизов, но выходила история не про воду, а про ее отсутствие. С авиатором и погонщиком воздушных змеев дела обстояли проще, а вода…

Слишком ненадежная, слишком изменчивая субстанция.

Очень похожая на женщину.

Идея новой картины забрезжила в Сардике внезапно, но он снова приказал себе не думать об этой потрясающей идее (для этого у него еще найдется время) – и переключился на ангела.

Повелителя тачек.

Ангел – большая капризуля и ведет себе довольно странно по отношению к румяной и вылизанной «Мазде». То и дело отпускает в сторону авто нелицеприятные замечания. Зачем, спрашивается, ездить на машине, которая тебе не нравится? И зачем вешать на лобовое стекло несчастную старушку Бетти, если ты ее терпеть не можешь?.. А впрочем, он не вправе судить ангела. Кого угодно – только не его.

Гаро.

Вот о ком Сардик не подумал! О словах Гаро, сказанных сегодня утром, он думал постоянно, а о самом Гаро – даже не удосужился. А ведь если они появятся в мастерской с Ёлкой – обязательно придется знакомить ее с дурачком-соседом. И неизвестно, что выйдет из этого знакомства. Вдруг Гаро распустит язык и начнет рассказывать Ёлке свою историю? Или – что хуже – раскроет чемодан (чего никогда не делал прежде) и покажет ей фотографию кота?

У ангела есть кот (Сардик хорошо это помнит), и у Гаро был кот, а всякие мелкие умилительные твари сближают людей, как ничто другое. Вдруг Гаро и ангел понравятся друг другу и Сардик окажется третьим лишним, как уже случалось миллион раз?.. Да нет же, Гаро выглядит не слишком полноценным нелегалом, косноязычным и тупым: уборщик офиса – он и в Африке уборщик; и интеллекту него ниже табуретки, что правда, то правда… Хорошо бы, чтоб он продолжал дрыхнуть и носа не казал из своего семнадцатиметрового закутка. А если Ёлка заглянет в комнату и увидит чудесные метаморфозы, происходящие с Гаро во время сна?.. Сардик снова может оказаться третьим лишним. Да нет же, нет! Шансы, что Гаро понравится Ёлке, равны… равны… ноль целых одна десятая процента. Или нет – одна тысячная. А каковы были шансы самого Сардика, учитывая весь его предшествующий опыт? Точно такие же. А между тем он сидит здесь, в ее машине…

Вот что сделает Сардик: откажет Гаро от угла. Прямо сегодня. Только не было бы поздно…

Сардик так терзался, что не заметил, как Ёлка остановила машину. Но не в окрестностях Карповки, а чуть ближе к Каменноостровскому, на улице Рентгена.

– Все, – сказала Ёлка, заглушив мотор. – Приехали.

– Вообще-то не совсем… Кварталов пять недотянули.

– Да нет, приехали. Дальше пойдем пешком.

– С машиной непорядок?

– Что-то вроде того. – Ответ выглядел слишком расплывчато, но Сардик не придал этому значения. – Не люблю ошибаться, но в ней, кажется, ошиблась…

– Оставишь ее прямо здесь?

– Конечно.

– А… ничего с ней не случится? Вдруг угонят?

– Все, что могло с ней случиться, – уже случилось. Да не заморачивайся ты!.. Давай, вылезай живее…

– А ты? – Сардик подозрительно посмотрел на ангела, который даже не думал двигаться с места.

– И я… Ты выходи, а я тебя догоню.

Он ни разу не обернулся, но шел медленнее обычного, вернее – еле ноги волочил. Он слишком хорошо помнил, как опасно отдаляться от ангела на расстояние большее, чем ®, хватанешь пару раз воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, – и привет. Но пока с дыхательной системой все было в порядке, и в самом деле – зачем было напрягаться и везти его на Петроградку, тратя бензин и время? Наверняка медля того, чтобы бросить, не попрощавшись.

Ёлка, как и обещала, догнала Сардика минуты через две и пошла рядом.

Пять кварталов – не такое уж маленькое расстояние, как может кому-то показаться. За пять кварталов Сардик успел рассказать Ёлке, что когда-то занимался фотографией и снимал моделей для модных московских журналов. Московские журналы менее опасны, чем питерские, справедливо рассудил Сардик, московских журналов – пруд пруди, за всем этим поганым столичным гламуром не уследишь, сколько ни старайся. Так что не будет ничего удивительного, если Ёлка не признает в нем великого фотографа с высокооплачиваемым долларовым копирайтом. Все это было там, в Москве, которая не имеет к Питеру никакого отношения. А потом ему остобрыдла фотография, вещал Сардик, и он пробовал себя как джазовый саксофонист. А потом надоело и это, и он вернулся к тому, от чего уходил, – к живописи.

– И как живопись? – поинтересовалась Ёлка. – Кормит?

– Я не кормлюсь от живописи. Нельзя рассматривать искусство как способ зарабатывания денег.

– А как его можно рассматривать?

– Как удовольствие. Как возможность прояснить отношения с миром. Как один из вариантов быть честным с собой. Как способ попасть в вечность… -

в этом месте Сардик подумал, что может показаться Ёлке скучным и пафосным неудачником, непризнанным гением, от которого всех с души воротит; ему не хватает легкости и иронического отношения к жизни, что так ценится всеми, независимо от пола и возраста. Как эти качества проявлялись в Шурике? А в Женьке? А в тенор-саксофоне Мчедлидзе и Иване Бабкине? И еще в десятке людей, которые – по определению – были много интереснее, чем Сардик.

Теперь и не вспомнить, нужно было внимательнее следить за всем этим сбродом, старичок!..

– Да нет, я продаю кое-что. На жизнь хватает. Вот недавно продал галеристу из Тюбингена одну свою картину… Тюбинген – это в Германии…

– Я знаю, – машинально заметила Елка.

– Картина называлась «В двух шагах от дождя». А еще раньше он купил у меня «Следующие в ночи светящимися дорогами улиток»…

Каким образом у него из глотки вырвалось это название? Сардик и сам не заметил, а между тем это оказалось самой бессмысленной и самой наглой ложью за сегодняшний день! Так всегда и бывает, старичок: маленькое вранье тащит за собой вранье побольше, даром что «Улитки» написаны еще до начала Второй мировой. И вовсе не Сардиком (что само собой разумеется), а испанским художником Хуаном Миро. Не то чтобы Сардик пребывал в диком восторге от Миро, но названия, которыми испанец одаривал свои картины… Сардик бы продал душу дьяволу – только бы в его голове возникло хотя бы одно из них. Хотя бы отдаленная копия одного из них!.. И вот теперь он выдал чужую картину за свою – да еще в разговоре с кем! С девушкой, которая знает, как звали мать Борхеса и как звали малоизвестную писательницу, и чуть более известную поэтессу, и что теперь делать с проклятыми улитками? Раздавить их к черту! – так, чтобы хрустнула скорлупа; забросать грязью и землей, всеми способами отвлечь внимание ангела от светящихся дорог.

И Сардик принялся отвлекать – россказнями про друзей Шурика (представших друзьями самого Сардика), он даже вызвал к жизни дух философа-структуралиста и наплел с три короба еще про какую-то дребедень.

А потом они наконец-то добрались до мастерской, что было несомненным спасением. И только сейчас Сардик вспомнил, что не затарился какао и не сообщил ангелу, что живет не один. Да и ладно, он выкрутится, придумает что-нибудь (желательно – в стиле Шурика). Главное, чтобы Ёлка увидела его картины!..

Ангел не потратил на просмотр и пятнадцати минут. И десяти. Он и минуты не потратил. Он просто вошел в забитую холстами комнату, по обыкновению сунул в рот кончик косички, и Сардик понял:

никакой он не философ,

никакой он не алхимик,

не авиатор, не погонщик воздушных змеев, не повелитель воды.

Присутствие ангела удивительным образом осветило картины, выявило их недостатки, и их чрезмерную наивность, и их самоуверенность, и их претенциозность. Но Сардик не был раздавлен, как могло бы показаться, он не впал в неистовство и не впал в отчаяние. Совсем напротив, он вдруг почувствовал перспективу! Теперь он точно знал, что нужно делать, чтобы картины заиграли, чтобы в них появились глубина, смысл и страсть. Большую часть холстов придется выкинуть (да и не жалко!), зато из оставшихся получатся самые настоящие шедевры, а сколько еще он может написать!.. Его сердце до сих пор спало, и душа спала, но появился ангел – Ангел Благовещения, с косичкой вместо оливковой ветви… и все изменилось.

С сегодняшнего дня он будет работать совсем по-другому и произведет на свет нечто действительно заслуживающее внимания. Только бы ангел не исчез! Потому что Сардик вовсе не уверен, что мгновенное знание сути вещей, полученное от ангела, не уйдет вместе с ним. А это будет даже пострашнее, чем просто умереть от удушья.

– Все это полное дерьмо, – сказал Сардик, немигающими глазами глядя перед собой. – Все то, что я написал…

– По-моему, ты необъективен. – Особого протеста в голосе Ёлки не послышалось. – Есть хорошие вещи. А есть просто замечательные. Вот эта, например.

– Какая?

– С птицей, девушкой и рыцарскими доспехами.

– «Воркующий рыцарь»?

– Значит, картина называется «Воркующий рыцарь»… Забавно.

Ёлка подошла к холсту и коснулась его кончиками пальцев. Самый обычный жест, непроизвольное движение, которое до нее совершали восемь из десяти Женькиных гламурных барбареллок. Ничего, кроме ярости, такие жесты у Сардика не вызывали: а ну, зась! не лапайте нетленку, сучки! Но ангел – это тебе не барбареллки! От его прикосновения картина сразу стала лучше (или картине сразу стало лучше, кто знает?). В тенях на доспехах появилась мужественность и твердость, и – вместе с тем – проступили пятна ржавчины – как на душах тех, кто слишком долго мечтает о несбывшемся. С птицей тоже произошли кардинальные изменения. До сих пор Сардик был уверен, что это – самый обыкновенный щегол, он и рисовал щегла: с присущей ему скрупулезностью, постоянно сверяясь с картинкой в атласе певчих птиц. Но теперь оказывается, что это и не щегол вовсе. Совсем другая птица.

До соплей экзотическая. Неизвестно, существуют ли такие в природе. Должно быть, и Ёлка подумала о том же, потому и спросила:

– А она существует?

– Кто? Птица?

– Да нет. Девушка с картины.

– Не знаю… Это просто девушка, которую мне хотелось бы видеть рядом с собой. Слушай… Она ведь похожа на тебя!

Сардик сказал это просто так, но через секунду ему и вправду начало казаться: на картине не кто иной, как Ёлка.

Точно она!

Но одного сардикового свидетельства недостаточно. Вот если бы и другие увидели «Рыцаря» так, как видит он! То-то было бы разговоров в заинтересованных кругах: а вы слыхали историю, как Сардор М. написал свою возлюбленную, еще не будучи знакомым с ней? Да нет же, старички, это он сам ее и создал, вызвал к жизни из мертвого холста, повторил подвиг Пигмалиона! Со временем история обросла бы самыми невероятными подробностями и превратилась в миф, не хуже тюбингенского. Только без меркантильного привкуса ценой в 150 тысяч евро.

Или все же речь шла о 230?..

– Ни капли не похожа, – отрезал ангел. – Ничего общего. Эту картину ты тоже собираешься вывезти в Тюбинген?

– Нет. С этой картиной мне пока не везет. Вроде есть один покупатель, тоже немец. Он сейчас в Питере, но поймать его невозможно. И по телефону не застать. Просто рок какой-то!

– Как его зовут? – спросила Ёлка.

– Альбрехт. Я ему уже черт знает сколько дозваниваюсь – никакого результата…

…Необязательные разговоры о тезке Дюрера привели к тому, что Сардик стоит сейчас посреди кухни, стараясь не прислушиваться к разговору за плотно закрытыми дверями. Да и сколько ни прислушивайся, все равно ничего не услышишь.

Намотав с десяток кругов по кухне, Сардик отправился к Гаро. С единственной целью – предупредить уборщика: сиди тихо в своей комнате и сопи в две дырки. И забудь на время про всякое там «отлить», а также про чистку зубов, стирку носков и лакание молока за обеденным столом у окошка. Чтобы не выглядеть совсем уж невежливым, Сардик предварительно поскребся дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул ее.

В комнате никого не было.

Никого и ничего, если не считать убогой обстановки, пережившей всех многочисленных сожителей Сардика. Судя по всему, она пережила и последнего.

Гаро исчез.

Именно исчез, а не вышел в магазин за молоком и половинкой бородинского. Исчез, а не отправился играть на сямисэне в культурный центр своего землячества. Установить сей скорбный/радостный факт было проще пареной репы: вместе с Гаро исчез и чемодан. Сардик сразу же вспомнил белесый свет, лившийся с потолка сегодня утром. Молочный поток не унес Гаро только потому, что в дело вмешался Сардик. А когда Сардик ушел, уже ничто не мешало потоку повторить попытку.

Она-то и оказалась удачной.

В пользу версии с внезапным исчезновением говорили и косвенные улики: смятое белье на кушетке, еще хранящее контуры тела, и вьетнамские тапочки под кроватью. За то время, что Сардик их не видел, они не сдвинулись ни на сантиметр.

Ничего, у Гаро есть запасные.

– Надеюсь, ты уже в префектуре Фукуока, -

произнес в пространство Сардик, попутно удивляясь тому, как легко он принял на веру историю с чудесными перемещениями во сне. А ведь такого не может быть в принципе.

Не может – но случается.

Вот и ангел случился.

Подспудно Сардик догадывался, что между Гаро и ангелом существует связь и при желании можно рассматривать обоих как звенья одной цепи (что находится на концах этой цепи и насколько удалены друг от друга звенья – неведомо). И стоило ему поверить в одно невероятное событие, как тут же подоспело следующее – и вот, пожалуйста, он уже не может остановиться, он верит, и снова верит, и дальше будет верить. Такова суть человеческой природы: если уж ступил на скользкий путь (а вера, безусловно, скользкая штука), то остановиться невозможно.

Успокоив себя столь нехитрым образом, Сардик быстренько уничтожил еще остававшиеся блеклые следы: собрал в охапку белье, на котором спал Гаро, и сбросил его в шкаф. Туда же полетели и тапочки.

Все. Как и не было человека.

И как мало места он занимал! Не больше, чем заняли бы щегол или кошка. Да нет – меньше! От щегла бы остались перышки, несклеванное зерно и помет; от кошки – пучки шерсти. При условии, что она – не голая, как тот кот с поляроидного снимка. Вот интересно, Ёлкин котяра – он какой? То-то будет смеху, если тоже окажется голым!..

Хе-хе, совсем не смешно.

Сплошные неудобства.

Сардик еще раз беглым взглядом осмотрел комнату на предмет возможных рефлексий по поводу Гаро (все чисто) и даже заглянул под кушетку (а тут сюрприз!). Под кушеткой, ближе к стене, валялась одна из коробочек с доминошными костями. И как только Гаро проглядел, не побеспокоился о ней? Сардик вытащил коробочку и сдвинул деревянную крышку. Никогда раньше он не придавал особого значения костям и сейчас бы не придал, а ведь в костях определенно что-то есть!.. Во-первых, они очень старые. Или состарены искусственно. Сардик знавал умельцев, с легкостью подделывающих красочный слой пятивековой давности, – возможно, и здесь без такого умельца не обошлось. Материал, из которого сделаны камни, смахивает на слоновую кость, кое-где заметны сколы и царапины. Но все равно, держать их в руках приятно – такие они тяжелые, такие теплые. Точки на лицевой поверхности залиты перламутром и еще каким-то составом, напоминающим смальту.

Слоновая кость, смальта и перламутр – вещи красивые и часто бесполезные. И все эти камни – тоже бесполезные, в домино ими не сыграешь. Сардик понял это, как только отвлекся от формы и переключился на содержание: каждая костяшка содержала лишь одну комбинацию

6– 1.

Сардик высыпал из коробки все двадцать восемь костей, и они зеркально повторили друг друга: 6 – 1,6 – 1, 1 -6.

Не сыграешь. Не сыграешь. Бесполезняк. Чтобы заполнить коробочку, собрать весь комплект, Гаро пришлось бы распатронить другие двадцать восемь комплектов, вынув из них одну-единственную кость (6 – 1). А это полный идиотизм и расточительство. При условии… при условии, что сборище костей не содержит какого-то тайного кода. Шифра. Знака. Как в случае с «Concepcion Jeronima.13». К тому же кости не производят впечатления собранных с бору по сосенке, они – из одного и того же набора. Одинаково старого или одинаково нового… Они и создавались с дальним прицелом на шесть-один… В этом месте абстрактных рассуждений мозги Сардика заныли, как сломанная рука перед ненастьем, и он снова переключился на конкретику: не факт, что сыграть нельзя. Можно – приставив шестерку к шестеркам, а единицу к единицам. Единицы и шестерки замкнутся друг на друге, образуя кольцо: никто не будет в выигрыше, но и в проигрыше не будет тоже. И так – раз за разом. А зачем вообще начинать игру, если ее исход предрешен? Или весь смысл и состоит в том, что исход предрешен?..

Задумавшись, Сардик поставил на ребро первую кость, а за ней – еще одну и еще, и так – все двадцать восемь. Кажется, именно такой нехитрой забавой развлекал себя Гаро в свободное от уборки офисов время. И теперь, чтобы сходство с растеньицем-нелегалом было полным, нужно подтолкнуть первую костяшку. А она увлечет за собой все остальные. Как обычно.

Так Сардик и поступил.

Камни опрокинулись, издав при этом уж слишком большой шум. Но и шум не смог перекрыть прерывистого вздоха, идущего от двери. Сардик обернулся и увидел Ёлку: она стояла в дверном проеме, вцепившись пальцами в косяк.

– Ты куда пропал? – спросила она.

Фраза выглядела заготовленной заранее и произнесенной, скорее, по инерции. Видно было, что ангела в данную секунду нисколько не интересует, куда пропал Сардик. И сам Сардик тоже не интересует. Упавшее домино – другое дело. Сбитая цепочка костей – только она и отразилось в зеленых глазах ангела, но Сардик предпочел проигнорировать ангельский взгляд.

– Я не пропал. Я здесь.

– Я договорилась с твоим немцем. Он подъедет минут через тридцать-тридцать пять.

– Прямо сюда, что ли?

– Ну не в Эрмитаж же! Дорогу в Эрмитаж он и сам найдет… Нужно будет только встретить его на улице.

– Лихо! Как это у тебя получилось?

– Как обычно.

Ёлке вовсе не хотелось говорить о немце и о том, каким образом ей удалось раскрутить его на столь скоропалительный визит. Ей хотелось совсем другого: приблизиться к Сардику, сидящему на полу. И самой присесть рядом. И заглянуть в перламутровые озерца шестерок и единиц. Впрочем, шестерки и единицы от двери не просматриваются.

– Что ты делаешь здесь? – спросил ангел, приближаясь.

– Ничего. Жду, когда ты закончишь разговор по телефону.

– Я уже закончила.

– Я понял. Да.

Сардик снова взялся за кости, интуитивно чувствуя: каждое его движение важно для ангела.

– Дай-ка мне посмотреть…

– Пожалуйста.

Ёлка протянула руку к ближайшей кости, потом взяла еще одну. И еще.

– Шесть-один, – помертвевшим голосом сказала она. – Я это уже видела.

– Где?

– Не важно… Они твои?

– Мои, -

теперь Сардик не трусил и не смущался. Напротив, чувствовал себя вполне органично. Как Шурик, когда-то навесившая ему лапшу про летнюю поездку автостопом по городам и весям Бенилюкса. Сардик слушал Шурика с разинутым ртом и только много позже узнал, что в то же самое время Шурик тусовалась с друзьями Леопольдыча на Карельском перешейке и в деревне Пупышево, а в странах Бенилюкса не была отродясь.

– Как они у тебя оказались?

– Они были всегда.

– Мне нужно подумать, – произнес ангел свою коронную фразу.

– Святое дело…

Публичный мыслительный процесс выглядел довольно своеобразно: ангел снова сосредоточился на Сардике, на лице Сардина. Проникнуть за его стену, отыскать в нем хоть малейшую лазейку, потайной ход, пролом, обвалившуюся кладку – вот чего хотелось ангелу.

– Расскажи про кота, – вдруг потребовал он.

– А что рассказывать? – Сардик растерялся, но тут же вспомнил про поляроидный снимок и про электронную дату в правом нижнем углу. – Он жил у меня десять лет назад…

– А потом? Что случилось с ним потом?

А потом он отклячился, поклеил ласты, отбыл к праотцам, вертелось в Сардиновой голове, ангел ведь не настолько наивен, чтобы думать, что коты живут вечно. Впрочем, кто их знает – владельцев домашних животных. Все они – сентиментальные люди, верящие в девять кошачьих жизней. О девяти кошачьих жизнях Сардину рассказывала Шурик. Или речь шла о кошках с девятью хвостами? Нужно было слушать внимательнее, старичок!,.

– Ничего особенного с ним не случилось. Он э-э… ушел. В смысле – пропал. С вечера был, а утром я проснулся – и нет его.

Вот как чудесно все разрешилось! Сардик просто взял и совместил Гаро и кота со снимка. И никого не обидел известием о преждевременной смерти хвостатой скотины, никого не огорчил.

– Это ведь был необычный кот, да? – продолжала напирать Елка.

– Ну… в какой-то мере. Знаешь, бывают такие коты… Без шерсти.

– Лысые.

– Именно.

Когда она успела придвинуться? Сардик и не заметил, но теперь лицо девушки распростерлось над ним – на манер грозового неба, в котором не увидишь самолетов: самолеты, как правило, обходят грозовой фронт. Сардик – совсем другое дело; Сардик – настоящий авиатор. Бесстрашный, отчаянный, и никакой грозовой фронт ему не страшен. Сардик и поступил, как поступают все бесстрашные авиаторы: направил одномоторный самолетик своего сердца прямо в эпицентр грозы. Только там он смог бы обрести покой и самого себя обрести – тоже.

Привет вам, бортовые самописцы! Привет, черные ящики! Фиксируйте переговоры экипажа с грозовым фронтом, записывайте все, до последней запятой:

Что ты делаешь?

Целую тебя. Ты против?

Мне надо подумать…

Конечно. Но пока ты думаешь, можно мне поцеловать тебя еще раз?..

Опасность, идущую от грозового фронта, не стоит недооценивать: самолетик трещит по швам, стрелки приборов рехнулись и показывают совсем уж запредельные, мало соответствующие действительности значения; яркие всполохи освещают кабину, к тому же кислорода явно не хватает: авиатор Сардик сталкивался с этим, когда опускался на глубину, в поисках жемчужины с логотипом ®. Но теперь дела обстоят много хуже, ему не выбраться, он навсегда застрял в этой грозе. В полуприкрытых глазах ангела, в полуоткрытых губах.

На маленькие самолетики черные ящики ставят не всегда, но поцелуй все-таки был.

Вернее – два поцелуя.

Ознакомительный – в краешек рта, и самый настоящий – с глубоким проникновением – в губы. Ангел не слишком-то сопротивлялся и, кажется, ответил. Ода, это был классный поцелуй!.. И кто после этого скажет, что Сардик не мачо? И что единственное, что он может делать с шиком – так это подавать пальто женщинам своих друзей.

Сердце Сардика готово было выпрыгнуть из груди, все тело казалось наэлектризованным, а в голове то и дело взрывались петарды и молотили лопастями ветряные мельницы. Но что чувствует ангел?

Вот если бы – то же самое!..

Он чувствовал вовсе не то же самое: Сардик понял это, как только отстранился. Ангел нисколько не жалел о поцелуе (скорее – желал его) и при этом выглядел растерянным. Как будто у него не сошлись концы с концами. Или в паззлы, которые он неутомимо собирал, вклинилось несколько лишних картонных деталей. Они, эти детали, и портили всю картину, делали ее другой. Не такой, какую ожидал увидеть ангел.

– Что-то не так? – поинтересовался Сардик.

– Не так.

Если раньше ангел был просто растерян, то теперь на его лице отразилось самое настоящее страдание.

– Из-за меня? Я не должен был делать этого? Не должен был целовать тебя?

– Должен.

Теперь и Сардик растерялся.

– Я забегаю вперед и форсирую ситуацию?

– Нет.

– Веду себя как последний дурак?

– Нет.

– Как наглый тип?

– Нет.

Вот Сардик и подошел к обрыву, за которым лежала пропасть – ничуть не хуже той, в которой сгинула несчастная Шурик. Все предыдущие вопросы были относительно безопасными, похожими на хорошо уложенные мостки: с таких ни за что не свалишься. Теперь же Сардик собирался задать самый главный и совсем не безопасный, шаткий вопрос:

– Скажи, я тебе хоть немного нравлюсь, Ёлка?

– Ты мне нравишься…

У Сардика камень с души упал, но, видно, рано он обрадовался. Да и не стоило радоваться, не услышав уточнения. А оно последовало:

– Ты должен мне нравиться… По-настоящему. Иначе… я ничего не понимаю…

– Значит, я нравлюсь тебе не по-настоящему?

– Ты милый. – Ангел попытался уклониться от прямого ответа. – Забавный. Страшный симпатяга. Да нет, ты просто красавчик, американский певец Пол Анка отдыхает… Ты художник от Бога. Человеке воображением…

– Но чего-то мне не хватает? – продолжал упорствовать Сардик. – Чертовой харизмы, да?

– Да нет же! При чем здесь харизма? У тебя всего с избытком…

– Но…

– Если бы я знала…

– Значит, «но» все-таки существует? – произнеся это, Сардик так перепугался, как не пугался еще никогда в жизни. И чтобы заглушить этот невесть откуда взявшийся страх, начал рассказывать Ёлке, что именно почувствовал, когда увидел ее – парящую над Невским. Он не упустил ни одного нюанса, ни одного движения души: все они были зафиксированы, классифицированы и запаяны в сосуд с надписью «ХРАНИТЬ ВЕЧНО». Мне кажется, я ждал тебя всю жизнь, сказал Сардик, неужели мне снова не повезло и это не ты? – сказал Сардик.

– Это я, – просто ответил ангел, слушавший Сардика с крепко зажмуренными глазами. – Должна быть я. По всему выходит, что я.

В отличие от Ёлки Сардик и не думал закрывать глаза. И наконец увидел главное: не ангела и не чудо, а самую обыкновенную (пусть и очень красивую) девушку, которая хочет любить и быть любимой.

Так же, как сам Сардик.

– Вот видишь… – Он осторожно взял ее за руку. – Ты – это ты. А я – это я… Мы узнали друг друга. Мы друг друга нашли. Что еще нужно?

– Ничего.

– Тогда можно я поцелую тебя снова?..

Ёлка молчала, и Сардик воспринял это как согласие. Она и правда не сопротивлялась, когда он коснулся губами ее щек, ее скул и переносицы. Все тело Сардика ныло от самых невероятных предчувствий будущей счастливой жизни, какой она будет? Не важно какой – счастливой. Ёлка поселится здесь, с ним; вдохновленный ее присутствием, он наконец-то выберется из полосы тотальных неудач и станет писать жутко востребованные картины. Настоящие шедевры. Со временем его имя превратится в бренд («арт-бренд», как сказал бы фотограф Женька), и Сардик развернется по полной. Он станет издавать собственные каталоги и календари – от карманных до настенных. А еще можно украшать оттисками своих произведений тарелки, кружки и футболки. И изготавливать крохотные подушки-думки – опять же с копиями картин на лицевой стороне. Сайт в Интернете тоже необходим, как и собственная (пусть небольшая) галерея… Постеры! Он забыл про постеры, отпечатанные на суперкачественной финской бумаге, а ведь это еще один дополнительный источник дохода…

Ну и мыслишки у тебя, старичок! Прям как у настоящего дельца, в Москве от таких суетливых дельцов и гениев самопиара не протолкнуться, они редко моют свои сальные длинные волосы, вязнут в бесконечных интервью и скупают недвижимость на Рублевке, Ривьере и побережье Коста-Бравы, а ведь Питер – не Москва. И… нужен ли такой делец чудесной девушке по имени Ёлка?.. Вдруг ей нравятся совсем другие парни? Парни не от мира сего, парни с секретом типа исчезнувшего нелегала-уборщика? Ты не имеешь право на ошибку, старичок, потерять такую девушку, едва обретя ее, – невозможно. Потерять ее – верная гибель, а Сардик вовсе не хочет погибать, он хочет жить долго. Вечно.

– …Я не слишком хорошо целуюсь? – спросил Сардик.

– Ты замечательно целуешься. Просто…

– Просто – что?

Ёлка отстранилась от Сардика, уперлась ладонями в его грудь и пристально посмотрела в глаза. За плотно сжатыми губами девушки бродили слова (Сардик это чувствовал, видел – особым зрением, которым обладают лишь влюбленные); слова-близнецы, одетые в одинаковую униформу, разница заключалась лишь в количестве лычек на погонах -

сделай что-нибудь,

удиви меня,

дай понять, что ты – это именно ты, никто другой,

мое сердце спит, и твои поцелуи его не разбудили, так сделай же что-нибудь,

что-нибудь еще, ты должен знать – что,

сделай.

– …Мы поговорим об этом не сейчас. Позже.

– Я не хочу позже. И не хочу говорить. Хочу тебя целовать…

Цигель, – сказала Ёлка и похлопала по несуществующим часам на запястье: точь-в-точь, как герой бессмертной кинокомедии. – Цигель, цигель. Мы должны встретить твоего немца. Альбрехта. Разве ты забыл?..

***

…Она выбрала немца, кто бы сомневался!

Сардик – вот кто.

Немец Альбрехт оказался типичным гансиком – белобрысым и красномордым. С хорошо развитыми надбровными дугами и тяжелой, выдвинутой вперед нижней челюстью. Определить, сколько Альбрехту лет, не представлялось возможным: может, тридцать, а может – и все сорок. Впрочем, во всем было виновато Сардиково восприятие, по привычке разделявшее залетных бундесов на две категории. В первую входили сердобольные юные волонтеры (они заведовали раздачей супа для бездомных и курировали собачьи приюты). Во второй числились вездесущие пенсионеры, вне зависимости от сезона гнездившиеся поблизости от достопримечательностей города Питера. Альбрехт не был ни волонтером, ни пенсионером.

Он был сволочью.

Сволочь ты поганая, именно так и подумал Сардик, когда Альбрехт выкатился из своей неземной тачки цвета «баклажан», больше похожей на спортивный болид.

Сардик с Ёлкой ожидали прибытия Альбрехта, сидя на гранитном парапете реки Карповки. Больше они не целовались. И не разговаривали. И не скажешь, что молчание было благодатным, скорее – вынужденным. Ёлка как будто ожидала чего-то (сделай что-нибудь, удиви меня!), а Сардик не знал – что делать и чем удивить. Все неудачи сегодняшнего дня кроются в его прошлой жизни, решил Сардик про себя, он чересчур буквально следовал инструкциям Аньки-Амаретто, а нужно было использовать прихваты покойного Шурика. Шурик, как никто, умела завоевывать людей, хрен тебе, старичок!.. Этому не выучишься, с этим нужно родиться.

И все же… все же…

Ёлка здесь, с ним (а могла бы сто раз отчалить под любым благовидным предлогом); пристроилась рядышком, болтает ногами, щурится от теплого майского солнца и никуда не уходит, значит – есть еще шанс!..

Сардик упивался этой мыслью ровно до тех пор, пока на горизонте не появился проклятый приземистый «баклажан». Он эффектно притормозил в нескольких метрах от них, и Ёлка издала то ли вздох, то ли стон. Много говорящий, хотя и приглушенный. Такие стоны Сардик слышал не раз: они раздавались из-за стены, где Уж (тенор-саксофон Мчедлидзе, Иван Бабкин, байкер Леопольдыч) проводили ночи со своими женщинами. Про себя Сардик ничего такого не помнил: был ли он автором подобных вздохов/стонов или нет. Скорее всего – не был, иначе в его активе числилось бы с десяток долгоиграющих романов.

– В А У, – почти пропела Ёлка при виде гнуснейшего «баклажана».

Ничего общего с расхожим мелкоплавающим «Bay!» у этого«ВАУ» не было. Все буквы стояли отдельно друг от друга, как корабельные сосны, и самым решительным образом подпирали небеса. Восторг, упоение, нежность и мгновенно вспыхнувшая страсть – вот что было заключено в «В А У». Сардик даже не решился повернуть голову в сторону Ёлки: и так ясно, что он увидит. Восторг, упоение – и далее по списку.

– В А У. «Феррари». Вот это да!..

Между тем тачка, которую Ёлка назвала «Феррари», выдавила из себя белобрысого и красномордого типа с плотными ляжками и не слишком развитым плечевым поясом. Недостатки фигуры, однако, уравновешивались безупречно сшитым костюмом из дорогой ткани: он делал Альбрехта похожим на бизнесмена или банкира. Главного акционера. Старшего партнера. В любое другое время Сардик бы только порадовался этому обстоятельству. В любое другое – но только не сейчас.

– Сволочь ты поганая,-

подумал он, а затем и произнес вслух, наблюдая, как Ёлка соскочила с парапета. И подлетела к красномордому немецкому гнусу – как если бы это был по меньшей мере Санта-Клаус. Или популярный в текущем сезоне поп-певец Дима Билан. Не-ет, нет – ангел совсем не такой, чихать он хотел на Санта-Клауса и уж тем более на Диму Билана.

Он совсем не такой. Совсем.

Да нет, старичок. Он такой же, как и все остальные, мрачно рассуждал Сардик, глядя, как Ёлка о чем-то щебечет с немцем, поглаживая ладонью капот «Феррари». Несколько раз она повернула голову в его сторону – можно ли считать это утешением?

Нисколько, и Сардик сам виноват в случившемся: зачем ему было нужно вообще упоминать имя Альбрехта всуе?..

Он не сдвинулся с места даже тогда, когда Ёлка подвела немца к парапету и торжественно произнесла:

– Это и есть Сардор. Замечательный художник.

– Привет, – вяло ответил Сардик.

– А это Альбрехт, и он жаждет увидеть твои работы.

– Ja, Ja, – закивал головой немец. – Можем ми взглянут?

– Да ради бога. Отчего не взглянуть? Идемте, взглянем.

…На то, чтобы ознакомиться с творческим наследием Сардика, у немца ушло больше часа. Никто и никогда не рассматривал его картины с таким вниманием. Не рылся в папках с таким азартом. В любое другое время Сардик бы только порадовался этому обстоятельству, да что там – он был бы на седьмом небе от счастья. В любое другое – но только не сейчас. Чем больше немец углублялся в работы, что-то отмечая в крохотной записной книжке, тем больше Сардику хотелось выпроводить его восвояси, предварительно начистив морду. Попутно Альбрехт сообщил, что держит небольшую галерею на Куйбышева, а это совсем неподалеку. И живет он тоже неподалеку – в бывшем Доме политкаторжан: снимает апартаменты с видом на Неву, Нева прекрасна, не правда ли, фройляйн?

«Фройляйн», конечно же, относилось к Ёлке, никакие к Сардику. Дураку понятно, что этот недоеденный кусок гамбургера запал на ангелочка не по-детски, потому и обращается исключительно к нему. На ангела рассчитаны дешевые россказни про галерею и апартаменты с видом. И про туманный бизнес в Амстердаме и ЮАР.

– Неужели бриллианты? – спросила Ёлка, до того рассеянно слушавшая болтовню немца, сидя на подоконнике.

– Т-с-с… – Альбрехт приложил палец к толстым мокрым губам и рассмеялся. – Я предпочитаю говорить o Juwelierladen. Как это по-русски? Небольшой ювелирный магазинчик. А современная живопись России – мое хобби. И странно, что такой… такой eigenartig… как это по-русски?

– Самобытный…

– О, ja! Что такой самобытный художник до сих пор находился вне поля зрения… Фройляйн знает немецкий?

– Немного.

– Это прекрасно, прекрасно. У вас изумительная подруга, Сардор. Я восхищен. Воистину сегодня удивительный день…

Сейчас начнется, с тоской подумал Сардик: у вас изумительная подруга! и ей непременно нужно посетить мою галерею и мой небольшой ювелирный магазинчик, и в идеале – отправиться со мной в Германию, дабы вволю попрактиковаться в немецком (на примере порнофильмов с субтитрами), а после этого нас ждут Амстердам и ЮАР, и черт в ступе, чтоб ты пропал, сволочь поганая!..

– Брать-то что-нибудь будете? – рявкнул Сардик, перебивая немца самым бесцеремонным образом.

– Пожалуй, я бы взял несколько картин… Вот эту, например.

– Она называется «Воркующий рыцарь».

– «Воркующий рыцарь», ja. Очень романтическое название. Сколько вы за нее хотите?

– Пятнадцать тысяч евро.

Неужели это он, Сардик, произнес такую запредельную цифру? Ни в толчке, ни в рывке ее не одолеешь, пупок развяжется. Рыночная цена художника Сардора Муминова на сегодняшний день составляла пятьсот условных единиц, если вспомнить эпопею с продажей «Вида на Поцелуев мост». И вот теперь он замахнулся на пятнадцать тысяч. А мог бы сказать – двадцать. А мог бы сказать – двадцать пять и грант на творческую командировку в окрестности Тосканы. А мог бы сказать – сто шестьдесят и место в бундестаге, желательно от фракции ХДС-ХСС.

Ничто не будет преувеличением, ведь Сардику хочется, чтобы немец ушел. Сию же секунду, немедленно. Оставил бы его в покое – его и ангела.

– Пятнадцать тысяч – это очень дорого. – Чертов Альбрехт стоически выдержал удар, ничем не выдав своего удивления.

– Пятнадцать тысяч – вполне адекватная цена.

– Я могу выписать чек на пять.

– Пятнадцать тысяч. Наличными,-

Сардик и сам обалдел от собственной непреклонности. Обалдел и тут же развеселился. За какую сумму он собирался толкнуть «рыцаря» в самом начале, когда еще сохли краски? Три куска – из серии несбыточных мечтаний, он готов был начать с трех (торг уместен!) и упасть до полутора, а теперь ему предлагают пять!..

– Дорого. Очень дорого, – ныл немец. – Пять пятьсот. Наличными.

– Не пойдет.

– Шесть. Шесть – и я отдаю вам деньги прямо сейчас.

– Не-а.

– Мне надо подумать.

Истинная хозяйка фразы сидела на подоконнике – тихо, как мышка. И по-прежнему смотрела в окно, отстранившись от дурацких переговоров; одинаково далекая и от Сардика, и от немца, – жалких типов, деляг, торгующих во храме. Но «мне надо подумать» сделало-таки свое дело: между нелепым тезкой Дюрера и ангелом протянулись нити – не слишком заметные на первый взгляд, плотные – на второй, липкие – на третий. А если всмотреться, то они и вовсе напоминают бельевые веревки. И что прикажете делать с этими веревками? Что-что? использовать по назначению, вот что! Сушить на них крупные купюры; цеплять авиабилеты в самые экзотические уголки мира; проветривать странички из брачных контрактов – те самые, в которых указаны нехилые отступные на случай развода; навешивать монтажные срезки из домашнего порно – если останется место. Но места не останется: грезы русских девушек о богатых иностранцах представляют собой уходящие в бесконечность горные цепи, между ними и иголки не просунешь.

Ангел совсем не такой. Совсем.

Да нет, старичок. Он такой же, как и все остальные.

– …Мне надо подумать, – еще раз повторил немец. – Хотя… Ответ вряд ли изменится. Он все равно будет отрицательным.

– Воля ваша. Я вас больше не задерживаю.

– Вот моя визитка. Звоните, если возникнут другие предложения.

– Я могу позвонить и без визитки, как делал это раньше, – вконец охамел Сардик. – Но, боюсь, другие предложения возникнут не скоро.

В любом случае знакомство было приятным и поучительным. Я надеюсь на его продолжение, и на сотрудничество, о да, я очень заинтересован в сотрудничестве, и… просто очарован фройляйн, просто очарован!..

Вали-ка ты отсюда, интересант, хотел было сказать Сардик.

Но не сказал.

Потому что Ёлка, до сих пор безучастная, соскользнула с подоконника и бросила вслед уходящему немцу:

– Вы не подвезете меня до метро?..

Красномордый негодяй как будто ждал этого. Физиономия его залоснилась, а из раздвинутых в улыбке губ так и посыпались одинаково белые и одинаково мертвые зубные имплантанты (носитель непобедимого российского кариеса байкер Леопольдыч когда-то метко прозвал подобное безобразие «унитазами»). Вот и теперь – унитазы сверкали. Торжествовали. Были счастливы без меры. Были готовы схрумать ангела не сходя с места и переваривать ангельское мясцо всю оставшуюся жизнь – желательно, вдали от малопонятного Питера и малопонятной России.

– До метро можно и пешком дойти, – процедил Сардик. – Тут квартал всего.

– Мне нужна другая ветка, – парировал ангел совершенно равнодушным голосом. – Терпеть не могу пересадок. И вообще…

О, ja! Понимаю вас, фройляйн. Русское метро – это глубоководный кошмар, – подпел ангелу немец. – Говорят, там водятся крысы-мутанты… э-э.. размером с ягуара. Размером с бенгальского тигра… были даже зафиксированы случаи нападения на пассажиров.

– У вас устаревшие данные, Альбрехт. – Сардик понимал, что исход предрешен, но и сдаваться не собирался. – В этом году все крысы мигрировали в страны Евросоюза. В Германию, в частности. А те, кто остался, пересели на «Феррари».

– Ха-ха, – благодушно заржал немец. И обратился к Ёлке – так, будто Сардика не существовало: – Ваш друг очень komisch… Как это по-русски? Смешной.

Скорее – drollig[14] – поправила Альбрехта Ёлка, даже не улыбнувшись.

Дролиг. Вот ты и получил свою пайку, старичок.

Сардик понятия не имел, что означает обидное «дролиг». Может, речь идет о квадратном корне, извлеченном из кролика? Или о производной клоуна? В любом случае и «кролик», и «клоун» лавров Сардику не прибавляли, а тотальное незнание немецкого не позволяло ему участвовать в разговоре на равных. Но кто сказал, что Сардик не знает немецкий? Еще как знает!.. Сейчас, сейчас…

– Печально иметь дело с Zugtiere[15]. Zugtiere никогда не поймет художника, сколько бы ни старался, -

Сардик чеканил каждое слово, наблюдая, как они – одно за другим, – сливаются в фарфоровые унитазы во рту немца. В конце концов, он добился желаемого: проглотив оскорбительную реплику, Альбрехт захлопнул пасть и стер с лица улыбку.

– Русские – очень странные люди, – сказал он напоследок.

– Точно, – подтвердила Ёлка.

– Генау, – эхом откликнулся Сардик.

Зачем вам метро, фройляйн? Я мигом домчу вас,

куда нужно, можете на меня рассчитывать. Как раз сейчас я не занят. Совершенно свободен. Самым неожиданным образом случился Arbeitspause… как это по-русски? перерыв в работе, ja!.. И моя машина к вашим услугам. Жду вас на улице.

Английский замок, врезанный во входную дверь, представляет собой простейшую конструкцию. С ним справится любой даун, не говоря уже о немце, так что провожать Альбрехта не имеет смысла.

Ничто не имеет смысла с этой минуты.

– Уже уходишь?..

– Да. Мне пора.

Какие меры должен предпринять Сардик, чтобы задержать ангела, не дать ему уйти? Можно рассмешить его, позабавить какой-нибудь историей. Про кота, например, но Сардик никогда не был на короткой ноге ни с одним котом. История про путешествия во сне – прекрасна сама по себе, но она слишком длинная. Такого количества времени у Сардика нет. Истории про Холли Голайтли и «Concepcion Jeronima.13» в Сардиковой голове – уже рассказаны. Словечки Шурика и компании – уже озвучены. Картины – уже увидены, что остается?..

Сам Сардик.

Мертвецки влюбленный. Несчастный. Способный стать алхимиком, авиатором, погонщиком воздушных змеев, повелителем воды. Способный стать кем угодно, пусть только ангел пожелает. Но у ангела нет никаких пожеланий. Он хочет одного – уйти.

Вот еще что можно сделать: применить грубую физическую силу, затолкать ангела в угол и забаррикадировать дверь. Или закрыть ее на ключ, а ключ выбросить к чертовой матери. Что ты скажешь на это, ангел?..

Ангел будет безмерно удивлен, но это не помешает ему выпорхнуть в окошко. После чего Сардик станет досадным воспоминанием, неприятным, как блохи, которые время от времени заводятся даже в ангельских перьях. «Знавала я одного припадочного рисовальщика… – такими словами начнется воспоминание, – тот еще был клоун, тот еще кроличий хвост!..»

– …Какао! – прошептал Сардик непослушными губами. – Я забыл приготовить тебе какао. Сейчас все организую. Ты ведь подождешь?

– Нет. Не стоит заморачиваться. Давай перенесем какао на следующий раз.

– Это несложно. Я все сделаю очень быстро.

– Мне пора.

– Нет. Ты не можешь вот так уйти…

Сардик даже не подумал приблизиться к Ёлке, стоял в отдалении, рядом с непроданным «рыцарем»; так будет лучше всего – не приближаться. В противном случае он не справится с искушением и действительно применит грубую физическую силу. И автоматически перекочует в разряд досадных и неприятных воспоминаний, кого обрадует такая перспектива?

Только не Сардика.

– …Ты не можешь…

– Почему не могу? Могу.

– Я ведь говорил тебе… Я должен был тебя встретить – и я встретил… Я думал, что ты – это ты.

– Так оно и есть.

– Тогда почему ты уходишь?

– Ну… Мне нужно в одно место. У меня были планы…

– Ты ничего не говорила о планах.

– Не говорила, а теперь говорю. Не переживай, мы еще увидимся. Я позвоню…

Она могла бы поцеловать Сардика на прощание – по-дружески, в щеку. Как это делали Шурик, и Анька-Амаретто, и некоторые из женщин его друзей. Сардик непривередлив – и такой нейтральный поцелуй он счел бы авансом, весомым дополнением к «мы еще увидимся». Она могла бы поцеловать – но не поцеловала, просто исчезла из мастерской.

Легкий щелчок захлопнувшейся двери – вот и все, что осталось Сардику.

Он не умер сразу, как можно было предположить, и не посинел от недостатка воздуха; он даже успел вспомнить о существовании ангельской «Мазды RX-8» (купе) и о старушке Бетти на лобовом стекле. У ангела есть машина, так зачем ему понадобилось метро?.. Чтобы поудобнее устроиться на немецких унитазах, вот зачем!

Ангел совсем не такой. Совсем.

Да нет, старичок. Он такой же, как и все остальные.

Последующие три минуты Сардик крушил в мастерской все, что попадалось под руку: эскизы, наброски и подрамники; недавно заказанные багеты; картины, написанные много лет назад и только начатые. Он смял и растоптал ногами архитектурный памятник Биби-Ханым и сломал о колено сямисэн в красной траве. И остановился лишь перед «Воркующим рыцарем».

– Пять пятьсот наличными… Шесть – и я отдаю вам деньги прямо сейчас!.. Ха-ха!..

Ножницы, которыми кроятся драпировки; скальпель, которым затачиваются карандаши; строительный нож, которым подрезаются сухие цветы и бамбук для натюрмортов. Выбор не такой уж маленький. Сардик остановился на ноже. Примерился, подбросил его в руке и вонзил в беззащитный холст – в том самом месте, где пальцы девушки едва касались крыла птицы.

Э-э, нет. Так не пойдет, старичок. Ни девушке, ни птице этот разрыв особых страданий не принес, а нужно заставить их страдать. Что для этого потребуется? Холодная голова, расчетливость и точность движений. И то, что девушка с картины похожа на Ёлку, нисколько не помешает.

Наоборот, поможет. Он это сделает – без всяких сантиментов.

И Сардик сделал это – расчетливо и точно перерезал горло. Сначала – рисованной девушке, затем – рисованной птице. Торжество и ликование от акта справедливого возмездия длилось недолго, всего-то несколько секунд. Но и нескольких секунд было вполне достаточно – если не насладиться моментом, то хотя бы понять: он может делать это каждый день. Рисовать ангела, не упуская ни одной детали, ни одного штриха,

а потом резать ему горло.

Подобное занятие станет смыслом жизни, раз ничего другого не остается, поздравлялки-поздравлюльки, старичок, вот ты его и обнаружил, смысл жизни.

Резкая боль и онемение в левой руке возникли внезапно, но Сардик решил не обращать на них внимания: должно быть, это сердце пытается протестовать таким незатейливым образом. Угроза удушья отступила и сменилась перебоями в работе сердечной мышцы, почему нет? Вот было бы здорово, если бы мышца не выдержала и разорвалась. Тогда исчезли бы все желания, и необходимость просыпаться каждое утро в одиночестве, и необходимость думать о том, что ни одна женщина никогда по-настоящему не полюбит Сардика. Да и плевать ему на всех женщин в мире, ему нужен ангел. Только он.

Все-таки эта боль – механического происхождения и к бедному, запутавшемуся в стропах любви сердцу Сардика касательства не имеет.

Сардик разжал руку: так и есть, инородное тело. Пластиковая визитка негодяя Альбрехта с остро заточенными краями. Напрягаясь и сжимая ладонь, Сардик даже не заметил, как края визитки впились ему в кожу, слегка надрезав ее. Две аккуратные, параллельные царапины, прямые, как стрелы, с выступившей в ложбинках кровью – покинувший поле боя немец все-таки умудрился достать его, сволочь поганая!..

Такой на совесть сработанный пластике наскока не сокрушишь: ножницы затупятся, строительный нож сломается, а скальпель просто поцарапает поверхность. Да и не будет Сардик сражаться с визиткой, много чести.

Выкинуть ее, вынести вон, чтобы одним своим видом она не оскверняла дом Сардика, и без того разрушенный!..

…Сардик и опомниться не успел, как очутился на улице, как выбросил в Карповку проклятую визитку. Она пошла ко дну не сразу (на что втайне рассчитывал Сардик), а еще какое-то время покачивалась на темной воде. Зато от машины Альбрехта не осталось и следа, она растаяла, затерялась в паутине улиц, а ты, старичок, что подумал? что они ждут тебя со включенным мотором и с предложением отправиться на шашлычки в Зеленогорск? на вечеринку в стрип-бар?..

Ничего такого Сардик не думал, шашлычки и Зеленогорск, а также все прочие вяленые лещи с пивом, Сестрорецки, Лисьи Носы и курортные поселки типа Токсова или Юкколы – не его случай. И стрип-бар – тоже не его. В какую сторону направились немец с ангелом? – да в какую угодно. А куда идти ему, Сардику?..

Нет, просто идти он не мог и потому побежал. Не разбирая дороги и следуя за гранитными берегами реки, прямыми углами домов и плавным течением тротуаров. Первой подспудной целью была улица Рентгена, на которой несколько часов назад они с ангелом оставили «Мазду». «Мазда» стояла на том же месте, и Бетти Буп все также висела над лобовым стеклом – вот только виду обеих был поблекшим. Скукоженным. Невыносимо печальным. Они были брошены ангелом – также, как и сам Сардик. Оставаться здесь, подле них, в надежде, что ангел вернется, – бессмысленно.

Ангел не вернется.

Сардик знает об этом – неизвестно откуда, но знает. Он снова переходит на бег, нисколько не заботясь о том, чтобы контролировать дыхание, чтобы хоть как-то сохранить его. Спустя довольно непродолжительное время ноги Сардика наливаются свинцом, во рту появляется сухость, а грудь начинает распирать раскаленный воздух. Сардик старается не замечать все эти неудобства, старается отрешиться от ставших совершенно бесполезными частей тела: есть ли смысл в ногах, если их не обвивают ноги ангела? есть ли смысл в наличии рта, если язык ангела никогда больше в него не проникнет? есть ли смысл в груди, если ангел никогда не положит на нее свою стриженую голову?..

Нет, нет, нет.

Страх, обуявший Сардика на Невском, теперь кажется смешным: он вполне мог бы обойтись без воздуха – раскаленного или не-раскаленного, любого. Он мог обойтись без ног, без пальцев, без грудной клетки. И без собственной физической оболочки тоже – это означало бы, что его душа наконец свободна. И готова следовать за ангелом, сопровождая его в печали и радости, в счастье и несчастье, если допустить, что с ангелами иногда случаются несчастья.

Пока ясно одно – несчастье случилось с ним, Сардиком.

Он влюблен, а ведь сердобольная Анька-Амаретто предупреждала его когда-то: настоящая любовь не приносит ничего, кроме несчастья, избави тебя Бог от любви. Беспечный Сардик пропустил предупреждение мимо ушей, вот и получил по полной программе, за что боролись, на то и напоролись, старичок!..

Вывеска «ЯРИЛО» (в конце Куйбышева, почти у самого Сампсониевского моста) тоже проходит по разряду несчастий.

Каким образом Сардик оказался возле нее – непонятно. Должно быть, бессознательно зафиксировал адрес, указанный на визитке немца. «ЯРИЛО» – не что иное, как галерея, и принадлежит она Альбрехту. Почему Альбрехт выбрал для своей галереи такое густопсовое, старославянское название – непонятно. Можно предположить, что таким нехитрым образом он заманивает сюда европейцев (до сих пор наивно верящих, что Россия – это медведи, матрешки, балалайки, снега по самые гланды, сортиры в чистом поле и лучины, заменяющие электричество).

На двери галереи висит табличка «ЗАКРЫТО», но некоторые работы, развешанные по стенам, хорошо просматриваются и с улицы. Медведи в стиле нео-примитив, натюрморты с балалайками и лучинами, коллективный портрет гильдии матрешек; покосившиеся, занесенные вполне реалистичным снегом сортиры, – ясно, что Альбрехт холит и лелеет европейские стереотипы и даже пальцем не пошевельнет, чтобы их разрушить.

Сволочь поганая.

На проезжей части перед галереей – восхитительно пусто, самодовольный «баклажан» здесь не появлялся. И ждать его тоже можно до посинения, в какую сторону направились немец с ангелом? Неизвестно.

И куда идти ему, Сардику?

Поколебавшись недолгое время, Сардик – теперь уже осознанно – выбирает самый неприятный, почти убийственный маршрут к бывшему Дому политкаторжан. Немец проговорился, что живет там, в апартаментах с видом на Неву, а Нева прекрасна, не правда ли, фройляйн?.. Так почему бы немцу не пригласить ангела в апартаменты, полюбоваться излучиной реки, и почему бы ангелу не согласиться?., тьфу ты, черт, тьфу-тьфу,

ангел совсем не такой. Совсем.

Да нет, старичок. Он такой же, как и все остальные.

…В самом конце маршрута (убийственного, неприятного), не потратив ни одной лишней секунды на поиски, Сардик таки обнаружил проклятый «баклажан». Он был идеально запаркован у ближнего к Неве подъезда, в десяти сантиметрах от газона с веселой майской травой. Ежу понятно: идеальная парковка – еще одно средство воздействия на ангела; стоило только Сардику представить, как они паркуются, выходят из машины, поднимаются в лифте на пахнущий дезинфекцией бундесовый этаж, отпирают ключом дверь в апартаменты, и… и…Дальше можно не продолжать, от одного этого, уже заявленного набора, у Сардика темнеет в глазах и ноет сердце.

Он никуда не уйдет отсюда. С места не сдвинется.

Будет стоять и ждать. Валяться на газоне и ждать. Прохаживаться рядом и ждать. Чего? Неизвестно. Он просто обязан еще раз увидеть ангела, заглянуть в его зеленые глаза.

Вот и все.

***

…У немца толстые ляжки, а Сардик – стройный, поджарый, с развитой, пусть и не слишком проявленной мускулатурой. У немца – тупая zugtiere-физиономия, а лицо Сардика – это лицо философа, никак не меньше. Волосы немца годятся разве что на паклю, не то что роскошная Сардикова шевелюра. Немец – гнусный торгаш, а Сардик творец. Художник от Бога. Человек с воображением. Милый, забавный, страшный симпатяга. Просто красавчик (какой-то там певец, всуе упомянутый ангелом, – отдыхает). Что еще говорил ангел?

Много чего.

Но это не помешало ему исчезнуть из мастерской вместе с немцем, бросив на прощание: я позвоню. Ха-ха, старая история! Те немногие женщины, которые иногда случались в жизни Сардика, тоже обещали позвонить. И никогда не перезванивали. Ангел пошел еще дальше: он сказал я позвоню и даже не спросил номер телефона!..

У Сардика масса времени, чтобы внимательно изучить колоду чувств к ангелу. Недавно распакованная, она между тем выглядит затертой, замусоленной. Все оттого, что Сардику кажется: он знал ангела всегда, сто лет, тысячу, еще до рождения. И будет знать после смерти.

Туз червей – любовь.

Туз пик – ненависть.

Сардику хотелось бы вытащить на свет туз пик (ангел не слишком-то хорошо обошелся с ним, сподличал), но раз за разом получаются черви. Все правильно, старичок, любовь – тот еще шулер, играть с ним – себе дороже, все равно проиграешь. Это тебе не домино, не 6-1.

В сумерках – вплотную приблизившихся к прекрасной Неве – колода и вовсе становится неразличимой, но и без всяких карт ясно: в сердце Сардика одна лишь любовь. Сидит себе, как скворец в скворечнике, и никуда не собирается улетать. Любовь-скворец гораздо предпочтительнее любви-шулера, ее можно погладить, покормить зерном с руки, посвистеть песенки в унисон – в ожидании, когда она снова сменит образ, переключится на что-то другое.

На любовь-адвоката, к примеру. Не проигравшего ни одного дела и вытаскивающего такие безнадежные случаи, что просто диву даешься. Любовь-адвокат (чернокожая, амбициозная, напористая, с дальним прицелом на президентство, настоящая self-made вумен) нашептывает Сардику: не сходи с ума, старичок, не веди себя, как клоун! С чего ты взял, что ангел направился в этот хренов дом политтерпимости? Он вышел возле метро много часов назад и навсегда забыл о существовании красномордого альбрехтика; и чем бесцельно ошибаться здесь, шел бы ты домой – вдруг ангел обрывает телефон?

Он не знает моего домашнего телефона, – сопротивляется Сардик.

Проверь мобильный!

На мобильном нет ни одного непринятого звонка.

Что, если деньги закончились? Пополни счет!

Я его пополнял два дня назад. Вот, пожалуйста, 6.08 у.е., как одна копейка.

А зона доступа? Что, если ты не в зоне доступа?

В зоне.

Значит, ангел звонит на домашний.

Он не знает моего домашнего.

А если знает? Если он вообще мается у тебя под дверью и вот-вот уйдет?..

Любовь-адвокат убаюкивает Сардика, не забывая при этом высмеять его идиотские бдения у «баклажана», да и вправду – сколько времени прошло?

Никак не меньше четырех, а то и пяти часов, хотя Сардик может ошибаться: майские штучки города Питера, преддверие белых ночей. В любом случае абрис «баклажана» просматривается все хуже и хуже, никто не беспокоил его – и нет никаких предпосылок, что побеспокоит.

Наверное, Сардику в самом деле пора уходить.

…В ту самую минуту, когда Сардик решил, что «пора», он увидел ангела.

Ангел появился – и слава богу, не с той стороны, которая делала его таким, как все. Не из-за двери немецкого подъезда – наоборот: со стороны мечети, или православной часовни, или Троицкого моста, или Петропавловки, извне.

Ангел не видел Сардика, и сам Сардик не заметил бы ангела, если бы именно в это мгновение не пялился прощально на «баклажан». До самого последнего мгновения «Феррари» оставался тем, чем был последние четыре или пять часов – самодовольной и бессмысленной грудой очень дорогого металла. Но явление ангела преобразило его, как совсем недавно преобразило картины в мастерской – и наверняка еще много чего, неизвестного Сардику.

Теперь «Феррари» предстал перед ним умной и сильной машиной (немного порочной, как и все, к кому подходит определение «умный и сильный»; представить, что в бардачке «Феррари» лежит пушка, в багажнике – труп, а в рулевой колонке спрятан пакет с кокаином, не составило бы особого труда). У «Феррари» даже появилось собственное имя – «Enzo», и оно выглядело не биркой на шмотке, а подписью к прекрасной, хотя и не слишком известной картине, датируемой началом Кватроченто. Энцо – замечательный парень, незабываемый; след, который он оставляет в сердце любого человека, похож на след реактивного самолета в дневном небе. Или на след падающей звезды – в ночном. Подружиться с Энцо было бы верхом мечтаний, но Сардик не умеет водить машины.

Сардик – нет, а ангел – да.

Вот он с легкостью открывает водительскую дверь и проскальзывает внутрь, как скользнул бы в постель к возлюбленному. Так и есть: Энцо – возлюбленный, а Сардик – третий лишний.

Обычная история.

Э-э, нет. Время обычных историй кончилось.

… – Привет, давно не виделись! -

сказала левая половина Сардика, пытающаяся утвердиться на краешке пассажирского сиденья. Правая все еще находилась снаружи, во власти сумерек: ерзала пяткой по асфальту, цеплялась пальцами за дверь.

Так и не разогнавшись толком, Ёлка резко сбросила скорость:

– Ты?! Опять за мной следишь?!

– Нет, просто не могу без тебя. Любовь с первого взгляда – слыхала про такое?

– Краем уха. Забирайся, и валим отсюда по-скорому.

«По-скорому» и впрямь оказалось сверхзвуковым:

Сардик выдохнуть не успел, как они слегка задержались на светофоре у Сампсониевского моста, перелетели через него, нырнули в тоннель под Литейным и, вырвавшись на волю, пошли по набережным. Спидометр показывал космические, на взгляд Сардика, значения: что-то около ста пятидесяти кэмэ в час. Или того больше.

– Участвуешь в гонках? – сглотнув слюну, спросил он.

– Ага.

– А хозяин в курсе?

– Ты кого имеешь в виду?

– Альбрехта. Немца.

– Этого урода?

Ёлка засмеялась, и Сардик засмеялся вместе с ней: нет же, нет! – смех Сардика, радостный, хорошо тренированный, похожий на эфиопского марафонца, бежал впереди Ёлкиного смеха, указывая дорогу. Грушевидной фигуры Альбрехтика на дороге не наблюдалось, да и как ей возникнуть, если сама Ёлка назвала немца уродом? Значит, Альбрехтик ей не нужен, как не нужны блага, ему сопутствующие. Значит, в ее раннем уходе от Сардика был заключен совсем другой смысл.

Неопасный.

Для любви Сардика – во всяком случае.

– Я тоже подумал, что он урод.

– Ты поэтому не продал ему картину?

– Нет. Потому что хотел подарить картину тебе.

– Спасибо. Но я не очень-то разбираюсь в живописи…

Стоп-стоп, старичок, от картины остались одни воспоминания, обрывки холста, разве ты забыл?.. Еще один вариант неприготовленного какао (а попросту – вранья) исключен; отныне Сардик не собирается лгать и прикидываться кем-то другим, исключительным. Незабываемым, как Энцо. Он останется самим собой, а там посмотрим, что произойдет.

– …Да ладно, черт с ней, с картиной. Тем более что я ее уничтожил. Порвал на части.

– Творческая неудовлетворенность? – Ёлка и не думала сочувствовать, но это не покоробило Сардика.

– Я был очень расстроен, когда ты ушла с этим уродом. Вот и избавился от картины.

– И при этом хочешь подарить ее мне?

– Я напишу другую.

– Такую же?

– Я же сказал – другую…

– Нарисуй кота.

– Как скажешь.

– Своего кота.

– Я могу нарисовать твоего. И если будет желание – его и тебя вместе.

– У кого будет желание? У меня? У тебя? У кота?..

Ёлка снова принимается хохотать как безумная, а ведь вполне могла бы ограничиться легкой иронической усмешкой. Последние несколько минут она пребывает в состоянии крайнего нервного возбуждения: на щеках горит румянец, глаза влажно сверкают, черты лица обострились. Но назвать ее «сошедшей с ума» – язык не повернется; «влюбившаяся» или «влюбившаяся с первого взгляда» – так будет вернее. Она влюблена, Сардик знает об этом, – неизвестно откуда, но знает. Потому и сидит тихонько, вжавшись спиной в кресло. Смотреть на влюбившихся с первого взгляда людей еще невыносимее, чем наблюдать за спидометром, чья стрелка приближается к ста пятидесяти.

,-т– Ты не можешь ехать помедленнее? – просит Сардик, рискуя показаться жалким неженкой, слюнтяем, трусишкой. Слова, определяющие его сущность, можно множить и множить, набрасывать друг на друга, как обручи в игре серсо, – суть от этого не меняется. Ёлка никогда не будет относиться к нему хуже, чем сейчас. И лучше – тоже не будет. Она слишком занята своей новой любовью – с первого взгляда. Но Сардик здесь совершенно ни при чем.

– Помедленнее, пожалуйста.

– Извини. Сейчас…

Ёлка резко сбрасывает скорость, а потом и вовсе останавливается.

– Спасибо, милый, – говорит она, поглаживая кожаную оплетку руля.

– Это ты кому?

– Тебе. Разве здесь есть еще кто-нибудь?

Есть. Еще как есть! Сардик нутром чует присутствие третьего, присутствие соперника.

– За что же спасибо?

– За эту тачку. Если бы не ты… Не твой немец и ты… Мы с ней встретились бы еще не скоро…

Энцо, возлюбленный. Энцо, незабываемый. С самого начала, с тех пор как он увидел ангела, соскальзывающего в железные объятия Энцо, Сардик предполагал такое развитие событий. Но теперь он уничтожен окончательно. А довершает разгром поцелуй ангела. Чем-то похожий на те дружеские поцелуи, которые дарила Сардику Шурик.

– И это все? – спрашивает он.

– Мне надо подумать, – ничего нового в этом ответе, давно ставшем отговоркой, нет. – Ты потрясающий парень, и мы обязательно увидимся в самое ближайшее время… Обещаю…

– И это все?

– А чего бы ты хотел?

– Всего. Ты ведь должна изменить мою жизнь, разве ты забыла?

– Мы увидимся, очень скоро. Завтра.

– Это означает, что сейчас мы должны расстаться?

– Да.

– Почему? Я никуда не спешу. У меня вагон времени. Мы можем отправиться куда-нибудь. К тебе. Ко мне. Я расскажу тебе про кота и наконец-то сварю какао…

– Не получится. Мне нужно ехать.

– Кот, вот оно что! Он тебя заждался и уже начал волноваться.

– Мне нужно побыстрее добраться до одного места… Как ты не понимаешь?..

– Я тебя провожу.

– Нет.

– Это из-за тачки? – вдруг осеняет Сардика. – Вряд ли немец, пусть он и урод… дал ее тебе просто так.

– Немец не стоит этой тачки. Она моя и только моя. Я так долго о ней мечтала… Именно о ней, ни о какой другой…

– Все равно, – продолжает тупо настаивать Сардик. – Немец ведь не дал ее тебе просто так?

– Нет.

– Значит, ты ее угнала?

Ангел слишком утомлен любовью с первого взгляда, и у него слишком мало времени, чтобы врать:

– Угнала. Да.

– А «Мазда»? Эр-Икс восемь, купе? Она ведь тоже не твоя…

– Не хотелось идти пешком на Петроградку.

– А если бы…

«…тебя тормознули менты»? – Вопрос виснет на онемевших от сакрального ужаса губах законопослушного Сардика, и ангел срывает его, как яблоко. Впивается в мякоть и морщится от неприятного, кисловатого привкуса:

– «Если бы» – не мой случай. Со мной ничего такого не происходило и не произойдет. Запомни это.

– Я запомню. Запомню.

Ко всем своим многочисленным достоинствам ангел оказался еще и угонщиком. Высший пилотаж, не снившийся никому из знакомых Сардика, включая Шурика и ее родовой тотем. Включая воздушные змеи, барражирующие рисованное небо на картинах малоизвестного и не слишком удачливого художника Сардора Муминова.

Несчастного. Мертвецки влюбленного, – …Выходи. Мне, правда, пора.

– Оставишь меня прямо здесь?

Сардик, собственноручно познакомивший ангела и Энцо, вправе рассчитывать на более достойный ландшафт, чем тот, что открывается глазу: черный морок Невы с одной стороны и бесконечная промзона с другой.

Ни одного огонька.

– Хорошо, – сдается ангел. – Доброшу тебя до цивилизации, так и быть. Но обещай, что ты сразу же выйдешь. Без лишних вопросов.

– Обещаю. «Завтра» еще в силе?

– Да-

– Ты придешь?

–Да.

– Я оставлю адрес.

– Зачем? У меня прекрасная зрительная память, и я легко ориентируюсь в пространстве.

– Угон тачек этому способствует?

– Да-

Сардик не слишком-то верит ангельским «да», кроме разве что последнего. Но и выбора у него нет: принимай происходящее как данность и не жужжи, старичок. Наслаждайся последними минутами в обществе ангела – на сегодняшний день.

«На сегодняшний день» – единственное дополнение, которое внушает оптимизм, иначе можно было бы просто взвыть от созерцания рук ангела, бесстыже сжимающих руль Энцо. Хорошо еще, что второстепенная дорога, по которой они едут, не освещена и удается разглядеть далеко не все подробности.

– …Вот черт! Попали!

Метрах в ста от них возникла темная фигура в форме со светоотражающими полосами и с жезлом в руке. За спиной гаишника маячила группа поддержки в лице джипа с потушенной мигалкой – и после этого менты еще жалуются на недостаточную оснащенность автомобильного парка?!..

– Они же никогда здесь не стоят… Проклятье! – сказала Елка. Скорее себе, чем Сардику.

– И что мы будем делать?

– Говно вопрос. Проскочим.

– Может, лучше… – по инерции произнес Сардик и тут же замолчал.

– Со мной ничего такого не происходило и не произойдет. Слышишь?!..

Не прошло и тридцати секунд, как пространство позади Энцо озарилось вспышками света и ревом сирены.

– Точно попали, – констатировал Сардик, глядя прямо перед собой.

– Хочешь выйти? Раздумал меня провожать?

– Нет.

– Тогда сиди тихо и не причитай.

Справиться со скоростью и сто удаляющейся, то с приближающейся сиреной можно лишь одним способом: закрыв глаза. Что Сардик в конечном счете и делает, хотя спокойствия это не прибавляет. Будь он ребенком, малышом Сардором, прятавшимся от напастей под топчаном на летней веранде, все оказалось бы проще. А теперь и закрытые глаза не спасают. «Хороший у них водила, надо же, никак с хвоста не скинуть», – говорит ангел; «Со мной ничего такого не происходило и не произойдет», – говорит ангел. Слова ангела (все до единого) забиваются под Сардиковы ресницы, топчутся на веках, отбивают чечетку на переносице, не будь поганцем, старичок, ты не можешь вот так устраниться от происходящего, открой глаза, открой, открой!..

– А эти еще откуда взялись?!..

Сирена больше не одна, их несколько: они то дробятся, то снова сливаются, да и вспышек явно прибавилось.

– Может, остановимся? – малодушно спрашивает Сардик.

– Заткнись!..

И в тот самый момент, когда он все же решается открыть глаза, Энцо налетает на что-то. Не слишком большое и не слишком защищенное, – мягкое и податливое. И все равно: из-за скорости, на которой шел Энцо, удар кажется сильным и тачку заносит на полном ходу.

– Вот дерьмо! – выдыхает ангел. – Только этого не хватало!

– Мы кого-то сбили?..

Ответ очевиден, но ангел не торопится отвечать. Сжав зубы, он выравнивает Энцо и жмет на газ: милицейские сирены, на секунду приблизившись, снова отстают.

– Мы кого-то сбили?

– Никого.

– Но ведь был удар…

– Заткнешься ты или нет?

– А если там, на дороге, остался человек? И ему нужна помощь?..

– Если там был человек… То при такой скорости помощь ему уже не понадобится.

– Ты…

– Нет – это ты! Всё из-за тебя, откуда ты только взялся!.. Со мной ничего такого не происходило, покуда не появился ты!..

– Мы должны вернуться.

– Возвращайся, если хочешь.

Ангелы не убивают людей, вертится в голове Сардика, они не делают этого по определению: ангелам ведь запрещено вмешиваться в людские судьбы. Тогда кем было существо на дороге – мягкое и податливое? Вот если бы птицей! – Сардик готов пожертвовать даже щеглом с картины «Воркующий рыцарь», но вовремя вспоминает, что уже расправился с ним, полоснув ножом по птичьему горлу. Зачем он только сделал это, зачем?..

Существо на дороге – не птица.

И не собака: удар был слишком силен. От одного воспоминания о нем у Сардика бегут мурашки по телу.

– Мы должны вернуться, – снова и снова повторяет он.

– Пошел ты к черту, слизняк!..

Вот так: не слюнтяй, не трусишка, не жалкий неженка – слизняк. Мерзкая, студенистая масса; она дурно пахнет и лишена какого бы то ни было скелета, костяка. Невыразительный обмылок вместо лица, невыразительное тело, прикрытое джинсами и футболкой с надписями «sex behaviour». Кого ты хотел обмануть, слизняк? И кто изменит твою жизнь, если ты сам, дожив почти до тридцати, так и не изменил ее, полз по обочине, оставляя после себя водянистый, пузырящийся, зловонный след?.. Но и след держится недолго: стоит упасть маленькому лучику солнца, крошечной капле дождя, участливому или безучастному человеческому взгляду, и всё – нет его.

Нет.

…Все последующее произошло так быстро, что смогло уместиться между двумя ударами сердца, если допустить, что у слизняков бывает сердце. Сардик попытался перехватить руль, дернул его – к себе, на себя. Энцо не замедлил ход, разве что движение машины стало чуть более плавным, скользящим, вкрадчивым. Но и плавность оказалась обманчивой: сразу же за ней последовал резкий визг тормозов и еще один удар, гораздо более сокрушительный, чем первый.

И на Сардика обрушилась темнота.

***

… – Что же ты наделал, дурачок?! Мы ведь оторвались от них. Оторвались…

Голос знаком Сардику, хоть и пробивается сквозь толщу – то ли воды, то ли облаков – с максимально возможными искажениями. Голос принадлежит девушке, с которой он познакомился сегодня (или это было вчера?), на Невском. Девушку зовут Ёлка, она не идет, а парит над тротуарами, у нее стриженая голова и концептуальная буддистская косичка, подпрыгивающая в такт шагам. Девушка Ёлка чудо как хороша, это признают все – рамки сигнализаций в магазинах, индийские благовония, крутеишие тачки и даже непостижимый Жан Кокто. Девушка Ёлка всегда должна находиться в поле зрения Сардика, иначе ему будет плохо.

Иначе он не сможет дышать и умрет.

Сейчас он еще может дышать, но все равно – умирает.

Ведь боль, которая навалилась на Сардика, совершенно незнакома ему – в отличие от голоса, принадлежащего Ёлке. Эта боль – острая, невыносимая, разгорающаяся все ярче – идет снизу, разъедая кости, точнее – осколки костей. И только руки еще слушаются Сардика: ими он и отводит от лица вспучившийся шар подушки безопасности. Красные полосы на белой ткани смотрятся очень выразительно, Сардик даже залюбовался на секунду таким яростным, таким агрессивным кармином, а ведь это его собственная кровь!

– Что же ты наделал?..

– Все в порядке, не волнуйся. Все в порядке. Ничего не в порядке, боль поднимается все выше и выше, без труда захватывая новые участки тела, больше всего Сардику хочется кричать, вопить, плакать от боли, но он не сделает этого. Он не слизняк.

– Помоги мне…

– У меня не получится тебя вытащить. Ты слишком тяжелый.

Она не ангел. Просто девушка. Испуганная, только что пережившая аварию. Кажется, она не очень пострадала, несколько царапин на лице не в счет. И она, в отличие от Сардика, может двигаться.

– Откроешь мою дверь? – спрашивает он.

– Постараюсь. Если ее не заклинило…

Она может двигаться, какое счастье! Да нет, она отлично двигается: вся боль досталась Сардику, обойдя Ёлку стороной. Сардик находит в этом высшую справедливость:

любимые не должны страдать.

С дверью все тоже складывается как нельзя лучше: ее не заклинило, она болтается на одной петле, пропуская в салон ночной воздух – и никогда еще он не был таким влажным, таким желанным. Девушка Ёлка обхватывает Сардика за плечи, тянет на себя и тут же останавливается:

– Не стоит этого делать. Вдруг тебе станет хуже? Дождемся «скорой»… дождемся кого-нибудь…

– Нет. Никого мы не будем дожидаться…

Если бы не боль, Сардик был бы абсолютно счастлив: она не собирается его бросать! А могла бы, учитывая все то, что произошло до аварии. Свершилось, Господи!.. С ним решил остаться не кто-то абстрактный, не покойная мать писателя Борхеса, не писчебумажная иностранка Холли Голайтли и не те женщины, которые едва замечали его, а… а… Самая прекрасная, самая любимая девушка на свете, угонщица, клептоманка, ангелочек, чудо. И значит, нужно оставаться счастливым, несмотря на боль. Несмотря на смерть, ее возможность тоже не исключена.

Он счастлив, да будет так!..

Абсолютно счастливый Сардик упирается окровавленными ладонями в асфальт и сползает вниз, на землю.

– Боже мой… твои ноги…

– Не нужно на них смотреть, милая… все в порядке.

Вряд ли от ног Сардика осталось хоть что-то вразумительное, кроме боли. Но он разберется с ними позже; или всемогущие врачи со «скорой», или всемогущая смерть разберутся с ними позже. Главное сейчас – не потерять сознание, удержать ситуацию под контролем.

– Я люблю тебя, – шепчет Сардик, почти касаясь губами асфальта. – Полюбил тебя с первого взгляда, такое иногда случается.

– Я не слышу, что ты говоришь…

Он не успокоится до тех пор, пока Ёлка его не услышит. Держа в голове одну эту мысль, ухватившись за нее, как за край бобового стебля, который обязательно вынесет его к небесам, Сардик переворачивается на спину:

– Я люблю тебя.

– У тебя шок…

– Я люблю тебя… Ты слышала, что я сказал? Повтори.

– Ты сказал, что любишь меня.

– Все правильно.

Кажется, она плачет. И как было бы здорово, если бы она плакала из-за него! Это сделало бы и без того абсолютно счастливого Сардика еще более счастливым.

– С тобой все в порядке? Ты не ранена? Цела?..

– Я цела. Не переживай.

– Ты помнишь, что я сказал тебе?

– Что ты любишь меня.

– Все правильно. А теперь… Уходи.

– Куда?

– Уходи отсюда. Не хочу, чтобы ты была здесь. Ты ведь понимаешь…

– Нет.

– Понимаешь. – Сардику кажется, что он повысил голос, но вряд ли смена интонации так заметна – в его-то положении! – Я во всем виноват, я втравил тебя в эту историю… Если бы не я – с тобой бы никогда не случилось такого.

– Ты не прав…

– Прав. Уходи. Я все сделаю как нужно. Никто не узнает о тебе…

– Но…

– Уходи… Уходи быстрее!

Больше всего Сардик боится, что Ёлка не послушает его, останется: ангелы – они такие. Любопытные, как дети. Они всегда дочитывают книги, и досматривают фильмы, и досматривают жизни – каким бы печальным ни выглядел финал.

Но Ёлка – не ангел. Просто девушка. Испуганная, только что пережившая аварию. И неизвестно, что еще ей придется пережить, если она останется с ним.

– Уходи.

– Я никогда тебя не забуду, – говорит она, склоняясь над его лицом и целуя его в губы. – Никогда тебя не забуду. Никогда.

Прощайте, моряки, наивные обожатели ветров.

Страница 143. Тринадцатая строчка снизу.

Это все из-за боли, заполонившей безжизненное тело Сардика и подбирающейся к мозгу. Боль стирает грань между реальностью и небытием, и теперь уже непонятно, кто произнес убойную и немного театральную фразу про моряков – Ёлка или сам Сардик. А может, она просто разлита во влажном воздухе?.. В сумраке ночи, секунду назад поглотившем девушку, которая полностью изменила жизнь Сардика.

Гаро был прав, и где он сейчас, чудное растеньице Гаро?..

Хорошо, если в Китакюсю (префектура Фукуока), рядом с доброй девушкой-японкой, ставшей еще добрее от бус из сердолика. Только теперь Сардик понимает, как важно быть рядом с любимыми, или просто думать о них не переставая, или защищать их от напастей и невзгод, которые иногда случаются в жизни. Он больше не сопротивляется боли, плывет по ее волнам, холодным, спокойным и мертвенно-прекрасным.

И пока еще хватает сил и брезжит сознание, Сардик думает о Гаро (и об ангеле), о ненаписанных картинах(и об ангеле). О наполненном водой до краев городе Санкт-Петербурге (и об ангеле). И о так и не сваренном какао (и об ангеле), и еще – о коте (и об ангеле). Конечно, об ангеле с буддистской косичкой, подпрыгивающей в такт шагам, -

о ком же еще?..

Йоруба

***

…Главная прелесть Джей-Джея состоит в том, что он таков, каков есть.

При встрече с девушками он представляется не секретным агентом, и не начинающим писателем, и не охотником за черепами, и не водолазом, и не профессиональным путешественником. И даже не завсегдатаем кенийского сафари, что легко проверяется – стоит только девушке сказать а вы не покажете мне свои трофеи? Нет, Джей-Джею не нужны неприятности, неловкие ситуации и кривые ухмылки за спиной – поэтому он всегда говорит правду.

Меня зовут Джей-Джей, и я составитель ребусов – вот и вся правда, вот и все представление.

На такое клюнет не каждая, блондинки отпадают сразу, поскольку в ребусах они несильны. Но Джей-Джей не слишком-то горюет о блондинках, это – всего лишь цвет волос, не более. К тому же опытным путем и людьми гораздо более авторитетными, чем Джей-Джей, установлено: блондинки в природе почти не встречаются. Не собственно натуральные блондинки (таких навалом в родной стране Джей-Джея – Норвегии – и соседних скандинавских странах), а блондинки типа Мэрилин Монро.

Все хотят выглядеть как Мэрилин; все хотят, чтобы их любили, как любили когда-то Мэрилин; все хотят стать мифом, как стала мифом Мэрилин. Вот только никто не хочет повторить ее судьбу, а это все равно что жить в президентских апартаментах пятизвездочного отеля, не платя за это ни копейки.

Такого не бывает, служба безопасности в отелях класса люкс всегда на высоте. И улизнуть, не заплатив ни копейки, вряд ли получится.

Счет должен быть закрыт полностью, включая пункт «пользование баром».

Потому-то Мэрилин одна-единственная, как там ей живется – на небесах?

При всем этом Мэрилин никогда не была любимицей Джей-Джея и не выступала последним номером в дивертисменте его ночных грез. И дело здесь не в Мэрилин, а в самом Джей-Джее. Хотя ему и не чужды мечтания, как любому нормальному человеку, – толком помечтать перед сном не удается. Джей-Джей засыпает сразу же, как только голова касается подушки.

И это тоже часть правды о нем. Справедливости ради, до обнародования данной части дело доходит далеко не всегда.

Что еще рассказывает девушкам Джей-Джей?

Он составитель ребусов и ведет еженедельную колонку развлечений в одном не очень популярном журнале. Это раз.

В свободное от составления ребусов время он работает корректором в одном не очень популярном non-fiction издательстве. Это два.

Он не водит автомобиль. Это три.

Он любит кошек, но предпочитает наблюдать за ними издали. Это четыре.

Он никого не приглашает к себе. И сам неохотно отправляется в гости, убежденный в том, что лучшее место для встреч – нейтральная территория. Это пять.

На то, чтобы постричь ногти, у него уходит не больше двадцати секунд (результат, достойный книги рекордов Гиннесса). Это шесть.

Его родная стихия – иностранные языки. Желательно – максимально удаленные от норвежского. Джей-Джей основательно изучил несколько европейских и даже один африканский (йоруба). Это семь.

Семи позиций, характеризующих Джей-Джея, как правило, бывает достаточно, чтобы девушка фыркнула носом, изображая нерпу, недовольную деятельностью «Гринписа» – и удалилась в неизвестном направлении.

Раньше, когда Джей-Джей был неприлично молод, поспешное бегство девушек расстраивало его, выбивало из колеи на целый вечер. Вплоть до того момента, когда голова касалась подушки; и то верно – ничто не может противостоять здоровому сну, даже разочарование в любви.

На следующее же утро Джей-Джей просыпался отнюдь не разбитым и всеми покинутым, напротив – бодрым и веселым. Бодрая и веселая физиономия встречала его и в зеркале в ванной комнате. Сколько бы ни всматривался Джей-Джей в поверхность зеркала, он находил в ней то же, что и всегда: молодого человека приятной наружности (сначала двадцати, затем двадцати пяти и, наконец, тридцати лет). За прошедшее десятилетие в самом Джей-Джее ничего кардинальным образом не изменилось – те же светло-русые волосы средней жесткости, те же серые глаза с коричневыми крапинками вокруг радужной оболочки, тот же нос с небольшой горбинкой, тот же не слишком решительный подбородок.

С мира, окружающего Джей-Джея, совсем другой спрос: он-то как раз не стоит на месте, он постоянно обновляется. Он пережил несколько десятков локальных войн, несколько сотен террористических актов, несколько тысяч природных и техногенных катастроф, два глобальных расширения Евросоюза, расцвет и закат поп-групп «Roxette» и «Dr.Alban», распад Югославии, 11-е сентября, тотальное усыновление младенцев из неблагополучных стран звездами кино и шоу-бизнеса, смерть Рея Чарльза, Франсуазы Саган, папы римского и принцессы Дианы.

Больше всего Джей-Джей скорбит о Франсуазе Саган.

Франсуаза была писательницей. Это раз.

Франсуаза была хорошей писательницей. Это два.

А Джей-Джей с ума сходит от слов – любых, в любом наборе и в любой конфигурации. Это три.

Вот про что еще позабыл Джей-Джей в пылу своей вселенской скорби по Франсуазе: Интернет! За прошедшее десятилетие мир разжился Интернетом, стал использовать его на полную катушку. Вернее, не так: это Интернет завоевал мир, опутал (или лучше сказать – попутал) его, облапошил, обчистил, вынул всю мелочь из карманов – абсолютно всю, до последнего гроша. Даже на проезд в автобусе не оставил, подлец!..

Впрочем, до автобусов, равно как и всего остального транспорта, Джей-Джею нет никакого дела, он перемещается по городу на велосипеде.

Учитывая это обстоятельство, между Джей-Джеем и Интернетом не существует трений, их можно назвать друзьями. Добрыми друзьями. Именно в Интернете Джей-Джей нашел девушек, которые украсили его жизнь.

Всех девушек. Без исключения.

Это раньше, когда Джей-Джей был неприлично молод, он пытался подцепить их в местах, не слишком приспособленных для интеллектуального знакомства. На клубных вечеринках, на концертах классической и не очень музыки, в барах, в кафе, у музейных касс, на велосипедных стоянках, в магазинах и супермаркетах.

Не всякие магазины годятся, справедливо полагал неприлично юный Джей-Джей, вычеркивая из списка продуктовые и галантерейные и оставляя книжные. Но ни в одном из книжных магазинов удача ему так и не улыбнулась. А что поделаешь, если хорошенькие девушки ищут в книжных лишь любовные романы, пособия по макияжу и коррекции фигуры, а также открытки к многочисленным дням рождения своих многочисленных друзей и поклонников. Подругу хорошеньких девушек не бывает, а если и бывают – то настолько бросовые, что на них и открытки жалко.

Ах да, еще и Валентинов день! Про него тоже не стоит забывать, именно на преддверие Валентинова дня приходится самый массовый заплыв в книжные хорошеньких девушек. Джей-Джей хорошо помнит один из таких дней – тот день,

когда он познакомился с блондиночкой в стиле Мэрилин.

Блондиночка терлась у стендов, бросая долгие взгляды на Джей-Джея (что несказанно порадовало его) и еще более долгие – на «Философские исследования» Людвига Витгенштейна (что вознесло Джей-Джея на седьмое небо).

Витгенштейн – единственный философ, который оказал на Джей-Джея сколько-нибудь ощутимое влияние. Это раз.

Джей-Джей полностью разделяет концепцию Витгенштейна о структуре языка, которая одновременно является и структурой мира. Это два.

Блондиночка в стиле Мэрилин, положившая глаз на «Философские исследования», – самый перспективный, самый захватывающий вариант из всех возможных. Это три.

Она не купила Витгенштейна, как на секунду показалось осоловевшему от предчувствий Джей-Джею. Она ограничилась приобретением двух томов Джекки Коллинз и трех томов Даниэлы Стил (все книги, как и следовало ожидать, – в мягком переплете). Обе макулатурные примадонны – откровенная мерзость, неприкрытая гадость, пошлость, тягучая, как патока, – но и здесь Джей-Джей не особенно расстроился. В конце концов, он не какой-нибудь сумасшедший лингвист, книжный червь, недорезанный ботаник: он отлично понимает, что ценность женщины заключена не в мозгах. Ценность женщины заключена совершенно в других частях тела.

Просто…

просто-просто-просто…

Умные женщины относятся к мужчинам философски, они не ставят во главу угла карьеру, деньги или машину за бешеные тысячи евро. Наличие у Джей-Джея велосипеда они сочтут забавным. Его увлечение ребусами – экзотическим. Его работу корректором в микроскопическом non-fiction издательстве – временной. Его любовь к кошкам – христианской. Они выдадут индульгенции и всем другим слабостям Джей-Джея, главное – не мешать им и не подсказывать верное решение: громким шепотом с последней парты. И не говорить, что работа корректором вполне устраивает его. И всегда устраивала, и будет устраивать в будущем.

Это не значит, что Джей-Джей лжет. Он просто умалчивает о некоторых (незначительных с его точки зрения) фактах.

Может быть, и умные женщины умалчивают о том, что изредка наведываются на страницы романов Даниэлы Стил?..

…Блондиночка в стиле Мэрилин не отшила его и не стала лицемерно заявлять, что не знакомится с мужчинами нигде, кроме как в фитнес-клубе, на приеме у нигерийского посла и на кушетке у психоаналитика. Она выглядела вполне демократичной и благосклонно приняла приглашение выпить кофе в соседнем кафе. После того как официант принял заказ, она назвала свое имя (кажется, Хельга, но не исключено, что Кари) и поведала Джей-Джею, что работает делопроизводителем в нотариальной конторе.

В глазах блондиночки Джей-Джей прочел максимальную готовность к большому и светлому чувству, оно и немудрено: где еще мечтать о любви, как не в скучной и пыльной нотариальной конторе?

До того как рот раскрыл сам Джей-Джей, все вырисовывалось более чем лучезарно – блондиночка созрела для чувства, как земляника на солнечной поляне, а Джей-Джей был полон решимости это чувство ей подарить. И потому немедля приступил к ретрансляции семи пунктов, составлявших его внутреннюю сущность.

Известие о ребусах Хельга-Кари восприняла стоически и даже с известной долей любопытства. А вот упоминание о не слишком хорошо оплачиваемом труде корректора ее насторожило. И пассаж об отсутствии автомобиля и наличии велосипеда заставил сморщиться, как от зубной боли. Кошки тоже не входили в число приоритетов блондиночки, она назвала их дрянными животными. В связи с чем Джей-Джей благоразумно пропустил пункт о ногтях и сразу же переключился на иностранные языки. Я в них ни в зуб ногой, честно призналась блондиночка и выразительно взглянула на часы.

– Вы спешите? – поинтересовался Джей-Джей.

– Совсем забыла об одном документе… Мне нужно напечатать его до конца дня, а там десять страниц…

– Десять страниц– совсем не так много, как кажется…

– Может быть, для корректора и немного, – съязвила блондиночка. – А мне придется над ними сто часов кряду корпеть.

– Никто не в состоянии корпеть сто часов кряду. Ни над чем, – заметил Джей-Джей.

– Было приятно познакомиться, – не слишком вежливо перебила его блондиночка. – Но мне и правда пора. Может, еще увидимся.

– А кофе?..

– Выпейте его сами. За мое здоровье.

Допивая кофе блондиночки (не пропадать же добру!), Джей-Джей меланхолично размышлял о причинах своего фиаско. Оно казалось таким же закономерным, как закат поп-групп «Roxette» и «Dr.Alban», как наличие в природе цунами, торнадо и землетрясений. Конечно, все сложилось бы совсем по-другому, представься Джей-Джей секретным агентом. Или профессиональным путешественником. Или водолазом. Или, на худой конец, владельцем автомобиля, пусть и малолитражного. Именно о таких парнях мечтают девушки из нотариальных контор. А кого увлечет корректор на велосипеде?

Ясное дело – никого.

Корректор на велосипеде – фрукт непонятный, он по зубам лишь немногим натурам. Глубоким и тонко чувствующим.

Ведь семь пунктов далеко не главное в Джей-Джее, семь пунктов – суть ступеньки, ведущие в подвал его души. Ничего угрожающего жизни и здоровью в этом подвале нет, он ярко освещен (хотя и здесь встречаются затемненные уголки). В этом подвале сухо, пахнет специями, а иногда – лавандой и ванилью; вредоносные насекомые и грызуны никогда не оскверняли его своим присутствием; даже на беглый и поверхностный взгляд в нем обнаружатся целые залежи удивительных вещей – ценных, отлично сохранившихся и где-то антикварных. Сам Джей-Джей никогда не доходил до края подвала (так он велик), но каждая предпринятая экспедиция заканчивается новыми открытиями.

Конечно, не все обстоит так безоблачно, и в безупречном помещении найдутся малоприятные места; тупики, полные цементной пыли и забросанные ветошью канализационные люки. Но покажите Джей-Джею человека без недостатков! (кандидатуры Господа Бога, святого Бернардина Сиенского и матери Терезы к рассмотрению не предлагать).

Блондиночка в стиле Мэрилин не рискнула спуститься ниже верхней ступеньки, она не дала себе труд элементарно заглянуть в сокровенный подвал – и пусть ее. И пес с ней, как выражается непосредственный начальник Джей-Джея, редактор Хэгстед, тот еще орфоэпический волюнтарист. Все верно, пес с ней, но ее уход говорит о том, что стратегию знакомств нужно менять самым кардинальным образом.

Так Джей-Джей и поступил.

Для начала он хорошенько структурировал самих девушек, а также свои требования к девушкам. И тут выяснилось, что соотечественницы мало волнуют Джей-Джея.

Все они похожи на него, все они – в подавляющем большинстве – являются обладательницами светло-русых волос средней жесткости. Это раз.

Все они говорят на одном с Джей-Джеем языке, причем их собственные языковые познания куда как скудны по сравнению с познаниями non-fiction корректора. Это два.

То, чем располагают соотечественницы, можно найти в любой торгующей ширпотребом лавчонке, а Джей-Джея привлекают вещи экзотические, необычные и где-то антикварные. Это три.

А самой экзотической, необычной и антикварной вещью являются иностранные языки, до которых соотечественницам Джей-Джея нет никакого дела. Или они используют те самые языки в сугубо утилитарных целях, не то что поэт и романтик Джей-Джей. Это четыре.

Вывод: нужно искать совсем других девушек, не норвежек.

И Джей-Джей нашел их. В Интернете.

Он не особо затруднял себя поисками соответствующих сайтов, остановившись на первом попавшимся под руку. Или это был третий?.. Теперь уже не важно, ведь именно на нем обнаружилась его первая большая любовь по имени Магда.

Магда была родом из Венгрии, вела курс литературы в будапештском университете и специализировалась на творчестве некоего Шандора Петефи («великого венгерского поэта», как оказалось впоследствии). Первое письмо Магды выглядело безупречным: хороший литературный английский с незначительными вкраплениями норвежского, цитата из Ибсена, упоминание о Григе и скромная приписка в конце: «Ищу мужчину с душой поэта».

Как раз его, Джей-Джея, случай.

Прежде чем ответить, Джей-Джей старательно взвесил все «за» и «против». Пожалуй, он не будет пугать бедную мадьярку семью основополагающими принципами, а ограничится посланием, которое мог бы написать настоящий поэт. И если Магде понравится то, как он излагает свои мысли, Джей-Джей попросит ее об ускоренных курсах венгерского (справочники, словари и вспомогательная литература уже заказаны).

Первое письмо Джей-Джея выглядело безупречным: хороший литературный английский с незначительными вкраплениями венгерского, цитата из Лайоша Надя, упоминание о Ференце Листе и Марике Рёкк и скромная приписка в конце: «Ищу женщину, которая поймет душу поэта».

После этого все сложилось как нельзя лучше: без лишних церемоний виртуальная Магда взяла виртуального Джей-Джея за руку и ввела его под своды венгерского языка. Одного из самых прекрасных на свете. Почти два года она терпеливо путешествовала с ним по лабиринтам орфографии, пунктуации и синтаксиса. Джей-Джей, в свою очередь, был предельно внимателен и старомодно-нежен с ней. Он был тонок и точен. Он был смешным и забавным, если нужно. Он мог дать совет. Мог утешить. Разве не о таком милом друге мечтает каждая девушка?..

К концу второго года Джей-Джей плавал в венгерском, как рыба в воде. Но для того чтобы язык в исполнении Джей-Джея стал совершенным, не хватало самой малости, а именно – его живого носителя. Тогда-то Джей-Джей с замирающим сердцем и отправил последнее письмо, смысл которого сводился к я много думал в последний месяц и решил что вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая.

Ответ пришел на следующий же день: Магда готова приехать в Осло в самое ближайшее время, благо, оно совпадает с началом студенческих каникул, вы встретите меня, Джей-Джей?..

В ночь перед прилетом Магды Джей-Джей не сомкнул глаз ни на минуту. Объятые пламенем двухгодичных лингвистических экспертиз, они даже не удосужились обменяться фотографиями. Это никакая не проблема, утешал себя Джей-Джей, достаточно уже того, что он знает о Магде: девушка, столь безукоризненно владеющая языком, просто не может не быть красавицей. И Джей-Джей увидит ее именно как красавицу, так уж он устроен,

романтик и поэт.

…В многократно уточненное и сверенное со всеми расписаниями время Джей-Джей ждал свою мечту в аэропорту Форнебю со скромной табличкой в правой руке:

МАГДА САБО

В левой покоился букет с красными розами.

Красотки с европейских рейсов проплывали мимо Джей-Джея не задерживаясь. Любая из них была в состоянии зажечь в сердце корректора рождественскую елку и развесить чулки с подарками, вот только никто так и не откликнулся на призыв с таблички. И когда Джей-Джей совсем приуныл и начал прикидывать, что ему делать (с собой и букетом), и куда бежать, и если оставаться на месте – то как долго?

появилась она.

Магда.

– …Трудности с багажом… – смущаясь, произнесла Магда. – Никак не могла отыскать свой саквояж. Он почему-то попал на ленту с афинским рейсом.

– Вы не можете сказать то же самое, но на венгерском, моя дорогая? – смущаясь, произнес Джей-Джей: неизвестно еще, как Магда отнесется к его эксцентричной просьбе.

Чудеснейшая, кроткая, как овечка, Магда оценила его прихоть вполне адекватно и послушно повторила фразу про саквояж и афинский рейс на венгерском. Джей-Джей был так восхищен языческим буйством языка, представшим перед ним воочию, во всей своей красе, что сглотнул слюну и торжественно провозгласил:

– Точно такая же, какой я представлял себе…

– Точно такой же… – откликнулась Магда. Джей-Джей нисколько не разочаровался в живой Маг-

де, и никто бы не разочаровался. Она была высокой, стройной, смуглой, черноволосой, с очаровательным пушком над верхней губой, с очаровательной родинкой на щеке, с очаровательным шрамиком на переносице – ничего общего со студенистыми соотечественницами Джей-Джея!

– Будем говорить на венгерском, вы не против? – выдохнул он, едва ворочая языком от самых радостных, самых упоительных предчувствий.

– Совсем не против, я привезла бутылку токайского.

– Прелестно.

– Существует ли место, где мы могли бы распить его к обоюдному удовольствию?

– Конечно, моя дорогая. Такое место существует, и мы отправляемся прямо туда. Немедленно.

– Я наконец-то увижу ваш дом? Я так долго мечтала об этом…

– В моем доме нет ничего хорошего. Я ведь писал вам… Крохотная квартирка, там и кошке будет тесно… Одинокий холостяк…

– Но вы ведь теперь не одиноки, Джей-Джей?

– Нет. Теперь – нет…

От волос Магды тянуло копчеными ребрышками, от кожи – салатным перцем и разогретыми на солнце помидорами, от родинки – только что сорванными корнишонами, от пушка над губой – густым сливовым соусом; как можно было удержаться, чтобы не прильнуть ко всему этому гастрономическому великолепию? И Джей-Джей не удержался, приблизил свои губы к губам Магды: что за прелесть это блюдо, что за удивление! А самым потрясающим было осознание того, что там, за старательно вспаханной грядкой губ, под навесом зубов, сидят венгерские слова – одно к одному, как горошины в стручке.

– Я не слишком тороплю события, моя дорогая?

– Нет, мы ведь так давно знакомы…

– Один год, десять месяцев и двадцать пять дней. – Странно, но знаменательные цифры выползли из Джей-Джея подобно пасте из тюбика, а ведь он никогда не заучивал их специально!

Сказанное произвело на Магду неизгладимое впечатление, и она (уже по собственной инициативе) отвесила Джей-Джею густейший, замешанный на венгерском гуляше, поцелуй.

– Вот видите, появился еще один повод выпить. Так куда мы едем?

– В милейший загородный дом, он обязательно вам понравится. Природа там великолепная – лес, скалы и фьорды. Вы увидите, что такое настоящая Норвегия.

– А мы… никого не стесним?

– Глупенькая! – Магдин волоокий поцелуй дал Джей-Джею право на легкую покровительственность в тоне, и он немедленно этим правом воспользовался. – Кого мы можем стеснить? Дом стоит пустой, абсолютно пустой. Он принадлежит Хэгстеду, я много раз писал вам о нем…

– Хэгстед? Редактор Хэгстед, ваш начальник?

– Точно.

– Я бы хотела познакомиться с ним. И со всеми другими вашими друзьями. И с кошками, на которых вы смотрите издали…

– Кошки никуда от нас не денутся, обещаю вам! А с Хэгстедом вы познакомитесь завтра.

– Уже завтра?

– Да. Завтра вечером он приедет к нам со своей женой, Ингрид. Устроим что-то вроде пикника…

– А разве Хэгстед женился? Вы ничего не писали об этом…

– Просто не успел. Это был скоропалительный брак, Хэгстед влюбился с первого взгляда и добился того, чтобы Ингрид дала согласие на свадьбу через неделю после знакомства. А нужно знать Хэгстеда: если что-то втемяшилось ему в голову – он не отступится. Но Ингрид и в самом деле хороша, она такая милая. И при этом с ней есть о чем поговорить. Думаю, мы проведем прекрасный вечер вчетвером. Самый лучший вечер на свете.

– Надеюсь. Какой он, однако…

– Кто?

– Ваш Хэгстед… -

это было сказано с таким нажимом, что сливовый соус (а может, лечо?) плеснул из Магды через край, рискуя запачкать белоснежную рубашку Джей-Джея. С гипотетическим пятном на рубашке Джей-Джей явно проигрывал франту и стороннику решительных действий Хэгстеду и потому забеспокоился:

– Вы считаете, что этот его поступок заслуживает восхищения, моя дорогая?

– Я считаю, что прежде чем решиться на такой шаг, людям не мешало бы получше узнать друг друга… – Магда положила смуглые пальчики на губы Джей-Джея, и он рассмеялся.

– Примерно как нам с вами?

– Примерно.

– Один год, десять месяцев и двадцать пять дней. Это ведь достаточный срок, да?

– Да. Хотя… Случаи ведь бывают разные, да?

– Да.

– Но наш – самый исключительный, да?

– Да… Собственно, я ведь пригласил Хэгстеда и Ингрид не просто так. Я бы… Я бы хотел представить вас своим друзьям как исключительно важного человека в моей жизни. С которым связано все самое лучшее на свете. И будет связано впредь. Э-э… Я не слишком тороплю события?

– Нет. Один год, десять месяцев и двадцать пять дней… Вы совсем их не торопите, Джей-Джей. Все именно так, как и должно быть. И вы точно такой же, каким я представляла себе…

– И вы – точно такая же.

– Тогда нам пора выбираться из аэропорта.

– Конечно. Вам понравились цветы?

– Вы же знаете, красные розы – мои любимые…

– Мои любимые, – повторил за Магдой Джей-Джей и неожиданно добавил от себя: – Моя любимая…

Наградой за импровизацию ему послужил очередной поцелуй, в котором венгерский гуляш был от души сдобрен перцем. На этот раз – не салатным, а вызывающим жжение в горле; связки таких жгучих перчиков развешаны по всей Венгрии, Джей-Джей неоднократно натыкался на их описание в справочной литературе.

– А как мы доберемся до загородного дома Хэгстеда? – спросила Магда.

– Я писал вам, что не вожу машину… С той поры ничего не изменилось.

– Тогда остается ваш знаменитый велосипед.

– О, нет! Я бы никогда не стал мучить вас велосипедом, моя дорогая. Мы отправимся туда на автобусе. Ничего?

– Автобус? Замечательно. Очень поэтично.

Какая удивительная девушка, лучшего и желать нельзя, – мысленно возликовал Джей-Джей: она не стала надувать губки по поводу автобуса, и не стала требовать такси, и не стала требовать вертолет, умница-умница-умница! Ни его карьера, ни отсутствие больших денег, ни отсутствие машины нисколько не смущают Магду, она видит в нем то, что редко замечают другие (гораздо менее умные и интересные женщины), – его душу, душу романтика и поэта.

Наконец-то у подвала с сокровищами появилась настоящая хозяйка, ну как этому не порадоваться?..

– Я так счастлив, моя дорогая!

– И я… Я очень счастлива, Джей-Джей! …Сооружение, которое Джей-Джей пафосно именовал «загородным домом Хэгстеда», на самом деле представляло собой деревянную избушку с двумя комнатами на первом этаже и крохотной спаленкой на втором. Самым ценным в избушке был вид из окон (лес с северной стороны, скалы и предчувствие фьордов на юге), все остальное вызывало у Джей-Джея глухой протест.

Прежде всего – отсутствие книг.

В квартирке самого Джей-Джея и шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на стопки фолиантов, они хранятся даже в кухонных шкафах и в единственном платяном. По стойкому убеждению Джей-Джея, только книги способны придать интерьеру прелесть и смысл, они полны тайны и скрытой энергии; они (без всякого труда) могут прикинуться чем угодно:

витражом на стекле,

креслом с резными подлокотниками,

кроватью с балдахином,

кованым светильником,

зажженными свечами на кромке ванны, полной ароматической пены.

Симбиоз ароматической пены и зажженных свечей производит неизгладимое впечатление на женщин, поучал Джей-Джея редактор Хэгстед, известный сердцеед.

Избыток свечей наблюдался и в его лесной избушке. Избыток свечей, избыток бутылок с вином, избыток чистых простыней, избыток горизонтальных плоскостей, где можно предаться страсти: все в мире Хэгстеда подчинено обольщению.

Лобовой атаке на представительниц слабого пола.

Джей-Джей – совсем не такой, лобовой атаке он предпочитает длительную осаду, и в случае с красавицей Магдой его метод сработал.

По-другому и быть не могло, Магда – не какая-нибудь шлюшонка, как бывшие возлюбленные редактора Хэгстеда, она – самая прекрасная девушка на свете.

Именно об этом думал Джей-Джей все то время, что они провели в дороге клееной избушке. Сначала в одном автобусе, потом – в другом, потом дело дошло до пешей прогулки по лесу. Не слишком долгой, но полной очарования. Магда щебетала, как птица, рассказывала Джей-Джею о Будапеште, и о своем университете, и о студентах, и снова о Будапеште. И еще о термальных водах и источниках, на которых стоит вся Венгрия, и об озере Балатон, на которое они с Джей-Джеем обязательно съездят, не правда ли, Джей-Джей?

– Конечно, – соглашался он. – Мы непременно посетим Балатон, моя дорогая. А как по-венгерски называется вон тот кустарник? У нас это вереск…

Безотказная Магда переводила вереск на венгерский, и его заросли тотчас же вспыхивали ярким светом, стебли становились мягче и дружелюбнее и тянулись к влюбленным, благословляя их.

Сердце Джей-Джея выскакивало из груди, он был полон самых радужных надежд, самых невероятных предчувствий – а все Магда и ее язык, на котором говорят корнеплоды и сойки, семейство тыквенных и семейство пасленовых, воздух, почва, вода!..

Магда, Магда, – думал Джей-Джей, – ты просто прелесть, Магда! Ты не боишься самой черной, самой тяжелой работы, ты ловко замешиваешь раствор и ловко подбрасываешь в руке кирпичи; твоя кладка безупречна, стена венгерского языка становится все выше, всеукрепленнее, все прекраснее, в ней почти не осталось проломов, проплешин, неопознанных мест.

В ожидании чуда он переступил порог «загородного дома Хэгстеда» и увлек за собой Магду. Единственное, что беспокоило его в тот момент, – не посчитает ли она неприличным такое обилие горизонтальных плоскостей, где можно предаться страсти.

Впрочем, опасения оказались напрасными. Магда с любопытством и благосклонностью отнеслась ко внутренностям избушки и даже произнесла:

– Очень мило.

– Вы, наверное, устали после перелета, – воспрянул духом Джей-Джей. – Хотите отдохнуть? Там, наверху, есть чудесная комната… А я пока приготовлю ужин.

– Я совсем не устала. Но принять душ с дороги не помешает.

– Конечно. Какой же я растяпа! Идемте, я провожу вас в ванную…

Магда скрылась за дверью ванной комнаты, а Джей-Джей приступил к оформлению праздничного стола. Фрукты и легкие закуски привезены заранее, вина в доме – залейся, и редактор Хэгстед позволил похитить из запасов бутылочку-другую; к тому же сама Магда привезла знаменитое на весь мир токайское, и еще, и еще…

Цветы. Красные розы для Магды.

Они поел ужат лучшим украшением стола, его доминантой.

Джей-Джей подрезал стебли, когда услышал слегка приглушенный голос прекраснейшей мадьярки: она звала его.

– Вы не подадите мне халат, Джей-Джей? – сказала Магда. – И перестаньте жмуриться, вы же не ребенок! Откройте глаза немедленно.

Джей-Джей послушно открыл глаза и увидел перед собой Афродиту, выходящую из пены. Пена была кремовой, похожей на поджаренную корочку топленого молока: а все из-за зажженных свечей на кромке ванны, все из-за смуглого тела самой Магды. Оно выглядело точно таким, каким Джей-Джей представлял его, не слишком худым, но и не толстым, все выпуклости и впадины на месте, лобок художественно выбрит, под правой грудью – крохотное родимое пятно. Пятно оказалось единственной неожиданностью, и Джей-Джей пожирал его взглядом, привыкая.

– Я тебе нравлюсь? – Магда стряхнула пену с ключиц.

– Очень.

– Я рада.

Она скользнула в объятия Джей-Джея, спрятала голову у него на груди и на секунду замерла.

– Вино, которое мы будем пить, называется «Токай Ажу». Оно очень-очень сладкое, но уж таковы мы, венгры… Любим все сладкое. Мы и сами – очень сладкие. Хочешь проверить?

– Очень.

После этого они довольно продолжительное время предавались тому, что во всех языках называется «заниматься любовью». Магда не солгала насчет архетипической венгерской сладости, на смену гуляшу, лечо и жгучему перну пришли булочки с заварным кремом, ванильное печенье и бесконечное разнообразие марципанов. В какой-то момент Джей-Джею показалось даже, что рот его слипается от сладкой слюны, а тело занесло сугробами из сахарной пудры.

– Ты не разочарован? – нашептывала ему Магда, состоящая теперь из миллиона губ, миллиона грудей, миллиона лобков. Приторных и до краев набитых жженым сахаром.

– Как ты можешь?!. Я сума по тебе схожу… – Впервые за все время, что Магда находилась рядом с ним, Джей-Джей покривил душой.

– А норвежки?

– Норвежки и в подметки тебе не годятся! И никто не годится. Ты самая лучшая девушка на свете!..

Это была вторая неправда, и вовсе не потому, что норвежки были лучше. Ничуть не лучше, просто…

просто-просто-просто…

Магда-лингвист и Магда-репетитор-по-венгерскому возбуждали Джей-Джея гораздо больше, чем Магда-любовница. Но разве дело в безупречной Магде, больше похожей сейчас на героиню эротического фильма «Эммануэль»? Дело в Джей-Джее, в его нестандартных фантазиях, в его необузданном желании прильнуть к источнику чужого языка и выпить его до дна.

До самой последней капли.

– Твои друзья приедут завтра вечером?

– Друзья? А-а, да…

– Я обязательно приготовлю для них что-нибудь специфически венгерское. Палачинты а la Гундель, например.

– Что такое палачинты а la Гундель? – Джей-Джей, услышав о «специфически венгерском»,

несказанно оживился и даже прильнул губами к правому соску Магды, хотя за секунду до этого и не помышлял о подобной ласке.

– Блины с начинкой из изюма, засахаренной цедры грецких орехов, сливок, рома и корицы. Все это полито сверху шоколадным соусом…

– Надо же! У меня слюнки текут. А почему они называются Гундель?

– По имени создателя… Карой Гундель был самым известным гастрономом в Венгрии. В Будапеште есть ресторан его имени, очень популярный. И кстати сказать, его посещала английская королева. Мы обязательно сходим туда, когда ты приедешь в Венгрию…

– Уже мечтаю об этом, моя дорогая.

– Ингредиенты, – Магда, на мгновение ставшая бесстыдницей, сунула руку в пах Джей-Джея, – мне нужны ингредиенты для приготовления палачинта a la Гундель.

– Я схожу за всем, что необходимо, завтра утром.

Здесь неподалеку, возле трассы, есть небольшой супермаркет…

– Отлично.

– Но сначала мы немножко погуляем. Я покажу тебе прекрасные уголки, заповедные. Я хочу, чтобы ты полюбила эту страну. Потому что… Потому что тебе придется жить в ней.

– Жить в ней?

– Нуда. Ты ведь останешься здесь, со мной?

– Ты… Ты делаешь мне предложение?

– Конечно, моя дорогая. Мы так давно знаем друг друга, что просто не можем не быть вместе…

– Один год, десять месяцев и двадцать пять дней. Ты действительно этого хочешь?

– Я бы не осмелился предложить, если бы не хотел. – Джей-Джей снова изрек неправду, третью за последние полчаса. – Такты согласна?

– Согласна ли я? – Магда вскрикнула от радости и захлопала в ладоши: – Согласна! Согласна!..

***

…Он поступил неправильно. Смалодушничал и прошел мимо супермаркета. Он никогда не узнает, каковы на вкус палачинты а la Гундель. И множество других вещей, «специфически венгерских». Кого обвинять в этом, кроме самого себя?..

Он попытался взвалить на себя ношу, которую не в состоянии пронести и десяти шагов. Источник, родниковый ключ с венгерским, невозможно выпить до дна; вода, сочащаяся из-под земли, все прибывает и прибывает. И стена, которую выстраивала Магда, вознеслась до невиданных высот. Вот и случилось то, что должно было случиться: кирпичи венгерских слов, плотно уложенные и намертво скрепленные между собой цементным раствором, заслонили от Джей-Джея саму Магду. Он больше не видит ее иссиня-черных волос, не видит пушка над верхней губой, родинки на щеке, шрама на переносице. И до ее тела, смуглого тела с родимым пятном под грудью, ему не дотянуться, сколько ни старайся.

Он поступил неправильно, бросив ее одну в утреннем лесу. Не слишком далеко от избушки Хэгстеда, заблудиться не получится, на этот счет Джей-Джей совершенно спокоен. Интересно, когда Магда поняла, что он не вернется?

Может быть, до сих пор не поняла.

Да нет же, точно не поняла – уж слишком убедителен был Джей-Джей в своих разговорах о женитьбе и в том, как он строил планы на будущее. Их совместное будущее, разумеется. Магда может устроиться переводчиком, поскольку отлично знает английский, Магда может налаживать связи между Норвегией и Венгрией, ведь обе страны входят в Евросоюз. В Осло наверняка найдется хотя бы один филиал какой-нибудь венгерской компании, несравненную Магду встретят там с распростертыми объятиями… Так говорил Джей-Джей, и Магда согласно кивала головой, изредка целуя его сладкими марципановыми губами.

В утреннем лесу Джей-Джей окончательно понял: он выучил венгерский настолько, что (при желании) сможет даже думать на нем. Конечно, многие тонкости ускользнули, но для того, чтобы приблизиться к ним, нужно родиться венгром. А Джей-Джей не венгр, всего лишь норвежец. И он никогда не станет венгром, разве что – мужем женщины, прожившей жизнь в Венгрии, а так ли это надо самому Джей-Джею?

Совсем не надо.

На свете еще так много разных языков, и все они просто жаждут, чтобы Джей-Джей проявил в них участие.

Там, в утреннем лесу, был один момент (освещенный солнцем с одной стороны и прикрытый тенью от небольшого валуна – с другой), когда Джей-Джею показалось: вот она, истина, ему ничего не нужно, кроме этой девушки и языка, на котором она говорит,

но нет,

это временное помутнение. Мираж. Обман. Нужно успеть перехватить Хэгстеда и вернуть ему ключи. А Магда… Пусть выбирается сама. С ее энергией, с ее знанием английского и частично – норвежского много времени это не займет. Скажи он ей прямо в лицо «я погорячился, моя дорогая, мы не слишком-то подходим друг другу», – сердечная рана будет довольно обширной и заденет не только сердце, но и прилегающие органы. И потом: она отразится в самом Джей-Джее и сделает его несчастным. А Джей-Джей совершенно не хочет быть несчастным.

Он хочет изучать языки, слушать их музыку и познавать их суть.

С другой стороны, сама судьба отводила Джей-Джея от печальных последствий произошедшего.

За все время их знакомства (сначала виртуального, а потом реального) он ни разу не упомянул издательство, в котором работает. Это раз.

Он не повез Магду к себе домой и не указал адреса, он не озвучил даже свою фамилию, следовательно, его квартира не подвергнется внезапному нападению преподавательницы из Будапешта. Это два.

Магда слишком гордая девушка, чтобы выяснять отношения и устраивать скандалы с битьем окон. Это три.

Нет, Джей-Джей не чудовище. Он благодарен Магде и никогда не забудет ее. Она так и останется его первой большой любовью, пронзительной и утонченной, разве этого мало?

Вполне достаточно.

К тому же на память о Магде у него остался «Tokaji Aszu», одно из тех токайских вин, что знамениты на весь свет. И Джей-Джей сразу дал себе клятву, что откупорит его только в тот день, когда встретит девушку своей жизни. Самую настоящую, без оговорок и последующего охлаждения, он уже это проходил и впредь будет осмотрителен. А тот чудесный день… День встречи с девушкой…

Он будет наполнен солнцем и немного – легким ветерком, и в нем обязательно найдется местечко для тайного тоста за Магду, его первую учительницу; как же это прекрасно, черт возьми!..

…В последующие годы Джей-Джей сменил три сайта знакомств и три почтовых ящика. И троих возлюбленных соответственно.

Сначала была Элен, гречанка из Афин. Она работала в туристическом агентстве и тоже искала мужчину с душой поэта: это совсем неудивительно для женщин, в чьих жилах течет кровь древних эллинов. Кроме того, с Афинами было связано какое-то мимолетное воспоминание Джей-Джея, ах да!.. Багаж с афинского рейса, на ленту с которым по ошибке попал саквояж Магды. В случае с Элен та давняя ошибка в аэропорту обернулась знаком судьбы, связав воедино учительницу-мадьярку и учительницу-гречанку. И их прилежного ученика норвежца Джей-Джея.

За Элен последовала Флора из испанского города Альхесирас, что стоит как раз напротив надменной британской колонии Гибралтар и весьма близок к марокканскому Танжеру. Флора – студентка, уставшая от жары (как она сама о себе написала). Летом она подрабатывает на одном из местных бальнеологических курортов, обеспечивая безоблачный отдых вздорным богатым старикам и мечтает… о, как она мечтает! -

отдохнуть сама.

В том месте, где солнце не такое беспощадное, а вода – не такая соленая, и где нет такого количества вздорных богатых стариков, они так и норовят ущипнуть тебя за задницу, а это не просто неприятно – это вызывает отвращение, вы верите мне, Джей-Джей?

Конечно же, Джей-Джей верил бедняжке Флоре, веселил ее своими письмами и утешал как мог, не забывая при этом выуживать все новые и новые сведения об испанском языке, который, как известно, hermoso, bonito, Undo[16].

Еще одна девушка, Агу, неожиданно обнаружилась в Лондоне. Лучшим в Агу было то, что она не имела никакого отношения к англичанам, а представляла довольно многочисленную африканскую народность йоруба. Отца Агу, когда-то высокопоставленного нигерийского чиновника (кажется, даже дипломата), убили в межэтнических столкновениях. Та же участь постигла всю семью, и девушке пришлось бежать – сначала в Гану, а затем в Великобританию. Друзья покойного чинуши (находятся же где-то такие благородные люди!) помогли Агу получить британское гражданство и место секретаря в одной инвестиционной компании. И все в жизни чернокожей Агу было бы просто расчудесно, если бы она так сильно не скучала по своей беспокойной Нигерии. И по саваннам, и по муссонам, и по беспощадному солнцу, и по соленой воде в Бискайском заливе, и по деревьям со странными и довольно непривычными для уха среднестатистического европейца названиями -

кайя, митрагина, изоберлиния.

И конечно же язык. Она тосковала по родному языку, называвшемуся также, как и ее народность, – йоруба.

Агу – такая же бедняжка, какой была Флора, вот только их преследуют напасти разного рода. Флора ненавидела старых и немощных извращенцев, а Агу не с кем – ну просто не с кем! – поговорить. Безусловно, в Лондоне полно выходцев из Африки, среди них наверняка есть и представители народа йоруба, но… Почти все они нелегалы, маргиналы, люди дна. При виде таких типов каждая приличная девушка (а Агу, вне всякого сомнения, приличная девушка) просто обязана перейти на другую сторону улицы. Будь то Виктория-стрит, Грейт Саффолк-стрит или Вестминстер Бридж-роад.

Должно быть, Агу так и зачахла бы без подпитки, если бы не появился Джей-Джей. Он ринулся в саванны языка йоруба с такой невиданной прытью, что Агу едва поспевала за ним. Чтобы достичь сокровенной, реликтовой сути йоруба, Джей-Джею не пришлось вырубать заросли кайи и изоберлинии. Ему не пришлось распугивать стада носорогов, буйволов и карликовых антилоп дикдик, благо письменность обоих, так непохожих друг на друга йоруба и норвежского, основана на латинском алфавите.

Всякий раз, начиная новый роман, Джей-Джей был полон самых благих намерений. Он пребывал в абсолютной уверенности, что именно эта девушка и есть та самая, настоящая. И что сейчас ему уж точно не отвертеться от давно запланированной дегустации «Tokaji Aszu». Но какой бы железобетонной ни выглядела уверенность, он ни разу не изменил своим правилам.

Никогда не сообщать девушке точное место своей работы. Это раз.

Никогда не сообщать девушке домашний адрес. Это два.

Никогда не проливать свет на свою фамилию. Это три.

Джей-Джей делает это вовсе не потому, что он чудовище, бонвиван и брачный аферист. В его отношениях с девушками нет никакой корысти, напротив, он украшает их жизнь своими письмами, трогательными и нежными. Он поддерживает их, мягко советует, как поступить в том или ином случае; он незаметно направляет их по верному пути. Он – милый друг, о котором мечтает любая. И к тому же – он интеллектуал, жаждущий обучиться родному языку девушек, чтобы быть еще ближе к ним. За эти годы он перелопатил массу словарей самого разного свойства, массу вспомогательной литературы, включая статистические сводки и отчеты о коэффициенте естественного прироста населения на 1000 человек,

показателях общей грамотности,

внешнем государственном долге в расчете на душу населения,

прогнозируемой численности населения к 2050 году,

доле населения, имеющей доступ к чистой воде,

все это, разумеется, касается только тех стран, откуда родом его виртуальные возлюбленные, самые прекрасные на свете:

Элен,

Флора,

Агу.

К чести Джей-Джея, на каждую из них он потратил то же (или примерно то же) время, что потратил на Магду. А это совсем не маленький срок, учитывая, что параллельных отношений, связей и шашней он не заводил. Даже в Интернете. Полностью отдаваться одному-единственному языковому чувству – таков основополагающий принцип Джей-Джея, ничего общего не имеющий с семью основополагающими принципами его юности. Джей-Джей проверяет и трижды перепроверяет себя, высчитывает все коэффициенты, измеряет все показатели, прежде чем отправить девушке сакральное я много думал в последний месяц и решил что вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая.

Уж в этот раз я точно не ошибся, говорит себе Джей-Джей, с самолетного трапа сойдет именно та девушка, которую я ждал всю жизнь.

Элен, Флора и Агу попеременно сходили с самолетного трапа в аэропорту Форнебю, и Джей-Джей встречал их, сгорая от нетерпения и держа в правой руке табличку с именем. В левой руке, по давно заведенной традиции, пылал букет. Менялись только цветы:

белые лилии для Элен, синие тюльпаны для Флоры, желтые нарциссы для Агу.

– Точно такая же, какой я представлял себе… – говорил Джей-Джей совершенно искренне.

– Точно такой же… – вторили ему девушки. После чего обе стороны резво, как на санях для бобслея, съезжали на греческий (в случае с Элен),

испанский (в случае с Флорой),

йоруба (в случае с Агу).

Схема, заданная когда-то венгерской кудесницей Магдой, срабатывала безотказно, но вряд ли Джей-Джей осознавал, что это – именно схема. Ведь он был так простодушен, так надеялся на чудо!.. И по мере того как они пересаживались с автобуса на автобус, совершали прогулку по лесу (недолгую, но полную очарования) и входили под сень избушки Хэгстеда, надежда становилась все более сильной. А то – и вовсе нестерпимой, когда Элен замечала:

ты прекрасен, как греческий бог!

или когда Флора констатировала:

ты такой молодой!

или когда Агу тихонько произносила, смущенно потупив глаза:

ты такой сильный, такой высокий, такой… ты похож на вечное дерево кайя, вот на что!..

Все они (кроме разве что не в меру стыдливой Агу) были роскошными любовницами, пусть и не такими излишне марципановыми, как Магда. И отличными специалистами по возведению языковой стены. Джей-Джей проводил с ними упоительный вечер и чуть менее упоительную ночь, а утром…

Утром, как обычно, наступало отрезвление.

Он владеет греческим (испанским, йоруба) с той степенью совершенства, с какой ими вообще может владеть иностранец. Но большего ему не добиться – какая-нибудь языковая тонкость или чудачество обязательно ускользнут. Так стоит ли останавливаться на достигнутом?

Не стоит. Нужно идти вперед.

Как и в случае с Магдой, Джей-Джей малодушно сбегал на следующий же день, оставляя красавиц в лесу. Заблудиться не получится, все они вернутся домой, как возвращаются в порт приписки корабли, пусть и со слегка разбитым сердцем. Но сердце и без того ненадежный предмет.

Оно так и норовит упасть со стола и брызнуть во все стороны осколками. По любому поводу. Нужно успеть перехватить Хэгстеда и вернуть ему ключи.

И немного прийти в себя после еще одной, благополучно завершившейся главы в его жизни. А в том, что она благополучно и без всяких негативных последствий завершена, у Джей-Джея нет никаких сомнений.

Все его девушки похожи на первенца-Магду: такие же гордые, такие же независимые. Выдолбленные из вечного дерева кайя. Они никогда не унизятся до выяснения отношений с милым другом, Джей-Джей же, со своей стороны, никогда не забудет их.

Ведь он – самый благодарный ученик на свете.

Кроме того, на память о каждой из трех возлюбленных у Джей-Джея остался маленький сувенир, пустячок, безделица, по-детски украденные в отсутствие хозяек:

браслет с серебряным напылением и силуэтами резвящихся дельфинов – от Элен,

кожаный браслет со вшитыми в него ракушками – от Флоры,

брелок с фигуркой карликовой антилопы дикдик – от Агу.

Все эти вещицы прекрасно уживаются с «Tokaji Aszu», и в минуты неясной грусти, прямо посередине зимы, Джей-Джей изредка рассматривает греческую, испанскую и йоруба безделицы сквозь венгерское бутылочное стекло.

ты подарил много радости, и ты прощен – нашептывают ему дельфины,

ты подарил много радости, и ты прощен – нашептывают ему ракушки,

ты подарил много радости, и ты прощен – нашептывает ему карликовая антилопа дикдик.

Ты прощен, прощен, прощен, звенит бутылочное стекло, а это значит, что Джей-Джей свободен от прежних обязательств и наступает благословенное время нового языка.

Какого на этот раз?..

***

…Русский.

Следующим языком оказался русский.

Кое-что о русском Джей-Джей слышал и раньше.

Что он огромен и совершенно непредсказуем, как и сама вся покрытая ледяной коркой Россия. Это раз.

Что он невероятно сложен, и каждый, кто пытался сунуться в него, не запасшись продуктами и теплыми вещами, пропадал бесследно. Это два.

Что он прекрасен и ослепителен, как айсберг, как огни пароходов на межатлантических рейсах, как диковинный цветок луковичная калипсо, как диковинная птица красноклювый токо, как вулканическая лава, выбивающаяся из-под земли. Это три.

Сравнение с айсбергом выглядело самым подходящим. Вот только некоторые из откосов айсберга находились, мягко говоря, в запущении. Вместо ожидаемой кристальной чистоты льда и снега Джей-Джей неожиданно столкнулся с замороженными и прессованными отбросами.

Человеческими – в том числе.

Наверное, все это произошло из-за сайта, на котором обосновался Джей-Джей. «Rеальные знакомства в Норвегии» – таким было его название. Что конкретно оно означало, Джей-Джей понял не сразу, а когда понял, то заметно приуныл. Rеальные знакомства – это едва ли не деловая переписка русских женщин и норвежских мужчин, причем их процентное соотношение составляет 70 к 30 в пользу первых. Rеальные русские женщины хотели только одного: перебраться в благодатную Норвегию и навсегда позабыть о покрытой ледяной коркой России. Они были неутомимы и неистовы в этом желании, они шли на мелкие и не очень уловки, они забрасывали потенциальных женихов своими фотографиями, часть из которых была явно постановочной, часть – полупорнографической, а часть – со следами коррекции в фотошопе.

Получив причитающуюся ему порцию замороженных отбросов made in Russia, Джей-Джей уже собирался свернуть свою деятельность на сайте «Реальные знакомства в Норвегии», когда наткнулся на это письмо.

Главным в нем была не безупречность как в случае с Магдой, Элен, Флорой или Агу, а неясная, рассеянная грусть. Грусть, так знакомая Джей-Джею. Грусть, живущая в дельфиньих спинах, в ракушках, в крошке-антилопе дикдик. Грусть, которую можно назвать мечтой.

И ожиданием тоже.

Да, вот еще что: письмо не было снабжено фотографией, как все остальные письма. Незнакомка вовсе не стремилась кому-то понравиться, а…

чего она хотела?

Может быть, того же, что и сам Джей-Джей?

Окрыленный этой полубезумной мыслью, он написал девушке из России, из Санкт-Петербурга (так назывался город, в котором она жила) и, не дожидаясь ответа, заказал в интернет-магазине все мыслимую справочную литературу, касающуюся русского языка.

Она ответит. Обязательно ответит. Она не может не ответить.

И уже после ее письма, адресованного не абстрактному норвежцу, а лично ему, Джей-Джею, он примется за дело, он снова превратится в трудолюбивую пчелу и понесет русский мед в свой вавилонский улей.

Но и это – не главное, хочется верить Джей-Джею. Вдруг девушка из Санкт-Петербурга и есть девушка его жизни?

Очень на то похоже.

Джей-Джей еще больше уверился в этом, когда она ответила. А собственное имя, которое она впоследствии упомянула, убедило его окончательно.

Элина-Августа-Магдалена-Флоранс.

Так могли бы звать Магду из Венгрии.

Так могли бы звать Элен из Греции.

Так могли бы звать Флору из Испании.

Так – с оговорками – могли бы звать Агу, представительницу народа йоруба.

Это ли не знак? Еще какой знак! – он тянет не на жалкую кем-то оброненную монетку, которую легко не заметить в придорожной пыли, а на целый дирижабль, парящий над городом.

Мимо дирижабля не пройдешь.

И мимо того факта, что русская девушка Элина-Августа-Магдалена-Флоранс так же, как и Джей-Джей, работает корректором и обладает чувством врожденной грамотности, тоже не пройдешь.

Вот и получается, что лихо закрученная спираль судьбы, совершив очередной виток, вынесла Джей-Джея на новый, недосягаемый уровень.

…На Элину-Августу-Магдалену-Флоранс он потратил гораздо больше времени, чем на своих предыдущих лингвистических ангелов-хранителей: что-то около трех лет. И они того стоили, эти затраты. Как носитель языка Элина-Августа-Магдалена-Флоранс была неподражаема, к тому же Джей-Джей подозревал в ней ярко выраженные писательские способности. Элина-Августа без устали потчевала его зарисовками из жизни незнакомого ему города Санкт-Петербург. И из собственной жизни тоже. Но о возможном развитии отношений с Джей-Джеем она даже не заикалась. Они друзья, добрые друзья – точка пересечения найдена, непонятно только, что она делала на весьма однозначном, не без примеси цинизма сайте «Реальные знакомства в Норвегии».

Что ж, решил Джей-Джей, друзья так друзья, у друзей пространство для маневра гораздо шире, чем у любовников, им есть куда стремиться. Пусть будет так, а потом посмотрим.

Русский язык затянул Джей-Джея, как не затягивали ни испанский, ни греческий, ни уж тем более йоруба. За новой вершиной, которую преодолевал энтузиаст-русофил, открывалась следующая, и еще одна, и еще. Целые горные массивы знаний, целые хребты. Неохватность языка выматывала Джей-Джея, он корпел над ним как проклятый, то выныривая, то снова погружаясь в глубину, а написание письма с приглашением посетить Норвегию все откладывалось и откладывалось.

На неопределенный срок.

Когда Элина-Августа проинформировала Джей-Джея о наличии у нее бойфренда? В конце первого года переписки. Помнится, несчастный Джей-Джей на стенки лез от никогда ранее не испытываемых и потому непереносимых мук ревности. Ни одна из предыдущих любовей корректора не подкладывала ему подобной свиньи. Напротив, все они терпеливо дожидались ответного Джей-Джеевского чувства. А русская… Русская позволила себе выкинуть фортель, как они сами говорят о таких ветреных, таких вероломных девицах.

Шлюха, вот как.

Сучка, вот как.

Немного поостыв и взяв себя в руки, Джей-Джей подумал, что ничего экстраординарного не произошло. В конце концов, они не связывали себя клятвами верности, они не флиртовали и не занимались виртуальным сексом, так почему бы Элине-Августе не заиметь любовника? И почему бы ей не рассказать об этом своему милому другу по переписке, застенчивому и не слишком решительному корректору Джей-Джею?

А может, и нет никакого любовника, успокаивал себя Джей-Джей, – зато есть другая, более глубинная причина.

Элина-Августа пытается таким образом намекнуть Джей-Джею: хватит ходить вокруг да около, пора действовать. Это раз.

Элина-Августа пытается задеть Джей-Джея за живое, вызвать его ревность и опять же призвать к соответствующим действиям. Это два.

Элина-Августа – прирожденная писательница, почти как Франсуаза Саган. А писательницы чего только не напридумывают! Это три.

В любом случае Джей-Джей не будет поддаваться на эпистолярную провокацию, он не выйдет из себя и не выплеснет горечь и негодование на экран монитора. Он останется тем, кем был всегда: утешителем, остроумцем, неунывающим рассказчиком, тонким и внимательным собеседником.

Так-то, Элина-Августа-Магдалена-Флоранс! Так-то, моя дорогая!

Тактический прием Джей-Джея принес свои плоды: упоминания о любовниках стали встречаться в письмах Элины-Августы все реже и реже, а потом и вовсе исчезли. Все вернулось на круги своя, и Джей-Джей снова почувствовал себя единственным, желанным и обласканным, беспечно качающимся в необъятной колыбели русского языка.

Колыбель означает то же, что и люлька, то же, что и зыбка, синонимический ряд этого слова не слишком велик. Есть куда более впечатляющие цепочки.

Например, существительное страх, оно может выглядеть как:

боязнь

жуть

испуг

опасение

оторопь

робость

трепет

ужас

Например, прилагательное умный, оно может выглядеть как:

понятливый

толковый

сметливый

смышленый

смекалистый

мудрый

рассудительный

разумный

Например, глагол умереть, он может выглядеть так:

гикнуться

гигнуться

скончаться

дать дуба

отбросить коньки

приказать долго жить

преставиться

отправиться к праотцам

сыграть в ящик

перекинуться

окочуриться

уйти в землю

почить

«Умный Джей-Джей страшно боится умереть, если Элина-Августа-Магдалена-Флоранс вдруг оставит его». В скольких русских вариантах можно записать это предложение?

Выбор огромен.

А Джей-Джею нужно сосредоточиться как раз на синонимах, именно они украшают и делают богатым и гибким любой язык. Русский – особенно. Как только он запомнит и поймет как минимум три слова из любой синонимической цепочки, дело можно считать сделанным.

На то, чтобы выполнить эту непосильную задачу, у Джей-Джея ушло огромное количество времени, ведь русский так непохож на все другие языки, с которыми он сталкивался до сих пор. И при этом – никакой привычной латиницы на письме, сплошная кириллица. Туту кого угодно крыша поедет. Но Джей-Джей – не кто угодно. Он – милый друг, нашедший наконец-то свою судьбу. Свой рок. Свой фатум. Свою участь. Свой удел.

Вот она, цепочка синонимов!

И Джей-Джей составил ее совершенно самостоятельно, не прибегая к услугам словаря. Как только этот факт стал общественным достоянием, он немедленно отправил Элине-Августе письмо с давно апробированным и ни разу не дававшим сбой текстом я много думал в последний месяц и решил что вам нужно приехать в Норвегию моя дорогая.

Магде для ответа понадобился день. Элен – двенадцать часов. Бедняжке Флоре – шесть. И лишь бедняжка Агу замешкалась и потратила на раздумья около двух суток. А Элина-Августа переплюнула их всех: ответ от нее пришел через неделю и выглядел совсем не так, как предполагал влюбленный корректор. Никакого вы встретите меня, Джей-Джей? нет.

Я много думала и решила, что будет просто замечательно, если не я приеду в Норвегию, а вы приедете в Россию, Джей-Джей – вот что ответила Элина-Августа, неподражаемая и непредсказуемая русская.

Шлюха.

Сучка.

На изнывающего от любви Джей-Джея как будто могильная плита свалилась. И что делать с ней (и со строптивой Элиной-Августой заодно), он не знал. У его предыдущих возлюбленных не возникало и мысли хоть как-то изменить план, предложенный Джей-Джеем, намекнуть на встречу у себя дома или на нейтральной территории – и не в кофейне за углом, а где-нибудь в космополитичном Гамбурге или Амстердаме. А что? – это модно, стильно, отдает хай-теком, декадансом, ар нуво, ар деко и ар брютом, подогретым вином в маленьких оловянных стаканчиках, и еще бог весть чем. Так нет же, все они с улыбкой на лице перлись на историческую роди ну Джей-Джея и были счастливы хотя бы на время покинуть свои насиженные и вполне цивилизованные Будапешт, Афины, Лондон и Альхесирас – в первую очередь Альхесирас.

А русская взяла и взроптала. Сидит на своем сомнительной чистоты айсберге и делает вид, что благодатная Норвегия ее не интересует.

Может, и правда не интересует?

Стоило только Джей-Джею допустить подобную мысль, как его (и без того нешуточная) страсть к Элине-Августе-Магдалене-Флоранс вспыхнула с удвоенной силой. Разве он сам когда-нибудь покидал Норвегию? Никогда. Разве он стремился хоть раз увидеть нечто большее, чем опостылевшие пригороды Осло, лесная дорога к избушке Хэгстеда и тени фьордов на заднем плане? Не стремился. Разве он знает, что такое ремни безопасности в самолетах и купе для некурящих в поездах? Он и понятия об этом не имеет, а все потому, что Джей-Джей ни разу не путешествовал – ни в самолетах, ни на поездах: велосипеда и пересадки с автобуса на автобус было вполне достаточно.

А Элина-Августа?

Вдруг она похожа на Джей-Джея? Такая же недоверчивая к любой смене обстановки. Такая же привязчивая к дому. Так же предпочитающая путешествие без пейзажа. Или пейзаж без путешествия. Если это правда, то она и есть та самая девушка, которую Джей-Джей искал всю жизнь.

А значит, поиски завершены.

И остается только придумать, как заманить Элину-Августу в Норвегию и полностью раствориться в ней.

Он должен быть убедителен. Он должен найти единственно верные слова, сплести из них аркан и набросить его на нежную шейку Элины-Августы (а в том, что шейка у нее нежная и горлышко похоже на лепесток цветка, Джей-Джей не сомневался). Конечно, если упрямица выскользнет из аркана, ему придется-таки подумать о визите в покрытую ледяной коркой Россию, чего бы страшно не хотелось. С гораздо большим удовольствием Джей-Джей поехал в Будапешт, Афины, Альхесирас или Лондон, но…

Выбора у него нет.

Русская живет там, где и положено жить русской: на айсберге, в Санкт-Петербурге.

Но попытаться уговорить ее слезть со снежной глыбы все же стоит.

Джей-Джей уже готовил пламенное, единственное в своем роде воззвание, когда пришло очередное письмо от Элины-Августы с прикрепленными к нему файлами в формате jpeg.

Фотографии.

Никогда раньше Элина-Августа не посылала ему фотографий. И Джей-Джей не посылал, придерживаясь правил, случайно нащупанных еще при знакомстве с Магдой. Их неукоснительно соблюдали не только он, но и богиньки, пришедшие на смену Магде, – Элен, Флора и Агу. Неужели и здесь русская решила отличиться от остальных, отколоть номер под занавес?.. Неужели… Неужели, подведя стрелку к файлу и открыв его, он обнаружит запечатленное объективом лицо Элины-Августы? И ему не придется стоять в аэропорту Форнебю с табличкой с именем. Тогда правая рука Джей-Джей окажется свободной, и в нее можно будет переложить букет.

Фиолетовые геральдические ирисы с желтой сердцевинкой. Любимые цветы Элины-Августы-Магдалены-Флоранс, он давно это выяснил.

Но до того, как случатся ирисы, ему нужно как минимум прочитать письмо и распаковать файлы.

Приехать в Норвегию – отличная идея, но если бы вы видели моего кота, которого совершенно не с кем оставить… Честное слово, вы не стали бы меня уговаривать, вы нашли бы возможность посетить Питер, как вам такое предложение, Джей-Джей?

Как? Да оно просто чудовищное!

Кот, надо же! У Элины-Августы обнаружился кот! Настолько необходимый ей, что о расставании невозможно и помыслить. Настолько важный, что ему удалось образовать независимую звездную систему: центром является он сам, а Элина-Августа вращается вокруг него по эллиптической орбите. И вот теперь Джей-Джею тоже предлагают принять участие в параде планет. И вращаться, вращаться…

Нет уж, дудки.

И потом, с каких это пор Элина-Августа стала уделять такое внимание котам? За три года они не раз разговаривали о котах, но инициатором, как правило, выступал сам Джей-Джей с его полными неуловимой тайны историями о любви к кошкам издали. И Элина-Августа так и не воспользовалась этим поводом, чтобы поделиться историей о своей собственной кошке. А теперь…

Его променяли на какого-то поганого кота! Джей-Джей растерян, обижен, уязвлен в самое сердце. Не самое лучшее состояние, чтобы углубляться в какие-то файлы. Но он откроет их.

Прямо сейчас.

Файлы и впрямь оказались фотографиями. Их было две, и на обеих царствовал кот.

Лысый кот нежно-абрикосового цвета, с серыми пятнами на боках, шестью с правого бока и одним с левого: добросовестный Джей-Джей сразу же пересчитал их, а заодно отметил наличие у животного такого же серого, как и пятна, тонкого хвоста. Все в этом чертовом коте было невероятным: утонченная мордочка, огромные треугольные уши, огромные инопланетные глаза. Магда, Элен, Флора, Агу – все четыре брошенных Джей-Джеем бедняжки могли только мечтать о таких роскошных глазах. И если бы хоть одна из девушек обладала ими…

Джей-Джей никогда бы ее не оставил.

Да нет, это всего лишь кот, пусть и очень необычный, просто…

просто-просто-просто…

Джей-Джей не может отвести от него взгляда.

Не на шутку испугавшись происходящего, он закрыл оба файла и обхватил подбородок в раздумье. Что могло так взволновать его?

Кот – явно породистая и редкая штучка, и не захочешь, а примешься внимательно рассматривать его и цокать языком от восхищения. Это раз.

Кот умиляет, к нему хочется прикоснуться, потискать в руках, почесать за ухом – и речи нет о том, чтобы любить его издали. Только вблизи, в непосредственном контакте. Это два.

Кот притягивает к себе и в то же время вызывает неясное беспокойство, в какой-то момент смыкающееся с плохо поддающимся анализу, почти иррациональным ужасом. Это три.

Третий пункт страшно не понравился Джей-Джею, и он тотчас же волевым усилием вычеркнул его. Но спустя мгновение снова внес. Джей-Джей – крепкий и психически устойчивый (хотя и не без милых странностей) парень. Тогда с чего бы ему бояться какого-то кота? И не кота даже – всего лишь его изображения. Тут что-то не так, ох уж эти русские! вечно они нагоняют смуту, и напускают туман, и пугают цивилизованный мир – все вместе и каждый по отдельности. Вот что сделает Джей-Джей: выждав некоторое время и сделав десяток приседаний (дабы уравновесить нервную систему), он снова вернется к фотографиям.

И посмеется над собой и своими детскими страхами.

…Вместо десяти приседаний Джей-Джей сделал тридцать, выпил теплого молока (что тоже благотворно влияет на нервную систему), прочитал три страницы замусоленной книжки «Доктор Живаго», ничего путного из них не вынес и снова вернулся к компьютеру.

Вот и первая фотография.

На ней ровным счетом ничего не изменилось, кот по-прежнему сидел на каком-то художественном альбоме, свернув хвост в колечко абсолютно правильной формы, и сосредоточенно смотрел в объектив. В прошлый раз он не казался Джей-Джею таким сосредоточенным, таким серьезным. И художественный альбом, обложку которого Джей-Джей поначалу принял за однотонно-синюю…

Она больше не была синей!

И альбом больше не выглядел сборищем репродукций, скорее – речь шла о фотоальбоме. Из тех роскошных фотоальбомов, что ежеквартально издает «National Geographic». «Вулканы», «Цунами», «Демоны подводного мира», «Путешествия с леопардами», «Дикая Африка». Скорее всего, кот, а следом за ним и Джей-Джей имели дело именно с дикой Африкой, поскольку обложку украшала фотография саванны с островком деревьев вдалеке. Там, у деревьев, под передними лапами кота мирно паслись антилопы дикдик.

Помнится, бедняжка Агу была сильно ими увлечена и даже собиралась основать благотворительный фонд в защиту этого редкого, почти вымирающего вида. И брелок, оставшийся на память о чернокожей Агу, – он тоже выполнен в виде антилопы!

Сбитый с толку Джей-Джей снес фотографию с рабочего стола, но спустя минуту снова раскрыл ее: в отсутствие кота он вдруг почувствовал странную тяжесть в сердце, холод в лопатках и легкое першение в горле. Этого только не хватало, ведь Джей-Джей всегда отличался отменным здоровьем; единственное, что иногда беспокоит его, – блуждающая бородавка. Она выскакивает то на ладонях, то на большом пальце левой руки, то на безымянном пальце правой.

Бородавки легко сводятся при помощи навощенной нитки и огрызка яблока.

А от кота с фотографии так просто не избавишься.

Кот гипнотизировал Джей-Джея своими медовыми инопланетными глазами, и это было даже хуже, чем наличие у него под лапами карликовых антилоп дикдик. «А ты ведь сволочь, приятель, – казалось, говорил кот. – Используешь женщин, морочишь им голову, а потом бросаешь одних в лесу».

– Я знаю, со стороны это выглядит не слишком правильно… – попробовал оправдаться Джей-Джей.

– Со стороны это выглядит тухло, поверь мне.

– Я стараюсь быть максимально честным с ними. И никогда не скрываю, что интересуюсь их родным языком… Язык для меня – самая важная составляющая мира, и мне хотелось бы изучить все-все языки, которые только существуют на свете…

– Не будь идиотом, приятель. Никто не в состоянии изучить все языки мира. Знаешь, сколько их, этих языков?

– Ну… От двух с половиной до пяти тысяч. – Джей-Джей и не заметил, как оседлал любимого конька. – Точнее установить невозможно, ведь границы некоторых языков так условны… А если еще включить сюда диалекты…

– …то точно с мозгов спрыгнешь… Ты хоть когда-нибудь вспоминаешь их?

– Языки?

– Девушек, которых ты так низко обманул.

– Это не совсем так… Я просто не сказал им всей правды, а это – не одно и то же. И потом, им грех жаловаться. Я всегда был внимателен к ним…

– Еще бы, присасывался к ним, как пиявка, и выкачивал из них слова, сердца и души. Совершенно бесплатно.

– Я работал как каторжный, – возмутился Джей-Джей. – Я бы мог даже популяризировать их языки, выступать с лекциями на соответствующих кафедрах в университетах и сближать народы… Что касается девушек… Я потратил на них уйму времени, а время – самая дорогая вещь на свете. А ты говоришь – «бесплатно»! И разве я не был на высоте, когда общался с ними? Я дарил им цветы…

– Ага. Букетик роз, букетик лилий, букетик тюльпанов и пять нарциссов в обертке.

– Семь!

– Не важно. Такие затраты и нищего не разорят. Не знаешь, что с ними происходит сейчас?

– С цветами? Они, наверное, давно увяли…

– С девушками, идиот. С девушками.

Джей-Джею вовсе не импонировал звучавший в голове неприятный разговор с котом. Это его голова, и его воображение, и что здесь делает чужой кот, позвольте спросить?

Пугает Джей-Джея.

Да нет, это Джей-Джей пугает сам себя: коты, запакованные в файл формата jpeg, не могут разговаривать, здравый смысл такую возможность исключает. Что должен сделать Джей-Джей, чтобы раз и навсегда избавиться от наварения? – правильно, уничтожить файлы с котом Элины-Августы, отправить их в корзину.

Торжествующий Джей-Джей сбросил файлы, но когда иезуитская корзина запросила подтверждение удаления, снова достал 001.jpg. и 002.jpg. и водрузил их на рабочий стол.

Происходит что-то странное, немыслимое, не поддающееся логике: он не может расстаться с фотографиями кота, как если бы это были фотографии Мэрилин или фотографии писучего птенчика Франсуазы, или макроснимок молекул составляющих слово «любовь», существуют ли такие молекулы вообще?

Не существуют.

Любовь можно разложить на ревность, страсть и привычку, а на молекулы она не раскладывается.

…Последующие несколько дней стали для Джей-Джея сушим адом. Хотя бы раз в два часа он обязательно должен был проинспектировать папку с фотографиями пятнистого инопланетянина. Папка называлась «кот Элины-Августы», ничего умнее Джей-Джей не придумал. Рассеянная русская не написала даже, как зовут ее божество. Страшная несправедливость, если присмотреться к ситуации повнимательнее. Изображение кота хозяйничает в подвале Джей-Джеевой души, рыскает в самых потаенных его уголках, вытаскивает на свет заплесневевшие веши, о которых Джей-Джей и понятия не имел; гадит на любовно упакованные мечты, точит когти о самые сокровенные воспоминания – в общем, творит самый настоящий беспредел.

Джей-Джей больше не узнает свой обжитой подвал: все здесь не так, все поставлено с ног на голову, а совсем недавно кот перегрыз электропроводку, и в душе корректора воцарился мрак.

– Что же ты хотел, приятель? – измывается над несчастным Джей-Джеем кот. – Это душа у тебя такая черная, а я здесь совершенно ни при чем.

Теперь кот не просто пугает Джей-Джея – он вызывает в нем ужас. И в то же время влечет – болезненно и непреодолимо. Джей-Джей почти влюблен в грациозные лапы и в тайный шифр серых пятен на боках. И это несмотря на то, что на обложке альбома (у подножия кота) перебывали не только карликовые антилопы дикдик, но и ракушки, и дельфины, и даже этикетка от «Tokaji Aszu».

Единственное место, где (как думает Джей-Джей) можно скрыться от гипнотического влияния кота, – это сны. Вернее – небытие, потому что Джей-Джею никогда не снились сны. Отсутствие снов можно считать удачным дополнением к редкостному дару засыпать, как только голова коснется подушки. Джей-Джей по-прежнему засыпает мгновенно, трансформации происходят только с самим сном.

Или – с небытием (это слово больше всего нравится коту).

Раньше все напоминало короткий щелчок: вот Джей-Джей заснул, а вот он уже проснулся. Теперь о коротком щелчке и речи нет. Ожидать его приходится долгие часы, и в какой-то момент ожидание приобретает цвет. Почему-то – серый. И ожидание приобретает фактуру. Почему-то – вязкую, не слишком плотную, но затягивающую. Кот называет это туманом. Да, пожалуй, «туман» – самое точное слово. Джей-Джей бродит в тумане, постоянно натыкаясь на какие-то предметы, или на части предметов, или (что самое неприятное) – на живые существа.

Люди ли это? Животные? Высшие или низшие силы, чей облик имеет массу интерпретаций? Определить невозможно. Единственное, что утешает Джей-Джея в этой мутной и скользкой, туманной ситуации, – живые существа не проявляют никакой враждебности; они, похоже, сами не настроены на контакт и моментально прячутся при соприкосновении – как моллюск в раковину. В такие моменты Джей-Джей чувствует облегчение и, как ни странно, то,

что он очень одинок.

Джей-Джей имеет гораздо больше прав на звание бедняжки, чем Флора или Агу, он не отказался бы и от общества проклятого кота, но кот в его туманные серые сны не заглядывает. Уволь меня от этого болота, приятель, ухмыляется кот.

Кошачья болезнь Джей-Джея прогрессирует и набирает обороты. Когда ее приступы особенно сильны, Джей-Джею начинает казаться, что его русская история – это не история девушки Элины-Августы-Магдалены-Флоранс, скромной корректорши.

Это – история кота.

Кот, именно кот, никто другой, все эти годы вел переписку с Джей-Джеем, присматривался и принюхивался к нему, вот подлец! Ты еще дождешься, подлец, посылает Джей-Джей бессильные проклятия в пространство, ты еще нарвешься на неприятность в стиле блокбастера «империя наносит ответный удар».

– Напрасно пыжишься, приятель, – ухахатывается кот, и пятна на его боках ходят ходуном. – Руки у тебя коротки.

И то правда: Джей-Джей проверяет свою почту едва ли не каждый час (с перерывами на сон, велосипед и пиво с редактором Хэгстедом), а вестей от Элины-Августы и от кота нет и нет.

Светлая мысль приходит к Джей-Джею как раз за пивом с Хэгстедом, прямо на середине скабрезного анекдота про мужа, жену и любовника. Хэгстед – мастак на такие анекдоты, он заваливает ими скромника Джей-Джея, хотя прекрасно знает, что они тому не по душе. На этот раз вопреки ожиданиям Джей-Джей смеется: долго и с видимым удовольствием. Одного не знает недалекий, глупый, толстый Хэгстед -

Джей-Джей смеется вовсе не анекдоту.

А светлой мысли: достать мучителя-кота. Во что бы то ни стало.

Для этого нужно не сидеть сиднем («ждать у моря погоды», как говорят русские), нужно действовать. Даже если бы Элина-Августа согласилась бы на приезд в Норвегию, она наверняка приехала бы сюда без кота. Следовательно, сам Джей-Джей отправится к Элине-Августе, тем более что приглашение посетить Санкт-Петербург уже получено.

…Джей-Джей едва дождался окончания пивного вечера. А возвращаясь домой, чуть не сбил своим велосипедом пожилую пару с пекинесом – так он торопился. На сочинение письма ушло три минуты (Я готов приехать моя дорогая. В самое ближайшее время. Я слишком долго этого ждал и теперь не намерен терять ни дня), и Джей-Джей, с колотящимся сердцем и вспотевшими ладонями, отправил его. Теперь оставалось только ждать.

Ответ пришел довольно скоро, но совсем не от Элины-Августы и даже не от кота, а от свившего гнездо в сети инфернального типа MAILER DAEMON. Честный андроид mailer уведомил Джей-Джея, что его письмо адресату не доставлено, что оно провалилось в тартарары. А это бывает лишь в случае закрытия почтового ящика респондента.

В отчаянии Джей-Джей едва не расколотил монитор: неужели Элина-Августа заблокировала ящик? И это после стольких лет душевной переписки с милым другом…

Шлюха.

Сучка.

– Ну что, приятель, попался? – живо отреагировал кот. – Империя не нанесла ответный удар, потому что рухнула. Вот так-то!..

Не так.

Совсем не так.

Джей-Джей не отступит, он не сдастся, он найдет способ поставить зарвавшуюся пятнистую тварь на место. И изменщицу Элину-Августу заодно. Джей-Джей не будет культивировать в себе ненужную гордость, как это делали Магда, Элен, Флора и Агу, – он приложит все усилия, чтобы разыскать русскую и ее кота. В век тотальных информационных технологий это не так уж сложно.

Да и далеко ходить не придется: «Rеальные знакомства в Норвегии», сайт, на котором они с Элиной-Августой познакомились, живет и здравствует и наверняка хранит данные о русской.

Но здесь Джей-Джея поджидало первое разочарование. Сайта с Rеальными знакомствами больше не существовало! Он провалился в тартарары так же, как и письмо к Элине-Августе. Джей-Джей набирал ссылку неоднократно, но всякий раз получал отрицательный ответ. Открывалось все что угодно: порталы автомобилистов и любителей керлинга, личные странички прыщавых юнцов и не ведающих стыда нимфеток, фан-клубы бразильской футбольной сборной, оперного тенора Хосе Каррераса и исполнительницы фаду Маризы, отрекомендованной как национальное достояние Португалии; однажды Джей-Джея занесло даже на сайт порноприколов,

и только Rеальные знакомства исчезли без следа.

Как будто в благодатной Норвегии и познакомиться не с кем!

Возмущенный такой несправедливостью, Джей-Джей решил зайти с другого конца – вот только конец найти не удалось. Элина-Августа (не иначе как по наущению кота) проделала то же, что обычно проделывал Джей-Джей.

Она исхитрилась не озвучить свою фамилию. Это раз.

Она не сделала ни одного намека на свой домашний адрес. Это два.

Она даже не подумала уточнить место работы. Это три.

Джей-Джей был так потрясен, что свалился с температурой под сорок. А когда ему немного полегчало и температура упала до тридцати семи, позвонил редактору Хэгстеду и сообщил, что завтра на работу не выйдет.

– Ты заболел, Джей-Джей? – поинтересовался Хэгстед.

– Заболел.

– Что-нибудь серьезное?

– Не знаю. Возможно.

– Когда же ты появишься? У нас полный завал…

– Не знаю. Может, через неделю.

– Погоди, ты ведь говорил об одном дне! – В трубке послышался легкий стук: скорее всего, из пасти вечно жующего Хэгстеда выпал кусок пиццы или куриной ноги. От неожиданности.

– Может, через неделю. А может, вообще не появлюсь.

– Не дури, Джей-Джей! Что там еще случилось?

– Ничего.

– Ты хоть соображаешь, что говоришь?

О, да. Джей-Джей все прекрасно соображал. Особенно теперь, когда кот Элины-Августы навсегда покинул свою цыплячьего цвета папку и утвердился в качестве обоев на рабочем столе компьютера. Сколько лет Джей-Джей проработал в своем маленьком и непритязательном non-fiction издательстве? Последние десять. Сколько еще он собирался проработать? Всю оставшуюся жизнь.

Теперь не получится. Не получится.

Нет.

– …Прекрасно соображаю. Я не вернусь в издательство, Хэгстед.

– Нашел себе что-то более подходящее? Я всегда утверждал…

– Да уж нашел кое-что, – перебил Хэгстеда Джей-Джей. – Сообщи начальству, что я больше не работаю.

– Я не буду торопиться. И ты не торопись, подумай как следует. Попроси прибавки к жалованью, никто тебе не откажет. Я сам, если хочешь…

– Не хочу. Я не вернусь. Теперь не получится. Не получится. Нет.

***

…Паром назывался «Северная звезда». Имя настолько же избитое, насколько романтическое. В других обстоятельствах чуткий к слову Джей-Джей выбрал бы другой паром с другим названием. Или полетел бы самолетом, или отправился поездом. Но самолет предполагал наличие ремней безопасности и несколько часов томительной неизвестности на высоте десять тысяч метров (и как только девушки Джей-Джея не боялись лететь?). А поезд… Прямого поезда на Санкт-Петербург не существует. И ему пришлось бы добираться на перекладных. Сначала через Швецию – до финского Хельсинки, а уже потом – до Петербурга, или Питера, как упорно называла свой город Элина-Августа.

Всерьез озаботившись путешествием в Санкт-Петербург, Джей-Джей даже поразился тому количеству транспорта, который связывает айсберг со всем остальным миром. Ледяная пустыня вовсе не так оторвана от цивилизации, как казалось непросвещенному корректору, надо же!..

Почему он остановился на «Северной звезде»?

Потому что все остальные паромы носили женские имена, иногда даже сдвоенные. Конечно, всем им было далеко до ослепительного «Элина-Августа-Магдалена-Флоранс», но лишних волнений поэтому поводу Джей-Джею хотелось бы избежать. Женские имена и те, кто носит их, – вероломны, они тащат человека в пропасть, затягивают в пучину; те девушки, которые в свое время опустились на ладонь Джей-Джея (Магда-Элен-Флора-Агу), были сущими ангелами, безобидными мотыльками. Или дело обстояло иначе?

И Магда, Элен, бедняжка Флора и защитница антилоп дикдик Агу всего лишь исполнили роль сирен, чьи чарующие голоса завлекают путников к скалам. Или того хуже – роль отростка-приманки на голове хищного морского удильщика. Наивная рыбка Джей-Джей клюнул на приманку, и все. Был малыш – и нет малыша. Элина-Августа-Магдалена-Флоранс, удильщица, раскрыла пасть, заглотнула рыбку и смолола ее страшными, похожими на пилу, зубами.

– А ты как думал, приятель? – лыбился недосягаемый кот Элины-Августы. – Не все так просто, малютка Джей-Джей. Отделаться прежними трюками не получится.

– Я знаю, что все непросто, – с некоторых пор Джей-Джей взял за правило соглашаться с котом. – И ни о каких трюках я не помышляю. Напротив, собрался наконец покинуть Норвегию. А ведь раньше, до Элины-Августы, мне бы такое и в голову не пришло…

Многое не пришло бы в голову Джей-Джею, не будь Элины-Августы.

Морское путешествие, например.

Неспешное и величественное, с заходами в Мальме и Стокгольм (для этого нужно обогнуть Швецию) и дальше – в Хельсинки (ничего огибать не нужно). Путь же от Хельсинки до Санкт-Петербурга выглядел восхитительно прямым, он займет одну ночь, и Джей-Джей ступит на поверхность айсберга, в той его части, где много разводных мостов, фонарей и кошек.

Так по крайней мере всегда утверждала Элина-Августа.

Джей-Джея интересовал только один кот. И одна девушка, любовь к которой не прошла, хотя и отодвинулась на второй план: в основном из-за отвлекающих маневров и непрестанной болтовни лысого мерзавца.

Каким образом Джей-Джей найдет Элину-Августу и кота в городе, где проживают четыре миллиона жителей и около миллиона кошек? У него есть несколько дней пути, чтобы подумать об этом, но некоторые неоспоримые преимущества просматриваются и сейчас.

Джей-Джей прекрасно говорит по-русски. Это должно вызвать у аборигенов чувство восторга и желание помочь гостю, откликнуться на любую его просьбу. Это раз.

Джей-Джей не поленился и перевел многие письма Элины-Августы из электронного вида в печатный. Она много писала о городе и о местах, где бывает. И то, что, возможно, ускользнуло от Джей-Джея раньше, проявится теперь, на бодрящем и свежем морском ветру. Это два.

Неожиданное путешествие непременно заставит Джей-Джея взглянуть на мир под другим углом и поможет найти решение проблемы, которое не было найдено до сих пор. Это три.

– Как тебе такой план, приятель? – спросил Джей-Джей у кота.

Кот, до сих пор атаковавший мозг Джей-Джея постоянными иссушающими импульсами, молчал. И впервые за много дней корректор приободрился. Молчание кота могло означать только одно: Джей-Джей на правильном пути.

С этим чувством правильности Джей-Джей и поднялся на борт «Северной звезды».

И занял каюту под номером семнадцать на палубе премиум-класса.

Расточительство и мотовство, сказал бы тот Джей-Джей, что встречал в аэропорту Форнебю мадьярку, гречанку, испанку и британку нигерийского происхождения. Тот Джей-Джей довольствовался бы каюткой без иллюминатора, тесной, как гроб, – на гаражной палубе, расположенной ниже ватерлинии. Но нынешний Джей-Джей не собирался скупиться, иначе прохиндей-кот поднял бы его на смех, назвал бы скупцом (кощеем или Плюшкиным, как говорят русские).

И потом, за всю жизнь Джей-Джей не потратил на себя лишней копейки, он всегда довольствовался малым, не курил и из алкоголя употреблял только пиво – и то за компанию с Хэгстедом, а книги – все те справочники, словари и энциклопедии, которыми был завален дом… Они, конечно, стоят денег, но совсем не баснословных.

Состояние, которое Джей-Джей скопил за десять лет, тоже не было баснословным. Его как раз и хватило на каюту премиум-класса и новый чемодан из желтой кожи.

Первый в жизни Джей-Джея.

…Паром отплывал в десять вечера, Джей-Джей же появился на причале в начале девятого. Был май, в воздухе пахло железом, мазутом, человеческим потом, мокрыми, отяжелевшими перьями – всеми теми удручающими и в то же время завораживающими запахами, о которых Джей-Джей читал по меньшей мере в сотне книг. Он стоял у самого окончания пирса, рядом с чугунным кнехтом, и рассеянно смотрел на темную, неподвижную воду.

Да, было начало девятого, Джей-Джей запомнил это точно.

А в половине появилась Она.

Та женщина.

Джей-Джей не увидел ее и не почувствовал ее присутствие (как случается с героями еще миллиона книг, написанных в основном Джекки Коллинз и Даниэлой Стил и их бездарными клонами), -

он услышал ту женщину.

Вернее, стук ее каблучков – тик-тик-так, тик-тик-так.

А потом – так-так-тик, так-так-тик.

И еще – тук-тук-ток.

Звук был нежным и вызывающим одновременно, как будто невидимые колесики в невидимых часах отстукивали время до неведомой встречи.

– Уж не с тобой явно, – тут же высунулся кот Элины-Августы. – Куда тебе, жалкому типусу, который только и может, что обманывать доверчивых женщин по Интернету!..

Джей-Джей оставил замечание кота без внимания, что само по себе было неожиданностью. Ему ничего не стоило оторваться от наблюдения за находящейся в дрейфе банкой от кока-колы и обернуться, но он не сделал этого.

И это была вторая неожиданность.

Хотя если разобраться – никакая не неожиданность. Невидимые часы и неведомая встреча предназначались совсем не для Джей-Джея. И сам Джей-Джей не собирался отвлекаться на так-так-тик и тук-тук-ток, у него совсем другая задача. Она предполагает сосредоточенность и полнейшее одиночество. Сейчас он поднимется к себе в каюту, дождется отправления парома и вплотную займется изучением немаленькой пачки распечатанных на принтере писем Элины-Августы. А потом откроет иллюминатор и будет долго вдыхать соленый и влажный морской воздух и, если повезет, обязательно дождется рассвета.

А на так-так-тик ему совершенно наплевать.

***

…Не было никакой необходимости ложиться на койку, едва переступив порог каюты и поставив чемодан у двери. Джей-Джей и в мыслях не держал свалиться и захрапеть, он просто решил опробовать хрустящие накрахмаленные простыни. И светло-песочный, тонкой выделки плед, который отсылал любую обладающую мало-мальским воображением душу в пустыню, какой ее изображают во всех календарях, -

спокойную, вечную и величественную.

Да, вытянуться на пледе в каюте премиум-класса – решение довольно опрометчивое.

Верный своим привычкам Джей-Джей заснул, даже не дождавшись отплытия, и проспал до утра.

А разбудили его не стюард и неделикатный луч солнца, упавший на лицо, а нечто совсем другое:

тик-тик-так. Так-так-тик. Тук-тук-ток.

Джей-Джей вскочил как ошпаренный, заметался по каюте и только потом понял, что стук каблуков идет извне, из коридора. Очевидно, та женщина только что прошла мимо двери Джей-Джея, из чего можно сделать сразу несколько выводов.

Она тоже путешествует премиум-классом. Это раз.

Ее каюта находится на той же стороне палубы, что и каюта Джей-Джея, иначе что ей делать в коридоре? Это два.

Неясным оставалось лишь одно: каким образом Джей-Джей услышал стук каблуков и каким образом сыдентифицировал их с той женщиной с пирса?

Подумаю об этом позже, решил Джей-Джей и рванул дверь каюты на себя.

В коридоре было пусто, и лишь где-то там, далеко впереди, продолжали стучать каблучки. Он двинулся на хрустальный звон набоек, то и дело осаживая себя. Приблизиться настолько, чтобы разглядеть ту женщину, означало бы безнадежно испортить часики, отстукивающие время до неведомой встречи.

Зачем я иду за ней? – каждую секунду спрашивал у себя Джей-Джей, та женщина – она может быть старухой, или толстой коровой – женой финансиста, или блондинкой в стиле Мэрилин, или трансвеститом, к тому же я влюблен совсем в другую, в девушку по имени Элина-Августа, я плыву в Санкт-Петербург, чтобы разыскать ее, а хозяйка так-так-тик – она не может быть Элиной-Августой, потому что…

Потому что при ней нет кота.

При ней может быть маленькая ублюдочная собачка, которых так любят таскать за собой старухи, и толстые сентиментальные коровы, и блондинки в стиле Мэрилин, и – изредка – трансвеститы, а кот… Коты редко сидят на руках, они слишком независимы, а самый независимый из них – пятнистый дьявол, подметный дружок Элины-Августы.

Это – не она.

Не может быть она.

Тогда почему сердце Джей-Джея колотится так сильно? Точно так же оно колотилось, когда Магда переводила на венгерский вереск, а Элен переводила на греческий узорчатые листья папоротника, а бедняжка Флора мучалась с переводом на испанский яблочного уксуса, а Агу (любимая шоколадная конфетка Джей-Джея) без запинки ответила на вопрос: «А как будет «я хочу тебя» на языке йоруба?»

Почему сердце Джей-Джея колотится так сильно? Подобное случается лишь тогда, когда он сталкивается с новым языком, который во что бы то ни стало хочет заполучить. Но ведь тук-тук-ток – никакой не язык!

Или среди пяти тысяч языков мира, которые никогда не одолеть Джей-Джею, нашлось место и для такой экзотики?..

…Каблучки незнакомки привели Джей-Джея в ресторан, к шведскому столу. В ресторане уже находилось человек двадцать-двадцать пять, и все они завтракали. А часы на стене (не те, что с недавнего времени поселились в висках Джей-Джея, а большие, корабельные, с эмалевой баталией парусников) показывали половину десятого.

Он проспал двенадцать часов или около того – вот это новость!

Еще одна новость заключалась в том, что этой ночью все было так, как раньше: между «заснуть» и «проснуться» втиснулся лишь короткий щелчок, и никакого блуждания в тумане, и никаких живых существ, заползающих в раковины, стоило только Джей-Джею приблизиться к ним. Несносного кота, так долго отравлявшего существование Джей-Джея, тоже не наблюдалось. Он покинул голову корректора, передав вахту блаженно тикающим часикам, – вот и не верь после этого рассказам о благотворном влиянии морских путешествий.

Джей-Джей уж точно станет рекомендовать их всем своим знакомым как средство от хандры, депрессии и потерянной любви.

А сейчас… Что он сделает сейчас?

Позавтракает, потому что ужасно проголодался.

Умиротворенный и благодушный, Джей-Джей подхватил большую тарелку и принялся инспектировать столы с провизией: сыр, креветки, шоколадные хлопья, медовые хлопья, оливки, бекон, каперсы, йогурт, груши в сиропе, омлет (омлет тоже подойдет!), тук-тук-ток.

Та женщина.

Она оказалась совсем рядом, она брала йогурт, и Джей-Джей чуть не выронил тарелку с омлетом – так она была прекрасна.

Прекраснее, чем Магда, Элен, Флора и Агу, вместе взятые. Прекраснее, чем все – самые умопомрачительные – представления Джей-Джея об Элине-Августе-Магдалене-Флоранс. Светловолосая, но не блондинка, никакой искусственности в пышных, спадающих на плечи волосах. Стройная и высокая, но не модель, никакой излишней худобы, никакого намека на анорексию, булимию и истерику из-за неподписанного контракта с модным домом Расо Rabann. Очень взрослая, но не старуха.

Определенно не старуха.

Возможно – ровесница Мэрилин, но не той Мэрилин, которую нашли мертвой в собственной постели, а той, которая стала мифом.

Ей было лет тридцать пять-тридцать семь, определить точнее не представлялось возможным. Впрочем… ее зеленые глаза не требовали никаких уточнений. И нежный овал лица не требовал уточнений. И две печальные, едва заметные морщинки у губ – не требовали уточнений тоже. Джей-Джей, с дурацким омлетом в руках, был совершенно ошарашен. Он не отреагировал даже тогда, когда незнакомка, случайно задев его, извинилась.

На английском.

Вряд ли она англичанка, подумал Джей-Джей, лица всех англичанок либо бескровны, либо сверх всякой меры заляпаны ржавыми бесформенными веснушками. Она не англичанка, но и не скандинавка, уж слишком утонченное у нее лицо. Она слишком светловолоса для француженки, слишком светлолица для итальянки, слишком изысканна для американки, откуда же родом та женщина?

На каком языке она говорит?

Этот вопрос так сильно взволновал Джей-Джея, что волчий аппетит, навалившийся на него пять минут назад, разом пропал.

Чтобы не быть слишком назойливым и не мелькать особенно перед глазами той женщины, Джей-Джей устроился на почтительном расстоянии от нее и сделал вид, что чрезвычайно увлечен омлетом и каперсами.

Но как только женщина допила свой йогурт и направилась к выходу из ресторана, отставил тарелку и последовал за ней.

…Он следовал за ней весь длинный майский день на пароме, напрочь позабыв о сверхзадаче путешествия, связанной с Элиной-Августой. И чем глубже Джей-Джей погружался в незнакомку, тем более таинственной она ему казалась.

ТАИНСТВЕННОЙ – другого слова не подберешь, хотя она и делала то, что делает большинство пассажиров: сидела в шезлонге у бассейна на верхней палубе; прогуливалась по галерее с магазинами, где купила платок и солнцезащитные очки; наблюдала за игроками в бильярд и за игроками в боулинг; хотела пойти в кинотеатр на голливудскую комедию, но в последний момент передумала; дважды сыграла в покер в казино и оба раза проиграла (не слишком крупную сумму) -

и везде, абсолютно везде говорила по-английски.

Это обстоятельство удручало Джей-Джея больше всего.

Английский не был ее родным языком (такие вещи филолог и лингвист Джей-Джей просекал сразу), но вытащить родной из-под толщи весьма расплывчатого акцента не представлялось возможным.

Именно этим и мучался Джей-Джей на закате, спрятавшись за спасательной шлюпкой и наблюдая за стройным силуэтом незнакомки. Она стояла у борта уже по меньшей мере полчаса и не отрываясь смотрела на волны.

– Выходите! – вдруг сказала она.

Так громко, что Джей-Джей вздрогнул и вжался в брезент.

– Вы! Там, у шлюпки. Выходите!

Ноги у Джей-Джея подкосились, он едва не свалился на палубу, но спустя мгновение все же вышел из укрытия: ослушаться ту женщину не представлялось возможным. Счастье еще, что она не обернулась и Джей-Джей избежал позора, связанного с собственной перекошенной физиономией и полусогнутыми от страха ногами.

– Я вас видела, – надменно произнесла она, когда Джей-Джей приблизился, стал рядом и ухватился за край борта. – Вчера, на пирсе.

– Вчера на пирсе? – Джей-Джей сделал вид, что безмерно удивлен.

– Вас и ваш чемодан. Совершенно дурацкий, к слову сказать.

– Почему дурацкий?

– Он слишком большой. Слишком желтый. Слишком неудобный. Вы путешествуете первый раз?

– Да, – не стал отпираться Джей-Джей.

– Тогда понятно. Когда вы будете путешествовать не в первый раз, то поймете, что лучше запасаться компактными вещами. И обходиться минимумом.

– А вы, наверное, путешествуете не в первый раз?

– Конечно. Вот уже полгода я только то и делаю, что путешествую… Вы следили за мной целый день. Почему?

– Я не следил.

– Следили, не отпирайтесь. Каковы результаты слежки?

– Вы расплачиваетесь кредитной карточкой, – честно стал перечислять Джей-Джей. – Не читаете дамские журналы. Не любите голливудские комедии. Не пользуетесь мобильным телефоном. И вы… вы путешествуете одна.

– Все правильно. – Та женщина посмотрела на Джей-Джея с интересом. – Вы, как я поняла, тоже путешествуете один. Вы норвежец?

– Да.

– И плывете в Стокгольм.

– Нет.

– В Хельсинки?

– Нет. Я плыву в Санкт-Петербург.

Интерес той женщины вспыхнул с новой силой, она даже улыбнулась покровительственно, при этом морщинки в углах губ стали заметнее и горше.

– Вот как? Вы турист, да?

Кто он, собственно, такой, Джей-Джей? Что можно рассказать той женщине, а чего рассказывать не стоит? Семь основополагающих принципов, которых придерживался до-интернетовский Джей-Джей, только рассмешат ее. Три основополагающих принципа интернетовского Джей-Джея – отпугнут. Он ни за что не скажет ей, что работает корректором в маленьком non-fiction издательстве, а вот про то, что он составляет ребусы…

Составитель ребусов заставит ее улыбнуться по-настоящему.

– Нет, я не турист. Это частный визит. В Санкт-Петербурге мне нужно будет навестить одного знакомого кота.

– Кота? – Та женщина удивленно вскинула бровь. – Какого кота?

– Самого настоящего. И… не совсем обычного. Он совершенно лысый, с пятнами на боках. Мы состояли в переписке и очень друг другу… э-э… понравились. И теперь собираемся познакомиться поближе. А еще я составляю ребусы для одного журнала…

Наконец-то Джей-Джей добился своего: она рассмеялась! Смех той женщины напоминал стук ее каблучков, так-так-тик, тик-тик-так, тук-тук-ток, все дальше и дальше вниз, по леерам и металлическим вантам, мимо иллюминаторов и палубных канатов; все для того, чтобы быть подхваченным волнами и растаять вдали.

– А вы занятный молодой человек! Очень занятный. – Она вдруг посерьезнела и посмотрела на Джей-Джея влажными глазами. – Вы бы обязательно понравились одной девушке. Очень молодой и очень талантливой…

– Какой девушке? – удивился Джей-Джей.

– Не важно. Ее уже нет в живых…

Та женщина надолго замолчала, а Джей-Джей стоял тихо-тихо, боясь потревожить ее.

– Наверное, она была близким вам человеком? – осторожно спросил он, когда молчание стало совсем уж невыносимым. – Я вам сочувствую…

– Близким? – Казалось, она намеренно проигнорировала фразу о сочувствии. – Нет. Не близким. Просто очень талантливым и очень молодым. Ладно, милый мой, что вспоминать об этом… Как вас зовут?

– Джей-Джей.

– А меня Елена. Это по-русски. Я ведь русская и живу в Петербурге…

Русская, вот оно что! Как будто тысячи электрических разрядов взорвались в бедной голове Джей-Джея, как будто тысячи солнц вспыхнули там, как будто родилась звезда, несущая в себе обновление и надежду на совершенно иное мироустройство. Та женщина – русская, еще более русская, чем мгновенно поблекшая Элина-Августа-Магдалена-Флоранс! И это самое лучшее известие за последние несколько лет, самая весомая награда за тяжкий труд на бесконечных, не знающих края, рисовых полях склонений, спряжений и родов, настоящего и будущего времени, глагольных исключений, причастных и деепричастных оборотов, которые всегда отделяются запятой; она русская, – русская!..

– …вы меня слушаете?

– Да-да, конечно, – смутился Джей-Джей.

– Вы хоть немного говорите по-русски?

– Нет.

Зачем он соврал? Зачем? Джей-Джей знал только, что это произошло спонтанно и не имело никакого умысла, кроме разве что одного: он попросит ее говорить на русском и она не откажет ему в подобной малости, она будет говорить,

а он будет слушать, упиваясь мелодией слов, слетающих с ее немного усталых и таких прекрасных губ, не это ли называется счастьем?..

– То есть я знаю несколько слов по-русски… «Привет, пельмени, на здоровье, я люблю тебя»…

– Этого недостаточно, Джей-Джей.

– А еще у меня есть разговорник.

– Этого тоже недостаточно. Хотите, я немного подтяну вас по русскому?

– Нет, – подумав секунду, осторожно произнес Джей-Джей. – Я бы хотел… Хотел, чтобы вы разговаривали со мной по-русски, не прибегая ни к каким другим языкам.

– Но вы же ничего не поймете…

Это не важно. Вы даже не представляете, как мне нравится русская речь! Я просто влюблен в русский, я бы так хотел понять и почувствовать его… Вы сможете сделать это для меня, если вас не затруднит… Общение со мной?

– Хорошо. – Та женщина поднялась на цыпочки и заглянула в глаза Джей-Джею. – Я попробую.

…Она и правда попробовала.

Она пробовала весь следующий день, который они провели вместе: у бассейна, в бильярдной и боулинге, в крытой галерее с магазинчиками, где Джей-Джей неожиданно для себя купил на остатки денег дорогущий несессер; в кинотеатре с триллером вместо комедии, куда они, посовещавшись, снова не пошли. Поначалу это были беглые заметки о России в сравнении с другими странами, а потом – просто заметки о России, не самой счастливой, но самой удивительной стране. Потом та женщина приступила к Петербургу, который и впрямь оказался столицей фонарей, кошек и разводных мостов, а еще – меккой туризма, а еще – меккой андеграунда, но жить в Петербурге – сущее наказание.

Слишком много воды и слишком много печали.

Когда с Петербургом было покончено, она незаметно переключилась на свою собственную жизнь. Не так давно она была владелицей глянцевого журнала и модельного агентства, курила по две пачки в день, потом надолго бросила, потом снова закурила, но сейчас подумывает о том, чтобы снова бросить – табак плохо влияет на цвет лица; была замужем и развелась, и у нее в жизни было три любви – две счастливых и одна несчастная. К замужеству они не имеют никакого отношения, и теперь уже и не вспомнишь, какие из них были счастливыми, а какая – несчастной; со временем и та, и другая становятся просто воспоминанием о любви – грустным, как и любое воспоминание.

Оглушенный напором и яростью русского языка – самого прекрасного на свете, – Джей-Джей не понимает даже, для кого именно она рассказывает, перед кем исповедуется?

Скорее всего, перед самой собой.

У той женщины никогда не было кошек, но она любила горные лыжи и джаз и одного парня, ровесника Джей-Джея, к счастливой или несчастной любви эта любовь тоже не относится. Но из-за того никчемного парня она погубила молодую девушку (очень молодую и очень талантливую), столкнула ее в пропасть в горах. Смерть девушки до сих пор считают трагической случайностью.

История с пропастью кажется Джей-Джею чересчур мелодраматичной.

Наверняка все было не совсем так, как рассказывает та женщина, нужно убедить ее не страдать, успокоиться и перестать наконец переживать эту чужую, сомнительную смерть, но… Джей-Джей не может даже рта раскрыть.

Он ведь совсем не знает русского.

Так думает та женщина, Елена, в которую Джей-Джей влюблен настолько сильно, как никогда еще не был влюблен.

К концу дня Елена выглядит измотанной, и опустошенной, и постаревшей лет на десять – но от этого не менее прекрасной.

– Хорошо, что ты ничего не понимаешь, мальчик, – говорит она и тут же переходит на английский: – Хочешь переспать со мной, Джей-Джей?

– Да, – отвечает ей на русском Джей-Джей. – Это все, о чем я мечтаю…

***

…Джей-Джей проснулся оттого, что ему приснился кот.

Джей-Джей лежал в странном, хотя и знакомом месте: под небольшим валуном, в окружении серых хлопьев тумана и почему-то в липкой болотной жиже. Дышать было довольно затруднительно, и все из-за того, что кот из файла 001.jpg. наконец-то материализовался и устроился у него на груди.

– Просыпайся, черная душа, – сказал кот. – Просыпайся и взгляни на труды свои, приятель. Ты не удержался, как всегда. Прошел путь до конца. Но теперь все изменилось. Абсолютно все. Абсолютно.

– Пошел ты к черту! – Джей-Джей попытался поднять руку и согнать кота с груди, но ничего не получилось.

– Придется проснуться, – кот навалился на грудь Джей-Джея с еще большей силой, – ты же не можешь спать вечно! Ты – не они.

– Кто это – они?

– Все те девушки, которых ты закопал рядом с валуном у сторожки Хэгстеда, помнишь? Магда, Элен, Флора и эта чернушка Агу, она так переживала о судьбе бедных антилоп.

– Не говори чуши, – вяло отмахнулся Джей-Джей. – Все эти девушки когда-то были со мной, я не отрицаю… И возможно, я не слишком хорошо с ними поступил… Но они давно меня простили.

– И давно лежат в земле. Задушенные, с вырванной трахеей…

– Неправда…

– Вырванная трахея – твое изобретение, твое ноу-хау. Последний штрих в изучении иностранного языка. С которым ты сливаешься полностью только тогда, когда срезаешь мясо с бедных девичьих шеек.

– Неправда!

– А ты проснись и загляни в свой желтый чемодан! Они и сейчас там, хорошо обработанные, вываренные в кипятке и отполированные… Давай, просыпайся!

– Не хочу тебя слушать.

– Можешь не слушать, а у Хэгстеда никогда не было жены! Он слишком толст, чтобы обзавестись женой. Разве не так? Ты придумал историю про какую-то там Ингрид, чтобы бедняжки не волновались. Довольно изощренный план для сумасшедшего. Ты ведь сумасшедший, ха-ха!

– Я не сумасшедший, и убирайся прочь из моей головы, мерзавец!

– То, что я у тебя в голове, как раз и доказывает, что ты – сумасшедший. Давай открывай глазки, Джей-Джей. Увидишь кое-что, что тебя не обрадует. Ведь ты так и не смог достать то, что привык доставать. Потому что ты был дураком и не запасся инструментами заранее. Они лежат в сторожке Хэгстеда, в подполе… Сказать, что именно там лежит?

– И слушать не хочу!

– Топор и большой кухонный нож. А еще ножовка и ножницы. Все чистенькое и вымытое, ты всегда подтираешь за собой. Разве нет?

– Не знаю я ни про какой топор…

– Может, ты и про вещи не знаешь? Саквояж, спортивная сумка и два чемодана на колесиках – черный и красный. Теперь-то цвет, ясное дело, не разглядеть, ты их глубоко закопал… Никто не найдет. Только сумасшедшие так стараются, так все предусматривают, а нормальный человек, захоти он совершить убийство, обязательно засыплется. Знаешь, какой я делаю из этого вывод, Джей-Джей, приятель?

– Какой же?

– Ты сумасшедший. Сумасшедший. Свихнувшийся на языковой проблеме маньяк, вот ты кто!.. ВОТ КТО! ВОТ КТО!..

Голос кота, до этого тихий, неожиданно перешел в вой, и Джей-Джей наконец-то проснулся.

Слава богу, это всего лишь сон. Дурной сон.

Приснится же такое, врагу не пожелаешь.

Нужно обязательно рассказать об этом той женщине.

А впрочем, она больше не та женщина. Ее зовут Елена, она русская, она переспала с Джей-Джеем, и он стал богаче еще на один язык. Он знает его в совершенстве, он может говорить на нем часами, и она будет слушать его, слушать до бесконечности и смотреть прямо в глаза Джей-Джея зелеными и прекрасными, остановившимися глазами. Она не посмеет перебить Джей-Джея и возмутиться тому, что он водил ее за нос целый вчерашний день, выдавая себя за простачка, не знающего русского. Она будет тихой и покладистой.

А все потому, что она мертва.

Мертвая русская лежит на кровати рядом с Джей-Джеем, лучшим языковедом, филологом и лингвистом на свете.

Мертвая – не самое приятное слово, но такова расплата за язык. Что он возьмет на память о прекрасной русской? Солнцезащитные очки. Пустячок, но будет что вспомнить, будет чем дополнительно украсить невинную коллекцию из браслетов, брелка с антилопой и бутылки вина. Единственное, чего не хватает Джей-Джею, -

серебряного горлышка. Волшебной флейты.

Той самой, через которую проходят, превращаясь в музыку, все слова всех языков, а их целых пять тысяч, и Джей-Джею просто необходимо изучить еще хотя бы десяток.

У него нет инструментов, чтобы вынуть волшебную флейту русской, освободить ее из-под гнета умершей плоти, тут скотина-кот прав на все сто. Инструменты остались в сторожке Хэгстеда, а мелочь из несессера – никакая не подмога.

Да ладно.

У него нет инструментов, зато есть еще два дня пути. Ровно столько будет плыть паром. А за это время он обязательно придумает, как достать из тела русской то, что принадлежит ему по праву. Оно будет пятым по счету – скотина-кот прав и тут.

А Джей-Джей обязательно что-нибудь придумает.

Обязательно.

Примечания

1

Несомненно (фр.).

2

Молодожены (англ.).

3

Возможно (англ.).

4

Чем черт не шутит (фр).

5

Бог из машины (лат.).

6

Последний по списку, но не по значению; хотя и последний, но не менее важный (иск. англ.).

7

Без логотипа (лат.).

8

«Желтые страницы Санкт-Петербурга» – справочник фирм и организаций.

9

Сума сойти! (исп.)

10

Обалдеть! (нем.)

11

Рабочий скот (нем.).

12

Точно (иск. нем.).

13

Сексуальное поведение (англ.).

14

Забавный (нем.).

15

Рабочий скот (нем.).

16

Прекрасен (исп.).

Content

Виктория Платова
Bye-bye, baby!..

От автора

Bye-bye, baby!..

Домино

Воркующий рыцарь

Йоруба

Примечания