Далия Трускиновская

Подметный манифест

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

- Архаровцы сбесились! - пронеслось по Мясницкой.

Ко всяким чудесам привыкло здешнее население, и суета вокруг Рязанского подворья на Лубянской площади стала делом привычным. Но такого еще не видывали.

Бежали двое в расстегнутых мундирах, причем один был за старшего, а другой, страхолюдный, тащил нечто округлое и рогожей окрученное. Бежали, переругиваясь, причем старший, понятное дело, торопил, а подчиненный жалился на жар и грозился свой ценный груз уронить. Так и вышло, Однако подчиненный, споткнувшись, уже в полете умудрился отбросить ношу подальше. Тут и оказалось, что архаровцы тащили к себе на подворье немалый котелок с крутым кипятком.

Котелок с грохотом покатился, пугая баб, кипяток расплескался, визгу было - в Кремле, поди, услышали.

Упавший вскочил, подобрал рогожу, догнал котелок, сквозь нее ухватился за края и понесся назад, а старший - за ним, поражая слух москвичей разнообразными посылами. Оба вбежали в известный трактир «Татьянка». Там их встретили весьма громогласно. Несколько минут спустя по Мясницкой пробежал к трактиру всем известный парнишка, служивший в полиции на посылках, по прозванию Максимка-попович, и тоже сгинул в недрах «Татьянки». Не успела окрестная публика, приказчики при дверях хозяйских лавок и уличные торговцы с торговками, обменяться мнениями относительно этой беготни, как выскочил старший из полицейских служителей.

Его многие знали в лицо и в глаза называли ласково - Федя, а то и почтительно - Федор Игнатьич. За глаза же - Федька-мортус или даже Федька-негодяй (ни для кого на Москве не было секретом, откуда взялись архаровцы; коли не все, так немалая их часть; а в слово «негодяй» большого зла не вкладывали - ну, прозвали так мортусов в чуму, и прозвали, что ж теперь делать!).

Федька завертелся, высматривая нечто нужное, и с криком «Стой, тетка, стой!» кинулся хватать просто одетую бабу, в крашенинном сарафане, но в кокошнике, выложенном бусами, от дома к дому тащившую за собой тележку, на коей стоял бочонок с коровьим маслом.

Внимание полиции мало кому из уличных торговок лестно, и баба попыталась удрать. Федька догнал ее и потребовал ссудить для государственных нужд тележку. Баба поняла, что ее грабят, и подняла крик. Тут-то и полетело по Мясницкой заполошное:

- Архаровцы сбесились!

Сам Архаров, не ведая о переполохе, сидел в это время в своем кабинете в палатах Рязанского подворья, а перед ним торчали трое. Двух из них, заломив им руки за спины, держали полицейские, третий в таких любезностях не нуждался, да и хватать его было опасно для мундира - как раз перемажешься о большой, когда-то белый холстяной, теперь серый от стирки и испещренный кровавыми пятнами фартук. Тут же сидел в углу канцелярист - ветеран, служивший со времен чуть ли не государя Петра Алексеевича, которого молодежь называла - старик Дементьев, и никак иначе, ласкательно же - старинушка, почтительно - старичина, а коли сотворит в бумагах смешную описку - потчевали неведомо откуда занесенным словечком «старбеня». Словцо байковского наречия «гиряк» почему-то в полицейской конторе не прижилось и к Дементьеву не применялось.

Возле архаровского стола стоял Тимофей Арсеньев. А на столе возле сдвинутых в сторону бумаг лежал кошель из вытертого бархата с остатками золотого шитья.

- Где же эти дармоеды запропали? - недовольно спросил Архаров Тимофея, спросил вполголоса, чтобы посторонние не расслышали. - Им уж давно быть пора.

- Я Максимку спосылал, - отвечал спокойный и рассудительный, как всегда, Тимофей.

- Далеко ли отсюда до «Татьянки»!

- Близко, - согласился Тимофей. - Да только воде не прикажешь - раньше срока не закипит.

Архаров недовольно фыркнул.

- Ваше сиятельство! - взвыл один из схваченных. - Да нет же ни в чем нашей вины! Деньги те мне дал тесть, и с кошелем вместе, просил по дороге зятю отнести! Мало ли что кому привидится!

- Ловко, - одобрил Архаров. - И знать, сколько в том кошеле денег, тебе неоткуда. Сразу видать подьячего!

О том, что в кабинет притащили именно площадного подьячего, из тех, что за гроши пишут прошения и «явочные», он знал с первого же взгляда: коротковатый обшмыганный кафтанишко, пальцы в чернилах, за ухом перо. Сидит такой бес при дверях присутственного места, мало чем краше побирушки, а копнешь - и в Замоскворечье у него домишко прикуплен, и в Ростокине землю огородникам в наем отдает, и, сказывали, хочет войти в долю к купцу Милютину, чья шелковая мануфактура всей Москве известна.

Тут за дверьми раздались возмущенные голоса. Тимофей тут же бросился отворять.

Явился Федька Савин, взъерошенный, потный, за ним Степан Канзафаров нес котелок с кипятком, гораздо меньше того, который опрокинулся. Следом сунулась было баба в сбившемся набок кокошнике, но кто-то перехватил ее, и Тимофей тут же захлопнул дверь.

- Ваша милость, стул надобен! - воззвал Федька.

- Ну? - спросил Архаров. - Мне за ним бежать?

Степан опустил котелок наземь, снял крышку и встал рядом на корточках, придерживая за край, чтобы посудина не опрокинулась. От котелка шел густой пар.

- Сойдет, - сказал Архаров. - Итак. Ты, Иван Семенов, при торговле держал зачем-то кошель с выручкой на видном месте.

- Так ваше ж сиятельство! - возопил Семенов - мужчина росту низкого, крепкий и румяный, с обстриженными в кружок смоляными волосами, даже при всем переполохе, связанном с воровством, сохранившими достойный вид - зачесанные на лоб гладкие короткие прядки. - Торговля у нас живая, кто же станет тухлое мясо брать? Как приносят молодцы с ледника, так тут же народ и разбирает, из рук рвут! Некогда деньги прятать!

- Стало быть, вы с приказчиком вели торговлю, а этот вот… - Архаров заглянул в бумагу. - Сказавшийся Фаддеем Крючковым, так?

- Так, ваше сиятельство! - подтвердил второй задержанный. - Крючковы мы, из мещан, пришел баранины во щи взять - хватают, бьют, на Лубянку волокут!

- Тихо! - весомо приказал Тимофей и показал кулак. - Недосуг ваши визги слушать.

- Давай экстракт, - велел Архаров.

- Экстракт таков: мясник Семенов утверждает, что пока Крючков ему голову морочил да мясо перебирал, подьячий Овчинников стянул кошель с выручкой и кинулся наутек. Семенов закричал, молодцы кинулись вдогон, успели схватить, а приказчик поймал Крючкова. И тут же всей ордой - на Лубянку.

- Ты, Семенов, говоришь, что кошель - твой, а ты, Овчинников, что - твоего тестя, - подытожил Архаров. - Ну, Господи благослови, сейчас правда и выплывет.

Он встал, развязал кошель, сделал два шага - и высыпал серебро с медью в котелок.

- Степан, помешай палкой, поставь на холод, - велел он Канзафарову. - Коли это твои, Овчинников, деньги, ничего с водой не сделается. А ты, Семенов, когда торговлю вел, засаленными пальцами за монеты хватался. Стало быть, коли деньги твои - то непременно жир наверх всплывет.

Крючков громко ахнул, подьячий разинул рот, а мясник грохнулся на колени.

- Батюшка ты наш! - воскликнул он. - Как же я сам-то не додумался! Век за тебя Бога молить буду!

- Моли, да впредь не будь вороной, - сказал ему Архаров. - Не уходи, пока вода не остынет. Федя, присмотри, чтобы все было честь по чести, а я к его сиятельству.

Выйдя из кабинета, он обнаружил у самых дверей торговку маслом, смиренно стоящую на коленях.

- Тебе чего, баба? - спросил он.

- Тележку, батюшка, твои архаровцы отняли, тележку!

Архаров медленно оглядел стоящих в коридоре подчиненных.

- Какая такая тележка?

- Это, ваша милость, Федор Игнатьич взял, чтобы котел с кипятком везти, - объяснил Максимка-попович.

- Ну так верните.

- Она в «Татьянке» осталась.

- Это как?

- Думали большой котел везти, потом решили, долго ждать, пока закипит, взяли маленький. Чтобы вашу милость ожиданием не утруждать, - сказал ловкий Максимка.

Архаров вздохнул, махнул рукой и пошел прочь. Баба вскочила, побежала следом, едва не кинулась в двери разом с обер-полицмейстером, кто-то успел удержать.

В карете его ждал секретарь Саша Коробов. Когда дверца распахнулась, он с неохотой закрыл толстую книжищу - явно какую-то невразумительную математику.

- К его сиятельству! - сказал кучеру Сеньке Архаров.

Тот знал - барин имел в виду московского градоначальника князя Волконского. И, дождавшись, пока Архаров заберется в экипаж, подстегнул лошадей - подстегнул уважительно, просто давая им понять - трогайтесь, милые, спешить некуда, все равно по московским улицам больно не разгонишься.

- Книгу купил? - спросил Архаров секретаря.

- Купил, только не знаю, Николай Петрович, угодил ли, - Саша достал из кожаного кармана на стенке экипажа французский томик.

- И что же это? Новинка?

- Сказывали, многие берут. Это «Влюбленный дьявол» господина Казота.

- Тьфу, не к ночи будь помянут! - вокликнул Архаров и перекрестился. - И это ты мне вздумал читать на сон грядущий?

- Сами же просили книжонку позанимательнее и на французском наречии. А сию многие хвалили.

- Бог с тобой, рискнем…

Архаров во многих вопросах пренебрегал мнением всего человечества и находил свои пути. Так обстояло дело и с изучением французского языка. Вместо того, чтобы нанять учителя да и твердить вместе с ним вокабулы, Архаров велел Саше купить книгу, чтобы читать ее вслух и тут же переводить на русский. За неимением Саши это мог делать и Клаварош. Способ, конечно, мудреный, но вообразить обер-полицмейстера с тетрадкой, полной неправильных глаголов, и трепещущего перед учительской розгой было бы еще диковиннее.

Взяв из Сашиных рук томик, Архаров посмотрел картинки и несколько удивился, увидев на одной выглядывавшую из разверстого облака верблюжью морду. Похоже, роман и впрямь был занимательный - не то что странствия из постели в постель пригожей поварихи Мартоны, про которую поведал миру господин Чулков.

Когда доехали до Воздвиженки, Саша остался в карете со своей преогромной арифметикой, или что он там читал с упоением, а Архаров с достоинством вошел в сени, где был встречен поклонами княжьей дворни.

Князь Волконский с супругой, Елизаветой Васильевной, ждали его в столовой - без него за стол не садились. Гостеприимная Елизавета Васильевна скучала по сыновьям - оба были в Санкт-Петербурге, при ней жила лишь дочь, предмет ее большой тревоги - Анне Михайловне уж исполнилось двадцать пять лет, давно пора быть замужем, и вроде бы удалось сговорить девицу за князя Голицына, однако пока не зазвенят колокола, сопровождая торжественный выход из храма новобрачных, сердце все будет не на месте - уж больно хорош собой князь, и не одна матушка рада бы заполучить в зятья недавно овдовевшего Голицына. Так что княгиня привечала Архарова не только в силу его должности, не только чтобы угодить мужу, видевшему в нем доброго товарища, не только по-матерински - он ей по годам в сыновья годился, - но и с тайной мыслью: коли не сладится с Голицыным, вот ведь тоже весьма достойный жених…

Может статься, и сама княжна, при всей ее сердечной склонности к красавцу Голицыну, разумно глядела на жизнь и потому вышля к гостю в прелестном платье, серебристо-сером с розовой отделкой и розовыми же бантами, в изящной наколке на высокой прическе. Прическа эта Архарова несколько смутила - волосы надо лбом поднимались на добрых три вершка. Таким образом княжне невольно делалась почти одного с ним роста, а Архаров, как многие кавалеры, полагал, что на женщину должно смотреть сверху вниз.

На сей раз гостя потчевали не только разносолами, но и частными письмами из столицы - их с курьерской почтой доставили несколько, в том числе долгожданные - родственницы на разные лады докладывали про бракосочетание цесаревича Павла. Ради новостей Архаров, собственно, и приехал. Как и положено в женской болтовне, лукавство и небрежная язвительность никого не щадили, мимоходом раскрывая государственные тайны и словно бы не придавая громким именам ни малейшего значения.

- «А сказывали, по дороге за принцессой младший Разумовский весьма волочился и тем всю свиту сильно обеспокоил, - читала вслух княгиня Волконская, мало беспокоясь, что незмужняя дочь слушает про такие проказы. - И из того жалкую участь для мужа прелестницы предвидят, ибо сей в сравнении с Разумовским…»

Анна Михайловна, сидя на канапе с девичьим рукодельем (не чулок вязала, Боже упаси, а работала иголочкой с тонкой ниточкой шитое кружево), мечтательно улыбалась - Разумовского она помнила по Санкт-Петербургу, кавалер был отменный, принцессе Вильгельмине с самого начала замужества повезло с махателем - все же знают каков купидон ее нареченный жених, ныне - уже супруг Павел Петрович.

- Будет тебе, сударыня, - прервал супругу Волконский. - Ты бабьи домыслы пропускай, ты дело говори.

Он, помня давние порядки, не хотел даже слушать о том, что красавчик и бойкий кавалер Андрей Разумовский ухлестывал за невестой наследника Павла Петровича, коли вдуматься - за будущей российской императрицей. Чем менее знаешь про такие шалости - тем лучше. Мало ли было случаев, когда болтуна, всего лишь намекнувшего на амурные дела той или иной государыни, учили уму-разуму на дыбе…

Дальше Елизавета Васильевна читала исключительно трогательные и благопристойные фразы - про то, как Павел Петрович из трех дочерей герцогини Дармштадской, коих матушка привезла в Россию, влюбился с первого взгляда именно в Вильгельмину, которая и была назначена государыней Екатериной ему в невесты. И про то, как 29 сентября праздновали свадьбу Вильгельмины, принявшей православное имя Натальи Алексеевны, с цесаревичем Павлом Петровичем, и в каком платье изволила быть государыня - в русском, из атласа, расшитом жемчугами, и в мантии, опушенной горностаем, и про свадебный обед в тронном зале Зимнего дворца, и…

В описании свадьбы явилось нечто, заставившее Елизавету Васильевну вдруг замолчать и покоситься на мужа, как бы спрашивая дозволения.

- Ну, что там еще за шашни? - спросил князь.

- «К концу брачных торжеств стало ведомо о разбойнике, появившемся в Оренбургской губернии, и что велит себя звать государем Петром Федоровичем…» - прочитала княгиня.

Архаров и Волконский переглянулись - ничего себе подарочек!

Им даже незачем было обмениваться мнением по сему поводу - они и так знали, что оба думают об одном и том же.

Непременно в тот же день новобрачный Павел Петрович, услышав новость, стал приставать к ближним, и к графу Панину главным образом, с вечным своим вопросом: точно ли они убеждены, что его отец, покойный государь Петр Федорович мертв? В могиле? Не под замком в дальнем монастыре? Откуда при желании можно утечь хоть в оренбургские, хоть в какие иные степи?…

И у него имелись немалые основания для таких вопросов.

Во время «шелковой революции» Павлу было неполных восемь лет. Мальчику мало что растолковали - он только понял, что больше у него нет отца, но в смерть бывшего императора Петра Федоровича верить не желал. Мать, сменившая отца на престоле, была слишком занята делами государственными. И, как известно, умершего любить проще, чем живых, - умерший уже не понаделает роковых ошибок…

Позднее Павел Петрович стал потихоньку выяснять обстоятельства отцовской кончины.

Получалось так, что свидетели оной кончины - исключительно друзья, приятели, сторонники, а не исключено, что и любовники его матери.

Когда Екатерина, убежденная, что промедление смерти подобно, примчалась из Петергофа, где жила отдельно от мужа, в Санкт-Петербург и, выскочив из кареты возле казарм Измайловского полка, сказала сбежавшимся солдатам и офицерам, что супруг-император приказал убить ее с сыном, что убийцы скачут по пятам, сам Петр Федорович находился в Ораниенбауме с верными ему голштинцами. Он много куда мог уйти, но, узнав про восстание гвардейских полков, заметался, а пока маялся нерешительностью - обнаружил, что все пути перекрыты. Тогда он сочинил отречение от престола и отправил его мятежной супруге. Далее - был арестован и отвезен в Петергоф. Там, рыдая, ждал решения своей участи. Одну из его просьб Екатерина исполнила - Петра Федоровича отвезли в Ропшу, его имение, подаренное покойной тетушкой Елизаветой Петровной.

И далее все выглядело весьма сомнительно.

Охранять низложенного российского императора был приставлен брат новоявленного фаворита Екатерины, Алехан Орлов. Никого к пленнику не пускали, и проверить, точно ли он от волнений расхворался, как докладывали государыне, совершенно невозможно. Петр писал супруге записки по-французски и просился в Германию.

Павлу Петровичу рассказали, что Алехан доподлинно слал донесения о крепчающей хворобе Петра Федоровича, но рассказывали с ухмылкой - как если бы решительный Алехан, вздумав освободить государыню от того, кого называл не иначе, как уродом, понемногу готовил и ее, и весь двор к этому событию. И, сообщая, что объявленной причиной смерти императора были геммороидальные колики, всем видом давали понять - ложь, ложь, ложь!

Отравлен или удавлен - вот что старались донести до юного царевича втихомолку фрондирующие царедворцы. Но мертвого тела с признаками ужасной смерти никто из них не видел.

Нашелся кто-то поумнее прочих, растолковал, что скоропостижная смерть супруга была страх как невыгодна государыне в первые дни ее правления. И тем зародил надежду…

Коли отец жив, но надежно упрятан, он ведь может вернуться и прийти на помощь единственному своему сыну! Ведь по всем законам божеским и человеческим Екатерина, приняв на себя правление страной до возмужания сына, должна была уступить ему престол. А вот не уступала же. И про это добрые люди осторожненько нашептали - так, легчайшими намеками…

Павлу Петровичу только позабыли сказать, что Петр Федорович никогда не считал его своим сыном и вслух недоумевал, откуда у великой княгини берутся вдруг и беременности, и дети.

Сейчас, в девятнадцать лет, наследник российского престола все еще ждал чуда.

Неудивительно, что оно ему вновь примерещилось.

Обменявшись взглядами, Волконский и Архаров разом вздохнули. Но обсуждать положение не стали, а дослушали до конца письмо со всеми поклонами и нежностями. Затем отдали должное разносолам.

После чего Архаров засобирался домой. Но уже в карете понял, что на Пречистенку не хочет, и велел Сеньке ехать, куда его душенька пожелает. Саша обрадовался и попросил довезти его до Варварки - там у него в Псковском переулке жил приятель-студент, такой же страстный книжник, так чтобы забрать у него какие-то драгоценные фолианты.

Поехали на Варварку… на Варварку, куда Архаров сам бы не отправился, однако был даже благодарен Саше - потому что Варварка уже хранила некие воспоминания.

Архаров чувствовал, что все в мире повторяется. Уже была в его жизни московская осень, исполненная тревоги и одиночества, чумная осень семьдесят первого. Два года прошло - и снова полетела над Москвой первая желтая влажная листва, прилипая к стенкам экипажей, к конским бокам, к мундирам, к дамским платьям и душегреям мещанок, к бархатным кафтанам и домотканым армякам.

Он еще не видел разумного повода для беспокойства. Где оренбургская степь и где Москва? Но его вышколенная подозрительность, когда нужно было, отметала доводы разума. Вечно всем недовольная Москва, казалось, только и ждала, чтобы объявился какой-либо возмутитель спокойствия. Тут собрались многие, сочувствующие Павлу Петровичу и не понимающие, как возможно, чтобы государыня Екатерина не уступила трон законному его владетелю. Волконский ворчал, что всякий приезд в Москву графа Панина, воспитателя наследника, чреват тайными сговорами, и может статься, что именно тут, а не в Санкт-Петербурге, уже выношен комплот, ставящий целью устранение государыни и возведение на престол ее сына. Вот и недавно, когда Панин изволил в сентябре посетить свое подмосковное село Михалково, князь нарочно просил у Архарова людей для наблюдения за ним, и тут уж не обошлось без Шварца - он сам взялся за это дело, испросив всего лишь полсотни рублей. Кого он подослал в Михалково - князь Волконский так и не дознался, однако сведения оттуда шли исправно, а на расспросы Архарова осторожный немец отвечал одно: чем менее народу знает о его тайных лазутчиках, тем лучше.

Кем бы ни был тот степной бунтовщик, а одним своим появлением он уже мог доставить беспокойному городу немалое удовольствие. Так понимал Архаров, и эта особенность Москвы нравилась ему все менее и менее. Многие из тех, кто весело и с издевкой кажут кукиш в кармане самой государыне, о подлинном бунте не помышляют, им довольно речей. Но они вполне способны поднять такой шум, что иные люди, одурев от него, могут и затеять недоброе.

К тому же, у Архарова было свое понимание справедливости - отнюдь не такое, как у Шварца, навещавшего Салтичиху, более узкое - и, в отличие от Шварцева понимания, не подпираемое высокоумными рассуждениями.

Архаров получил свою должность благодаря графу, а ныне - князю Орлову. Хотя Григорий Орлов уже не был признанным фаворитом, однако братья сохранили немалое влияние, особливо - умница Алехан, кстати говоря, из всех Орловых именно он был любимцем Москвы. И Волконский тоже должностью московского градоначальника был обязан Григорию Орлову. Они вдвоем, Волконский и Архаров, неплохо с этим городом управлялись - вон, и Варварка вся уж в фонарях, и переулки. Было бы несправедливо, коли из-за очередной петербургской революции Москву лишили бы двух таких рачительных хозяев.

А той чумной осенью и те немногие фонари, что остались целы, не горели…

Архаров не желал вспоминать про особняк во Псковском переулке - но вон же он, особняк Ховриных, стоит, ничего ему не делается! И во втором жилье - окна той самой парадной гостиной, где на возвышении стоят клавикорды, вот только музыки не слышно, нет тут более музыки… но где-то же есть?…

Саша вернулся в карету, обремененный двумя томами, и тогда уж покатили на Пречистенку. На смутное настроение обер-полицмейстера вечный студент не обратил внимания - да и кто когда видел эту тяжелую физиономию с нехорошим прищуром радостной? К ней притерпелись, как притерпелись к тяжелой поступи Архарова, к его внезапной мелкой коротконогой побежке, к неожиданному громкому хохоту, к вспышкам подозрительности. Все то, что при первой встрече смущало новых архаровских знакомцев, его домочадцы и буйный гарнизон Рязанского подворья за два года научились в упор не видеть.

Два дня спустя Волконский получил из Санкт-Петербурга, среди важных бумаг, нечто, прилагаемое к тревожному сообщению из-под Оренбурга в качестве курьеза - причем указывалось, что сие - не оригинал, но верный список с сохранением всех нелепиц оригинала. Он прочитал курьез и послал его с человеком в полицейскую контору, приложив краткую записку. Архарову следовало тоже знать про сей краткий, но сильнодействующий документ.

Архаров же как раз был в кабинете, беседовал со Шварцем. Туда призвали Устина, Абросимова, Тимофея, а Демка с Федькой проскочили без приглашения.

- Читай, - велел Устину Архаров, дав почему-то сперва курьез.

И тот забубнил нараспев и довольно внятно - за невнятицу Архаров однажды крепко его выругал и посулил батогов.

- Самодержавного амператора, нашего великаго государя Петра Федоровича всероссийского: и прочая, и прочая, и прочая… - прочитал Устин и недоуменно поглядел на обер-полицмейстера.

- Читай, читай!

- «Во имянном моем указе изображено яицкому войску: как вы, други мои, прежным царям служили до капли своей до крови, дяды и оцы ваши»…

Устин замолчал.

- Ты чего это? - спросил Архаров.

- Так помер же великий государь…

- Полагаешь, послание - с того света? Не бойся, вполне с этого, - утешил Архаров.

- И ошибок полно, в словах букв недостает…

- Читай, не рассуждай!

- «… так и вы послужити за свое отечество мне, великому государю амператору Петру Федаравичу, - тщательно выговаривая ошибки, прочитал Устин. - Когда вы устоити за свое отечество, и ни истечет ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей вашых. Будити мною, великим государям, жалованы: казаки и калмыки и татары. И каторые мне, государю императорскому величеству Петру Феравичу, винныя были, и я, государь Петр Федаравич, во всех винах прощаю и жаловаю я вас: рякою с вершин и до усья, и землею, и травами, и денежным жалованьям, и свиньцом, и порахам, и хлебныим правиянтам. Я, велики государь амператор, жалую вас Петр Федаравич…»

- Все, что ли? - спросил Архаров.

- Писано в тысяча семьсот семьдесят третьего году сентября семнадцатого числа, - сказал Устин.

- Экая филькина грамота, - заметил Демка. - Рекою жалует, а которой - не сказал. Этак и я кого хошь болотом пожалую.

Архаров усмехнулся, что было понято подчиненными как разрешение обсуждать филькину грамоту.

- Это доподлинный манифест, - сказал Шварц.

- Ты почем знаешь?

- Ваша милость, нарочно такого не наваляешь, - вставил Тимофей. - От всей дури писано!

- Совершенно с тобой согласен, - подтвердил Шварц. - Такое произведение мог изваять только доморощенный гений, не обремененный науками. И не имеющий при себе хотя бы одного доброго советчика.

- Так-то так, но крестьяне у нас тоже не невтоны и не архимеды, - блеснул случайно застрявшими в голове именами Архаров. - Они грамотно написанного манифеста, поди, и не поймут, а такое безобразие - как раз им по зубам.

- Они, стыд сказать, и в церкви половину кондаков и ирмосов не разумеют, куда уж манифест. Манифесты-то редко бывают, а в церковь каждое воскресенье ходят, - подтвердил Устин. - У нас было - батюшка раз прислушался: что-то не то на клиросе поют. После службы подошел, спрашивает мужиков: вы, чада, повторите-ка внятно, чего пели. Ну и вышло - клирошанам петь «крест начертал Моисей», а они выводят «влез на чердак Моисей».

Архаровцы засмеялись.

- Как им понятнее, так и пели. Семнадцатого сентября, Устин? Месяц, стало быть, исполнился сему манифесту. Теперь - что его сиятельство прислал, - Архаров передал Устину записку.

- «Николай Петрович, по последним сведениями, сей злодей, заняв некоторые малые крепости, движется к Оренбургу, имея взять его в осаду, - прочитал Устин. - Извольте вечером быть у меня».

- Оренбург? - шепотом переспросил Тимофей. - Так для того ж армия, поди, надобна?

- Изволю, - буркнул Архаров. - Такие вот филькины грамоты. Бунт, братцы, и нешуточный.

- Оренбург, ваша милость, далеко, - сказал Демка. - У меня там крестный служил, я знаю.

- Ближе, нежели ты полагаешь…

Сказав это, Архаров взглянул на Шварца - и убедился, что немец уже ждал его взгляда.

Как тогда с Волконским, так и сейчас со Шварцем они подумалит об одном: Москва внутренне всегда готова к бунту, а тут еще и повод самый что ни на есть благородный - возвращение государя, коему по закону принадлежит престол.

- Что скажешь, Карл Иванович? - спросил Архаров.

- Мы ныне на пороховой бочке восседаем, - подумав, отвечал немец. - Но, как невозможно съесть жареного поросенка, разом затолкав его в рот, а лишь разрезая на приличные куски, так и не следует видеть в наших здешних возможных пособниках самозванцу некий сплоченный отряд, а разделить их как бы на роды войск, и с каждым управляться особо.

- Ну, давай, дели!

Немец ничего не ответил.

- А ну, кыш все отсюда, - догадавшись, сказал Архаров.

Оставшись вдвоем со Шварцем, велел ему садиться и, упершись локтями в столешницу, изготовился слушать.

- Сие дело о самозванце имеет некое сходство с предыдущим. Но там был у нас французский след, - намекая на шулерскую шайку, сказал Шварц, - а теперь, сударь мой, будет немецкий.

- Твой, что ли? - неловко пошутил Архаров.

- Нет, ибо я себя в обиженных не числю, - преспокойно отвечал Шварц. - Я служу, получаю жалование, службой своей доволен. И я при том не полагаю, будто мне за мою немецкую фамилию должны ежемесячно наградные выдавать.

- А есть кто полагает?

Шварц покивал.

- При покойном государе Петре Федоровиче немцы были в чести. Он по-немецки любил разговаривать и прусские порядки уважал. До казусов доходило. Не помню, в котором году ко двору взяли молодую немку, принцессу Курляндскую. С ней тоже история была - она ведь дочка господина фон Бирона, который, между нами говоря, никакой не дворянин, а чуть ли не из конюхов. Я имею в виду фаворита покойной государыни Анны Иоанновны, - видя, что начальство еще не поняло, о ком речь, аккуратненько и деликатненько, словно бы тех Биронов в России считали сотнями, заметил Шварц.

- Помню, слыхивал.

Архаров не солгал - мудрено было бы жить в Петербурге и не знать имени Бирона. Только подробности, разумеется, в его голове не зацепились и не удержались, потому что были ему без надобности. Архаров, как многие, втайне полагал, что история человечества начинается с года, когда он сам себя осознал мыслящим существом. А все прочее то ли было, то ли нет - одному Богу ведомо, и все о том врут разное.

- Бирона, когда государыня Анна Иоанновна помереть изволили, тут же в Сибирь сослали, потом вернули и определили ему жительством Ярославль. А дочери его было на ту пору лет двадцать пять, и жениха все не находилось. Собой же она была горбата и неимоверно хитра. Потому сбежала из дому и оказалась в Петербурге. И первое, что сделала, - приняла православие. Покойная государыня Елизавета Петровна была сим поступком весьма тронута, взяла принцессу ко двору. Ее так и продолжали звать принцессой Курляндской, хотя батюшка уже сего герцогства лишился. А теперь вообразите себе, сударь, существо ростом вам по пояс, злобное и зловредное, но умеющее втереться в доверие и вызвать жалость.

- Вообразил, - Архаров поежился, потому что вспомнил неопрятную карлицу, замеченную в одном из старых московских домов, в свите кого-то из барынь.

- И этим уродцем не на шутку увлекся покойный государь Петр Федорович.

- Как?!

- Одному Богу ведомо, - Шварц возвел глаза к потолку. - Девица имела в глазах покойника, тогда еще великого князя, одно неоспоримое достоинство - она была немецкая принцесса. Это придавало ей прелесть в его глазах. Между собой они говорили по-немецки, и уже тем он был счастлив.

- Надо же, с горбуньей…

- А он, сударь мой, слыша любимую речь, не видел того горба и не замечал гнусного нрава. Именно потому вокруг него собралось довольно много тех, кто, кроме немецкой речи, ничем иным похвалиться не мог. Когда же на престол взошла ныне царствующая государыня, она, коли изволите вспомнить, очень и очень немногих преследовала за преданностть покойному супругу. Все из его окружения, кто имел хоть сколько-то дарований и способностей к службе, были употреблены в дело. А вот запойным псарям и конюхам, да еще камердинерам, с коими устраивались попойки, пришлось лишиться мест. А теперь вообразите…

Шварц задумался.

- Вообразил, - сказал Архаров. - Эти люди недорого возьмут, чтобы в любом самозванце признать покойного государя. Из чистой вредности. Но с чего ты, черная душа, взял, будто они все собрались в Москве?

- Все, вестимо, не собрались. Но кое-кого встречал. И есть у меня подозрение, что по меньшей мере один человек из Петербурга выехал в Москву, самозванцу навстречу.

- Кто таков? - тут же сурово спросил Архаров.

- Один из моих служащих на улице Брокдорфа повстречал.

- Брокдорфа я помню… - Архаров тут же помрачнел. - Голштинец, камергер на час… Его тут только недоставало.

- И я так полагаю, - весомо сказал Шварц.

На сей раз долгих историй не понадобилось. Архаров и без них знал, что голштинец может натворить бед.

Брокдорф объявился в Санкт-Петербурге вскоре после того, как родился царевич Павел Петрович и еще не завершились празднества, устроенные по этому поводу. Это не было его первой попыткой завоевать столицу - однажды этого голштинского дворянина просто-напросто прогнали с российской границы, причем озаботились этим приближенные великого князя Брюммер и Бергхольц. Еще один интриган при малом дворе, как называли двор великих князя и княгини, им попросту не был нужен.

Голштинец все же умудрился проскользнуть под видом торговца стеклом, был принят великим князем, готовым облобызать любого дурака, лишь бы из любезной Голштинии, и нашел ход к графу Петру Шувалову, причем ход хитрый - познакомился со сводником, который устроил сожительство между графом и некой девицей Рейфенштейн. У трех сестриц Рейфенштейн он однажды повстречал графа и с его помощью попытался исполнить при дворе незамысловатый курбет - поссорить великого князя с великой княгиней. Не удалось, и тогда Брокдорф решил использовать влияние Шувалова для иной цели - чтобы выпросить у государыни Елизаветы немалую сумму денег для великого князя. В надежде на эти обещанные Брокдорфом деньги Петр Федорович, опять же по его совету, выписал себе из Голштинии целый взвод солдат. Обнаружилось это, когда голштинцы прибыли морем в Кронштадт, а оттуда - в Ораниенбаум. Великий князь на радостях стал открыто носить голштинский мундир, что сильно уязвило преображенцев - ведь он числился подполковником Преображенского полка. Архаров был привезен в Петербург и определен в полк вскоре после тех событий и невольно запомнил слухи и толки, связанные с голштинцами.

- Это предателей в Россию привезли, - таково было общее армейское и гвардейское мнение.

Великий князь, решительно ни с чьим мнением не считаясь, поселился в лагере со своими голштинцами и был счастлив. В конце концов, осенью их отправили обратно. А Брокдорфа так и продолжали звать генералом - в память о тех маневрах.

Немудрено, что «генерал» запомнился бдительному Шварцу тем, что сумел устроить доставку в Россию целого вооруженного отряда и потом немало им занимался, угождая великому князю.

- И чем же потом сей голштинец занимался? - спросил Архаров.

- Почти тем же самым, сударь мой. В солдатиков играл.

Осенью и зимой, когда лагерная жизнь и маневры поневоле прекратились, главной забавой великого князя стали игрушечные солдатики из дерева, свинца, воска и крахмала. Он устроил себе для них особливую комнату, где велел поставить длинные и узкие столы. На этих столах разыгрывались целые баталии, а также устраивались парады и ежедневно проводилась смена караулов. Великий князь присутствовал на парадах в мундире, в сапогах со шпорами, с офицерским значком и шарфом, того же требуя и от своей свиты. Брокдорф угождал ему еще и тем, что прилюдно называл великую княгиню Екатерину змеей. За что и поплатился - при первой возможности Екатерина, попав в милость к императрице Елизавете, добилась его удаления от двора.

Также весь двор знал, что Брокдорф был доносчиком и едва не подвел под топор графа Алексея Петровича Бестужева. Обвинение было нешуточное - государственная измена, кончилось дело ссылкой, из коей опытного дипломата вернула уже государыня Екатерина.

Более Шварц об этом интригане и авантюристе не знал ничего, а после шелковой революции и вовсе не имел о нем сведений. Однако полагал, что голштинец остался в России, где успел завести себе приятелей. Да и не до Брокдорфа ему было - иных забот хватало.

Знаменитые и загадочные кнутобойцы Шварца за пределами Лубянки были мало кому известны. На улицах их не узнавали. Шварц очень заботился о том, чтобы они в свободное от службы время жили достойно, и это вознаграждалось - никто из служителей нижнего подвала не боялся подойти к нему, обратиться с вопросом, казалось бы, отношения к их ремеслу не имеющим. Так и вышло, что ему рассказали о появлении человека, сильно похожего на Брокдорфа, рассказал же некий Кондратий Барыгин, которого Шварц самолично вывез из Петербурга, когда был переведен в московскую полицию.

- Надо разобраться, - решил Архаров. - Твой человек знает сего голштинца в лицо. Пусть побегает там, где его случайно встретил, авось вдругорядь повезет.

- Да и не он один. В Москве найдутся еще знакомцы, кои могли бы опознать Брокдорфа, - сказал Шварц. - Из тех, что удрали сюда от греха подальше в шестьдесят втором.

- Им веры нет.

- А может, и есть. Одно дело - покойного государя оплакивать, иное - признать за государя оренбургского самозванца. Для того надобно…

- Что надобно?

- Либо дураком быть, способным искренне уверовать, будто государь Петр Федорович уцелел и одиннадцать лет в башкирских степях скитался, либо бешеным интриганом, вздумавшим признать самозванца и через то получить от него свою выгоду. И, поверьте мне, сударь мой, еще неизвестно, какой род врага хуже…

- Ох, мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров. - Голштинцы - это, стало быть, первый кус поросенка. Второй кус - боярство московское! То-то будет злорадства!

- Будет пресловутый кукиш в кармане. Сии господа более осторожны, нежели можно судить по их смелым объявлениям. Ибо сим господам есть что терять. А прямого бунтаря, сударь, не угодно ли? - спросил Шварц. - В бытность государыни Елизаветы в Москве такое дело вышло. У нас тут стоял Бутырский полк, а в нем служил поручиком господил Батурин, именем - Асаф… Не задумывайтесь, Николай Петрович, в святцах такого имени нет. Сам проверял.

Архаров усмехнулся - подчиненный накрепко запомнил его блажь и деловито ей соответствовал.

- Нехристя бы поручиком не сделали, - заметил он.

- Кто ж говорит, что нехристь? Я полагаю, он был из армян, а они тоже крещеные, только на свой лад. Его считали большим негодяем и при том человеком решительным. Так вышло, что государыня Елизавета Петровна, прибыв в Москву, взяла с собой наследника Петра Федоровича. И он, Батурин, через охотников, что ведали сворой наследника, исхитрился ему передать, что якобы предан ему и со своим полком вместе. У того, прости Господи его душу грешную, ума всегда недоставало - он с Батуриным заигрывать стал. Тот как-то его подстерег на охоте и бухнулся в ноги. И поклялся не признавать другого государя, кроме Петра Федоровича. И грозился при том все тут же исполнить, что ему великий князь прикажет. Тут наследник наконец-то до полусмерти перепугался, пришпорил коня и ускакал, оставив Батурина на коленках в лесу. Но у нас в Тайной канцелярии тоже молодцы служили бдительные - несколько дней спустя Батурина повязали и привезли в Преображенское. Тут он, будучи пытан, разговорился - и государыню Елизавету Петровну убить замышлял, и дворец поджечь, и в суматохе великого князя Петра Федоровича на престол возвести.

- Лихо он это затеял… На престол - в суматохе…

- А чего ж вы желали бы от армейского поручика? Дали ему пожизненное заключение в Шлиссельбурге, пытался бежать. Тогда сослали навеки в Камчатку. Такие вот у нас в армии буйные головы вызревают.

- Второй кус - обиженные поручики. Третий?

- Фабричные, поди, еше не позабыли, как их за хождение в Донской монастырь драли…

Архаров кивнул. Троих человек, кои нанесли первые удары покойному митрополиту Амвросию, выявили и повесили в том самом месте, где совершилось убийство. Еще шестьдесят, среди которых были даже дворяне, сдуру замешавшиеся в буйную толпу, пороли кнутом и, вырезав ноздри, отправили в Рогервик, на каторгу. При розыске явилось, что в толпе было много мальчишек. Этих высекли розгами и отпустили.

- Четвертый?

Шварц призадумался.

- Что ваша милость слыхала о староверах?

- Да ничего, - честно признался Архаров. - На что они мне? Вот разве кладбища…

После чумы пришлось и этой докукой заниматься. Во время поветрия всех хоронили за московскими заставами - и князь Волконский решил, что так тому быть и впредь. Новорожденные кладбища - Ваганьковское, Дорогомиловское, Даниловское и прочие, - были узаконены, а хоронить в самой Москве, при церквях и монастырях, - запрещено, кроме знатных персон, да и то - за пределами Белого города. Таким образом князь еще и избавил московские улицы от похоронных процессий.

Но когда он этим занимался к нему обратились старообрядцы и сумели получить дозволение устроить свои два кладбища - Рогожское и Преображенское. А поскольку староверы сидели тихо, то это было чуть ли не единственным, что знал о них Архаров.

Шварц кивнул, соглашаясь - и то, на кой обер-полицмейстеру законопослушные жители Москвы. Хотя законопослушные - до поры.

- Врать не хочу и на невинных людей наговаривать, а сдается, что в этом деле и староверы у нас объявятся. Тоже - издавна обиженные и могут поддержать того, кто им посулит Москву. Им ведь тут жить не велено, а селятся на окраинах чуть ли не тайком. А они люди работящие, коли промышляют торговлей - так имеют барыши, им вся Москва нужна. К тому же, в тех краях, где подвизается самозванец, полно казаков-раскольников. Может статься, у тех с нашими связь налажена, на манер почты.

- Пятый кус поросенка?

- Пока станет с нас, сударь, и четырех. Этими дал бы Господь не подавиться…

* * *

Устин отпросился у старика Дементьева и быстро шел по Лубянке к Сретенке. Он понял наконец, что надобно сделать ради Дунькина спасения. Эта радостная мысль затмила все неприятные, и одно лишь огорчало Устина: как же он раньше не догадался-то?

А неприятного хватало. Из Оренбурга приходили дурные вести - самозванец (уже сделалось известно, что подлинное его имя - Емелька Пугачев) держал город в осаде и пытался штурмовать. А зима там выдалась ранняя - к концу октября выпало столько снега и так примораживало, что установился санный путь. Бунтовщики обстреливали Оренбург из пушек, в городе начались пожары, осажденные голодали - у них отобрали муку и крупы для ежедневной справедливой раздачи провианта. Справедливости не получилось - чиновники, памятуя пословицу «кому - война, а кому - мать родна», тут же наладили спекуляцию съестным. Сгорело запасенное на зиму сено, коровы передохли, конина считалась лакомством.

Усмирить бунтовщиков были посланы регулярные воинские части. Но под деревней Юзеевой бунтовщики нанесли поражение отряду генерал-майора Кара, взяли в плен гренадерскую роту, а под самым Оренбургом заманили в засаду отряд полковника Чернышова. И к ним присоединялись народы, коих Устиново воображение выводило из библейского Вавилона с его смешением языков: киргиз-кайсаки, башкиры, поволжские татары, чуваши, мордвины…

Устин обо всем этом ввек бы не знал, кабы не служба. Архаров со Шварцем додумались употребить в дело десятских. Это были обыватели, которые, получая наряд от полиции и литеру на кафтан, днем следили за порядком на улицах, а ночью - чтобы население не шастало без фонарей. Им было велено приносить на Лубянку все слухи, коими полнилась Москва, и сведения о подозрительных людишках. Устину же досталось вместе с прочими канцеляристами записать немало ахинеи и околесицы, простодушного вранья и глубоко продуманной клеветы. Но в результате он знал довольно много правды об успехах бунтовщиков.

Сейчас, однако, эта правда была ему ни к чему. Он и думать о ней не желал, а тем более - замечать, что московские улицы сделались несколько иными, больше грубых слов звучало там, где собирались оборванцы, ощущалось тревожное ожидание странных и страшных событий, а в спину тем, кто, был хорошо одет, летели угрозы. Устин шел просить милости Божьей и настраивал себя на благостный молитвенный лад. Он даже не ругал себя за беспамятство, а благодарил Господа за то, что дал вспомнить вернейшее средство от Дунькиных проказ. Сейчас наиглавнейшим было это - а не былые грехи и не служебные обязанности.

Устин Петров в душе себя архаровцем не считал.

Во-первых, не колобродил, не задирал девкам подолов, не бил посуду в кабаках, не ввязывался в драки. Во-вторых, хотел со временем сподобиться духовного звания. Потому себя берег и соблюдал. А то, что он волей графа Орлова угодил под начало к полковнику Архарову, считал нелегким, но и не чересчур изнурительным испытанием.

Впрочем, должность, в которую его определили в полицейской конторе, ему нравилась и особо сложной не казалась. Он был приучен к соблюдению определенного порядка в бумажных делах еще в пору околоцерковной своей юности, помогая батюшка вести брачные и крестильные ведомости - что делалось в каждом храме. Кроме того, отец Киприан, видя его усердие, приставил его и к исповедальным спискам. Эти велись особенно строго - чтобы выявлять уклоняющихся от исповеди и причастия.

После многих тягот и испытаний, после бегства в леса и самосожжений во имя двоеперстного сложения, раскольники-староверы притихли и несколько угомонились. Немало потомков тех отчаянных бунтарей вернулось в старую столицу. За ними нужен был присмотр - чтобы не сманивали в свою веру. Опять же, появились секты - всяких беглый монах или поп-расстрига почитал за должное по-своему понять Евангелие и сбить вокруг себя стайку единомышленников. До блажи доходило - иным молитву заменяли пляски, доводящие до умоисступления. Все эти люди, по форме состоя в том или ином приходе, от православной обрядности потихоньку уклонялись - и всякий священник обязан был о них знать и их отечески увещевать.

Почему-то в исповедальных списках указывалось еще и ремесло исповедуемого. Может, чтобы не путать тезок, - подлинной цели Устин не знал, но коли велено - писал, мог и еще чего по своему разумению добавить. Шварц обо всем об этом его досконально расспросил, прежде чем допустить присутствие бывшего дьячка на Лубянке. И те давние навыки не раз пригодились Устину даже когда просто перебелял бумаги. В иной «явочной» ни складу, ни ладу - а он где слово добавит, где слова местами переставит - получалось почти вразумительно. Однако сам он считал свое занятие временным и ждал лишь возможности убраться с Рязанского подворья. А она все никак не подворачивалась. И он порой болезненно ощущал свое состояние - состояние человека, застрявшего в ловушке и не имеющего сил вырваться.

Но сейчас душа уразумела свой путь и понеслась, и понеслась!…

Если по Лубянке бежать к Сретенским воротам, то как раз возле них по левую руку будет Сретенский монастырь, сам по себе не слишком старый, зато при нем есть храм Марии Египетской, вот тот по древности - третий на Москве, древнее - только Спас на Бору в Кремле и Всехсвятский на Кулишках. Храм - одноглавый, небольшой, с гладкими стенами без украшений, глубоко вросший в землю, а рядом - Сретенский монастырь с большим пятиглавым каменным собором, с высокой надвратной колокольней, с каменными кельями. Но именно малому храму еще при царе Петре был прислан дар от иерусалимского патриарха Досифея, частица мощей преподобной Марии Египетской - плюсна левой ноги, и хранится там в серебряном ковчеге.

Вот где преклонить колени и со слезами молить, чтобы преподобная упросила Господа избавить Дуньку от блудных вожделений! Вот где - а не шастать по храмам, небесные покровители коих отвечают совсем за иные стороны человечьего бытия!

Приведя себя в должный восторг, Устин подошел к храму Марии Египетский, заранее зажав в горсти несколько полушек - на милостыню. И обмер, услышав слаженные протяжные голоса. Трое слепцов пели на паперти, а народ слушал, иные - уже прослезившись: слепцы пели духовный стих, пели так, что за душу брало. Устин прислушался - это был пересказанный по-простому кусочек из жития преподобной Марии Египетской:

Пошел старец молиться в лес,

Нашел старец молящую,

Молящую, трудящую,

На камени стоящую.

Власы у нея - дубова кора,

Лик у нея, аки котлино дно.

Устин сразу же понял, что именно такова была святая, некогда гордившаяся своей телесной красотой, после сорокасемилетнего отшельничества, и ужаснулся, и умилился - ему самому не дано было так служить Богу, его постоянно допекали мирские заботы. И он искал, кому бы из людей послужить со всем пылом души, чтобы через это к Богу приблизиться, и нашел было Митеньку - но Господь прибрал Митеньку, как бы говоря этим Устину: ты не ищи служить наичистейшей душе, ты вот вынь из грязи и омой в слезах грешную душу.

Вот и послал эту самую грешную душу, к которой даже непонятно, как подступиться!

Подошел и встал рядом низенький инок - средних лет, с узкой седеющей бородкой, розовощекий, Устин невольно посмотрел на него - инок приветно улыбнулся.

- Ты не Всехсвятского ли храма дьячок будешь? - спросил тихонько.

Устину было стыдно признаться этому благостному человеку, что служит в полиции. И мысленно он возблагодарил Господа за то, что перемазал вчера мундир, опрокинув на себя плошку с конопляным маслом. Квартирная хозяйка обещалась за день так отчистить пятна, что и следа не останется, и Устин поплелся на Лубянку в тулупчике поверх старого полукафтанья.

- Я тебя признал, а ты меня - нет, - сказал инок. - Я тебя запомнил, когда все на поклон к надвратному образу ходили, на всемирную свечу деньги собирали. Я - Аффоний, а тебя как звать?

- Устином, отче…

- Сие значит - от праведного корени. А мне имя как бы в насмеяние дадено, означает - «изобилие», а обитель у нас небогатая, живем скудно. Всякой милостыньке рады.

- Я потом в храм помолиться пойду, положу в кружку, - пообещал Устин.

- Спаси Господи…

Слепцы меж тем, описав испуг старца и успокоительные слова отшельницы, перевели дух и, возвысив голоса, возгласили главное:

«Я тридцать лет во пустыне живу,

Я тридцать лет на камени стою -

Замоляю грехи великие,

Замоляю грехи великоблудные».

А и тут жена просветилася,

Видом ангельским старцу открылася,

И велела она вспомнить ее,

Величати Марией Египетской.

Устин, потрясенный тем, как встретил его храм, как встретила сама преподобная, стоял, тяжело дыша и твердо зная: свершилось чудо. Духовный стих был неким тайным знаком, что его молитва будет услышана. И тут же его осенило - он просто обязан был немедленно бежать на Ильинку, отыскать Дуньку и поведать ей про храм Марии Египетской.

Дунька же в этот миг, знать не зная и ведать не ведая про Устиновы устремления, кинула последний взгляд в зеркало и поспешила вниз, к экипажу. Хотя она жила на Ильинке, но пешком по ильинским модным лавкам не ходила, хоть три сажени - да проехать, задрав нос! Не в карете - так на саночках.

Ей в лавках, собственно, ничего не требовалось, кроме приятного общества. Марфа была умна, превосходно с Дунькой ладила, да только Дуньке хотелось компании ровесниц, молодых щеголих и вертопрашек, беседы о модных платьях и вещицах, об увеселениях, о галантных кавалерах и об амурных шашнях.

Она села в санки, запряженные одной лошадкой, оправила юбки, сунула руки в соболью маньку, висевшую на шелковом шнуре, подсказала кучеру Фаддею, как ловчее укутать ей ноги тяжелой медвежьей полостью и велела ехать по Ильинке неторопливо, чтобы видеть, кто входит в лавки и выходит из лавок.

Это имело еще и тайный смысл - Дунька сильно любопытствовала насчет лавки мадам Фонтанж. Упрямо не желая посещать заведение, приобретенное на архаровские деньги треклятой французенкой, она все же держала ушки на макушке и запоминала на всякий случай, кто из знакомцев и знакомиц покупает у мадам Фонтанж.

Напротив была такая же лавка, принадлежавшая мадам Лелуар. Вот тут Дунька и велела Фаддею остановиться. Кучер помог ей выбраться из санок, получил приказание - встать неподалеку, в Никольском переулке, откуда была бы видна дверь Лелуарши, - и Дунька ворвалась в милый сердцу мирок, неся на губах приятную улыбку - мало ли кто тут собрался уже и развлекается разглядыванием модных товаров?

Но улыбка окаменела на Дунькиных устах, зато глаза широко распахнулись.

В креслах у консоли, на которой были разложены безделушки, сидела дама, очень даже ей знакомая.

Это была Маланья Григорьевна Тарантеева.

Нельзя сказать, что они расстались врагинями. Точнее говоря, они вообще никак не расстались. Когда господин Григорьев обнаружил шашни своей любовницы-актерки и вздумал предпочесть ей ее молоденькую и шуструю горничную, он так исхитрился все сие проделать, что Дунька при шумном объяснении отсутствовала и вообще более в квартиру, снятую для Тарантеевой, не возвращалась, - новоявленный покровитель отправил ее на другую квартиру, потом же поселил в доме на Ильинке. И получалось, что они даже не ссорились, хотя Маланья Григорьевна прекрасно знала, на кого ее променяли.

Дунька понятия не имела, куда подевалась бывшая хозяйка, когда подаренные ей на прощание Григорьевым деньги кончились. Марфа взялась было выяснить - и рассказала, что с квартиры актерка съехала, нового местожительства хозяевам не сообщила. В воронцовском театре она более не появлялась.

Московские театры после чумы так до сих пор и не опомнились. «Российский театр», что на Красных прудах, еще и раньше лихорадило - вся Москва потешалась над склокой главнокомандующего графа Салтыкова и драматурга Сумарокова. Зарождались новые труппы, но были они еще слабы, давали представления в частных домах, да и пьесы брали невесть какие - из простой жизни, а госпожа Тарантеева мнила себя трагической героиней. Иначе, как благородными александрийскими виршами, она на подмостках разговаривать не желала.

Оставалось предположить, что тут же сыскался иной богатый покровитель и куда-то ее увез, хотя сие и было сомнительно - госпожа Тарантеева уже не блистала той юной красой, за которую господа готовы платить большие деньги.

Однако особа, сидевшая сейчас у Лелуарши, была одета в бархатную шубку на куньем, кажется, меху, и рука, застывшая над консолью, несла на себе два красивых перстня и браслет с разноцветными камнями.

- Фаншета! - воскликнула Маланья Григорьевна. - Да ты ли это, голубушка?

Дунька поразилась искренности в голосе актерки.

- Я, сударыня, - отвечала она сдержанно.

- Да не дичись! Нешто я не понимаю? Сама виновата, - сказала госпожа Тарантеева. - Давай, Фаншета, так - кто старое помянет, тому глаз вон.

«А кто старое забудет - тому оба вон», - подумала Дунька, но вслух завершать поговорку не стала.

- Сказывали, наш-то престарелый вертопрах тебя богато содержит, - продолжала актерка. - Будь умна, моих ошибок не повторяй - он тебя и замуж выдаст, и приданым хорошим обеспечит. Тебе уж двадцать, поди? Пора, пора о замужестве побеспокоиться. Я в твои годы уже давно замужем была.

Дунька внутренне усмехнулась - милая дамская беседа и должна была быть исполнена таких нежных шпилек.

- Да на примете никого нет, - сказала она актерке. - Живу я тихо, только с теми, кого Гаврила Павлович в дом приглашает, знаюсь. А он женихов в гости не зовет, только господ… совсем уж трухлявых!

Маланья Григорьевна рассмеялась.

- Узнаю голубчика! Ну так я о тебе позабочусь!

Дунька насторожилась - вот уж без чего-чего, а без заботы госпожи Тарантеевой она превосходно бы обошлась. И малое дитя поняло бы, к чему клонит актерка: подсунуть удачливой сопернице молодого любителя да и рассорить ее с господином Захаровым.

«А шиш тебе», - подумала попросту Дунька, вспомнив в ту же минуту того, кто никак не мог быть назван ни молодым любителем, ни галантным махателем, ни, тем более, возможным женихом. Вспомнила того, кого Марфа как шутя прозвала ядреным кавалером, так это прозвище в Дунькиной голове и угнездилось, намертво прилипнув к московскому обер-полицмейстеру.

- Давай, Фаншета, друг дружки не забывать, - продолжала актерка. - Ты с моей же легкой руки в свет вышла и делаешь удачный карьер. Ты, может, полагаешь, что я вздорная сумбурщица? Нет, Фаншета, я устала от суеты и ищу искренних привязанностей…

Дунька, достойная ученица Марфы, тут же перевела эти светские речи на простой язык: госпожа Тарантеева набивалась в гости, чтобы среди трухлявых господ, навещающих Гаврилу Павловича в его амурном гнездышке, сыскать себе эту самую искреннюю привязанность.

- Да ведь я не своей волей живу, - отвечала Дунька. - Мой-то меня никуда не пускает. Днем еще по лавкам проехаться разве… Полон дом соглядатаев.

- Экая жалость. А что ж ты не спросишь, как я, с кем я?

- И без расспросов видно, раньше у вас такой щегольской шубки не было, да и перстеньки - один другого краше.

- Ничего ты, Фаншета, не разумеешь! - госпожа Тарантеева рассмеялась. - Даст Господь, к весне на Москве новый театр откроется, и я там на первых ролях буду! Пока же мне стали платить жалование и сняли для меня квартиру. И теперь лишь я поняла, что есть искренняя привязанность…

Дунька вспомнила все хитросплетения театральных интриг, в коих актерка чувствовала себя, как рыба в воде, и ужаснулась. С прибавлением еще одного театра количество интриг должно было возрасти втрое, коли не вчетверо.

- Кабы ты не жила бы с господином Захаровым, я бы тебя в наш театр позвала, играть субреток и наперсниц. Я помню, как ты с голоса роли заучивала. И у тебя ведь прелестно получалось! Вот коли бы тебя в театр сманить, я бы уж была спокойна - ты за моей спиной козни строить не станешь.

- Не умею я козни строить, - согласилась Дунька. - Да и на театре играть, поди, тоже не смогу…

- А я тебя научу! - обрадовалась Маланья Григорьевна. - Коли вдуматься, то и невелика наука. А талант у тебя есть, это я сразу приметила.

Дунька задумалась.

Похоже, сейчас актерка не лгала. Сколько Дунька помнила, у госпожи Тарантеевой всегда главной заботой было не выучить ролю, а разобраться с интриганками-соперницами.

- Так ты поразмысли, душа моя, - сказала актерка. - Сейчас ты во всем от Гаврилы Павловича зависима, а станешь сама себе хозяйка, и кавалеры к ногам все поголовно рухнут, наилучшего изберешь! Мне бы твои годы - да я бы теперь и Москву вверх дном поставила, и в Петербург ускакала, там бы наиглавнейшей стала!

Соблазн, соблазн был в этих речах, и Дунька прекрасно понимала, что перед ней - опасное искушение. Но ничего не могла с собой поделать - душа вдруг потребовала свободы.А на что сию свободу употребить - Дунька знала сразу.

Чтобы вся Москва об одной лишь Дуньке твердила, да чтобы дошла о ее успехах весть до обер-полицмейстера, да чтобы он знал - никого краше и талантливей Дуньки в городе нет, ни среди русских девок, ни среди немок, ни среди французенок! Та Тереза Фонтанж, Марфа сказывала, раньше учила в богатых домах детей клавикордной игре, так, может, тем ядреного кавалера пленила? Может, ему просто красивого личика и статного молодого тела мало, а непременно впридачу целый концерт подавай? Ну что же, будет ему концерт.

Но сразу она госпожа Тарантеевой своего решения не сообщила - настолько у нее ума хватило. Дунька лишь спросила о перстеньках, полагая, что хвастливая актерка не удержится и доложит, чьи подарки. Но тут-то и вышел афронт - почему-то Маланья Григорьевна проявила скрытность. Очевидно, беспокоилсь о сожителе - не пошли бы лишние слухи. Другая диковина явилась, когда зашла речь о ее новом местожительстве. Неведомый покровитель поселил актерку чуть ли не в Лефортове. Это Дуньку сперва удивило было - она не понимала, как вообще в Москве можно жить за пределами Китай-города, уже и Замоскворечье было для нее недостойной внимания окраиной. Как всякая разумная женщина, она полагала, что селиться следует поближе к торговым рядам - там, стоит выйти из дому, и знакомцев увидишь, и новости узнаешь. А окраина… да хоть дворец там поставь, все одно - весной и осенью будешь в том дворце заперт, как в тюрьме, да и зимой в гололед - немногим будет лучше. Дунька прекрасно знала, как ездят в гололед, даже коли лошади кованы на шипы, - быстрее пешком добежать!

Но к концу беседы Дунька поняла, что актерка опасности не представляет - сожитель ей, видать, любезен, и потому слишком нужно иметь в своем окружении хоть одну женщину, на которую можно положиться, а Дунькины таланты она испытала, когда та еще служила в горничных.

Сделав для приличия покупку - маленькую прехорошенькую перламутровую мушечницу, а также сговорившись с актеркой увидеться тут же неделю спустя, в это самое время, Дунька заторопилась - ей сильно хотелось рассказать обо всем Марфе. Госпожа Тарантеева осталась в лавке - видать, кого-то ждала, а Дунька, выйдя на крылечко, помахала рукой Фаддею. Он тут же подъехал.

- Фаддеюшка, езжай-ка в Зарядье и привези Марфу Ивановну, - велела Дунька. - А я до дому уж сама дойду.

- Ги-ись! - негромко предупредил Фаддей прохожих - и санки укатили обратно к Никольскому, пропали за поворотом.

Дунька пошла - сперва неторопливо, потом все быстрее, ножки в изящных башмачках стали мерзнуть. Это ее и раздосадовало, и развеселило. Чем ближе дом - тем легче неслась она, радуясь самой себе - своей ловкости, своей молодости и взглядам встречних кавалеров. А у самых дверей нос к носу столкнулась с человеком, которого сразу и не признала.

- Авдотьюшка, Бог в помощь! - обратился он. - А я к вашей милости с доброй вестью!

- Что еще за добрая весть? - удивилась она приветствию.

- Авдотьюшка, голубушка, пойдем со мной скорее! Тут неподалеку, на Сретенке, во храме…

- Ничего себе неподалеку! - воскликнула Дунька. - Ты, что ли, Устин?

- Я, Авдотьюшка.

- Опять явился мою душу спасать?

- Там, в храме преподобной Марии Египетской, что была прежде блудницей, мощи есть в серебряном ковчежце, я к ним приложился, - быстро заговорил Устин. - Авдотьюшка, светик, пойдем со мной, и ты тоже приложись! Они доподлинно, те мощи, чудотворные! Я стоял на коленях и плакал! Глядишь, и твоя душа…

- Насчет души - сие мне неведомо, а вот ног уже не чую, - сказала Дунька. - Коли хочешь мне проповедь читать, пожалуй, сударь, в дом.

А сама подумала, что даже коли бы сожитель застал Устина в ее спальне, то все равно дурного бы не подумал - уж больно этот полицейский служитель на махателя непохож.

Опять же, вот-вот Фаддей должен был привезти Марфу, так что было кому спасти от восторженных поучений.

Они вошли в сени, и тут же Дунька закричала, призывая горничную Агашку. Агашка прибежала сверху, всплеснула руками, причитая, что барыня-душенька совсем себя не жалеет, тут же кинулась снимать с замерзших ног башмачки.

Устин знал, конечно, что у женщин и девок под юбками и сарафанами ноги бывают. Он видел, как бабы, подоткнув подолы, хозяйничают но огородах. Но то - бабы, а Дунька по природному лукавству употребила прием дамской науки, именуемой «ретруссе», то бишь искусство показать ножку. Она, садясь на табурет, легким движением вздела юбки так, что ножка выглянула, словно прелестный зверек из густой чащи, и тут же спряталась, и снова выглянула, далась в руки Агашке. Устин завороженно глядел за этими маневрами. Он понимал, что видит доподлинный разврат, но ничего не мог с собой поделать.

Прибежала с кухни стряпуха Саввишна, Дуньку разули, растерли ей ступни горячими руками, а Устин все глядел, даже шапку позабыл снять.

- Да ты раздевайся уж, коли пришел, - сказала Саввишна. - Кто таков будешь?

- Да это, Саввишна, тот полицейский служитель, что игровое колесо от топора спасал, помнишь? - сказала Дунька.

Тут у стряпухи вдруг потекли по щекастому лицу слезы, и она опрометью кинулась вон из сеней.

- Все Филимонушку забыть не может, - объяснила Агашка. - Чего-то у них там, видать, втихомолку сладилось, да Бог не судил…

Устин, безмерно стыдясь своего полукафтанья - неведомо с чьего плеча, полы обтрепались, пробовал подрезать лохмы ножницами, еще хуже вышло, да еще грудь в чернильных пятнах, - раздеваться не стал, только стянул с головы шапку.

- Что ж ты, молодец? - спросила Агашка и поглядела на хозяйку, словно спрашивая: на кой тебе этакий нескладный детинка?

- Ну, теперь сказывай, чего хотел, - велела Дунька. - В тепле-то, поди, сподручнее будет.

Устин понял, что дальше сеней его с его поучениями не пустят. Стало быть, следовало в немногих словах еще раз красноречиво объяснить Дуньке, каково ее печальное положение и сколь важно тут же, сию минуту, заново обуваться и спешить к мощам Марии Египетской.

Проповеди читать Устин, понятное дело, не умел - никто его этому не учил. Науку о составлении проповедей, гомилетику, преподают в семинарии, о которой он мог пока только мечтать.

Он перебрал в голове все, что хотел сказать Дуньке, и память подсунула некстати живую картинку - когда он явился спасать ее с целым мешком денег. Тогда вышло некоторое недоразумение, сильно ему помешавшее… Господи, что там было такое?…

- Авдотьюшка, я впомнил! - в порыве озарения вдруг воскликнул новоявленный проповедник.

- Что ты вспомнил?

- Как звали того преподобного, что блудниц спасал! - радостно сообщил Устин. - Вот те крест, был такой! Отец Виталий Александрийский! Он днем на тяжких промыслах утруждал себя, а вечером заработанное отдавал блудницам - чтобы у них не было более нужды в разврате!

- Дался тебе этот разврат, - огрызнулась Дунька. - Ну, что ты в нем понимать-то можешь?!

А ошеломленная Агашка тихонько попятилась.

- Я тоже ради тебя готов труждаться… Но сперва давай помолимся вместе у мощей преподобной Марии Египетской, чтобы тебе избавиться от блудных вожделений…

Дуньке очень захотелось отвесить Устину полновесную оплеуху. Бывший дьячок так и пер напролом в деле, где необходимо действовать тонкими касаниями перстов. Но вдруг ей пришло на ум кое-что полюбопытнее оплеухи. А может, уже подъезжающая к дому на санках Марфа послала ей мысленную подсказку.

- Стало быть, хочешь мою душеньку спасти? - кротко спросила Дунька.

- Да, - твердо сказал Устин и уставился на нее полными восторга глазами. - Все для тебя сделаю, только уйди от этого развратника! Поселишься в тихом домике, рукодельничать будешь, вышивать, я тебе деньги буду приносить - лишь бы тебе больше не предаваться разврату!

- А потом?

- Что - потом?

- Так мне до смерти и рукодельничать? Замуж-то ты меня хоть отдашь? Жениха путевого сыщешь?

Устин был сильно озадачен такой претензией. В картине, которую он нарисовал в голове, действительно было все, кроме этого безжалостного «потом». И ведь не впервые! Устин и не задумывался, чем они с Митенькой будут заниматься после того, как прогорит и угаснет всемирная свеча. Его мечта спасти Дуньку из похотливых лап Захарова тоже ограничивалась внедрением раскаявшейся грешницы в пресловутый тихий домик.

Дунька, строго глядя, ждала ответа. А его и быть не могло.

- Может, сам на мне женишься? - вдруг спросила она.

Устин громко ахнул. Предлагать такое человеку, который по меньшей мере раз в месяц задумывался, а не бросить ли полицейскую контору и не принять ли постриг! Все смешалось в бедной Устиновой голове - он понял, что это воистину единственный способ спасти Дунькину душу, и перепугался до полусмерти, и впридачу ощутил-таки восторженное желание жениться!

- Мы повенчаемся… - произнес он дрожащим голосом, - мы поселимся в тихом домике, коли ты сего хочешь…

Тут Дунькины раскосые глазищи вконец смутили его, и он завершил свое диковинное предложение так:

- А жить будем, как брат с сестрой…

Дунька поняла, что эту беседу пора кончать.

- Ну, уговорил, черт языкастый! - воскликнула она, быстро подошла к Устину, двумя руками взяла его за уши и решительно поцеловала в губы. Поцелуй был наглый, дерзкий, пронизывающий насквозь, возносящий под облака. Устин, не ожидавший нападения, позволил этому поцелую овладеть собой и… и ответил на него… впервые в жизни…

Наконец он опомнился, ужаснулся сам себе и стал вырываться.

Дунька отступила.

- Хорош жених, - укоризненно сказала она. - Дай-ка я чего получше поищу. Не умеешь девку уговаривать - не берись.

С тем и устремилась вверх по лестнице, даже не попрощавшись.

Устин стоял - красный, как рак, утратив всякое соображение. Стыд одолел его - а ведь как ловко все было задумано! И Дунька (в Устиновом воображении, понятно!) должна была обрадоваться возможности покинуть старого развратника! Что же в умопостроениях было не так?

Совсем несчастный, он побрел к дверям, не ведая, что Агашка сзади кажет ему длинный язык. И, не разбирая дороги, на крыльце столкнулся с Марфой, убежденной, что ее, восьмипудовую, да еще укутанную в преогромную шубу, все должны видеть издали и уступать ей с почтением дорогу.

- Ах ты смуряк охловатый, дубина неотесанная, лягушка тя забодай! - возмутилась едва не упавшая Марфа.

Устин, узнав ее, совсем смутился и кинулся бежать, а Марфа вошла в дом.

Агашка помогла ей раздеться, с немалым трудом встряхнула шубу, чтобы мех в тепле не попортился от сырости, а Марфа, велев подавать самовар с заедками, пошла наверх, к Дуньке. Как раз настали Филипповки, и к столу полагались постные крендельки, маковники и всевозможные лакомства на меду - в возмещение печева на неимоверном количестве яиц и коровьего масла, которое издавна любили на Москве.

- Что это ты, душа моя, полицейских служителей приманиваешь? - спросила Марфа с пресерьезной рожей, входя в Дунькину гостиную. - Твои-то узнают - не обрадуются.

Она разом намекала и на Захарова, и на обер-полицмейстера.

Дунька рассмеялась.

- Да это ж Устин, не признала? - спросила она. - Садись, Марфа Ивановна, такое скажу - на ногах не устоишь! Пропажа наша сыскалась!

- Да ну?!

Дунька рассказала про госпожу Тарантееву и ее любезное предложение. Марфа задумалась.

- Говорила я тебе - многого добьешься, коли будешь умна, - молвила она. - Актеркам, которые на первых ролях, в Петербурге вельможи дворцы дарят, экипажи новомодные, сама государыня им бриллиантовые перстеньки шлет. Но тут надобно не промахнуться… кто, говоришь, нашу красаву-то подобрал?

- Так и не сболтнула, - пожаловалась Дунька. - А по всему судя - довольна. Как будто замуж собралась… Я все ждала - авось сболтнет. Ан нет!

- Хитрости, стало быть, малость нажила. Коли это кто из здешних бояр у себя домашний театр заводит и крепостных реверансам учит - тебе от того толку мало. Разве что твоего сожителя непутем разозлить…

- Нет, Марфа Ивановна, она сказывала - это те давешние интриги продолжаются, когда у государыни денег на театр просили и прожекты ей представляли.

Марфа почесала в затылке.

- Вот что, Дунька. Первым делом ты про эту встречу сожителю расскажи, да насмеши его сильнее. Пусть и ему станет любопытно, в какой такой театр нашу сумбурщицу взяли. И пусть он тебе позволит туда ездить, да и сам у знакомцев поузнает, не затевает ли кто домашней комедии. А Маланье наплетешь так: бегаешь-де к ней от сожителя тайком. И как тебе что покажется неладно - тут же записочку ей шли: сожитель-де разведал, ругался и оплеух надавал, так что более ты у нее не покажешься.

Дунька вскочила со стула и расцеловала Марфу.

- Учись, пока я жива, - сказала многоопытная сводня. - Я тебе, Дунька, что скажу. Молодая и красивая баба многого добьется - да не всего. Хитрая старуха тоже многого добьется - да не всего. А вот как молодая со старухой объединятся…

И тут обе совершенно некстати подумали об одном и том же человеке.

И тут же обе об этом догадались.

- Экая заноза, - вроде бы и некстати, а на самом деле - вполне к месту проворчала Марфа.

И Дунька, вздохнув, безмолвно с ней согласилась.

* * *

Архаров был сильно недоволен москвичами. Москва заваривала малоприятную кашу. Он не верил, что самозванец, которого с легкой руки государыни модно стало звать маркизом Пугачевым, дойдет до первопрестольной, однако чернь нехорошо оживилась, уже начинала в сумеречное время слоняться толпами по улицам, горяча друг дружку неистовыми словами. Десятские во многих местах просто боялись выходить и нести свои обязанности.

Наконец после того, как пьяная орава окружила архаровские сани прямо на Пречистенке, и в помощь отбивавшемуся кнутом Сеньке пришлось сделать два выстрела, Архаров опять перевел свой особняк на военное положение. Там в третьем жилье ночевали испытанные архаровцы, премного довольные таким общежитием. Они были неизбалованы - Тимофею доводилось и в сугробах спать, так что тюфяк на полу представлялся им царским ложем, тем более, что Потапу было велено кормить их без всякой экономии.

Несколько дней спустя Архаров был вызван к князю Волконскому - разбираться с незваным гостем. Записка была так хитро составлена, что и не понять, кто пожаловал. Но разумно расспрошенный архаровцами посыльный рассказал: генерал-майор, прибыл из Казани, по прозванию Василий Алексеевич Кар.

- Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Как же он в Казань-то попал?!

Генерал-майору, сколько Архаров знал расстановку сил, полагалось быть где-то под Оренбургом, а не возвращаться в Казань, откуда он выступил против самозванца, имея под началом около полутора тысяч человек. И тем более - не скакать в Москву, куда его никто не посылал.

Наступил ранний зимний вечер, на Лубянке было тихо, и Архаров стал собираться. Но, когда он уже стоял в шубе, а Клашка эту шубу на нем оправлял сзади и одергивал, в кабинет, постучав, заглянул старик Дементьев.

- Чего, как мышь, скребешься? Заходи, - велел Архаров.

Старый канцелярист вошел и низко поклонился.

- Челом бью вашей милости на неслуха Устинку, - сказал он. - Беда с ним, право, пишет на свой лад. Вот, извольте, гляньте, ваша милость, срамота одна…

Это было неизбывное горе старика Дементьева.

Как многие невысокого полета чиновники, он на старости лет стал сильно заботиться о своем влиянии на ход событий и на служивую молодежь. Всякую мелочь принимал близко к сердцу, особо настаивал на своей незаменимости - словом, проделывал все свойственные его положению дурачества. А главным в его ремесле был разборчивый и красивый почерк. Вот вокруг почерка и развел старик Дементьев неслыханную канитель. Он всех канцеляристов школил, чтобы писали на его лад, с его излюбленными завитками, и наиболее хвалил тех, кто, не пожалев времени, брали его рукописания за образец и, обводя буквы карандашиком, усваивали его манеру.

Устин же имел свой почерк, довольно отличный от дементьевского, и потому не раз и не два сподобился таких вот стариковских жалоб, приносимых Архарову. Он искренне пытался переучиться, но, увлеченный письмом, забывал о своих благих намерениях.

Сказывалось, видимо, и то, что Устин не был потомственным канцеляристом. В этом звании многое значила семейственность. Заботясь о том, чтобы все учреждения имели грамотных работников, правительство запретило детям приказных служащих поступать в иную службу, кроме гражданской, и более того - недавно был принят указ, обязавший канцеляристов самим обучать своих детей грамоте. Немудрено, что в этой среде почерк имел столь великое значение.

Старик протянул две тетради, показал пальцем, точно - разница в почерках на соседних страницах была весьма заметна. Архаров посмотрел на Устиново творчество - да, почерк не дементьевский, так ведь и ошибок, сказывали, у того Устина почитай что не бывает.

- Прости его, дурака, старинушка, - сказал он. - А я сам с ним завтра потолкую.

- То-то, что дурака… - проворчал старик Дементьев. - Наиважнейшие бумаги, а на разный лад у нас писаны, непорядок, срамота… вон, кто ж так «веди» пишет?… и вон еще…

Архаров похлопал его по плечу - сие считалось знаком доверия, равноценным ордену. И пошел из кабинета, убежденный, что недели две-три старый канцелярист будет сидеть спокойно, а потом притащится с очередной жалобой на того же Устина, и судьба обер-полицмейстеру сличать почерка в тетрадях до скончания века.

К Волконскому поехали на двух санях - впереди полицейские, сзади сильно обеспокоенный, хотя и не подающий виду, обер-полицмейстер.

Кар был в доме московского градоначальника таким гостем, что одно смущение: и не принять было нельзя, и принимать - гневить государыню. Поскольку генерал-майор, бросив своих солдат, самовольно передал командование другому генерал-майору, Федору Юрьевичу Фрейману, и помчался было через Казань и Москву в Санкт-Петербург, но в Москве узнал, что государыня запретила ему являться в столицу, и отправился к Волконскому за помощью и советом.

Доставили его в таком виде, что из саней - да в постель. Горячку свою он привез из башкирских степей, и доктор Воробьев, за коим сразу послали, диву дался - спятить надобно, чтобы в таком положении из Казани в Москву тащиться. Жар был умопомрачительный, хотя Кар божился, что превосходно все понимает и помнит. Выпускать его из постели Матвей запретил, так что светская жизнь переместилась в спальню гостя.

Архаров был в обществе Волконского и Кара младшим - всего лишь полковник - потому голоса не подавал, а лишь слушал, делая в уме разнообразные заметки. Волконский тоже много не говорил - насоветуешь, а потом и расхлебывай. Зато генерал-майор, опираясь на локоть, изливал свое возмущение, уже почти не беспокоясь, слушают ли, и не нуждаясь в вопросах.

- Учинить над злодеем поиск! Переловить разбойников! - он явно передразнивал не совсем верный русский выговор государыни. - И прекратить сей глупый фарс! Бывали подобные фарсы, объявлялись самозванцы, да только ни один не исхитрялся поставить под ружье пол-России!

Волконский и Архаров переглянулись - Кар, желая оправдать свои неудачи, явственно перегибал палку.

- В какое село ни войду с солдатами - пусто! Жители покинули свои дома и ушли к государю Петру Федоровичу! Я - следом, он - пятится! Сведений о нем - никаких! Пошлешь солдат в разведку - а они прямиком к изменнику являются и про наш марш все сказывают! Тут я велю Чернышову идти наудачу в Татищеву крепость, преградить злодею путь к отступлению. Разумно, не так ли? Но кое-что я разведал. Есть у него под началом каторжник клейменый, хитер и зол, как бес. Он был послан поднимать работных людей Авзяно-Петровского завода и с ними возвращаться под Оренбург. Я шлю полтысячи человек с двумя орудиями ему наперехват, сам с основными силами - следом, и туда же, к Юзеевой, должна быть рота гренадер - сто восемьдесят солдат, четыре офицера. И тут среди ночи пушки палят! Кто ж мог знать, что гренадеры с перепугу пойдут сдаваться?

«С перепугу ли?» - подумал Архаров. Его с самого начала бунта беспокоило пылкое желание черни быть обманутой…

- Мы восемь часов от его казаков с башкирами уходили, насилу ушли. Они-то чем рискуют? Учинят пакость, учинят смертоубийство, да тут же по степи, как ветер, рассеиваются. А их артиллерия не в пример действенней нашей, потому что в лошадях убытку не знают, всегда им свежих подгонят, с одной горы стрельбу произведут - тут же к другой скачут, и весьма проворно!

- Сколько ж вы под Юзеевой человек потеряли? - спросил Волконский.

Кар замялся. Вопрос был ехидный - по сведениям, ушедшим в Санкт-Петербург, из полутора тысяч он потерял всего-навсего сто двадцать три человека.

- Потеряли немного, точно. Да только вы подумайте, князь, сколько же у нас на плечах тех бунтовщиков висело, коли вынудили нас отступать? - спросил он. - Могу сказать - двадцать пять тысяч!

- Побойся Бога, Василий Алексеич! - вскричал Волконский. Архаров недоверчиво посмотрел на генерал-майора - цифра была ужасающая. Может, и впрямь у самозванца столько войска, да не все же оно разом за Каром гналось…

- И не мужики, не деревенщина, - казаки да башкиры, которые чуть ли не в седле родятся. Почему, вы полагаете, мне в столицу ехать не велено? - спросил Кар. - Да потому, что там все еще зовут бунт глупым фарсом да кличут зачинщика маркизом Пугачевым. А это не фарс, это - война!

Волконский от страшного слова картинно шарахнулся, даже руками замахал.

- Помилуйте, какая война? Со своим же народом война?

- Да, ваше сиятельство, не извольте гневаться! Со своим же народом! А в Санкт-Петербурге сего знать не желают! Меня не с народом - с сотней, много - с тысячей бунтовщиков справиться посылали. А против народа…

- Молчи, сударь, молчи! - приказал Волконский. И явно уже думал, как бы сбежать, не вступая в склоку с бредящим больным.

- А коли народишко-то прав? - вдруг прошептал Кар. - Что скажете? Коли не напрасно к самозванцу и офицеры пленные на службу идут? Сказывали, Михайла Шванвич ему служит, а ведь покойной государыни крестник! И покойного государя знал в лицо! Что скажете, сударь?

Архаров засопел. Но промолчал.

Вот это и была главная беда - не количество бунтовщиков и не захваченные ими пушки, а образ долгожданного царя, который, спасшись от неминуемой кончины, жил среди простого народа и ведает его нужды. И все более доказательств тому, что армию ведет именно обучавшийся у немцев, а именно - у голштинцев военному делу Петр Федорович…

- А ничего не скажу - я государыне присягал, и тут других речей не надобно, - отвечал Волконский. - Угомонитесь, сударь, и сидите тихо, лечитесь. Незачем вам в Санкт-Петербург ездить и громы небесные на себя навлекать. Самовольно оставили свой пост - ну так хоть не усугубляйте.

Это был почти что приказ.

- Нет, я поеду, дабы оправдаться, - сказал Кар. И еще некоторое время они спорили, причем Волконский все более ссылался на Карову горячку, пока не явилось в разговоре имя полковника Чернышова, взятого в плен и повешенного маркизом Пугачевым за одно лишь то, что был дворянин и служил государыне - причинить бунтовщикам особого вреда Чернышов не успел.

- Каких вам еще аргументаций? Стал бы покойный государь вешать полковника? - спросил Волконский.

- Взятого в плен на войне вражеского офицера…

- Молчите, сударь! - тут уж Волконский не выдержал. - С кем, в таком случае, этот мнимый государь ведет войну? С собственным своим дворянством? С собственным народом?

Спор, понятное дело, зашел в тупик.

Архаров не вмешивался. Он хотел услышать то, что могло бы пригодиться в его собственной деятельности - а ему велено обеспечивать спокойствие Москвы: как изволила выразиться государыня, задача полиции есть благочиние. Полезного услышал мало.

Все то же самое они уже не раз проговорили между собой с Волконским - и без крика, без суеты.

Поняв, что более нет смысла сидеть, он откланялся. Князь удерживать не стал, зато Кар явственно забеспокоился. И то - сидел-сидел, молчал-молчал обер-полицмейстер, да вдруг и засобирался. Мало ли - а вдруг этой же ночью донос напишет? В свои сорок три года Кар был довольно опытен, чтобы знать: человек в должности обер-полицмейстера не может быть ангелом невинным и беспорочным, наверняка по дороге к своему званию одолел немало соперников. Опять же - наиудобнейше одолеть человека, когда он валяется в полубреду, отпиваясь клюквенным морсом…

Архаровцы ждали в теплых сенях, куда им подали чай с ромом и постные пироги - с капустой и с грибами.

Их было пятеро - Федька Савин, Тимофей Арсеньев, недавно лишь оправившийся от раны новый архаровец - Степан Канзафаров, Захар Иванов и за кучера в передних санях - Максимка-попович. Все - при оружии, тепло одетые, премного довольные согревающим чаем.

Во вторых санях с Архаровым обычно ехал секретарь Саша Коробов, но в тот день он остался на Пречистенке - в тишине и покое отвечать на скопившиеся письма. Поэтому Архаров к князю ехал один, с конюхом Григорием на облучке. Но для дороги домой он пожелал собеседника. Посмотрел на своих орлов - и выбрал Степана.

Степан на вид был - степной житель, и из весьма дальних степей, плосколицый, узкоглазый, с калмыцким носом, с особенным оттенком темной кожи, какой в Европе и не встретишь. Шустрый Демка утверждал, что отцом его был китаец, а в доказательство приводил картинки на ширмах в доме Волконского - с китайцами и китаянками на мостиках и в окружении пагод. Даже стянул где-то фарфоровую тарелку в стиле «шинуазри», на которой был изображен человек в причудливой одежде и островерхой шляпе, охотящийся с сачком на бабочку. Сходство было несомненное. Саша Коробов, начитавшийся трудов академика Миллера, десять лет изучавшего сибирских инородцев, как-то не поленился расспросить Степана - но тот был незаконнорожденный и о родне своей мог лишь догадываться, сам же себя считал русским человеком, русский язык был ему родным, а других он попросту не знал. Прозвание же ему дал усыновивший его содержатель постоялого двора. И где тот двор - Степан тоже затруднялся ответить.

Архаров знал, как Канзафаров был предан своему барину, измайловцу Петру Фомину, царствие ему небесное, и хотел как-то показать бывшему денщику, что понимает и одобряет его поведение - хотя из-за Степанова своевольства немало было у полиции совершенно лишних хлопот. Но говорить кумплиманы обер-полицмейстер и не умел, и не желал. Он полагал, что взять человека к себе в сани - и есть наилучший кумплиман.

Потому, когда сани тронулись, он сперва молчал, потом задал несколько простых вопросов: доволен ли Степан жалованием, товарищами, новым жильем. Правдивого ответа не ждал - это было лишь ритуалом, означающим благосклонность начальника к подчиненному.

Когда подъехали к особняку на Пречистенке, первые сани сразу покатили в переулок, к воротам черного двора, чтобы тут же и распрягать, а архаровские замедлили ход - полагалось бы хозяину дома прибыть к себе достойно, через курдонер и парадное крыльцо, однако хотелось поскорее в тепло, а не выписывать вензеля.

- Со двора давай, Гриша, - сказал Архаров конюху. Тот кивнул, прошелся вожжами по-над конским крупом - и мерин без вразумления понял, что надобно двигаться рысцой к родной конюшне.

Тут и раздались два выстрела.

Стрелявший полагал, что архаровским саням вот-вот отворят ворота, и не предположил, что обер-полицмейстер вдруг прикажет заезжать со стороны переулка. Поэтому первая пуля ушла туда, где была бы голова Архарова, если бы гнедой мерин сразу не послушался вожжей. А вторая, более разумная, тоже не достигла цели - Канзафаров произвел действие, которое товарищи потом определили как подзатыльник. Но другого способа быстро заставить обер-полицмейстера пригнуться, очевидно, не было.

Без оружия Архаров давно уже не ездил. Пистолеты были упрятаны под сидение. Он выдернул один, выпалил туда, где в глубине Чистого переулка мелькнула и исчезла длинная тень.

И тут же прозвучал еще выстрел - на помощь неслись сани с архаровцами. Максимка-попович как раз сворачивал к воротам - и Федька, соскочив на снег, схватил коня под уздцы, завернул вокруг себя, пробежал, давая ему верное направление, несколько шагов и, чуть приотстав, бросился в сани, на колени к товарищам.

- Навпереймы! - закричал Архаров. - Гришка, гони!

Он хотел перехватить ночного стрелка на выходе из Чистого переулка, и это почти удалось. Вот только стрелок оказался не один - его там ждали и товарищи, и сани.

Архаров со Степаном налетели первыми. Еще в сенях расстегнув, а затем и вовсе скинув шубу, Архаров с пистолетом в левой руке выпрыгнул в глубокий снег, выстрелил, кто-то заорал, и тут, словно нарочно под обер-полицмейстерский кулак, подскочил человек с замотанным лицом. Не стоило ему этого делать - тут же он, схлопотав жестокий тычок в зоб, полетел затылком вперед и, кабы не забор, мчался бы по воздуху далеко и долго.

Залаяли ополоумевшие от стрельбы собаки, попрыгали с саней архаровцы, и какое-то время было совершенно непонятно, кто тут кого бьет: все в темных шубах и полушубках, сковывающих движения, один обер-полицмейстер - в кафтане с золотым галуном в три ряда, и при этом - в валенках.

Архаров выстрелил, промазал; сбросив рукавицы, пошел махать чугунными кулаками; бился отчаянно, вмазал с разворота туза, другого туза - не будь противники в тулупах, поломал бы им ребра, а так - лишь раскидал. Как назло, валенки скользили, и он, не удержавшись посре резкой свили, тяжко рухнул, сел на задницу и, ошарашенный, нелепо взмахнул руками. Тимофей, испугавшись, кинулся к нему, за Тимофеем - Федька, а в результате и стрелок, и его приятели успели, отступив, сесть в сани - да не только в свои, но и в полицейские. Раздался свист, кони понеслись, заорали Степан и Федька, Максимка-попович, самый из всех быстроногий, взял у Захара пистолет и побежал вдогонку. Неожиданно метким выстрелом он достал в шею кучера, тот завалился, но, когда подбежали Захар со Степаном, в санях лежало лишь полумертвое тело - преступники дали стрекача.

Архарова подняли, он, ругаясь, побежал за Степаном и Захаром. Тимофей, выхватив из саней его шубу, поспешил следом. И, собравшись возле отбитых у противника полицейских саней, архаровцы обнаружили, что покушение на их командира осталось почти безнаказанным: стрелок сбежал, имени-прозвания своего не сообщив, а подстреленный кучер был весьма плох.

Его перенесли в дом, но ясно было - он на белом свете не жилец. Максимка выстрелил так удачно, что пуля угодила в позвоночник, как раз туда, где голова крепится к шее, от чего кучер лишился употребления рук и ног, а также языка.

Сам виновник отличного выстрела забился в какой-то угол и там горько плакал - испугался дела рук своих. К нему послали Меркурия Ивановича - утешать.

- Ну-ка, братцы, взять фонари - да в Чистый, - велел Архаров. - Изучить следы, пока их спозаранку не затоптали.

- Какие следы, ваша милость? - спросил Тимофей. - Мы там так снег перемесили - будто вепри воевали.

- Не знаю, какие, а поглядеть надобно сейчас, - уперся Архаров.

Федька и Тимофей переглянулись - что же, приказы не для того, чтобы их обсуждать, и покушение на обер-полицмейстера - дело нешуточное. Тут же Федька махнул рукой Канзафарову, Захару Иванову, и они поспешили из сеней особняка на конюшню, где у Сеньки было в чуланчике немало разных фонарей, и старых, и новых.

Вернулись архаровцы чуть ли не час спустя.

Кучер все не помирал, даже, коли судить по взгляду, и в беспамятство не впал. Архаров велел его раздеть. Никодимка и прачка Настасья, баба удивительной силищи, отмотали с кучерского кожуха пояс, распахнули его, и тут вышло первое диво - под кожухом явился вполне благопристойный кафтан. Такой кафтан впору было бы носить чиновнику за пределами присутственного места, а не крепостному кучеру и даже не обывателю, подрядившемуся в кучеры.

- Заговор, - пробормотал Архаров.

И точно - все это мало походило на случайные затеи какой-нибудь шайки голодранцев. Несколько пистолетов, сама мысль - подкараулить в такое время, когда Архаров обыкновенно возвращался от Волконского, и меткость стрелка - сии аргументы показывали, что убийство обер-полицмейстера задумали и пытались совершить люди более или менее толковые.

- Обыскать!

В карманах нашли табакерку с хорошим табаком, кошелек с деньгами, платок с вышитым вензелем («От невесты, поди, подарок…» - заметил Архаров), несколько бумажек.

- Сашка, читай, - велел обер-полицмейстер секретарю.

- Счет от булочника, - просмотрев, сказал Саша. - По-немецки выписан.

- Прав был Шварц - вот и немецкий след объявился. А кем и кому выписан?

- Тут оборвано.

- Далее.

- А тут по-русски. Тоже счет. Только это он, сдается, сам для себя писал. И на обороте - по-немецки, вирши. Почерк прескверный, не разобрать…

- Грамотный… - неодобрительно сказал Архаров, подошел к лежащему на полу кучеру и опустился на корточки, низко нагнувшись к лицу раненого. - Ну что, либер херр, плохи наши дела? Может, к тебе хоть вашего немецкого попа позвать?

Кучер закрыл глаза.

- Согласен, что ли? Сашка, ты не знаешь, как там у них? Исповедуют, причащают? Или как-то иначе?

Тут кучерская рука задергалась, заскакала по полу, пальцы стали сжиматься и разжиматься.

- Гляди ты, воскресает! - удивился Архаров. - Не желает на тот свет!

Подошел Меркурий Иванович.

- Ваша милость, не извольте его сейчас шевелить, - сказал домоправитель. - Я, на войне бывши, такое видывал.

- А где ты воевал?

- Под командой капитана Кайсарова был в морском сражении при Корпо, со шведами дрались, - неохотно отвечал Меркурий Иванович. - Там был ранен в грудь навылет, пришлось уходить в отставку.

Архарову сделалось неловко - об этом надобно было спрашивать сразу, когда брал Меркурия Ивановича в домоправители с хорошей рекомендацией. Решив придумать ему какие-нибудь наградные, Архаров опять уставился в кучерское лицо, пытаясь вычитать на нем подробности заговора. Но лицо не двигалось, лишь рука бестолково моталась, как бы ведя самостоятельную жизнь и пытаясь избавиться от окаменевшего тела.

В сени вошел Федька, весь в снегу, встряхнулся, направился к Архарову и остановился шагах в пяти от него - чтобы не совсем уж сверху глядеть на свое начальство.

- Ну, что? - спросил Архаров.

- Вот и вся добыча, - Федька достал из-за пазухи и протянул мятую тетрадку.

- Что такое? - Архаров поднялся и двумя пальцами взял в руки сомнительный трофей. - Более ничего не сыскали?

- Более ничего, - отвечал Федька. - Пистолет разве, и то - на нем не написано, чей и откуда. Хорошей работы пистолет, Тимофей сказал - аглицкой работы, для малого заряда.

Оружие оказалось при нем - засунул за край валенка.

Вошли Степан, Тимофей, Захар - все с пустыми руками. Обступили обер-полицмейстера, удрученными лицами показывая: вот ведь незадача…

- Ну, поглядим.

Архаров открыл тетрадку и поморщился - она была исписана виршами. Причем вся. Он удивился было - кому взошло на ум смастерить столь длинное стихоплетство, пригляделся - понял: отдельные короткие строчки содержали лишь имена «Ксения», «Димитрий», «Георгий», «Пармен», «Шуйский», стало быть, в руках обер-полицмейстера была пиеса.

К театру Архаров был не совсем равнодушен - в юные годы бегал смотреть кадетов Шляхетного корпуса, которые разыгрывали при дворе трагедии господина Сумарокова. Зрелища были прескучные, но государыня Елизавета Петровна, ныне покойная, им покровительствовала, Архарову же забавно было видеть молодых людей, коих он знал в мундирах, обряженными на театральный лад и возглашающими вирши. Кончилось тем, что он этим увеселением объелся - как-то на масленицу удалось ему посмотреть шесть трагедий подряд, и как отрезало. Впоследствии он бывал в петербургских театрах, но в московских - ни разу.

Архаров перелистал и даже потряс тетрадку - ничего не выпало.

- Сдается, там днем актеришка какой-то пробегал и потерял, - сказал он архаровцам. - Теперь ему ролю учить не по чему. Клашка, забирай. Будешь мимо воронцовского театра пробегать - занеси. Федька, показывай пистолет… ишь ты, занятно…

* * *

Шварц, узнав про покушение, был сильно недоволен. Заперев изнутри дверь кабинета, он принялся читать Архарову нотацию.

- Все не так делается, сударь, все не так, - сказал он. - Теперь хоть, сударь, наберитесь ума да будьте осторожны. Брать с собой четверых полицейских да парнишку на облучке в вашем положении - ребячество. Следующая же пуля ваша будет. И извольте наконец хороших кобелей у себя на дворе завести. Спустили бы кобелей - они бы за людей всю работу сделали.

Архаров молчал.

- И полицейские пока еще плохо обучены. Что им помешало хоть одного злодея в плен захватить? Максимку же следует отметить и выдать ему наградные.

Что помешало - Архаров знал, да не хотел рассказывать. Он сам и помешал - когда в общей суете шлепнулся, подчиненные, все бросив, поспешили к нему - спасать.

- Как погляжу на наших молодцов, так и вспоминаю с печалью пресловутого Ваньку Каина, - сказал Шварц. - Было бы вашей милости ведомо, он умнейшую мысль породил, только воплотить не успел. Кабы успел - нам бы с архаровцами поменее хлопот вышло.

- А что за мысль? - спросил Архаров, словно не замечая, как ловкий немец назвал полицейских, поди знай - по привычке или с умыслом.

- А училище собрался открывать - сыскное и для иных государевых нужд. Думал набрать туда сирот и учить полицейскому ремеслу, сам даже грозился приходить в классы, вести занятия. Но тут Алексей Данилович до него добрался, стало не до учеников.

- Алексей Данилович?

- Господин Татищев, бывший в ту пору у нас генерал-полицмейстером.

- Рассказал бы ты, черная душа, хоть раз про все это дело подробно, - попросил Архаров. - А то Марфу послушать, так краше Ваньки Каина на Москве и кавалера не было. А у нас в полицейской канцелярии старики от одного имени плюются. Говорят - по грехам его Каином прозвали.

- И то, и другое - чистейшая правда, - объявил Шварц. - Кавалер был отменный - девок перепортил, что нам с вами и не снилось.

Архаров, как всегда, подивился, сколь занятно вплетает Шварц в свою гладкую и несколько вычурную, как если бы по книжке вслух читал, речь простонародные словечки.

- Коли его самого послушать, так был он из крестьян, семилетним отдан к купцу в услужение, - продолжал немец. - Может, и так, проверить невозможно, давно все это было, еще при покойном государе Петре Алексеиче, поди, или несколько позже, но до того, как покойная государыня Анна на престол взошла. При государыне Анне он уж воровским ремеслом промышлял. Сказывали, собиралась его шайка под Каменным мостом, до вашей милости дома - рукой подать. В двадцать лет стал главарем шайки, тоже ведь способности нужно было иметь. И сколько-то времени промышлял. А в тысяча семьсот сорок первом году от Рождества Христова словно подменили молодца - решил на государственную службу определиться. Тогда в Москве Сыскным приказом князь Кропоткин заправлял. Ванюша ему подал челобитную, в которой обещался всю Москву от воров очистить. Тот возьми да и поверь. Дали Ванюше людей, и в первую же ночь он человек с тридцать ведомых воров доподлинно изловил и представил. Тут вся прежняя братия и прозвала его Каином, сиречь - братоубийцей.

- Лихо…

- После чего он прослужил в Сыскном приказе без нареканий лет с пятнадцать. И Москва при нем сделалась такова, что можно было дать дитяти кошелек с золотом и ночью отправить его от Разгуляя до Новодевичьей обители пешком - и золото было бы доставлено в целости и сохранности. Полагаю, вашей милости придется немало потрудитьтся, чтобы достичь такого же благочиния.

Архаров засопел - но сдержался. Государыня Екатерина полагала главной задачей полиции соблюдение благочиния, и слово сие уже основательно застряло в печенках.

- Далее, - велел он.

- Москву-то Каин вычистил, спору нет, порядок установил, я тот порядок превосходно помню. И при нем, при Каине, чума бы не разгулялась.

- Это как же?

- А так, сударь мой, что у него всюду свои люди имелись. Коли угодно вспомнить, чума с Суконного двора пошла, там первые покойники явились. Но начальство думало сию беду утаить. А был бы Каин - ни хрена бы не утаили, и тут же мы взяли бы весь Суконный двор под крепкий караул, провиант бы им туда через забор кидали. Человек с сотню бы погибло - да вся Москва бы уцелела.

- Выходит, права Марфа? - несколько удивился Архаров.

- Марфа хитрая особа, много чего знает, да молчит. Я ее с тех времен помню, как Ванюша ее наряжал пуще боярыни и в карете по Москве возил. Я много кого с тех времен помню - и Камчатку, и Мохнатого, они к Каину в Зарядье частенько езжали.

- Кто таковы?

- А давние его дружки. Сперва вместе воровали, а потом, как он в Сыскной приказ попал, стали ему подручными, да только без должности, а так, вроде по старой дружбе. А позвольте милостиво, сударь мой, вопрос задать.

- Да что ты, Карл Иванович? - удивился таковому раболепию Архаров.

- Как вы полагаете, с чего при Каине таковое благочиние развелось?

Архаров пожал плечами.

- То-то и оно, что вы, сударь, по сю пору петербуржец, - с некоторой укоризной и без всякого ехидного раболепия молвил Шварц. - А вся Москва помнит, как господин Татищев с Ванюшей воевал.

- Вот, вот, про сие - подробнее! - обрадовавшись, что наконец дошло до дела, велел Архаров.

- Слухи ходили, будто Каин на господина Татищева донос в Петербург посылал, только это вранье. Не таков был Ванюша, чтобы доносы слать. А вот вам правда - при мне было дело, он Алексея Даниловича обложил матерно.

- Как это - обложил матерно? - Архаров не поверил, что служащий Сыскного приказа может так отнестись к генерал-полицмейстеру, но Шварц понял иначе.

- Сказал доподлинно: хрен ты стоптанный, блядин сын, растак тебя конем, - меланхолично принялся он повторять Каиново изречение. Было, видать, и продолжение, но Архаров жестом велел ему замолчать.

- И господин Татищев сие запомнил. Первым делом адресовался к некому своему служащему, кой по природной бережливости не изничтожил, а приберег зачем-то шесть фунтов доносов на Каина.

- Ты, что ли, черная душа?

- Я, сударь. Я-то видел, откуда в Москве порядок, и разумел, что сие ненадолго и доносы пригодятся. Коли в пруду все караси пропали - что сие означает? Что щука завелась. Вот и тут - мелкие налетчики и мазурики притихли, потому что Москву в лапы крупный ворюга взял. Было более сотни шаек - осталась одна, Каинова. Он про многих такое знал, что по единому его слову на соседа и на брата родного ему доносили. Купцов поборами обложил, кабатчиков, своден. Воровская добыча к нему попадала - что-то бывшему владельцу возвращал, но большую долю - себе. На него в Петербург доносили, да он знал, кому барашка в бумажке поднести, доносы те к нему же и возвращались, а он не все уничтожить успел. Господа Сенат, наслушавшись, как в Москве стало благостно, циркуляр прислали - не трогать Каина и всячески ему содействовать.

- А Татищев?

- А он все те доносы проверять взялся. И подсказали ему нечто мудреное: не из Петербурга приглашать сыщиков, чтобы докопались до Ванюшиных проказ, а из Казани, из Курска, чуть ли не из Перми. Дотуда Каинова рука не дотянулась, и впервые он тех сыщиков увидал, когда уже взяли его с поличным. Взяли, да и отпустили. Раз не то пять, не то шесть брали и отпускали, пока до суда дело не довели. Первый приговор был - четвертовать. Но он, и казни ожидая, успел-таки кому надо многими тысячами поклониться. Вышла ему бессрочная сибирская каторга. Но, говорят, до места он не доехал, по дороге скончался. На Москве более не появлялся.

- Про сыщиков тоже ты подсказал?

- Нет, то не моя затея. Но я с ними вместе… подвизался, - вставил Шварц вовсе монашеское словечко. - Так что всякий радующий обывателей порядок, наподобие медали, имеет две стороны. Первая сторона - чья-то сильная рука и великая осведомленность. Вторая, надо полагать, соблюдение владельцем сильной руки лишь тех законов, каковые сам для себя сочинил. Обыватели-то до сих пор Ванюшу вспоминают, потому что к бедному человеку он был милостив.

Архаров вздохнул - от него самого бедному человеку милостей ждать не приходилось.

- Нам с тобой, черная душа, придется уж какими-то иными средствами порядок наводить, - сказал он. - Ладно, будь по-твоему - каждый день меня десяток молодцов сопровождать станет.

- И не в открытых санях разъезжайте, а велите карету на полозья поставить.

- И карету.

- И с дворней построже, девок со двора не отпускать. Бывали случаи, что, девку совратив, злодеи в дом забирались.

Архаров покивал. Все это ему сильно не нравилось.

- А как с кучером прикажешь быть? - спросил он.

- А что, жив?

- То-то и оно, что не помирает, только левой рукой машет. Я уж за Матвеем послал - пущай разбирается. Тебе, Карл Иванович, доводилось с такими ранеными дело иметь, чтобы языка лишились?

- Тут не Матвей надобен, - подумав, сказал Шварц. - Пошлите человека к Марфе, велите передать - пусть деда-костоправа ищет. Я всячески рад развитию медицинской отрасли, однако тут иной случай, тут нам потребно не докторов причудливыми казусами снабжать, а чтобы злодей заговорил.

Архаров усмехнулся - впору уже определять Марфу в штат полиции и платить ей жалование.

- К этой вертопрашке я сам поеду, - решил он. - Может, чего присоветует насчет осведомителей.

- Уж наверное присоветует, - согласился Шварц. - Но в одиночку ехать не след.

- Днем в меня стрелять не осмелятся, - возразил Архаров.

- В одиночку ехать не след, - спокойно повторил Шварц. - Коли изволите упереться на своем, я сам возьму извозчика и вслед за вами, сударь, поеду.

- Леший с тобой, черная душа, возьму Клавароша…

Архаров уже знал про удивительный роман Клавароша с Марфой. И полагал, что обоим будет приятно лишний раз увидеться.

- Мало. Еще пусть едут Ушаков и Канзафаров, - преспокойно распорядился Шварц. И пошел из кабинета вон - в свой нижний подвал, где наверняка томился в ожидании допроса очередной грешник.

До Зарядья ехать было недалеко, и вскоре Архаров со свитой подкатил к Марфиным воротам.

Очередная взятая на воспитание девчонка откликнулась на крик кучера Сеньки, инвалид Тетеркин отворил ворота, и сани въехали во двор.

Марфа не слишком удивилась, увидев ввалившихся архаровцев.

- Вы, молодчики, останьтесь внизу, - сказала она им, не выделяя Клавароша среди прочих, - а господина обер-полицмейстера я к себе наверх заберу. Наташка! Сбитенька им приготовь! Да имбиря не пожалей, чтобы продирало! В холод сбитень - лучше всего. Наташка, стягивай с его милости валенки! У меня наверху жарко, взопреет!

Архаров в одних белых чулках прошел по чистейшим тканым половикам, Марфа в мягких домашних туфлях бесшумно поплыла следом. Они поднялись в розовое гнездышко, Архаров был усажен на стул, хозяйка плюхнулась на постель.

- Приданое перебираешь? - спросил Архаров, показывая на большой ларец, занимавший чуть ли не половину столика.

- Коли даже за тебя пойти - и то своим приданым не осрамлю!

Марфа откинула крышку ларца. Архаров заглянул и увидел сваленные как попало украшения.

- Тут у меня всякого добра полно, - сказала Марфа, - и дешевенькие коральки, и кое-что ценное. Вот, глянь, сударь, такого ты, поди, и при дворе не видывал.

Она выкопала и вытянула жемчужное ожерелье в шесть нитей. Такое украшение, именуемое перло, десятилетиями не выходило из моды и для дамы считалось обязательным даже ежели не носить - то иметь его в хозяйстве. Само по себе Марфино перло было не так чтобы чересчур роскошно, жемчуг - весьма средненький, однако круглая застежка-фермуар была двух вершков в поперечнике.

- Это что, изумруды? - спросил Архаров. - Настоящие, не подделка?

- То-то и оно, что настоящие. Ты уж поверь, много у меня камушков, а эти милее всех. Как затоскую - достану, погляжу, душа утешится, было, выходит, и у меня в жизни то самое, заветное…

- Ивана Ивановича подарение? - догадался Архаров.

- Его самого…

Не в первый раз Марфа показывала, как тоскует о незабвенном своем первом любовнике, что подобрал ее девчонкой, сделал подругой, замуж выдал с хорошим приданым, а сам рухнул с высот, куда забрался хитроумным манером, да и покатил в Сибирь - на вечную каторгу.

- Что ж не носишь?

- А фермуар из моды вышел. Такие при покойной государыне Лизавете щеголихи носили, да только помельче, камушки помутнее. Да и некуда - ко двору меня что-то не зовут.

Архаров потрогал пальцем фермуар. Тяжелая была вещица, да и изумруды прекрасные, сочного цвета, без пятнышек и трещин…

- Так можно же модную вещицу с этими камушками смастерить.

- Модную - не хочу. Уж не то будет.

- Ювелирам разве камни продать? Дадут немало.

- И куда мне те деньги?

- Замуж выйдешь… - начал было Архаров, но Марфа прямо руками замахала:

- Да ни за какие коврижки!

- А что?

- А то! Повенчают - вот тебе, скажут, муж, на него и любуйся. А теперь все мужики - мои! Не-е… против моего Ивана Иваныча мне мужа не сыскать…

- Так уж был хорош?

Вошла Наташка, поставила на стол поднос с горячим сбитнем, с тарелкой маковников, с тарелкой постных сухариков, и, пятясь, вышла.

- Вся Москва ему первая кланялась. Видел бы ты, что у него в дому делалось - дом-то у нас в Зарядье поставил, до чумы тут многие строились. Я, уже замужем бывши, приходила - у него там под стеклом ананасы росли! Бильярдная была целый дворец. А домой он меня отправлял в своей карете. Ехать-то - быстрее задворками добежать. А я развалюсь на соболях - карета вся изнутри соболями обита была, - да и еду барыней!

- И что муж? - не удержался от вопроса Архаров. - Так и терпел? Ни разу за косы не оттаскал?

- А мне смирного нашли! - расхохоталась она. - Детина с оглоблю, а замахнешься половником - отшатывается! Нет, сударь, фермуар этот со мной и в могилу положат. Буду там лежать да Ванюшу своего вспоминать. Да ты что, свататься ко мне, что ли, приехал? Ведь непременно по делу!

- По делу, Марфа Ивановна, - согласился Архаров. - Сама видишь, что на Москве деется.

- Да уж вижу…

Архаров отпил сбитня - точно, что до мозга костей продирает, закусил сладким маковником.

- Ты баба умная, понимаешь - у меня всюду свои люди должны быть, чтобы доносить - вдруг где какой изменник заведется, речами смущает, деньги невесть за что сулит. Я обязал десятских и сотских доносить, отправил их по торгам, по кабакам, есть которые и в банях ведут наблюдение…

- Как же они там запись ведут? - осведомилась Марфа. - Куда перо с чернильницей прячут? Ну, перо-то еще так-сяк, сыщется куда воткнуть, а чернильницу подвесить?

- Да ну тебя, и с прибаутками твоими вместе! Я дело пришел говорить. Марфа Ивановна, мне ловкие бабы надобны. Ты же знаешь поговорку: где черт сам не осилит, там бабу подошлет?

- Ох, знал бы ты, сударь, сколько раз бывала я той самой бабой… Да только женский пол грамоте не обучен, это у графов и князей девок учат писать и языкам, а в простой семье больше о приданом думают. Да и что проку - вон у старой дуры Шестуновой чему только девку не учили? Научили - из дому утекла!

- Не хуже моего, Марфа Ивановна, знаешь, для чего она из дому утекла. Будто тебе Клаварош не сказывал…

Марфа призадумалась.

- Стало быть, пришел помощи просить? Дай поразмыслить. Помочь - помогу… да только одно плохо…

- Что, Марфа Ивановна?

- Твои сотские да десятские промеж простого народу трутся и толкутся, а там для тебя полезного мало, спьяну всякий дурак грозится всех бояр перебить, протрезвеет - тише воды, ниже травы. От простого народа один шум, а коли ты впрямь изменника ищешь - он среди купечества, может статься, прячется, или чиновник, или поп…

- Почему ты решила?

- Измена, сударь мой, такое дело, что крика не любит. А тот, кто ее затевает, должен уметь приказывать, чтобы послушных вокруг себя собрать. Когда Ванюшу моего в ловушку поймали, спервоначалу тихонько-тихонько под него подкапывались. Да ты у своего Шварца спроси, он помнит, нехристь!

- Спрашивал.

- Простой люд галдит, да и сам не ведает, с чьего голосу галдит. Этих крикунов таскай не таскай в полицейскую контору - более, чем знают, не скажут, а не знают они ни хрена хренащего.

- А кто знает?

Марфа задумалась.

- Дай-ка мне срок, Николай Петрович… Так сразу и не скажу, а как догадаюсь - девчонку за тобой пришлю.

Архаров вздохнул и встал.

- Так я на тебя рассчитываю, Марфа Ивановна.

- Допей сбитень, сударь, чтоб добро не пропадало.

Он выпил обжигающий глотку напиток и ощутил в себе бодрость. Марфа усмехалась, но глаза были внимательны - как он высматривал в ее лице приметы вранья, так и она высматривала в его лице какие-то иные приметы.

- И еще дельце. Нет ли у тебя на примете костоправа?

- На что тебе?

Архаров неохотно рассказал про покушение и кучера, который по всем приметам должен от удачного выстрела помереть, однако ж не помирает.

- Есть один дед, я его к тебе пошлю, скажется, что от Марфы, да только сомнительно что-то…

- Самому сомнительно. Но Шварц так сказал. А что за дед?

- Дед знающий. Многим помогает. В баню водит, растирает по-хитрому. А еще он знаешь чем знаменит? Водянку тараканами лечит, - сказала Марфа. - Сушит их, в ступке толчет, дает с кашей, но только тут главное, сказывал, чтобы хворому не говорить, не то его наизнанку вывернет. Но толченые тараканы - это не столь сильно, как тараканий сок.

- Тараканий сок? - повторил Архаров. - Ну, матушка, это ты махнула!

- Да я что, разве я этим занимаюсь? А дед из живых тараканов сок жмет, с водкой мешает и пить по капле дает. Сказывали, самую застарелую водянку в неделю лечит. А коли льняное семя пить - так это варить его умаешься, да полгода хлебай его, как лошадь, чуть не ведрами!

Архаров вообразил выжимание сока из тараканов, и ему чуть не сделалось дурно.

- Молчи, Марфа Ивановна! - велел он. - От твоих речей с души воротит!

- Так я что?! Не я же тех тараканов!…

- Молчи, говорю!

- Ахти мне!…

Должно быть, Архаров, прикрикнув на Марфу, сделался даже для нее страшен - она отшатнулась.

Несколько времени они молча таращились друг на дружку.

- Ну, Господь с тобой, - сказал наконец обер-полицмейстер и пошел прочь из розового гнездышка.

Его орлы, включая кучера Сеньку, сидели внизу за кухонным столом, играли в карты.

- Будет тебе, Ушаков, дурью маяться, - сразу определив хозяина колоды, сказал Архаров. - Ушаков, Канзафаров - со мной, Клаварош, ты сегодня отдыхай. Пошли, ребята.

Он сел, позволил надеть себе валенки. Потом ему подали шубу, шапку. Он запахнулся, стал огромен и, видимо, грозен - архаровцы вытянулись в струнку.

Сенька пошел первым - подгонять сани к крыльцу и кричать Тетеркина - чтобы снова отворил да затворил ворота. Архаров - следом.

Падал мягкий влажный снег, тут же украсил его бобровую, крытую синим бархатом шубу большими, отчетливого рисунка, звездочками. Пока доехали до Лубянки - плечи и грудь сделались белые, на шапке образовался сугроб.

- От его сиятельства ничего не было? - спросил, подходя к кабинету, Архаров.

Никаких записок Волконский не прислал. Зато случилась в Охотном ряду драка с членовредительством, а под шумок - воровство. И чуть попозже, как стемнело, еще драка вышла - между десятскими и мужиками, что спьяну полезли на какой-то забор - сами не ведая, зачем.

Жизнь продолжалась, а самозванец осаждал Оренбург и брал одну за другой близлежащие крепости.

О том, как Кар, ослушавшийся государыни, запретившей ему являться в Санкт-Петербург, все же туда притащился и, еле держась на ногах, стал выяснять судьбу своих донесений в Военную коллегию, Волконский с Архаровым узнали из указа, привезенного генерал-аншефом Александром Ильичом Бибиковым. Ее императорское величество, разгневавшись на своевольного Кара, так прямо написать изволили: «не находит прочности в нем к ее службе и высочайше указать соизволила Военной коллегии его уволить и дать абшид, почему он из воинского стата и списка и выключен».

Бибиков, человек опытный, получил от государыни неограниченную власть в местностях, захваченных самозванцем, и был отправлен исправлять то, что, по общему санкт-петербургскому мнению, напортил Кар. Понятное дело, через Москву.

- Уж и то благо, - сказал он Волконскому, - что в столице всю опасность осознали. Деколонг, что командует Сибирской линией, пишет: башкирский народ-де генерально взбунтовался… А что у вас?

- Сам, батюшка, видел, - отвечал Волконский. - Наша первопрестольная в страхе и унынии.

- Да уж видел, как чернь по улицам шатается и буйственное свое расположение к самозванцу возглашает. Свободу он им, вишь, несет… От чего свободу? Не крепостные же…

- От каждодневного труда свободу, - печально произнес князь. - Свободу громить погреба и пить все, чего душе пожелает, прямо из бочки. Ты, Александр Ильич, обещай мне правду писать, чтобы в случае крайности хоть что-то успеть сделать.

- Писать буду, - обнадежил Бибиков.

Архаров и тут при встрече говорил мало, больше приглядывался. Бибиков ему понравился - военное дело знает, умен - недаром председатель Уложенной комиссии, что печется о законах. И оказал Архарову более уважения, чем Кар: тот лишь сам себя слушал да с князем споры затевал, Бибиков же расспрашивал Архарова о полицейских мерах против сторонников самозванца. Расспрашивал разумно - сказывалось, что он сам усмирял народные волнения в Казанской и Симбирской губерниях.

- Задержись малость - Алексндра Васильевича с помолвкой поздравишь, - сказал Бибикову Волконский.

- А когда сие?

- Собирался восемнадцатого числа.

- Экий он у нас шустрый… его бы с собой в Казань взять… - Бибиков вздохнул.

- Ты его теперь не трожь! - грозно и весело разом предупредил князь. - В кои-то веки собраться изволил!

Поздравлять генерала Суворова с помолвкой поехали все разом. Жил он недалеко от Волконского, в отцовском доме на Большой Никитской, за Никитскими воротами, в приходе здешнего Вознесенского храма. Дом был приобретен незадолго до чумы и довольно велик, чтобы вместить большое семейство - одряхлевший батюшка генерала, сам - генерал-аншеф, сенатор и подполковник Измайловского полка Василий Иванович уже хотел наконец увидеть от старшего сына внучат. Сам он и сыскал невесту - засидевшуюся в девках, но имеющую знатную родню княжну Прозоровскую. Суворову оставалось, прискакав в Москву, лишь формально посвататься.

Архаров эту девицу знал - она жила неподалеку от Лубянки, близ того каменного Кузнецкого моста., что дал название всей улице. Он встречал ее как-то у княгиги Куракиной, сестры графов Паниных, на Мясницкой, и в доме Татищева, что у Красных ворот. Там ею вслух восхищались и прочили ей знатных женихов, однако втихомолку посмеивались - где таких в Москве сыщешь? Да и не первой свежести девка - двадцать четвертый, что ли, годок пошел.

Архарову и самому намекали, что сватовство было бы принято благосклонно, однако он не торопился - о княжне ходили кое-какие слухи. Хотя и лицом, и станом она ему нравилась - была статна и румяна от природы, с правильным красивым лицом, вот только рот его несколько смущал, было в складке губ нечто неприятное. Таким губам доверять никак не следовало.

Суворовы, старший и младший (матушка жениха давно скончалась) принимали поздравителей. Архарову было любопытно, как себя чувствует жених, надумавший заводить семью довольно поздно - Александру Васильевичу месяц назад исполнилось сорок три. Он собирался прочитать по лицу правду об этом внезапном и решительном поступке - не может же быть, что лишь по отцовскому настоянию генерал сподвигся на брачные узы.

Суворов-младший был, как всегда, звонкоголос и подвижен, хотя прихрамывал. На поздравления отвечал бойко, но как-то скучно: долг ему, изволите ли видеть, выполнить пора настала. И ведь не врал - недаром о его праведном образе жизни уж чуть ли не легенды ходили. Точно не врал - даже когда толковал, что Богу-де неугодно, ежели люди не множатся, толковал искренне! Однако несколько сбивали Архарова с толку подвижные брови, постоянно меняющее выражение сухого морщинистого лица… такие живые физиономии ему не часто встречались…

И Архаров признался себе, что, коли бы судить по лицу, он вовеки бы не принял этого сутуловатого невысокого офицера за полководца, коего считали одним из наилучших в российской армии. И только утешало, что имя герою соотвествовало: Александр - сиречь защитник людей, а про Суворова все знали, что солдат он бережет.

Но утешало недолго. Дамы и молодежь пристали к жениху с вопросами: которую из книг он наипаче всего уважает.

- А вы угадывайте, - предложил Александр Васильевич.

Перебрали едва ль не все имена, русские и французские, зная, что Суворов владеет языками. Он только мотал головой да иногда крестился, что, видимо, означало: борони меня Господь от такого непотребства. Наконец все умаялись и стали просить его сознаться.

- А все просто, - сказал он. - Люблю книги полезные - «Домашний лечебник» да…

Тут он стрельнул глазами вправо и влево, словно отыскивая лишние уши. Не сыскал - пожилых дам рядом не слуучилось, и тогда лишь негромко, но бойко и с большим лукавством выпалил:

- «Пригожую повариху»!…

Тут Архаров и растерялся. «Пригожая повариха» была одной из немногих известных ему книг, и никакой большой пользы он в ней не обнаружил - надо же, была, оказывается, польза! Или все же нет? Уж больно весело глядел Суворов - поди докопайся, что он имел в виду.

Архаров таких загадок не любил. Они обычно сбивали его с толку. Впрочем, от Суворова чего-то этакого и следовало ожидать. И то, что Бибиков вдруг широко улыбнулся, тоже несколько смутило. Он уразумел суть шутки, Архаров же - нет, и оттого пришел в сумрачное состояние духа. А когда он напускал этот сумрак на тяжелую свою физиономию - посторонние старались близко не подходить.

Суворовский визит был недолог - вся Москва спешила на Большую Никитскую с поздравлениями, гости толклись в сенях, - и Архаров с Бибиковым вскоре откланялись. Бибиков уже беспокоился - ему следовало быть в Казани.

На следующий день после того, как он уехал, в кабинет к Архарову неожиданно попросился Клашка Иванов.

- Ваша милость, - сказал он. - Приказание ваше выполнил, да толку не получилось.

Он достал из-за обшлага мятую тетрадку и неуверенно протянул обер-полицмейстеру.

- Как так?

- В театре сказали - сие есть трагедия про самозванца, а они такой не ставят.

- Какого самозванца? - удивился Архаров. - Мать честная, Богородица лесная! Уже кто-то успел настрочить?!

Он первым делом подумал про злодея, осадившего Оренбург.

Клашка выронил тетрадку и подхватил у самого пола. Затем положил на край стола, глядя на нее с изумлением.

- Сашка! - крикнул было Архаров и тут же вспомнил, что секретарь сидит дома с больным горлом.

- Ваша милость, я в театре расспрашивал - нигде более в Москве про самозванца трагедий не играют, - сказал Клашка. - И не собираются. А это, сказывали, давешнее сочинение господина Сумарокова. Когда-то раньше его на театре играли, а теперь - нет.

- Трагедия про самозванца, говоришь? - Архаров взял тетрадку и сунул в карман кафтана. - Ну, ладно.

Вечером, вернувшись на Пречистенку, он первым делом пошел навестить секретаря.

Саша сидел в постели с обмотанным горлом и держал на коленях какую-то очередную астрономию.

- Молчи и слушай, - приказал Архаров. - Вот трагедия. Прочитай внимательно, сделай экстракт. Молчи, не говори, коли что - кивай или мотай башкой.

Саша кивнул, взял тетрадку, раскрыл и тяжко вздохнул.

- Ты чего? - забеспокоился Архаров.

- Это еще почище Тредиаковского будет… - просипел Саша.

Сию фамилию Архаров знал - и, хотя сам подавно не читал трудов Тредиаковского, смысл сравнения понял: весьма увесисто, с древними словесами, и человеку нынешнего времени уразуметь затруднительно.

Саша собрался с силами, трагедию прочитал, и утром к фрыштику Архарову принесли записку. Она гласила: надобно послать кого-то из слуг в книжную лавку и узнать, подлинно ли трагедия о самозванце напечатана, как это делается с иными трудами Сумарокова; коли напечатана - купить, поскольку иные места Сашу несколько смущают.

Архаров, почти не удивившись - тетрадка уже казалась ему очень подозрительной, - пошел к секретарю. Меркурий Иванович, сидя на краю постели, отпаивал того каким-то декохтом, изготовленнм из сока черной редьки, и Саша уже мог говорить более внятно.

- Гляньте, Николай Петрович, - Саша показал вымаранные строчки. - Кто-то сию трагедию переделывать взялся. Вон, я разобрал:

Зла фурия во мне смятенно сердце гложет,

Злодейская душа спокойна быть не может.

- Не враки, чистая правда, не может, - согласился с незримым стихотворцем Архаров. - Чего ж ее вымарывать?

- Вот и я рассуждаю - для чего? Только, Николай Петрович, тут такая тонкость - эти строчки из преогромного монолога Димитрия Самозванца. Он в сей пьесе главный и единственный злодей - и сам себя злодеем на каждой странице честит!

- Уж так ли на каждой?

- А вот! - Саша показал еще на две вымаранные строчки. - Я и эти разобрал. Извольте:

Я к ужасу привык, злодейством разъярен,

Наполнен варварством и кровью обагрен…

- Наполнен варварством? - переспросил Архаров.

- Именно так, Николай Петрович. И все сии кумплиманы Димитрий сам себе говорит. Такая диковина.

- Ну так и неудивительно, что кто-то разумный эту дурость замазал, - решил Архаров. - Так сам о себе говорить может разве что умалишенный… надо за Матвеем послать, он намедни про спятивших рассказывал, может, чего присоветует.

- Сообразно логике человек, взявшийся вычеркивать из трагедии явные глупости, должен хотя бы самые крупные заметить, - сказал Саша. - А вот, извольте, что не просто оставлено, а обведено чернилами и сбоку знак «нота бене».

- Какой знак?

- «Нота бене», сиречь по-латыни - «заметь хорошо».

И Саша прочитал четыре строки из первой же речи самозванца:

Российский я народ с престола презираю

И власть тиранскую неволей простираю.

Возможно ли отцем мне быти в той стране,

Котора, мя гоня, всего противней мне?

- Но и тут вымарано, - добавил Саша. - Неведомый правщик замазал два слова - «мя гоня». И далее постоянно те же диковины - одно вычеркнуто, иное - «нота бене». Вот я и хочу докопаться - что за притча? Но для того мне нужно иметь подлинное сочинение господина Сумарокова.

- Пошли Никодимку в книжную лавку, - сказал Архаров. - А сам из кровати - ни ногой. Потом доложишь. Меркурий Иванович, я Матвею записку отправлю, когда придет - ни капли не наливать, хоть бы в ногах валялся и помирал. Да уж, кстати о покойниках…

- Жив, ваша милость, - отвечал домоправитель. - Все дивятся, а он жив. Пробовали в рот ему теплый бульон вливать - верите ли, проглотил. Костоправ, что Марфа Ивановна прислала, сказывал - позвоночный столб не посередке поврежден, а что-то там отломилось. Может, обломок сам понемногу с места сдвинется и станет неопасен. А шевелить нельзя.

- Он хоть разумеет, что тут за ним ходят, лечат его, помереть не дают? - спросил Архаров.

- Что-то он разумеет, хоть и немец.

- Ты уверен, что немец?

- Сдается, так. Я нарочно ему по-немецки песенку спел, так у него слеза выкатилась.

Архаров по этому поводу имел свое особое мнение: Меркурий Иванович петь любил, имел в своей комнате флейту и спинет, заучивал все модные песенки, вот только слушать его можно было лишь при особо благожелательном к нему отношении. Возможно, кучер просто обладал чутким к музыке ухом…

Тут вспомнился Левушка, от которого давно уже не было ни строчки. И Архаров почувствовал, что известие от приятеля уже совсем близко, уже летит к нему, но вряд ли будет очень приятным…

* * *

Суворов, женясь, несколько переменился - возможно, потому, что полагал должным перемениться от неожиданного благополучия. А может - как брякнул князь Волконский Архарову в совершенно приватной беседе, - до сей поры и впрямь не знал амурных радостей, тут же - каждый вечер ждет в постели молодая, цветущая супруга. Так ли, этак ли, стал тише, уже меньше смахивал на мелкого задиристого петушка. Медовый месяц его был воистину месяцем - 18 января в храме Феодора Студита его с Варварой Прозоровской повенчали, а в середине февраля он уж засобирался в армию.

Архаров с некоторой ревностью следил за счастливым Суворовым, хотя сам никогда не помышлял жениться на княжне. Он примеривал мысленно на себя уютный шлафрок женатого человека - ибо сам, как Суворов, засиделся в холостяках, и нужды нет, что он никогда не видывал генерала в шлафроке… Он примеривал на себя уютный семейный быт, которым явственно наслаждался в эти дни Суворов, а кончилось тем, что дважды звал к себе прачку Настасью… чем-то она была похожа на совершенно ему не нужную госпожу Суворову…

Счастья от того не прибавилось.

А вот трудов прибавилось. Москва явственно готовилась колобродить. И прорезалась зависть к тому же Суворову: он-то едет на войну, где все понятно, вон там - враг, а вот тут - наш лагерь, а лазутчиков - по закону военного времени… В Москве же иного злейшего врага и не прищучишь толком, потому что граф или князь, - и поди запрети ему нести чушь, сбивать с толку дворовых людей, а они разнесут по всей улице…

Десятские доставляли столько неимоверных сплетен, что при зачитывании вслух уши вяли. Десятка два самых отчаянных крикунов уже спозналось с нижним подвалом Шварца, но это были именно что крикуны - знали только то, о чем галдит вся Москва, не более. А Архаров чуял - есть заговор. И искал следы, ниточки искал, за которые можно потянуть. Следов же все не находилось…

Почудилось однажды: вот оно, есть! К Архарову привели старовера, совсем дремучего деда, о коем донесли - хвалил-де государя Петра Федоровича принародно. И спервоначалу дед толковал складно - да, ждет явления покойного государя, который-де вовсе не покойный, поскольку тот, воссев на троне, тут же запретит брадобритие, употребление табака и заморские крепкие вина. И объявил, когда именно ждет, приведя этим в смятение всех присутствовавших, но далее понес ахинею - что-де велел писать с себя образа, велел-де всем служить по себе панихиды, но при том предсказывал, что придет хвостатая звезда, означающая нашествие тридесяти языков. На всякий случай деда придержали в верхнем подвале, а архаровцы были отправлены разбираться с его соседями в окрестности Ваганьковского кладбища. Вернулись несколько смущенные - выяснилось, что там поселились уже не просто староверы, а скопцы, и они-то втихомолку почитают покойного государя пророком… мирно почитают, без желания браться за оружие, да и куда им…

- Мать честная, Богородица лесная, - только и смог сказать Архаров. - Их мне тут недоставало…

Тетрадку с пьесой про самозванца Саша тщательно сличил с пьесой в сумароковской книжке и доложил: переписано с ошибками, иные строки пропущены, а в чем смысл возни - неясно. Самозванец в оной пьесе - злодей из злодеев, и вымарывай не вымарывай явные глупости - лучше он от того не сделается. Вся крамола - пока в том, что тетрадка была подобрана на месте драки с негодяями, устроившими покушение на обер-полицмейстера. Но доказать, что именно они обронили, никто бы не мог. А загадочный обездвиженный немец, лишенный речи, все лежал в архаровском особняке и не помирал. Дворня за ним ходила, даже кормить кое-как умудрялись, дед-костоправ, присланный Марфой, как-то шевелил ему шею, но на поправку пока не шло. Матвей мрачно пророчил, что немец так и останется навеки живой колодой с глазами.

Судя по тому, что никто не присылал на Лубянку «явочной» о пропаже родственника, это был человек нездешний - чем и подтверждалась мысль Шварца о голштинцах, застрявших в Санкт-Петербурге, прискакавших в Москву и готовых на пакости.

Архаров и Шварц совместно допросили Кондратия Барыгина, и он показал: Брокдорфа или человека, весьма с ним сходного, видел спозаранку на Знаменке, неподалеку от дома князя Горелова-копыта. Был голштинец одет просто, в коричневый кафтан, поверх него имел епанчу черную, на голове шляпу без плюмажа, под епанчой прятал баул. То ли приехал откуда, то ли уезжал куда - а проследить не было времени, Кондратий спешил на службу. Узнавали на заставах - человека с такой фамилией там не отмечено. Или уехал тайно, или скрывается где-то в Москве, а Москва велика - и давних знакомцев у него тут немало.

- Горелов? - спросил Архаров.

- Господин князь в своих владениях не появлялся, - отвечал Шварц.

- Точно ли?

Шварц задумался.

- Где-то ж он пребывать изволит, не в лесу же скитается.

- А статочно, в столицу укатил. Там у него родня есть - после такого реприманда, каков был наш налет на Кожевники, наилучшее решение - спрятаться за родней.

- И то верно.

Шварц поглядел н Архарова - но упомиания о другой знатной особе, приближенной к французским шулерам, не дождался.

Тут в кабинет заглянул Захар Иванов и доложил, что у крыльца толчется девчонка, боится войти, а бывши спрошена, сказала, что у нее письмо к господину обер-полицмейстеру, отдавать же кому иному не захотела.

Архаров чувствовал, что засиделся в кабинете, встал и отправился сам продышаться на свежий воздух. Захар накинул ему на плечи синюю шубу, Архаров собрал ее спереди руками и вышел на крыльцо.

- Ты, что ли, с письмом? - спросил он девчонку лет четырнадцати, в короткой шубейке, обмотанную поверх шалью. - Давай сюда.

Принимая сложенную бумажку, поглядел на румяное личико внимательнее и одобрил - Марфа явно имела на девочку особые виды, может статься, через год к нему же и приведет как-нибудь поздним вечером - снять сливки…

- Вашей милости… - прошептала девчонка.

- Знаешь меня?

- А как же, вы к Марфе Ивановне бывали…

- Ну, ступай.

Записка была проста - Марфа звала к себе или же была готова сама прибыть на Лубянку, только не явно, а лучше всего - ближе к ночи.

- Что это она затеяла? - спросил сам себя Архаров и поспешил обратно в кабинет. Время встречи его озадачило - коли Марфа помнила свое обещание подумать об осведомителях, вхожих в богатые дома, коли чего-то изобрела, то для чего ж совещаться об этом ночью?

Что Марфа затеяла - выяснилось четыре часа спустя, когда он самолично к ней приехал на извозчине и в тулупе, снятом с Тимофея. При нем был для охраны один лишь Федька Савин.

- Что ты за таинственности разводишь? - спросил Архаров Марфу, встретившую в сенях.

- А то и развожу… Вон, глянь, сударь…

Марфа привела его в горницу и показала на кучу добра, сваленную прямо на полу. Была там в основном мягкая рухлядь - шубы, шапки, платья, узлы какие-то, баулы.

- Что сие значит? - спросил Архаров, тыча пальцем. Он даже тулупа скидывать не стал, да и Марфа не предложила - стало быть, не до церемоний.

- А то и значит, что ночью ко мне гости были. Спросили, я ли под ручной заклад деньги даю. Спрашиваю - кто послал. Отпирай, говорят, не то красного петуха подпустим.

- И отперла? - удивился Архаров.

- Так я ж не с голыми руками, вон что у меня для таких проказников имеется.

На подоконнике лежали два пистолета.

- Иван Иваныча покойного подарение?

- И стрелять он же выучил. Я-то шаль - на плечи, а руки с пистолетиками-то - под шалью! Хрен чего поймешь!

- И стрельнула бы?

- Так уж доводилось… Да я не о том. Сдается, навели этих гостей на меня люди знающие… - тут Марфа несколько смутилась.

Молчание затянулось Архаров его не нарушал - ему было любопытно, чтобы Марфа сама призналась в своем давешнем грехе, скупке краденого добра. Только тем и объяснялась ее отвага - ей посулили немалую кучу, и она вздумала рискнуть.

- Да сказывай уж, - устав ждать, велел он. - Да покороче.

- Вот тебе, сударь, покороче. У тебя под носом налетчики завелись. Как водится, на Стромынке. А добрались уж до Черкизова, там честной народ грабят. И вырезают всех подчистую - чтоб и концы в воду. И седоков, и ямщиков - всех…

- Ч-черт…

- А дуван девать некуда. Вот - ко мне приволокли. И ночью сулились еще привезти. Я и забеспокоилась - не шастает ли кто у моего двора. Потому тебя и звала тайно. Чтоб, как от меня пойдут…

- А добро тебе останется?

- В вознаграждение, - и тут Марфа, с удивительной точностью передразнив Шварца, добавила: - Добродетель должна быть вознаграждаема!

- Нижний подвал по тебе плачет, - отсмеявшись, сказал Архаров. - Федька! Сюда, живо! Будем разбираться.

- Да чего тут разбираться. Кровяные пятна я и сама тебе покажу - с убитых все снято. А вот еще укладка - в ней мы и без Федьки все переберем…

Федька, однако, уже был в горнице, остановился у дверей и с любопытством глядел - что будет дальше. Архаров не сомневался, что этот орел подслушивал его разговор с Марфой - больно задорно блестели темные глаза.

Марфа открыла укладку и вывалила на стол перстеньки, браслеты, табакерки.

- Вон с вензелем, - показала она карманные часы. - Может, кто бы и опознал.

Архаров, разгребая кучку, неловким движением скинул несколько побрякушек на пол, Федька кинулся поднимать.

- Ваша милость! - вдруг воскликнул он. - Гляньте-ка!

- Чего тебе?

Федька, выпрямившись и шагнув к Архарову, едва не сбил его с ног.

- Да вот же - не узнаете? Господи Иисусе - точно не узнаете?!

На ладони у него лежал овальный медальон, в обрамлении золотых завитков Архаров увидел лицо, словно выглядывавшее из глубокого сумрака. Это было совсем юное женское лицо, на нежных губах - полуулыбка, в чеерных глазах - печаль, на груди - большая трубчатая прядь пушистых темных волос до самого кружева, обрамляющего вырез розового платья. И вишневая ленточка, чтобы при нужде вешать на шею, оборвана…

Архаров узнал лицо и приоткрыл рот. Затем глянул на Федьку - тот, возбужденный до крайности, только и ждал этого взгляда.

- Тучков его вернул Шестуновой? - спросил Архаров.

- Не знаю, ваша милость! Что он к госпоже Шестуновой ездил госпожу Пухову навещать - знаю, а портрет…

- То есть, портрет мог быть или у госпожи Шестуновой, или у этого вертопраха. Марфа! Что твои налетчики говорили? Где они его взяли? - Архаров протянул миниатюру Марфе.

- Да откуда ж мне знать! Мне все кучей сюда свалили, ночью добавят… Да что ты, сударь, так на меня уставился? Нешто я тебя сама не позвала?!

- Не вопи, - оборвал ее Архаров. - Федя, беги, поймай извозчика. Марфиных гостей так надобно встретить, чтобы ни один не ушел. Беги, беги!

Федька выскочил за дверь.

Вот уж чего он не ожидал тут увидеть - так это лица Вареньки Пуховой.

Он пробежал Ершовским переулком, выскочил во Псковской, понесся, озираясь - не катят ли сзади извозчичьи сани, выскочил на Варварку, а вместо мыслей в голове была сплошная сумятица.

А ведь как он всю осень пытался вытравить из себя эту беду…

Опомнился Федька уже неподалеку от Лубянки. Он озирался, махал руками извозчикам, которые его не могли видеть, но начисто забыл, зачем ему нужны сани. Когда вспомнил - встал в пень, тяжело дыша.

Варенька!…

Что ж это такое творится, Господи помилуй?…

Когда Федька на извозчике примчался за Архаровым, тот был уже сильно недоволен - ждал, не снимая тулупа, и прождал немало. И с Марфой даже успел поругаться, припоминая ее былые грехи и грозясь покарать за скупку краденого. Марфа решительно отбрехивалась.

Архаров поехал на Лубянку, по дороге досталось всем - и Федьке, и извозчику, и подвернувшемуся у дверей Яшке-Скесу. Яшка успел увернуться и дал деру.

Архаров вошел в кабинет, сбросил на пол Тимофеев тулуп, велел звать архаровцев. Первым вошел Клаварош. Он сегодня весь день проболтался на Лубянке: хозяйка французской модной лавки принесла «явочную» - соседские дворовые ее обокрали. Изложить подробностей по-русски она не умела, допрос доверили Клаварошу, и это дельце затянулось. Но в ходе допроса многое показалось Клаварошу странным, он послал Харитошку-Ямана с Максимкой-поповичем поспрашивать соседей. И к возвращению Архарова француз отпустил свою соотечественницу, ругая ее на родном наречии в хвост и в гриву за вранье и поклеп.

- Вот что, братцы, сей ночью у нас - засада, - сказал Архаров, когда все собрались в кабинете. - Демка, Степа, Ушаков, Федька… Федьки не вижу.

И точно - в кабинете его не было.

- Ну, отведает он сегодня батогов, - решил Архаров. - Попарно отправляйтесь к Марфе, забирайтесь к ней во все каморы и сараи. Степан, Захарка - во дворе напротив засесть с ружьями. Клашка, ко мне на Пречистенку - чтоб Сенька мой двое саней снарядил, и ты же с теми санями будешь наготове в Ершовском переулке, знаешь, где угол срезан…

Он помолчал, соображая - а не отправиться ли с архаровцами самому. Вроде не полагалось - тех двух-трех налетчиков, что привезут к Марфе награбленное, могли взять и без него, однако…

- Взять голубчиков живьем, - добавил он. - Как пойдут от Марфы прочь. Тимофей, ты за старшего. У тебя все есть - и ружья, и сани, чтоб при нужде догнать. Упустите - с тебя спрос. Пошли вон все…

Архаровцы вымелись из кабинета.

За окном была тревожная зима. Слыханое ли дело - и в медленном густом снегопаде была какая-то опасная неторопливость. Он застилал заоконный мир, не давая разглядеть даже купола церквей, не то что лица прохожих. Архаров подошел к печке погреть руки. Он устал от кабинета, устал от долгих и умных разговоров с Волконским, устал от напряжения, которое волей-неволей срывал на своих. Волконскому хорошо - старец, одна голова у него и осталась, а архаровское тело измаялось, взывало - пошевелиться-то дайте! А попробуй пошевелись - в другой раз не промахнутся…

Архаров медленно сжал кулаки. Вспомнил конфузию - как шлепнулся, как его из рыхлого снега поднимали. А все треклятые валенки! Слишком рано стал себя беречь, холить и лелеять ноги, не допуская к ним холода. Нет, подумал он, не дело - еще и тридцати двух нет… в армию, что ли, попроситься? Там-то с тельца жирок сгонят!

Вспомнил сухощавого верткого Александра Васильевича. В армию!… Да кто отпустит?…

И тут же по необъяснимому зигзагу мысли вспомнил Дуньку - как живую, вспомнил ее смех, и как задремала, подвалившись под бочок…

А вот когда от Дуньки ловкая мысль сделала вольт и переметнулась на совсем другое женское лицо, Архаров уже весь подобрался и сказал: не-ет, матушка, давай-ка на попятный! Нечего тебе в тех эмпиреях болтаться.

Вздумав изгнать из себя тоску самыми решительными мерами, он вышел из кабинета - послать кого-нибудь на Пречистенку за полушубком. И тут же нос к носу столкнулся с Федькой.

- Ваша милость, никого их там нет! - выпалил Федька. - Они как с лета уехали, так не возвращались, а соседи сказывали, будто не в Киев вовсе!…

- Кто? Кого нет?! - спросил недовольный Архаров. - Где тебя, черта, носило?!

- Я к госпоже Шестуновой… на Воздвиженку, извозчика брал… Сказывали, они в Киев собирались, и оттуда - к теплому морю… так нет же…

Федька тяжело дышал, как будто с Лубянки на Воздвиженку и обратно бегом несся. И смотрел - глаза в глаза, подчиненному так неотрывно таращиться на свое начальство не положено.

- Кондратий тебя там с батогами дожидается, - полушутя пригрозил Архаров, но Федька словно не слышал.

- Ваша милость, коли они не к морю отправились, так куда ж?…

Архаров понял - теперь этого орла хоть под батоги клади, хоть на дыбу вздергивай, боли не почувствует. Экое служебное рвение, подумал он, самовольно помчался разбираться, где хозяйка медальона! И в который уж раз за эту зиму поймал себя на зависти - ему так мчаться, лететь, тяжело дышать от нетерпения уже, поди, не дано…

- Вот ведь дурень, - рассудительно сказал Федьке Архаров. - Война там, чего им туда ездить. Я чай, поехали в Санкт-Петербург, там сели на корабль, поплыли во Францию, оттуда в Италию…

Федька задумался.

- Стало быть, портрет у господина Тучкова остался? - спросил он.

- Ступай к Тимофею, он тебе дело даст. Он сегодня за главного, - ответил Архаров и, внезапно остыв, вернулся в кабинет.

Что, в самом деле, означал этот медальон среди грабительского дувана?

Если разгильдяй Тучков вернул его, как собирался, старой княжне и ее воспитаннице - то каким чертом он оказался на Стромынке? Опять же, если вышеупомянутый Тучков зачем-то оставил его себе, никому про то не доложив, - как безделушка попала в дуван налетчиков? Тучков-то из Москвы поехал в Санкт-Петербург…

Так и не ответив на эти вопросы, Архаров принялся ждать ночи. Сперва все никак не темнело, потом голубой сумрак за окнами держался долее обыкновенного. Стали вспыхивать фонари на столбах - им предстояло гореть до полуночи, а далее обывателям было велено ходить со своими фонарями. Абросимов, стоя перед столом, докладывал о каких-то изысканиях, поочередно выкладывал на столешницу бумаги. Архаров тоскливо глядел мимо них. Фонари казались сквозь оконное стекло тусклыми шариками.

Тимофей со своей командой уже двинулись к Зарядью. Когда в церквях окончится служба, народ на недолгое время заполнит улицы, а потом уж они сделаются совсем пустынны. Стало быть, за это время и надобно архаровцам занять свои места - при народе-то налетчики к Марфе на двор подавно не сунутся, да еще с полными санями добычи. Потом же начнется ожидание.

Марфа сама немного поняла про тех налетчиков, да еще явно врала - не может быть, чтобы не знала, кто к ней их направил. Но особо на нее наседать Архаров не хотел - после небольшой стычки решил отступиться. Иначе вдругорядь не пришлет девчонку с запиской. Опять же - обещала помочь с ценными осведомителями. Стало быть, двое или трое… на худой конец - четверо явятся ночью… Полицейские справятся. И, с Божьей помощью, никого не упустят - если им не придется беспокоиться о своем начальстве…

Нечего Архарову путаться в ногах у архаровцев.

Но так ведь и помереть от нетерпения недолго!

- Клаварош! - заорал Архаров. И понеслось по коридору: «Клавароша к его милости… к его милости!…»

Да, ему не терпелось сунуть медальон под нос пленнику и задать наиглавнейший вопрос: откуда взяли? Сразу это сделать невозможно. Сидеть на Лубянке до утра? Или сидеть до утра на Пречистенке, гоняя Никодимку с кофейником? Чушь! Околесица!

Клаварош заглянул в дверь.

- Заходи, - велел Архаров. - Сейчас поедешь ко мне за моим полушубком, тебе Меркурий Иванович даст. Вернешься… да… Поезжай.

Этот полушубок был еще из Санкт-Петербурга привезен. Солдат на плацу гонять в длинной шубе или в широкой епанче - нелепо. Этак и ружейного приема толком не покажешь. А в Москве ему редко находилось применение. Вот, пожалуй, этим вечером…

Архаров стал ходить по кабинету, сильно сам собой недовольный. Покойный дед определил бы этот состояние так: аки недоенная корова… И в очередной раз проснулась зависть - к немолодому, но худощавому, подвижному, длинноногому Клаварошу, этот и до семидесяти годов будет носиться, как молодой…

Завистливый выдался февраль, будь он неладен!

А почему Архарова несет самолично среди ночи руководить засадой? А потому, что, не желая себе в этом признаваться, сильно забеспокоился о молодом разгильдяе Тучкове. Хорошо бы оказалось, что он проиграл портретик в карты кому-то из армейцев, а тот повез добычу в Казань и был ограблен по дороге…

Доводы рассудка были посланы к черту. Незадолго до полуночи Архаров с Клаварошем прибыли на Варварку. Клаварош, опытный кучер, правил лошадью, Архаров сидел в небольших санках, с удовольствияе ощущая то, что в иную пору почитал неприятностью: как давит шею ременная петля, в которую вложен пистолет.

Клаварош хотел свернуть в Псковский переулок, Архаров удержал его. Совсем ни к чему было видеть особняк Ховриных. Тогда Клаварош свернул в Малый Знаменский и выехал в Большой Знаменский. До Марфы было недалеко…

- Стой, - приказал Архаров, прислушиваясь. И тут же грянул выстрел, за ним еще. Палили из ружей - стало быть, Тимофеева команда взялась за работу.

Архаров быстро привстал в санях, держась за Клаварошево плечо. Среди отдаленных голосов он пытался уловить скрип полозьев по снегу, это означало бы - налетчикам удалось вывернуться.

И был скрип, и глухой топот копыт по утоптанному снегу, и ругань несусветная вслед!

Клаварош, не дожидаясь приказа, ударил лошадь вожжами по крупу - и свершилось чудо!

Одновременно вылетели на перекресток архаровские санки и другие - разбойничьи, огромные. Клаварош заорал по-французски и хлестнул кнутом поперек лица кучера. Все смешалось, сани сцепились оглоблями, вскинулись на дыбки лошади, Архаров вовремя соскочил с заваливающихся санок.

Противник оказался прямо перед ним, и обер-полицмейстер, не имея ни времени, ни пространства для тычка, ни для туза, ни даже для размашки, пустил в ход прием из арсенала стеношников - сшибку. Правильная сшибка, грудь в грудь, скорее служила зачином боя - бойцы, наскакивая трижды друг на друга, словно петухи, мерились силой. Тут же Архарову важно было уложить противника - хотя сразу и не удалось, противник отлетел и ухитрился удержаться на ногах. Однако время и пространство обер-полицмейстер этой сшибкой выиграл.

Когда подбежали полицейские, он уже стоял над поверженным в снег беглецом и деловито ощупывал кулак - хотя рука была в рукавице, но именно поэтому возникло ненужное скольжение и удар вышел нехорош.

- Имай его! - с таким воплем налетел на Архарова, не признав его, Демка, и был отброшен короткой отмашкой поперек груди.

- Орлы, сволочи! - сказал Архаров. - Упустили? Вот чуяло же мое сердце…

- Он в санях оставался, под полостью, не вылезал, - доложил Федька. - Не разглядели сразу, ваша милость… да парнишка же, куда бы он делся…

Архаровская жертва, когда подняли и снегом обтерли кровь с губ, оказалась мальцом пятнадцатилетним, об такого кулак марать даже зазорно.

- Прочие?

- У Марфы на дворе, повязаны, - доложил Демка, - Тимофей с одним матерым сцепился, тот на него с ножом… Клашка выстрелил…

- Ваша милость, они детскую одежонку привезли! - перебил взволнованный Федька.

- Не галди. Пошли.

Оставив Клавароша распутывать упряжь и помогать лошадям, Архаров пошел к Марфину двору, не оборачиваясь, за ним вели парнишку. На душе было празднично. Он подтвердил свое звание командира, свою командирскую честь, которая, как он полагал, осталась несколько уязвленной после покушения на его жизнь.

Марфа вышла на крыльцо, рядом стояли инвалид Тетеркин и красивая девчонка.

- С меня причитается, Марфа Ивановна, - сказал, подойдя, Архаров.

- От тебя, сударь, поди, дождешься!

- Да будет тебе злиться. Спать ступай, а мы этих голубчиков на Лубянку повезем.

Марфа усмехнулась.

- А ты ведь их не просто так сдала, - вдруг сказал Архаров. - Что-то тебе самой сильно не понравилось… А коли бы понравилось - молчала бы, моя голубушка. Ладно, Бог с тобой, вдругорядь поговорим.

Марфа пожала пышными плечами, повернулась и ушла в дом, девчонка - за ней, а инвалид Тетеркин остался, чтобы запереть за архаровцами ворота.

К Рязанскому подворью отправился целый обоз - впереди Архаров с Клаварошем, за ними большие сани налетчиков, замыкали двое саней с полицейскими.

Первым делом осмотрели кучу награбленного - чтобы понять, с кем имела дело шайка. Федька был прав - попались и окровавленные мальчишеские порточки, и рубашечки, и во множестве женское платье - небогатое, однако и не деревенское - со шнурованием. Но всего два мужских кафтана отыскали да несколько ливрей. То ли налетчики повезли мужское добро к другой скупщице, то ли и впрямь нападали лишь на беззащитных…

Архаров крепко задумался. Что за странные путешествия захолустных помещиц по Стромынке?

Полчаса спустя добычу со связанными за спиной руками впихнули в архаровский кабинет. Трое крепких мужиков и парнишка, не сговаривалсь, бухнулись на колени.

- Нашли время, - буркнул Архаров. - Щербачев, писать изготовился? Яшка, пошел вон. Тимофей, отойди-ка, дай я на них гляну.

Глядеть, собственно, было не на что - почти одинаковые бородатые рожи, волосня всклокочена, близко подходить опасно - вшей бы не нахвататься, под нагольными тулупами оказались сермяжные длинные зипуны, вот разве что парнишка, которому и кнутом по лицу досталось, и тяжелым кулаком в челюсть, внушал некую надежду - не в пол глядел, как старшие, а даже поднял голову.

- Как звать? - вдруг спросил его Архаров.

- Терешкой…

- Чей таков?

- Ереминские мы, господина Курловского…

Не взглядом, нет - иным каким-то манером Архаров уловил то известное движение плеч, чуть-чуть вверх, на сотую долю вершка, особливо у крайнего, чья раненая рука была поверх зипуна перетянута тряпицей, и вот что оно значило - старшие в ужасе от того, что парнишка сболтнул лишнего.

- Этих - убрать, - велел он, показывая на старших. - В подвале запереть, завтра пусть с ними Шварц разбирается. Демка! Тряпицу мокрую добудь, вытри детинке рожу…

Налетчиков вздернули на ноги, потащили из кабинета, и тут одного словно прорвало.

- Терешка, сука, блядин сын! - заорал мужик яростно. - Убью, запорю!…

С тем его и уволокли.

- Батька? - спросил Архаров.

- Дядька… - косясь на захлопнувшуюся дверь, отвечал Терешка.

- Ереминские, выходит… Женат, поди?

- Нет еще…

- А батька где?

Парнишка не ответил, только насупился. Да еще глянул… совсем нехорошо глянул…

Вошел Демка, нагнулся, протер ему лицо тряпицей. Теперь Архарову уже было удобно беседовать с коленопреклоненным пленником. Он встал напротив, как ему было привычно, расставив согнутые в коленях ноги и упершись в бедра кулаками.

- Ну, детинушка, отвечай прямо. Взят ты с поличным при продаже краденого, это грех, за него полагается наказание, - совсем по-простому объяснил Архаров. - Но коли ты честно, как на духу, все расскажешь, тебе выйдет послабление. А может, вовсе не накажут.

Терешка явно не хотел говорить. И это нежелание охватило его, когда Архаров спросил про батьку.

- Матка-то жива? Братья, сестры есть?

- Жива…

- А батька, стало быть, помер… - задумчиво произнес Архаров. - Ну, сирот мы жалеем, сирот - щадим… От чего помер-то?

На этот совершенно невинный вопрос он ответа не получил.

- Утонул, что ли? Да ты не молчи, отвечай.

- Утонул…

Это было первым успехом в допросе - парнишка соврал. Выходит, отцовская смерть была такова, что явно не понравилась бы полицейскому начальству.

- Давно утонул?

Терешка опять не ответил. Парню претило лгать. А правду говорить он, похоже, сильно боялся.

- Чего ты боишься? - спросил Архаров. - Дядьку под плети подвести? Так коли ты сейчас промолчишь, я тебя не трону - а его будут пороть, пока все не скажет. Так лучше, что ли? Все одно ведь доберемся, чем вы с ним промышляли. Да, тебя не тронем, хоть сейчас отпустим. А тех трех злодеев завтра поведут в нижний подвал к господину Шварцу, он умеет правду добывать. Демка! Гони этого голубчика в шею. Тимофей! Гляди, чтоб убрался с подворья! Выпроводите - всем спать. И я домой поеду. Федька, Клаварош, Захарка, Михей - со мной!

Архаров здраво рассудил: коли кто и выслеживает его, чтобы пристрелить, так вряд ли болтается по Москве по морозу в такое время суток. Не прибыл обер-полицмейстер, занятый каким-то розыском, на Пречистенку вовремя - и убийцы разбрелись по домам, не торчать же им в переулке до утра.

Он вышел на улицу, уже в своей шубе, большой, тяжелый, неспособный даже обернуться назад - шуба не позволяла. Перед ним Захар Иванов нес фонарь. Полночь давно миновала, и фонари, заботливо расставленные Архаровым по Москве, были погашены.

- Федя, приотстань и глянь-ка, парнишка не тут ли околачивается, - тихо велел Архаров. И полез в сани, а Михей укутал его медвежьей полостью. Клаварош принял от конюха Григория вожжи и кнут, сел на облучок, послал лошадь вперед шагом.

Федька приотстал - как бы по малой нужде. И, как бы от скромности, забился в тень. Оттуда и высмотрел Терешку. Тот, понятное дело, далеко от Рязанского подворья не ушел. Будучи спущен с крыльца, удалился на три десятка шагов и следил за дверьми с другой стороны улицы, почти слившись в своем нагольном тулупчике с серой каменной стеной здания.

Сани медленно удалялись к Охотному ряду.

Терешка отошел от стены и глядел вслед, явно не зная, что предпринять. Федька даже пожалел его - парнишка в чужом месте, один, скорее всего, без гроша за душой, а те, кто его сюда затащил, - в подвалах полицейской конторы.

А сани не напрасно движутся так медленно, лошадь еле перебирает ногами. Архаров ждет, чтобы догнали. И Михей, едучи на запятках, обернулся - не иначе, по приказу.

Федька пошел было к Терешке - но тот, заметив, отбежал в сторону. Тоже правильно - откуда ему знать, что это за молодец в распахнутом полушубке поверх синего мундира? И лица не разглядеть - Федька нарочно спрятался от слабого света из окошка, лежащего квадратами на утоптанном снегу.

Федька вышел туда, где был для Терешки виднее, и остановился, всем видом показывая - преследовать не собирается. Образовалось противостояние - Терешка не знал, как быть, да и Федька тоже, он все поглядывал на удаляющиеся архаровские сани, но торопить события боялся.

Наконец он очень медленно пошел к Терешке. Тот не уходил - только отступил на шаг.

- Не бойся, дуралей, - сказал ему Федька. - Господина Архарова чего бояться? Видишь - он тебя отпустил. Значит, вины за тобой не видит. Тебя старшие с собой потащили, дядька твой, как бишь его?

- Семеном…

- Ну вот, тебя дядька Семен с собой взял… - Федька мысленно взмолился Господу, чтобы послал ума. - Он, стало быть, и в ответе… Ты-то сам, поди, не налетчик? Ты проезжий люд не грабил?

Архаров, сидя в санях, мог радоваться - Федька тщательно ему подражал и так же вглядывался в лицо, так же, невзирая на мрак, ловил мельчайшие движения бровей, ресниц, сбои дыхания…

- Грабил…

- Вот дуралей! Ну скажи ты мне, Христа ради, для чего ты на себя наговариваешь? - напустился на него Федька, уже вовсю проникшись жалостью к бездомному парнишке. - Коли сам господин Архаров тебя отпустил - то и вины твоей нет! Он виноватого на семь сажен сквозь землю видит! Дурак ты деревенский!…

Тут Федьку вроде как осенило. Терешка назвался крепостным некого господина, чье прозвание выговорил совсем тихо, только Архаров и разобрал.

- Беглый ты, что ли? - спросил Федька. - Боишься, что к барину вернут? Да Господи! Пошли, я тебе все растолкую. Господин Архаров никого не выдает. Вот я знаешь кем до чумы был?

- До какой чумы? - спросил парнишка. И точно - был деревенский! Их тех краев, куда московские новости и не залетают…

- На Москве чума завелась, - увлекая его с собой вслед архаровским саням, начал Федька и довольно связно, более того - кратко рассказал о том, как из тюремных колодников вербовали мортусов. Повествование было увлекательным, Терешка сам не замечал, что шаг его ускоряется, и даже стал спрашивать - больше всего его обеспокоило убийство митрополита Амвросия в Донском монастыре. Федька, не догадавшись, нагнал страху - поведал, как сурово расправились с убийцами и их пособниками, чтобы наилучшим образом преподнести покровительство мортусам. И тут-то он собеседника потерял - не дождавшись описания казни, Терешка кинулся бежать.

Федька догнал его уже за Неглинкой. Парнишка не сообразил свернуть в сторону, а, может, побоялся - так и бежал прямо, размахивая руками, прекрасно заметный на свежевыпавшем снегу.

Когда же он понял, что полицейский может его поймать, повернулся и встал в известную позу человека, вооруженного ножом, - тут уж Федьку было не провести! Он только запоздало удивился тому, что взрослых мужиков тщательно обыскали, а насчет парнишки - поленились, что ли?

- Брось нож, - сказал, подходя, Федька. - Брось, кому сказано?

Парнишка пятился, готовый обороняться. Федька же, как на грех, был безоружен. Одни пистолеты остались на Лубянке, другие укатили в архаровских санах.

А он знал, что загнанный в угол звереныш способен на опасные дурачества.

Архаров не старался силком вбить в подчиненных свои правила сыска. Кто-то понимал сам - Клаварош, к примеру. Кто-то, не разумея надобности вглядываться в лица, когда есть свидетели и улики, просто занимался не допросами, а иными делами - работы в полицейской конторе всем хватало. Федька не полагал себя сыщиком высокого полета - ему хотелось действовать, а право размышлять он предоставил Архарову так же доверчиво, как дитя предоставляет няньке право кормить себя и одевать.

Он не мог не видеть, как Архаров помогает ему понемногу карабкатьтся вверх. Равным образом он догадывался, что ему многое прощается - догадывался, уже учудив нечто неподходящее, а то и после ядовитых Демкиных шпилек. Но зависть пролетала мимо Федьки - сам он не был завистлив.

И вот настал час, когда нужно было действовать так, как действовал бы Архаров - если бы Архаров догнал и задержал беглеца.

Трое мужиков могли заготовить какое-то ловкое вранье и выдержать плети Шварцевых подручных, ни на шаг от него не отступая. А парнишка знал правду о их похождениях - недаром же прикрикнул на него тот зверообразный дядя.

На Лубянке уже родились свои легенды об остром взгляде обер-полицмейстера. Его методу Федька на словах знал, а применять на деле пока не умел, да и мало кто умел - метода была вне привычной логики, и трудно простому человеку упомнить, который взгляд вверх или же вниз означает вранье. Архаров же знал это словно бы изначально.

Но Архаров был далеко, а Терешка с ножом - вон он, напротив.

Федька запоздало попытался встряхнуть в памяти беседу - когда, после каких слов этот детинка кинулся бежать? Толковали же о давних событиях, и Федька как раз хотел подвести к тому, что после того, как изловили убийц митрополита, Архаров отстоял своих помощников, не позволил вернуть их в тюрьму, не выдал!… А он? Не дослушав, так и понесся прочь…

Чем его так ошарашило убийство митрополита?

- Брось нож, - повторял Федька. - Довольно дурачиться… брось, говорю…

Слова выговаривались языком сами, меж тем в голове, кажись, образовалась мысль, и мысль простая.

Терешка же беглый, так? И те трое - беглые.

Десятские постоянно ловят людей, передающих слухи о том, что крестьяне помещика - ну, скажем, господина Иванова, - с косами и вилами взяли штурмом барскую усадьбу, бар покрошили в капусту, а сами подались навстречу маркизу Пугачеву. Слухи крамольные, болтать о таких делах не велено, однако то и дело канцеляристы полицейской конторы записывают новые имена…

Нападение на митрополита Амвросия и его кончина взволновали Терешку, но не до такой степени, чтоб удирать. А вот наказание убийцам, три виселицы и воз розог, перепугали - как если бы он, натворив бед, лишь сейчас осознал меру ответственности.

Но он же ответил на вопрос, откуда таков взялся! И Архаров слышал его!

Вот потому-то он, поди, и беглый! И дядья его, угрюмые мужики, - тоже. Разгромили господский дом и, не зная, на что себя употребить, отправились колобродить на Стромынку…

Федька встал в пень - то ли бежать к начальству со своим открытием, то ли всеми силами задерживать Терешку.

В голове не было полной ясности, а язык меж тем действовал!

- Да будет тебе… Ты что ж, до утра так стоять собрался? Я же крикнуть могу - десятские понабегут, они тут ночью ходят по переулкам, ловят, коли кто без фонаря шатается… А, вишь, не кричу… спрячь нож-то…

Тут-то Терешка на него и кинулся.

Федька был и сильнее, и тяжелее, и опытнее. Он уклонился, перехватил руку с ножом, заломил, Терешка взвыл, выронил нож и забился, брыкаясь, снег так и летел из-под валенок.

- Всех вас, всех!… Всех резать, всех!… - выкрикнул он, уже падая на колени. - Ничего, небось, придет надежа-государь! Виселиц на всех хватит!…

- Ишь до чего договорился! - воскликнул огорченный Федька. - Молчал бы, дурак. А теперь и тебя придется в нижний подвал сдавать… Видать, и ты барскую усадьбу громил, барина с барчатами порешил. Эй! Караул! Сюда, ко мне!!!

Орал он довольно долго, Терешка меж тем грозился надежей-государем и обещал подпустить Рязанскому подворью красного петуха. Наконец прибежали двое десятских, несколько растерялись, признав в крикуне полицейского, и помогли Федьке связать парнишку. Общими усилиями его доставили обратно в полицейскую контору, заперли в конуре верхнего подвала, не развязывая, и Федька что было духу поспешил на Пречистенку - поймать в такое время извозчика он не рассчитывал.

В голове его возникали и рвались причудливые связи - как портрет Вареньки мог бы попасть в ту разгромленную усадьбу? Федька уже и до того додумался, что портретов было два. И до того, что в усадьбе жили ее подлинные родители, правду о коих так усердно скрывала старая княжна Шестунова.

Он прибыл, когда Архаров лег спать и на сон грядущий, уже туго соображая, слушал Сашу, уныло читавшего и тут же переводившего на русский французскую книжку.

Никодимка, понятное дело, не хотел пускать к их милостям Николаям Петровичам такого заполошного гостя, и явившийся в сени Меркурий Иванович, тоже вытащенный из постели, поддержал Никодимку.

- Да что вы, дурачье, в сыске смыслите?! - возмущался Федька. - Эти налетчики барина своего с семьей зарезали, усадьбу сдуру пожгли, пошли по большим дорогам шалить! Тут же, сразу, нужно команду полицейских драгун высылать! Всех в ружье! Тут же, рядом, в Черкизове!… Портретик-то - из барского добра!…

Этой ночью в особняке остались Клаварош, Захар и Михей. Никодимка сбегал за ними в третье жилье, спустились Клаварош с Михеем и забрали к себе уставшего буянить Федьку.

Наутро он, не дожидаясь пробуждения Архарова, уже сидел под дверью спальни. Никодимка, торжественно шествующий с подносом, на котором возвышался серебряный кофейник с ароматным паром из носика, попросил его отворить дверь, но попытку прошмыгнуть пресек весьма громко и сердито.

Наконец Федька был допущен к начальству и пылко доложил свои соображения.

- Так, - сказал Архаров. - А теперь ступай в людскую, пущай покормят.

Марфина логика теперь стала ему окончательно ясна: одно дело воры, другое беглые, кои перед тем, как сбиться в шайку, убили помещика и разграбили усадьбу. Коли изловят шайку, да при допросах всплывет ее имя - тут уж мало что поможет… лучше таких дорогих гостей самой сдать, хотя тоже непонятно - почему она сразу не высказала своих подозрений… да ведь и навел на нее кто-то этих разбойников, откуда бы деревенщине знать, кто на Москве промышляет порой скупкой краденого?…

Федька, несколько огорченный архаровским спокойствием, пошел было из спальни прочь, да у порога резко развернулся.

- А портрет, Ваша милость?! Как он-то к ним попал? Ведь коли его в разоренной усадьбе взяли, ваша милость?!.

- Пошел вон, - сказал Архаров. - И без твоих воплей башка пухнет.

Федька покорно вышел.

Он умом-разумом понимал, что Варенька Пухова никак не могла оказаться в той усадьбе. Ее хотели везти лечиться на юг, а уж никак не в село Стромынь…

И тут Федька едва не хлопнул себя по лбу.

Ведь именно в том направлении ездил Саша Коробов к какому-то деревенскому знахарю, умеющему поболее столичных докторов! Что, коли Вареньку с ее грудной болезнью туда же повезли? Московские старухи упрямы - они готовы скорее слушать юродивого, предрекающего всякую невнятицу, чем врача, закончившего Петербургскую медицинскую школу. Что, коли такой юродивый вкупе с приживалками сбил с толку старую княжну Шестунову, и она отправилась с Варенькой к знахарю?

В людской за длинным столом сидели Клаварош, Захар и Михей, ели кашу, рядом крутились все красавицы архаровской дворни - прачки Настасья и Дарья, поварская дочка Иринка, «черная» кухарка Аксинья. Федька сел с краю, ему тут же навалили в миску пшенки с постным маслом, отрезали хороший ломоть хлеба, а уж посолил он сам. И со всех сторон стали уговаривать есть поболее, не стесняться, потому что добавки не жалко - барин велел давать архаровцам добавки вволю.

Архаров заявился вниз при полном параде - выбрит до младенческой нежности щек, букли ровненько загнуты, волосья сверху чуть приподняты, как теперь модно, и припудрены, пудра еще не успела осыпаться на богатый зеленый кафтан.

- Готовы? Поехали, - сказал он. - Федя, сядешь со мной, все толком доложишь.

Федька просиял и вскочил, смахнув пустую миску на пол.

В санях он изложил свои выводы, особливо напирая на только что изобретенного знахаря. Архаров слушал внимательно - он сам не раз беседовл с Сашей о необычных методах этого старца, и одним даже сильно заинтересовался - это было чепучинское сидение. Хворого помещали в бочку, набитую распаренным разнотравьем, и в бане хорошенько прогревали. Саша не раз и не два проходил курс такого лечения, а насчет величины бочки как-то все уворачивался. Архаров, хотевший установить подходящую для себя посудину в собственной бане, всякий раз оказывался вовлечен в какие-то посторонние рассуждения. Очевидно, Саша боялся, что начальство, севши по-турецки, не поместится и в четырехпудовую кадь для зерна - если только знал, неисправимый книжник, о существовании такой кади.

- Не так уж глупо, - сказал Архаров, когда уж подъезжали к Лубянке. - Сейчас продиктую письмо, поедешь к драгунским казармам, спросишь майора Сидорова - знаешь такого?

- Как не знать!

- Отдашь ему. И сам с ним отправишься, понял?

Это была награда из наград!

Федька онемел, глядя на командира влюбленными глазами.

Пожалуй, на Лубянке только старик Дементьев не знал, что Федька Савин последний умишко растерял из-за Вареньки Пуховой. Сперва посмеивались, потом перестали - видели, что товарищу тяжко. Кто Варенька и кто Федька? У нее в Санкт-Петербурге, родители, может, графы и князья, а он - полицейский, просто полицейский, до офицерского звания ему, может, вовеки не дотянуться. А без офицерского звания нет дворянства, а без дворянства его и на порог не пустят…

Федька даже старался не проходить лишнего раза по Воздвиженке, где жила старая княжна Шестунова, чтобы не смущать душу. Однако хворь не проходила, Варенька все снилась и снилась, и, наверно, именно потому, что была совершенно недосягаема.

Знал про эту беду и Архаров.

Он вовсе не собирался посылать кого-либо из архаровцев с полицейскими драгунами на Стромынку. Им и в Москве дела хватало. Решение родилось вдруг - и он, отдав приказание, ощутил легкую зависть к Федьке. Федька открыто впал в бессловесный восторг - Архарову же такое свойство не было дано. Все свои радости и горести он держал глубоко внутри, на волю не выпускал - да и куда выпускать, на эту каменную физиономию?

Его бы самого кто этак наградил…

Но, шуганув из головы глупые мысли, как птичница шугает воробьев, норовящих целой тучей опуститься на корм, брошенный курам, Архаров вдруг забеспокоился. Федька горяч, не натворил бы чего - а натворить он может, коли по дороге из-за нетерпения своего поссорится с драгунами. Кого-то следовало еще отправить - уже для обуздания Федьки.

Тимофея нельзя - Тимофей нужен в Москве. Его спокойствие, в чем-то сродни архаровскому, уж очень хорошо действовало на мазуриков и крикунов, постоянных гостей Рязанского подворья. Чувствовалось, что этот крепкий мужик так же спокойно единым тычком все зубы виноватому выбьет и не поморщится. Чувствовалось и другое - этому не соврешь, он через такое прошел, что любого вруна вмиг раскусит.

И Демку нельзя - Демка уйдет на два дня, переодевшись у Шварца в чулане совершеннейшей чучелой, а вернется с точными сведениями: где искать столовое серебро, похищенное у князя Эн. Теперь же, когда идет такая охота за возможными лазутчиками самозванца, Демка особенно необходим.

Степана Канзафарова разве?

Тоже опасно - Федька его живо с толку собьет, коли речь о спасении бывшей невесты его покойного хозяина.

Архаров перебрал в уме едва ль не всех архаровцев, и получалось, что либо человек ему в Москве самому нужен, либо человек с Федькиной страстной натурой не управится.

Приехав, он сразу велел подать к себе запись начавшегося ночью допроса, и Устин внятно прочитал по ней, что четверо пленников все - ереминские, господина Курловского.

- Где у нас Еремино? - спросил Архаров. - И кто такой Курловский?

Устин пожал плечами.

И точно - кто их знает всех, этих мелкопоместных господ, владельцев дюжины крепостных душ, проживающих в двух сотнях верст от трактов, весной и осенью - совершенно недосягаемых из-за распутицы, являющихся в Москву или в Санкт-Петербург раз в десять лет, в дворянских мундирах времен государыни Анны, привозящих дочек на выданье и недорослей, приписанных к полкам. Еремино - может, сельцо в десять почерневших изб, соломенные крыши которых к весне наполовину разобраны, потому что нечем кормить скотину. А может - богатое село, с барской усадьбой, окруженной парком, со своими промыслами… нет, вряд ли. Зачем бы мужикам, хорошо живущим, резать господ?

Это до Архарова никак не доходило.

Он задумался.

Думал Архаров недолго - первая же мысль оказалась весьма разумной.

- Демку ко мне! - заорал он. - Макарку, Максимку! Живо!

После чего усмехнулся обычной своей малоприятной улыбкой, от которой Устин всегда ежился, и сказал противным тоненьким голоском:

- Так-то, голубчики мои… не увернетесь…

* * *

Незадолго до Рождества Дунька затеяла учить французский язык.

Она знала уже немало слов по отдельности и вовсю ими пользовалась, доводя своего сожителя до хохота, завершавшегося порой икотой. Она не хуже петербуржской щеголихи пересыпала свой московский бойкий говорок такими прелестями, как «ридикюль», «решпектовать», «плезир» или «ваперы». Но ей хотелось блистать всерьез - и она через Марфу упросила Клавароша написать ей тетрадку со всякими изречениями, чтобы вставлять их к месту.

Клаварош не был великим грамотеем. Ворча, он взялся за перо. Всей тетрадки не исписал - а сказал Марфе, что с Дуньки и трех страниц за глаза довольно, вряд ли придворные щеголихи в Санкт-Петербурге знают более. Как оказалось, он был прав.

Дальше началось сущее мучение. Клаварош писал по-французски, а Дунька и русские-то буквы лишь недавно принялась разбирать. Пришлось условиться с девицей из модной лавки - она, принося ленты и кружева на дом, читала Клаварошевы истины вслух, а Дунька старательно повторяла, копируя ее выговор.

Иные звуки ей не давались вовсе.

- Тон ель ди уи, куан та буш ди ном!

Девица закатывала глаза к потолку и всем видом показывала, что близка к обмороку.

- Тон оль ди ви, кван та буш ди нон! - поправлялась Дунька.

Так и бились над одной парижской остротой по получасу и более. Причем Дунька даже не всегда могла бы перевести на русский это свое заимствованное остроумие.

Господин Захаров, услышав как-то из ее уст очередное изречение, произнес эпиграмму, насчет смысла коей Дунька долго ломала голову: похвалил или же унизил? Звучала эпиграмма так:

Что дал Гораций, занял у француза -

О сколь собою бедна моя муза!

Да верна - ума хоть пределы узки,

Что взял по-галльски - заплатил по-русски!

На всякий случай Дунька решила ее заучить.

В ее сознании эпиграмма как-то увязывалась с Терезой Фонтанж. Был в ней некий потаенный смысл. Ничего, ничего, внушала себе Дунька, хоть французский, хоть китайский язык выучу, хоть на клавикордах, хоть на арфе бренчать буду, а уж на театре и подавно тебя перещеголяю - и то, что ты сделала на свой парижский лад, я перешибу на русский лад!

Произведя определенные маневры и дождавшись такого визита сожителя, что он и в хорошем настроении приехал, и успешно совершил все необходимое для своего и Дунькиного удовольствия, она преподнесла историю о встрече с госпожой Тарантеевой и о приглашении бывшей хозяйки. И приласкалась, и устроила целое представление. В бытность свою при актерке Дунька немало нахваталась стихов, исполняемых на театре - при том, что видела хорошо если две пиесы. Заучила она их с хозяйкина голоса и, по природной своей переимчивости, замечательно копировала актрису.

Актриса предпочитала куски из таких пиес, где доводилось ей исполнять главную роль - они и поболее были, и по чувству - трагичнее. Скажем, в «Корионе» господина Фонвизина, что шел на московском театре незадолго до чумы, она играла благородную любовницу Зенобию. И даром, что «Корион» - комедия, а для Зенобии были написаны весьма возвышенные речи, которым полагалось бы вышибать слезу из простодушного зрителя. Госпожа Тарантеева даже утверждала, будто ей сие удавалось. Дунька же была не из слезливых, и размеренные возвышенные тирады, оснащенные рифмами, на нее имели мало влияния.

Не впервые она их употребляла, чтобы насмешить покровителя - не понимая, впрочем, от чего он заходится таким младенческим хохотом, но исправно пользуясь диковинным средством. Особливо когда что-то в доме делалось не по ее уму или же возникали ничем, по ее мнению, не оправданные запреты.

- Какое варварство еще ты предпримаешь? - вопрошала она, прижимая руку к груди на актерский манер. - Какие лютости ты мне приготовляешь? Что слышу от тебя? Жестокий, утуши смущение моей прискорбныя души!

После чего все варварство с лютостями вместе немедленно оказывались забыты.

Гаврила Павлович сам увлекся идеей вывести свою мартону на подмостки и даже пообещал оплатить ее театральный гардероб, буде дойдет до премьер и дебютов. Так что на святки Дунька, встретясь в лавке мадам Буше (Лелуарше она отныне всячески показывала свое презрение) с Маланьей Григорьевной, сказала, что сожитель про театр и слушать не желает, а сама она твердо решилась попытать счастья.

Накануне Сретенья госпожа Тарантеева прислала Дуньке записку, где и когда будет ее ждать с санями. Дунька во избежание неприятностей показала записку сожителю и, получив его согласие, принялась собираться.

Ей очень хотелось затмить нарядом актерку, и все утро она вертелась перед зеркалом, совсем загоняв Агашку. Перемяла великое множество лент самых благородных оттенков. Наконец в условный час Дунька вышла из дома и поспешила к Ильинским воротам. Бежать было недалеко, Маланья Григорьевна уже ждала ее в санках, приветствовала бурно - невзирая на мороз, расцеловала в обе щеки. Дунька села в санки - и замелькали люди, замелькали дома…

- Маланья Григорьевна, матушка, что-то мы не в ту сторону едем! - вдруг сообразила Дунька. - Лефортово не там…

- А мы не в Лефортово. Тот господин, что театр заводит, на Сретенке хороший дом снял, меня туда со всем добром перевезли. Вот, живем… и, Фаншета, не поверишь, как муж с женой живем, я впервые в жизни, поди, мужские чулки сама постирала!

Сей подвиг был для актерки до того забавен, что она рассмеялась.

- Теперь-то у нас слуги, и живу я - как генеральша, - Маланья Григорьевна усмехнулась и повторила это прекрасное слово, как бы с намеком на свое замечательное будущее: - Генеральша…

- Сретенка - это славно, - согласилась Дунька, прикинув, что туда и добираться будет проще, и при нужде легче найти извозчика, чем на краю света в Лефортове.

Миновав Сретенские ворота, сани проехали еще немного и повернули направо, встали у хорошего каменного дома.

- Приехали, душенька, - сказала Маланья Григорьевна. - Тут мы и поселились. Идем скорее!

Привратник, следивший за улицей из окошка, распахнул им двери, они вошли в теплые сени, где горел огонь в немалом камине, и госпожа Тарантеева повела Дуньку в свои новые апартаменты - хвалиться мебелями и нарядами.

- А сожителя покажешь? - спросила Дунька.

- Кабы дома был - показала бы. Съехал со двора, без меня собирался, гляжу… сейчас девку кликну, что за свинство…

В спальне на полу лежал белый чулок немалого размера.

Госпожа Тарантеева дернула за шнурок, соединенный с незримым колокольчиком где-то в глубине дома - звона Дунька не услышала, - и тут же стала доставать браслеты, застегивать их на тонкой ручке, показывать, сколь красиво блестят камушки. Девка все не шла.

Дунька уж думала, что эта похвальба никогда не кончится, однако актриса воистину всей душой принадлежала не любовникам, а театру, и, закрыв укладку с побрякушками, достала из щегольского бюро тетради с ролями и томики напечатанных в типографии пьес.

- Теперь господина Фонвизина «Бригадир» в большой моде, в частных домах аматеры вовсю играют, - сказала актриса. - Я видела - и Боже упаси! Ни благородных чувств, ни монолога приличного! Смех от того, что персоны на сцене - те же, что всякий день то в модной лавке, то в гостях видишь. Там и играть-то нечего - что Советница, что Бригадирша… передразнить дуру-щеголиху или московскую просвирнб, вот и вся игра. Сие на сцене не приживется, ты уж мне, душа моя, поверь.

- А что приживется? - полюбопытствовала Дунька.

- А то же, что всегда образованные зрители любили, - благородная трагедия в стихах. Давай попробуем сцену из «Хорева», - предложила госпожа Тарантеева. - Мою любимую. Там есть чувства, которые можно показать, и движения души, там героиня что ни слово - меняется, то манит к себе любовника, то отталкивает, в такой роли можно блистать! Пойдем в гостиную, там и посветлее, и попросторнее. Я буду читать за Оснельду, а ты - за Хорева.

- За кого? - не поняла Дунька.

- Хорев - любовник Оснельдин. Да не удивляйся, душенька, на домашних театрах вечно то мужчины женские роли играют, то дамы кавалерами рядятся. Ты не слыхала, как при покойной государыне кадеты сумароковские комедии представляли? У них усы пробиваются вовсю, а они девиц изображают, вот была государыне потеха! Начнем же?

- Начнем! - отважно сказала Дунька.

Понимая, что всю сцену объяснения новоявленной актерке не осилить, Маланья Григорьевна взяла один кусок - тот, где у Оснельды слов много, а у Хорева - мало, семь стихотворных строк. Дунька прочитала их по тетрадке раза три, каждый раз - все лучше, и была уж готова изображать пылкого любовника.

Госпожа Тарантеева встала посреди гостиной в позу - рука протянула вперед, взгляд не отрывается от кисти, плечи развернуты вполоборота к воображаемому зрителю, - и заговорила торжественно, нараспев, стараясь наполнить речь трагической Оснельды самыми возвышенными чувствами:

- Ах, князь, к чему уж то, что я тебе мила?

К чему тебе желать, чтоб я склонна была?

Не мучь меня, не мучь, не извлекай слез реки;

Уж больше не видать тебе меня вовеки.

Когда тебе судьба претит меня любить,

Старайся ты меня из сердца истребить.

Дунька зазевалась, и актерке пришлось довольно долго стоять окаменевши, пока она вспомнила слова и произнесла их, точно так же протянув руку и с тем же трагическим чувством в голосе:

- Коль любишь, так скажи, исполнь мое желанье;

Пускай останется хотя воспоминанье!

И далее последовали пылкие слова Маланьи-Оснельды, сопровождаемые заученными движениями рук, которые Дунька, глядя на нее, невольно повторяла:

- Люблю… Доволен ли? Поди из глаз моих,

Оставь меня в тоске, останься в мыслях сих,

Я все вздыхания свои напрасно трачу…

И далее Маланья Григорьевна убеждала Дуньку-Хорева искать иной любви, обещая вспоминать избранника по гроб жизни, и непременно со слезами.

Дуньке в ответ полагалось разразиться громкими пенями и призывами, но ничего из этой затеи не вышло: ей показались смешны собственные крики, и она невольно рассмеялась. Госпожа Тарантеева тоже не выдержала.

Начали сцену Оснельды с Хоревом заново. Вышло чуть получше. Но, когда у Дуньки уже стало получаться сносно, не выдержала госпожа Тарантеева.

- Вещаешь о любви ты только мне маня, - упрекнула Дунька-Хорев Маланью Григорьевну, причем впервые ей удалось передать смысл слов: по-простому Хорев говорил Оснельде, что она лишь приманивает его беседами о любви, а подлинного амурного доказательства страсти все нет и нет.

- Как я тебя люблю, люби ты так меня, - пылко произнесла актерка и совсем по-девичьи зажала смешливый рот рукой.

- Фаншета, сие немыслимо! Как гляну на твое декольте - так тут же хохот разбирает!

- Как же быть? - деловито спросила Дунька. Она понимала, что мало похожа в своем фишбейном, широко растопыренном платье и с грудью, открытой до самой ложбинки, на древнерусского князя Хорева, однако как одевался Хорев - понятия не имела.

- А вот как - нарядим тебя кавалером!

- А у вас найдется во что?

- Найдется! Жди меня там! - и актерка без дальнейших объяснений поспешила из гостиной прочь.

Дунька пошла, куда велено, - вернулась в уютную спаленку с альковом и дорогими мебелями. Белого чулка на полу уже не было. Но она про это и забыла.

Наконец-то Дунька могла повнимательнее разглядеть трехногий туалетный столик. Он весь, и столешница, и гнутые бока, был инкрустирован разноцветными древесными кусочками, причем занимательно - издали казалось, будто бока составлены из махоньких кубиков и на ощупь угловаты, вблизи же Дунька увидела, что это - лишь искусно составленные плоские ромбы. Выше столик был опоясан несложным завитковым узором, и далее опять шли фальшивые кубики. А для описания его формы у Дуньки и слов-то не нашлось бы - нечто округло-волнистое, однако весьма щегольское!

Столик стоял у стены, Дунька подошла совсем близко, сколько позволяла пышная юбка, и присела на корточки, чтобы разглядеть устройство боковых дверок, - со всех ли они сторон и как запираются. Тут-то она и услышала голоса.

Один был громче, другой - тише, но оба - одинаково невнятные, и Дунька, напрягая слух, даже расстроилась - да глохнет она, что ли, раз не в силах ни словечка разобрать! Вдруг прозвучало «Либер готт», и до Дуньки наконец дошло - незримые мужчины ругались по-немецки.

Немецкий язык был на Москве не в диковинку. Там еще тех немцев потомки жили, что были наняты государем Алексеем Михайловичем, когда он затевал свои солдатские полки нового строя. Иные обрусели, иные, роднясь между собой, сохранили прозвания и речь. А сколько их при государе Петре Алексеевиче понаехало? А при государыне Анне Иоанновне? Только Елизавета Петровна, более склонная к французским затеям, как-то поприжала немцев. Так что Дунька кое-какие немецкие слова знала изначально. В том числе и ругательные.

Мужчины по этой части не скупились - и проклятыми псами друг друга честили, и дерьмо поминали, но вдруг один явственно выговорил: «Ваше сиятельство!» В обращении была некая непонятная Дуньке издевка, далее опять шли немецкие слова, и опять язвительное «ваше сиятельство», и опять дерьмо, которое на немецком произносилось с мерзким змеиным шипом. Причем очень скоро Дунька поняла: молодой ругатель знает немецкий язык не очень-то хорошо, спотыкается, зато для старого он - родной.

Вмешался женский голос с какими-то расспросами. Женщине отвечал тот из мужчин, что постарше, кратко и весьма сердито. Дунька поняла - это, скорее всего, девка либо домоправительница, получила нагоняй и пропала.

Странным показалось, что госпожа Тарантеева так тесно сошлась с немцами.

Обернувшись на дверь и держа ушки на макушке, Дунька пошла обследовать постель и нашла под подушкой мужской ночной колпак. Это ей мало о чем говорило, колпаки зимой носят почти все, хотелось отыскать нечто особенное. Дунька заглянула под кровать и вытащила оттуда предмет, хорошо ей известный.

Эта была одинокая ватная накладка на голень, которую закладывают в чулок мужчины с тощими икрами.

Маланья Григорьевна не врала - она доподлинно жила с мужчиной, мужчина этот был немец и почему-то от гостей прятался.

Тут издали затрещали каблучки госпожи Тарантеевой - Дунька успела лишь сунуть накладку под подушку, к колпаку. Актерка влетела в спальню, таща в охапке ярко-голубой кафтан, розовый камзол в цветочек, треуголку, штаны и даже шпагу.

Распустив Дуньке шнурование, Маланья Григорьевна помогла ей выбраться из тяжелого темно-зеленого платья и стала учить, как надевать мужской наряд. Башмачки Дунька оставила свои, чулки и нижнюю сорочку - тоже, влезла в штаны по колено, актерка застегнула их внизу и наверху, потом был надет камзол, который не сошелся на груди, и поверх него - кафтан, даже шпагу привесили.

Коли бы приводить Дуньку в истинно кавалерский вид, то следовало бы подобрать ей волосы, загнуть по обе стороны лица неизбежные букли, а длинную косу, туго заплетя и перехватив у основания шелковым бантом, сложить чуть ли не вчетверо и упрятать в черный замшевый кошелек - иные господа носили косы в кошельках, иные - так, но в Дунькином случае волосы следовало спрятать.

Однако и без того много времени потратили на переодевание. Поэтому Маланья Григорьевна просто нахлобучила Дуньке на голову треуголку, сдвинув ее лихо набекрень. И тут же Дунька поспешила к зеркалу.

Из стеклянного овала, обрамленного бронзовыми завитками с листьями и плодами, на нее глядел бойкий круглолицый паж, темноглазый и румяный, правда, малость курносый, но все равно прехорошенький.

- Ах, мужчина! - воскликнула, жеманясь, Маланья Григорьевна, играя подхваченным с бюро голландским расписным веером, как будто он был необходимой принадлежностью древнерусской княжны. - Ты бесподобный болванчик! Притащи себя ко мне! Я до тебя ужасть какая охотница!

Веер полностью распахнулся, что означало: ты мой кумир навеки!

- Сударыня, ты делаешь в голове моей вертиж! - понизив голос, чтобы вышло по-мужски, отвечала на чудном наречии щеголих и петиметров Дунька, и обе покатились со смеху.

Стали играть сцену сначала, и оказалось - не только госпоже Тарантеевой, но и самой Дуньке от этого переодевания гораздо легче. Она уже до того освоилась, что при словах «Княжна, останься здесь!» шагнула к актерке и преклонила колено.

- Ах, Фаншета, душенька! - прервав игру, сказала на это Маланья Григорьевна. - Кабы далее Оснельда к Хореву снизошла, то можно бы и на коленках играть. Но она же его отвергает! И в который миг ему тогда с коленок вставать?

Дунька поднялась, оправила на себе кафтан и снова втихомолку погляделась в зеркало.

Она ожидала увидеть там себя, но вместо того ей явился совсем другой кавалер - не в голубом, а в пюсовом кафтане, без треуголки, стоявший в соседней комнате и наблюдавший за двумя актерками в полупритворенную дверь.

Госпожа Тарантеева продолжала разъяснять, когда и почему Хореву подходить к Оснельде, после каких слов отступать, но Дуньке уже было любопытно другое - что там за кавалер?

Она, в свое время раздевавшая актерку ко сну и одевавшая ее поутру, помогавшая наводить красоту, знала - подлинной красавицей Маланья Григорьевна не была никогда. Она была тонка в талии и бедрах - это верно, Дунька втихомолку примеряла ее шнурованье и огорчалась - не получалось стянуться до такой умопомрачительной степени. Кроме того, госпожа Тарантеева почти не имела бюста и всячески изображала его присутствие при помощи ватных подушечек и пышных кружевных косынок. Когда она была одета - еще полбеды, но не всегда же одетой ходить-то станешь! Еще - она совершенно была лишена природного румянца.

По естественной женской мудрости, Дунька искала и находила у актерки недостатки в тех областях, где самой ей было чем щегольнуть. Сухие и жестковатые светлые волосы Маланьи Григорьевны, хотя и имели склонность виться, не выдерживали сравнения с Дунькиной русой косой. Грудь же у Дуньки к двадцати годам выросла и развилась такая, что господин Захаров всякий раз наделял ее иными комплиментами, сравнивая и с лебяжьим пухом, и с первым снежком, и с мраморными чашами, и чего только не придумывал. Правда, у Дуньки было более плотное сложение, крепкие и сильные ноги, не такой воздушной стройности, как у актерки, однако плясать она умела не хуже.

Опять же - глаза! У Маланьи Григорьевны они были светлые, ресницы с бровями также светлые, у Дуньки - темные, с длинными ресницами, и брови - ровненько дугой.

Но главное - годы. По Дунькиному разумению, актерке было тридцать три или тридцать четыре, возраст почтенный, иная мать, вовремя отдав замуж старшую дочь, в тридцать четыре уже и бабкой становится. Так как же изящный кавалер, которому на вид не более двадцати пяти лет, может не только быть любовником Маланьи Григорьевны, но и щедрым любовником, снявшим такой дом, подарившим ей платья и драгоценности? Разве ему более любить некого?

Задав себе этот вопрос, Дунька тут же нашла и ответ: он ведь немец, а кто их, немцев, разберет, как у них заведено? Вот помер булочник Шульман, и его вдова Матильда Петровна вышла замуж за пекаря Ганса, он же - Ванька-рыжий, под этим именем известный зарядским девкам. Так вдове было сорок, а Гансу - двадцать семь, и прекрасно живут! И печево у них хуже не стало, и ребеночка завели. Может им всем - бабу в годах подавай?

Опять же - ноги. Дуньга знала, что у молодых щеголей с тонким станом ноги порой встречаются прежалкие - словно две палки. И приходится как-то придавать им прелести, для чего созданы ватные накладки. Выходит, красавчик у нас - с изъяном?

Не имея в виду ничего плохого, не собираясь отбивать у бывшей хозяйки красавчика, а воистину невзначай Дунька стала, поглядывая в зеркало, поворачиваться к полупритворенной двери наиболее удачным для себя способом и красиво выставлять ножку - разворачивая ступню и гордясь высоким подъемом.

Красивый кавалер в соседнем помещении не уходил - глядел исподтишка и слушал стихотворные речи. Это было забавно - чего же он желает? И чуточку будоражило душу - ведь кавалер был молод и строен. Некстати вспомнился Архаров…

Вот уж кто не стал бы стоять за дверью, слушая сумароковские вирши! Плюнул бы да и ушел.

Архаров нравиться не мог. Именно поэтому он вызвал у Дуньки острую жалость. Она представила себе, каково ему живется - такому, ей сделалось не по себе, и непостижимым образом проснулась щедрость души. Бабья щедрость, понятно, однако другой Дуньке взять было неоткуда. К тому же, она просто не посмела бы быть неблагодарной - Богородица, которой Дунька постоянно ставила свечки, не простила бы ей этого греха. Вот все и увязалось в узелок, тугой такой узелок, ни ногтями, ни зубами не развязать…

А кавалер там, в глубине нарядной комнаты, был тонок, изящен, прельстителен и недоступен.

Не может быть, чтобы он только что ругался по-немецки. И того менее - чтобы его, красавчика, ругали.

Однако накладки… ох, как они портили дело, эти накладки! Каково ж ему, бедняжке, раздеваться-то, подумала Дунька, или он прямо в чулках забирется под одеяло?

- Ах, князь, к чему уж то, что я тебе мила? - заново повела речь о любви Маланья Григорьевна.

Завершив, она протянула руку к Дуньке, приглашая ее ответить.

Очевидно, в Дунькиной душе спала-таки актриса - и вот она проснулась!

Дунька сделала два шага - вроде бы к госпоже Тарантеевой, а на самом деле - так, чтобы встать лицом к полупритворенной двери, куда и послала слова благородного любовника:

- Коль любишь, так скажи, исполнь мое желанье!

Пускай останется хотя воспоминанье!

Маланья Григорьевна, прекрасно знавшая все эти актерские штучки, тут же раскусила проказу.

- Люблю… Доволен ли? Поди из глаз моих, - произнесла она, как бы в расстойстве чувств, однако весьма повелительно и адресуясь к той же двери. - Ах, душенька Фаншета, до чего же тут несносно сквозит!

И, подойдя к двери, тщательно ее закрыла.

Тут уж Дуньку совсем проняло любопытство. Не мог сей стройный кавалер быть любовником актерки! Вернее - любовником-то, может, и сделался в хмельную ночку, а вот покровителем - это уж заведомо нет! Хотя в немецких галантностях Дунька не разбиралась, но в сердце вскипело не понять что, замешанное не только, видать, на бабьем озорстве и упрямстве…

Мысленно призвав на помощь Марфу, Дунька довела до конца амурную сцену и, отвлекая внимание Маланьи Григорьевны, принялась расспрашивать, кто таковы Оснельда и Хорев, с чего бы им расставаться, коли любовь столь велика, и повенчаются ли они в конце концов.

Дунька и актерка уселись на длинное, о восьми гнутых ножках, канапе с мягкой спинкой, на которой были вытканы цветы и посередке, в обложенном тесьмой медальоне, вышита мелким крестиком амурная пара под развесистой яблоней, может статься, даже Адам и Ева, только Адам - в розовом французском кафтане, при шпажонке, а Ева в бюрюзовом фишбейном платье с отчаянным шнурованьем. И госпожа Тарантеева пожаловалась - в трагедии «Хорев» есть что играть, там и переходы чувств, и томление, и слабость, и гордость - все имеется. В той же трагедии, главную роль в коей ей предстоит вскорости исполнить, такого разнообразия нет - героиня, Ксения, любит жениха Георгия, предана отцу, дает возможный отпор другому жениху, непрошенному, и все это столь же одинаково, как если бы отдавала распоряжения дворовым девкам насчет соления огурцов и выбиваиия перин, одно умничанье без всякой страсти. Госпоже Тарантеевой же охота была сыграть именно затейливые выкрутасы любовной страсти.

Дунька стала осторожно допытываться, когда задумано открыть новый театр, да что еще затеяли сыграть, да нельзя ли все же поставить «Хорева», и обнаружила, что Маланья Григорьевна сама много не знает - коли не врет. Но при этом мало беспокоится о грядущем. То бишь, ведет себя как особа, уверенная в своем сожителе, - или же играет ролю такой особы безукоризненно и с подходящим случаю куражем.

Разговор затянулся, пробили часы - и Дунька схватилась за щеки. Ей уже давно следовало вернуться домой. Как ни хотелось взглянуть на господина, взявшего на себя заботу о Маланье Григорьевне.

Желая примчаться на Ильинку так, чтобы изумленный Гаврила Павлович только руками развел и окончательно уверовал в ее актерский карьер, она засуетилась, заахала, всячески показывая, как боится рассердить сожителя, напомнила кстати, что отправилась в гости без спросу. И добилась своего - умчалась прочь в кавалерском наряде, даже при шпаге! Госпожа Тарантеева едва успела собрать в узел ее зеленое нарядное платье. А уж во что обратились модные ленты - Дунька и подумать боялась.

Отъезжая, она кинула взгляд на окна - ну, где же ты, загадочный кавалер, хоть взглядом проводи! И дала себе слово, вернувшись, докопаться до правды - кто таков, немец ли, или иного племени, кем при Маланье Григорьевне состои, он ли или не он носит фальшивые икры! Театральная интрига ожила, стала притягательна наимоверно, и Дунька ощутила, что теперь-то живет истинной, полнокровной, галантной жизнью.

И метелица принеслась кстати - радостная метелица, такая, что душенька веселится, дыша взахлеб, и тут же кстати - бубенчик под дугой, лучше всякой музыки передающий ощущение полета.

Санки неслись по Сретенке, укутанная по уши Дунька безмерно радовалась встрече с покровителем - то-то порадуется, глядя на стройные крепкие ножки! без накладок! а уж кожа-то под чулочками - живой атлас!… - и совершенно не ведала, что сзади катят другие санки, запряженные крупным вороным мерином, а в них сидит, по самый нос упрятавшись в воротник дорогой шубы, тот самый красавчик, что любовался на нее из-за двери.

И велит кучеру держаться подальше, чтобы не заметили, а сам все глядит, глядит вслед Дунькиным санкам, и черные его брови сдвинуты, и верхняя губа приподнята, словно бы от азарта погони - но мало приятного в белозубом оскале…

* * *

Терешку вывели из каморки, где он был заперт, даже не проверив, точно ли его руки связаны. Парнишка беззвучно поблагодарил Богородицу - за ночь он перетер веревку об острый угол стены, но сбрасывать ее не стал.

Поднявшись по лестнице, он увидел в коридоре родственника - но не дядьку Семена, а дядьку Григория. Тот стоял у стены, охраняемый двумя полицейскими. Дядька чуть повернул набыченную голову, взглядом смерил племянника. Их поставили рядом, и тут один их полицейских отошел.

- Там - двери, - прошептал дядька. Племянник кивнул. Побег был так же невозможен, как вознесение живьем на небеса, но, коли хорошенько помолиться Богородице - она поможет спастись в жестокой беде.

Вдруг где-то наверху раздался выстрел, крики, полицейский опрометью кинулся на шум - и тут-то Терешка показал себя! Скинув веревки, он дернул дядьку за рукав и побежал к дверям. Кто-то метнулся наперерез, но Терешка увернулся. Дядька топал следом - и они вдвоем выскочили на улицу, чуть не рухнув с крыльца.

- Стой! Стой! Имай мазуриков! - неслось вслед, но они уже бежали, задыхась от морозного воздуха и от счастья. Они мало что соображали - все душевные и телесные силы взял у них этот бег. У них только хватило ума тут же кинуться в переулок, но он был перегорожен большими санями, тогда они побежали к другому, и свернули, и снова свернули, и влетели в третий, загибавшийся крюком. Там они заскочили в какой-то пустой двор, пробежали насквозь, протиснулись за сарай- и тогда лишь остановились, сопя.

- Ну, милостив Бог, - еле выговорил дядька Григорий. - Уцелели… Свечу пудовую поставлю…

- Выбираться надобно поскорее, - сказал Терешка.

- Распутай-ка… - дядька, еле помещаясь в узкой щели, повернулся к племяннику спиной, и тот, опустившись на колено, зубами расслабил и распустил узел. Потом они перелезли через забор и с другого двора вышли на неизвестную улицу. Впрочем, для них в Москве все улицы были неизвестными.

- Куда теперь-то? - грубо спросил Терешка. Он был зол на дядьев, втравивших его в эту опасную затею.

- А Бог его знает, куда-нибудь подалее…

Они торопливо дошли до ближайшего храма - где бы хоть чуток отогреться. Морозец был не сильный, но чувствительный, они же выскочили с Лубянки, как сидели в подвале, - в одних зипунах, без тулупов.

А вот парнишка, тепло и ладно одетый, в тот храм, высившийся на холме, за ними не последовал, хотя шел сзади довольно долго. Он дождался старшего - по виду из пропившихся фабричных, обменялся с ним двумя-тремя словами и отошел в сторонку. Старший же, от коего за версту разило перегаром, чумазый, в драной бабьей шубе с полуоборванным рукавом, в картузе такого вида, будто им печную трубу прочищали, решительно вошел в храм, быстро крестясь и покачиваясь при этом, как оно и положено пьющему человеку.

Ждать парнишке пришлось недолго - вскоре вышли все трое, два деревенских в туго подпоясанных зипунах и фабричный, все вместе куда-то направились, причем фабричный пытался затянуть песню и даже пойти вприсядку. Деревенские наконец подхватили его с двух сторон под локотки и ускорили шаг. Все-таки было морозно. Но им, даже с такой обременительной ношей, шагалось легко - улица вела под гору.

Парнишка прошел следом шагов с полтысячи, потом повернул направо и побежал, что было мочи.

Годы его были таковы, что только бегать да бегать, и он довольно скоро оказался у дверей Рязанского подворья.

В здании полицейской конторы его уже ждали и тут же препроводили в кабинет обер-полицмейстера. Тот сидел за столом, рядом стоял Шварц.

- Что, Макарка? -спросил Архаров. - Докуда довел?

- До Владимирского храма, ваша милость. Там передал Демьяну Наумовичу. Он их в «Негасимку» повел, там они до ночи отсидятся.

- Хорошо. Карл Иванович, давай свой пряник.

Пряник был чинно вручен с известными словами о вознаграждаемой добродетели, и парнишку выставили из кабинета.

- Говорил я тебе, что они не скоро сознаются, - сказал Архаров Шварцу. - А эти беглецы нас вернее на шайку наведут и на то сельцо, как бишь его… Еремино.

- Сколько мне известно русское наречие, сельцо может носить и иное имя, - возразил Шварц. - В бумагах говорится - преступник сказался ереминским крестьянином, но он мог произвести сие слово от названия Ереминское, или же Ерема, или же Еремовка…

- Да Бог с ним, Карл Иванович. В ночь на Стромынку выедут конные драгуны, с ними Федька. Встреча у них с Костемаровым назначена за Яузой, у кумы.

Кумой он называл полушутя старуху, которая за небольшие деньги порой предоставляла половину своего домишки для нужд архаровцев.

- Не попытались бы они от Костемарова избавиться, - сказал Шварц. - Должность свою исполнит, из Москвы их выведет - и более он им не надобен.

- И попытаются, - согласился Архаров, - дело житейское. Да только Демка не лыком шит, у него с собой такой нож - быка завалить можно. Опять же, Федька будет поблизости, он с драгунами поедет, присмотрит за товарищем.

- Хорошо бы послать еще человека, который присмотрит за Федором, - заметил Шварц.

- Да я уж и сам думал, вдвоем Федька с Демкой могут не справиться… Клавароша разве? Он француза сильно уважает…

Позвали Клавароша.

Француз совершенно не желал вылезать из теплого здания и ехать непонятно куда с конными драгунами. Это у него прямо-таки на роже было написано. Тем более - неведомо, когда вернешься.

К тому же у Клавароша была милая особенность - он всегда очень заботился о своем здоровье. Этим его и держала Марфа, превосходная стряпуха. Правда, все ее разносолы дородности французу не прибавляли. Если бы так питался Архаров - пришлось бы в Рязанском подворье косяки выламывать, двери расширять. А Клаварош при любом гастрономическом буйстве оставался тощ и подвижен. Это несколько раздражало обер-полицмейстера, особенно в последнее время. Ну что ж тут поделать - у Архарова выдалась завистливая зима.

Потому он с особым удовольствием заявил, что Клаварошу будет весьма полезно перейти временно на иной рацион - чтобы служба медом не казалась.

Клаварош что-то буркнул по-французски и вышел из кабинета.

В дверях он столкнулся со Степаном Канзафаровым, который вел к Архарову невысокого толстого человека с седеющей бородой веником и приметной плешью - двойной. Один островок голой кожи был спереди, другой - на затылке.

Войдя, человек перекрестился на образ Николая-угодника, а затем поклонился в пояс.

- Кто таков? - спросил Архаров Степана.

- Трактирщик он, ваша милость, с Пресни, не впервые сведения доставляет. А теперь у него такое, что лишь вашей милости хочет доложить, мне не сказывает…

- Хорошо, ступай… нет. Останься.

Архарову вдруг пришло на ум, что злодей, желающий смерти обер-полицмейстера, будет действовать именно так - попросится в кабинет, клянясь, что желает с глазу на глаз поверить наиважнейший секрет.

Трактирщик подошел поближе к столу и заговорил весьма отчетливо, голосом, который вырабатывается, когда надобно им покрыть шум целого кабака.

- Ваше сиятельство, бунтовщик у меня завелся! Кричит против матушки государыни, грозится ее покарать за бесчинства. И все такими словами страшными!

- Ну так укажи его Степану, заберут твоего бунтовщика, - несколько удивившись, отвечал Архаров. - Нешто ты не знаешь, как это делается?

- Ваше сиятельство, бунтовщик-то не простой! Звезда у него!

- Какая еще звезда?

- А мне почем знать? Вот тут, слева, звезда приколота о многих лучах, сверкучая, большая.

- Орден, что ли?

- Может, и орден, а мы по-простому звездой зовем. Вот такая… - трактирщик показал пальцами размер чуть ли не в три вершка. - Приходит в неделю два-три раза, выпьет, начинает выкликать, людишки тут же вокруг него собираются… Мне почем знать, кто таков и чего добивается? Может, граф или князь, коли со звездой?

- Граф или князь при орденах в кабак ходить не станет, - вмешался Шварц.

- Так, ваше сиятельство! - обратился трактирщик к немцу. - Для того-то он, может, и приходит со звездой, чтобы к нему более почтения! А слушают охотно!

Архаров и Шварц переглянулись.

- Звезда поддельная, сударь, - уверенно сказал Шварц. - Не станет никто, имеющий подлинную, с ней по пресненским кабакам странствовать…

- Год назад - не стал бы, - возразил Архаров. - А что, дядя, этот звездоносец где-то поблизости проживает, не знаешь?

- Может, и поблизости, приходит по-домашнему одетый. Тесть мой, поди, знал, да помер, а я там третий месяц всего, раньше в Замоскворечье с моей Федотовной жил. Как тесть расхворался - он нас вытребовал…

- По-домашнему, но со звездой? И крамольные речи произносит? - уточнил Архаров. - Ну, что ты забеспокоился, хотел непосредственно мне донести - за это хвалю. Сейчас пойдете со Степаном вместе, посади его в кабаке своем неприметно, чтобы он всех видел, а его - никто, и покажи ему своего крикуна.

- Коли сим вечером он ко мне будет, ваше сиятельство.

- Канзафаров, докопайся. Теперь ступайте.

Трактирщик, имя коего Архаров позабыл спросить, и Степан вышли за дверь.

- Любопытный крикун, - заметил Шварц. - Коли ко мне вопросов нет, пойду-ка я вниз.

- Как те двое?

- Молчат или же выражаются неудобь сказуемо.

- Во всем запираются?

- Во всем. Вакула это так зовет - закаменели в грехах. А он уж двадцать лет этим ремеслом занимается.

- Не сказали даже, кто их на Марфу навел?

- Ваша милость, для чего бы вам у самой Марфы не спросить? - осведомился Шварц. - Пусть бы сказала, чье имя они ей назвали, когда первый воз добра привезли. С чужими бы она дела иметь не стала, а только по рекомендации…

- Спрашивал, Карл Иванович. Запирается хуже всякого злодея. Не на дыбу ж ее поднимать. И подумай, вот что странно - они пришли с рекомендацией, и она их приняла, а потом - тут же нам выдала. Что сие может значить?

- Когда впустила да добро от них приняла, проведала нечто такое, что ее мысли переменило.

- Или же по какому-то знаку поняла, что эти налетчики к ней для того и посланы, чтобы их выдать, - задумчиво сказал Архаров. - Поди знай все Марфины давние тайные уговоры… Кто-то нам этаким подарком кланяется и дорожку в полицейскую контору торит… потому и не будем пока Марфу трогать…

Это умопостроение показалось Шварцу избыточно сложным, но он промолчал, поклонился и вышел.

- Абросимов! - крикнул Архаров. По коридорам понеслось: «Абросимова зовут! Абросимова!…»

Подчиненный прибыл не один, а с Устином Петровым. Они при помощи десятских произвели обыск в комнате некого домашнего учителя, живущего в дворянской семье, и Архаров хотел знать результаты.

- Ничего значительного, ваша милость, - доложил Абросимов. - Сдается мне, это был поклеп, домашние божатся, что никакой крамолы учитель не говорил. Человек в годах, тихий… Вот только книжки давал людям читать, а говорить - не говорил… Их мы, которые нашли, отобрали.

- А что за книжки?

Устин имел при себе корзинку с изъятым добром.

- Вот чего сыскали, ваша милость, - сказал он, беря оттуда верхнюю, пухлую книжицу, из коей торчали бумажки.

- Читай, - велел Архаров.

- Все, ваша милость?

- Кусок из середины.

Левушка толковал как-то, что ему достаточно, открыв книгу наугад, страницу прочесть - и полное представление об авторе навеки получить. Чего ж не попробовать.

Устин открыл книжицу там, где заложена была первая бумажка.

- Да тут подчеркнуто чернилами, - сообщил он и прочитал: - «Наша премудрая обладательница печется о домостроительстве, но домостроительство помещичье есть яд империи, когда оно только единого помещика обогащает».

- Яд империи? Хватит. Чье сочинение?

Устин глянул на потертую обложку.

- «Трудолюбивая пчела», господина Сумарокова журнал. Старый уже, ваша милость.

- Выходит, нарочно для того сохранялся, чтобы крамолу к нужному сроку приберечь. Оставь корзину. Сашка разберется. Ступайте… - и тут Архаров вспомнил, что фамилию «Сумароков» секретарь не так давно поминал, то ли всуе, то ли не всуе…

Что-то было связано с Клашкой Ивановым…

Мысль пошла писать вензеля - тут же выплыл в памяти Захар Иванов, потащил за собой почему-то Сергея Ушакова, за Ушаковым явились лица солдат-инвалидов, которых Волконский рекомендовал к использованию в качестве осведомителей…

И, наконец, осчастливила Архарова радостная рожа Федьки - сперва в воображении, и ровно секунду спустя - просунувшись в дверь.

- Ты чего тут околачиваешься? - спросил Архаров.

- Ваша милость, мы ближе к ночи с драгунами выезжаем, может, я тут нужен?

- Ступай, без тебя справимся. Поспи, коли можешь, ночью, поди, не придется, - ничуть не удивленный таким рвением, отвечал Архаров. Вот коли бы Абросимов его проявил - Архаров бы ушам не поверил. А Федька, натура пылкая и деятельная, не мог поступить иначе.

Вот таков он был - не делая того, что приказано, делал нечто иное, и Архаров, примерно дважды в месяц грозясь батогами, все Федьке прощал. Он слишком хорошо помнил, как Федька, повинуясь мгновенному порыву души, кинулся спасать его от уличного торговца с зачумленным товаром.

Свою драку с Федькой тоже, кстати, помнил…

Дверь распахнулась, на пороге явился возмущенный старик Дементьев.

- Не до тебя, старинушка, не до тебя! - тут же торопливо воскликнул Архаров.

- Вот, вот! - канцелярист показал издали бумаги, явно принадлежащие Устинову перу. - Сил моих больше нет! Души моей погубитель! Из-за него в пост скоромные слова говорю! Ведь пишет правильно, когда прикрикнешь! Умеет правильно писать! Все бумаги - на один лад, а этот марака - начнет во здравие, кончит за упокой!…

Федька, зажав рот ладонью, кинулся прочь. Эта канцелярская склока неизменно приводила его в веселое расположение духа - охая и держась за стенку, хохотал до слез.

Он налетел на огорченного Устина, похлопал его по плечу; не дожидаясь благодарности, кинулся дальше; едва не сбил с ног Вакулу, который в кои-то веки вылез среди дня из нижнего подвала - словом, гуляла Федькина душа, веселилась в предчувствии опасного рейда по Стромынке.

Он побежал в канцелярию, где стояли напольные часы, и убедился, что времени осталось довольно много. Спать он, понятное дело, не стал - какой сон, когда душа уже несется по следу заветного медальона? В конце концов он повстречал сильно недовольного Клавароша и долго не мог уразуметь: что же такого неприятного в совместной вылазке с полицейскими драгунами.

Клаварош, прекрасно понимавший все архаровские маневры, объяснил.

- Выходит, из-за меня, бестолкового, тебе в Черкизово тащиться? - переспросил озадаченный Федька. - Ну так вот те крест! Я от драгун ни на шаг не отойду! А ты сиди дома! Не бойсь, не выдам!

Клаварош только рукой махнул.

- Ты у Марфы отсидись. Я вернусь - все тебе обскажу, вот те крест - обскажу! Марфа тебя так спрячет - с собаками не найдут!

Клаварош вздохнул, помянул по-французски дьявола и пошел прочь.

Федька пожал плечами - вроде, сделал все, что мог. И тут же задумался - полезут ли его теплые валенки в стремена драгунского коня? Это была серьезная задача - и он тут же поспешил к драгунским казармам решать ее. Драгуны посмеялись - мысль о том, чтобы цеплять к валенкам шпоры, порядочно их развлекла. Тут же подпоручик Иконников, которому было велено возглавить драгунскую партию, крикнул денщика, тот куда-то сбегал и приволок огромные сапожищи, стачанные столь ловко, что хорошо годились для обеих ног, правой и левой. Под них следовало наматывать толстые онучи, и Иконников побожился, что сам так ездит и ничего - ноги не мерзнут. Зато от драгунской епанчи Федька отказался наотрез. На марше оно, может, и ничего, но ему потом - спешиваться и вести наблюдение, куда-то лазить, куда-то, возможно, и ползти. Решил остаться в полушубке.

- Да и на марше зимой плохо, - втихомолку признались ему драгуны. - Все теплое, сколько есть, под мундиры поддеваем. Кавалерия-то мы кавалерия, а вон гусары в такую пору по зимним квартирам сидят, греются, или же там воюют, где снега нет… В Петербурге и не подумают, что нам в любой мороз по сигналу выступать…

Когда уже все были готовы и подпоручик Иконников, сидя в седле, давал приказ строиться, прибыл на извозчике злой Клаварош, которого Федька с драгунами даже не сразу признали - он был в полушубке с чужого плеча, и весьма широкого плеча, более того - хозяин полушубка был широк в талии и в заду. Однако сидела эта одежка отменно - из чего все заключили, что француз поддел под низ и теплый суконный кафтан, и меховой жилет, и что-то вовсе непредсказуемое. Кроме того, он тоже где-то раздобыл сапоги неимоверной величины, однако нога в них не гуляла - чувствовалось, что на ногах не щегольские чулки, а портянки, намотанные во много слоев.

Федька даже догадался, где снабдили француза новым обмундированием, а догадался по неожиданному предмету - за кушак был заткнут охотничий арапник. Кучерское прошлое Клавароша давало о себе знать - он не раз спускался в нижний подвал побеседовать с кнутобойцами об орудиях их ремесла. Арапник попал на Лубянку случайно, и хозяйственный Шварц тут же определил его в свой чуланчик с маскарадными принадлежностями. Это было хорошее для драки оружие - в опытных руках, разумеется. Толстое кнутовище в две пядени длиной имело на одном конце петлю - вешать на руку, а завершалось ремнем немногим более аршина. Кроме того, в рукоятку была вделана свинцовая шишка. Клаварош здраво рассудил, что в этом рейде арапник может пригодиться, хотя и клинком не пренебрег - ножны виднелись из-под его огромного полушубка.

Француз молчал и дулся до тех самых пор, как, выехав из Земляного города и миновав Сокольники, не пересекли Яузу. Теперь уж до покосившегося домишка «кумы» оставалось совсем немного, опять же - стемнело, и Федька, спешившись, отправился в разведку.

Архаров спланировал эту операцию так.

Демка, успешно притворясь пьяным фабричным, готовым полюбить весь мир, и преимуществонно - людей незнакомых, сперва ведет новоявленных дружков в «Негасимку», где их держит до темноты. Затем же, выпросив у кума («кумом» на сей раз был сам хозяин «Негасимки» Герасим, мужичина обстоятельный, хотя и сотрудничал с архаровцами на манер Марфы: что-то выкладывал, как на духу, что-то - наполовину, что-то и вовсе утаивал) заранее припасенные сермяжные армяки для беглецов и денег на извозчика, Демка отправляется с ними, с голубчиками, в сторону Стромынки, попутно растолковывая им здешнюю географию, чтобы они наверняка поняли - от того места, куда он их доставит, весьма легко отправиться в Черкизово, на поиски шайки, к которой оба принадлежат. После чего главной его задачей станет - беречься, чтобы такого услужливого проводника не отблагодарили тычком ножа под сердце.

«Кума», у которой, по словам Демки, можно было и раздобыть выпивки, и переночевать, была солдатская вдова и жила за Преображенской заставой. Федька подкрался к домишке огородами, встал на завалинку, зглянул в высокое окно. Старуха с внучкой сидели у светца, в который была вправлена довольно ярко горевшая лучина, и пряли. Федька бесшумно слез и пошел в пустой курятник, дверь которого была приоткрыта, - ждать. Какое-то время спустя он позавидовал Клаварошу и драгунам - тех хоть малость грели конские бока…

Наконец раздался скрип полозьев, слабый звяк бубенчика под дугой, пьяный Демкин голос - как всегда, исполнялась скоромная песня про то, как мужской причиндал с женскими прелестями в баню ходил. Таких произведений Демка знал довольно много и иногда заставлял усмехнуться даже самого обер-полицмейстера, умевшего не хуже бывших мортусов применить к месту соленое словцо.

С саней сошли беглецы и вытащили Демку, которого весьма правдоподобно не держали ноги. Он тут же заорал, призывая куму Марью, ему откликнулся из сеней бабий голос, и все трое были впущены в домишко.

Федька усмехнулся - пока все шло как следует.

С завалинки он увидел, как старуха сажает гостей к столу. И тут же самому страшно захотелось хоть какого пирога. Полет души, который начался, когда Архаров велел отправляться вместе с драгунами, оказался весьма опасен для брюха - Федька просто-напросто забыл поесть.

Для пущего правдоподобия Демка прямо при беглецах заплатил «куме» за угощение какой-то медной мелочью. И тут же заснул, рухнув башкой на стол. Старуха потеребила его, старший из беглецов чувствительно встряхнул за плечи - толку вышло мало. Старухина внучка, толстая девка с лицом, как непропеченный блин, ушла за крашенинную занавеску. Старуха негромко растолковала гостям, что уложить их может только на полу, и они, судя по всему, согласились. После чего она притащила из-за занавески свернутый войлочный тюфяк и старый тулуп. Демка так и сидел за столом, и Федька знал - он из-под сгиба локтя внимательно следит за углом, куда велено было постлать тюфяк беглецам.

Некоторое время все готовились ко сну - поочередно бегали на двор по нужде, укладывались, молились, встав перед темными образами в углу. Наконец старуха ушла, оставив лучину незагашенной - таков был уговор.

Федька весь подобрался - следовало ждать решительных событий. Беглецы, сидя на полу, шептались - и речь шла наверняка о Демке, а еще, возможно, о «куме» с внучкой. Все трое могли их запомнить и, оказавшись на Лубянке, выдать.

Наконец младший из беглецов (при допросе назвался Терешкой, а как на самом деле - одному Богу ведомо) на четвереньках пополз к печи - туда, где на стенке висела всякая кухонная дребедень, в том числе и небольшой тесак, которым хорошо рубить куриные головы на пороге. Федька чуть не навернулся с завалинки, изворачиваясь, чтобы лучше видеть.

Парнишка добрался до нужного места и снял тесак. Некоторое время он стоял на коленях без движения, потом пополз к старшему. Федька приготовился…

Когда старший, тяжко поднявшись, сделал босиком два шага, держа клинок наготове и примериваясь, как бы половчее ухватить Демку, чтобы полоснуть по горлу, Федька за окном заорал дурным кошачьим голосом. Налетчик отшатнулся, Демка зашевелился и, не отрывая щеки от столешницы, стал шарить рукой по столу. Другая меж тем совершила мягкое такое движение - чтоб локоть к боку прижался. Он был готов оказать сопротивление - но лишь в том отчаянном случае, когда не будет иного выхода. Для того у него был припрятан за пазухой нож, с которым Демка управлялся куда лучше, чем деревенские налетчики.

Федька внимательно следил за беглецами, которые - очень вовремя! - устроили совещание. И сгорал от нетерпения.

Наконец они приняли решение и сели на пол - обуваться. Похоже, они собрались уходить, не причинив никому вреда, и это радовало. Но Федька торчал у высокого окна, пока они не подпоясались натуго и не вышли тихонько в сени. Демка повернул голову и показал темному окну длинный язык. Тогда только Федька отлип от стенки и соскочил в снег.

Беглецы вышли во двор, и Федька из чистого баловства залаял - как если бы псина была тут же, за углом. Они ускорили шаг, вышли на улицу и встали, соображая, в какой стороне Москва и в какой - Черкизово. Наконец верно определили направление и пошли скорым шагом.

Федька дождался, пока Демка выйдет из сеней. Теперь на нем уже была не ужасающая изгвазданная шуба, а такой же ловкий и опрятный овчинный полушубок, как у Федьки. Они подошли к забору и подождали, пока беглецы отойдет чуть подальше. Потом двинулись следом - один с одной стороны улицы, второй с другой, моля Бога, чтобы беглецы переполошили здешних собак. Тогда по одному лаю уже можно будет следить за их продвижением.

Лай был, но умеренный и бесполезный - беглецы шли все прямо да прямо. Миновав дома, они вышли на открытое место и остановились, словно решая - куда двигаться дальше. Остановились и Федька с Демкой. Не в силах усмирить нетерпение, Федька перебежал к Демке.

- Чует мое сердце, свернут к Измайлову, - прошептал Демка. - Там-то есть, где не то что шайку - всю турецкую армию спрятать… И до тракта бежать недалеко…

Они подождали. И точно - беглецы повернули налево. И пошли вдоль кладбищенской ограды.

Измайлово было не так чтоб далеко - в двух верстах от Преображенской заставы.

В свое время, более сотни лет назад тут стояло на горке село. Царь Алексей Михайлович вздумал преобразить его в остров. Запрудили речку Серебрянку, поставили две плотины со шлюзами - Жуковскую мельничную и Лебедянская, вода охватила горку со всех сторон. Благодаря плотинам речка превратилась в цепь больших прудов. При государе Алексее Михайловиче их было не менее двадцати, и во всех разводилась рыба, кроме Пиявочного - тут название соответствовало содержимому.

Все получилось так, как было любезно царской душе, и он полюбил эту местность. Посреди новоявленного острова поставили каменный Государев двор, деревянные хоромы неслыханной красоты, не хуже тех, что тогда же возводили в Коломенском, многочисленные службы. Хоромы состояли из двух десятков рубленых клетей, соединялись множеством лестниц и переходов, имели резные крылечки - все, как подобает. Был выстроен и Покровский собор, а за ним, у новехонькой мельницы Серебрихи, устроили хозяйственный двор с огородами и теплицами, где росли дыни, арбузы, виноград для государева стола и даже финиковые пальмы. Там же поставили три завода - винный, льняной и стекольный.

Теперь Измайлово было заброшено - разве что государыни поочередно, и покойная Анна Иоанновна, и покойная Елизавета Петровна, любили там охотиться. Да, по старой памяти, держали там зверинец и псов. Зверовщики и псари рассказывали байки, как сто лет назад Измайлово, любимое село государя Алексея Михайловича, процветало, были там образцовые пасеки, рыбные пруды, теплицы, даже тутовые деревья росли. От поколения к поколению передавали, как служители зверинца сочинили челобитную, в коей жалостно просили денег и для себя, убогих, и для медведей с рысями. Челобитная попала царю в руки, когда был он сердит, потому начертал: всем отказать. Подумал и добавил: кроме зверей.

На прудах раньше прикармливали овсом диких уток для охоты. Охотой на уток с соколами особенно увлекался покойный царь Петр Федорович. Простым людям и даже помещикам баловаться охотой в Измайлове строго-настрого запрещалось. А «измайловский зверинец» был соблазнителен! Он простирался на несколько верст, и лесничие тщательно следили за звериным благополучием. Близ Владимирского тракта были лесные заячьи угодья, а севернее - лосиные и «кабанник». Туда выпусткали пойманных в других лесах зайцев, оленей, косуль, кабанов, был даже «лисятник», и зверье приживалось на новом месте. Впрочем, чтобы оно не разбежалось, «измайловский зверинец» еще по приказу государыни Анны Иоанновны был обнесен прочным деревянным тыном. Зайцев берегли - нарочно отпускались порох и дробь для уничтожения филинов, ястребов, подорликов, коршунов и прочих пернатых вредителей, нападавших на них.

Сейчас это место было в запустении, старый деревянный дворец на острове посреди Виноградного пруда - сломан, земля роздана оброчным крестьянам.

Туда-то, в заброшенное Измайлово, судя по всему, и спешили беглецы. И спешили весьма бестолково - то и дело норовили пройти по бездорожью. Одно утешение - преследователи могли ступать шаг за шагом в их глубокие следы.

В чистом поле беглецы были видны издалека - но и Федька с Демкой точно так же были бы видны, если бы беглецы обернулись. Демка, догадавшись, лег в сугроб и повалялся вволю, как стоялый жеребчик. Встал - ни дать ни взять снежная баба, каких лепят детишки. Федька так ему и сказал.

- Нет чтоб с мраморным болваном сравнить, - упрекнул Демка. На мраморных итальянских болванов обоего пола они насмотрелись у Волконского и в прочих богатых домах, где бывали по долгу службы.

Федька точно так же вывалялся в снегу, и они, то и дело приседая на корточки, пошли за беглецами, стараясь не терять их из виду.

- А ты там бывал? - спросил Федька. - А то не упустить бы…

- Не упустим, поди. Плохо, что зима. Летом бы легче их выкуривать с острова.

- С чего ты взял, будто они на острове?

- Чую…

- Сам, что ли, там прятался?

- Не твое собачье дело.

Тут Федька и заткнулся.

С Демкой такое случалось - вдруг на невиннейший вопрос отвечал грубостью, спасибо еще, что не матерной. Федьке и в ум не всходило, что иной созревший в голове вопрос лучше оставить при себе.

Некоторое время они шли молча.

- Ага, - сказал вдруг Федька. - Вот они-то здешних мест и не знают…

- А что такое?

- Слишком к зверинцу забирают… А там не пройти, там и канава, и тын, а где тына нет - вал земляной. Разве что случайно набредут на просеку. Там, где просеки из лесу выходят, ворота есть, ежели уцелели, а не уцелели - тем лучше… Слушай. Ты пойдешь за ними, и пойдешь, и пойдешь, пока они, чудилы грешные, все-таки не выбредут к мосту. Мост там к острову, здоровенный, не хуже нашего Каменного… По льду они, поди, боятся. А я пойду прямиком. Погляжу, что к чему. Знак, как доведешь, дашь по-волчьи. И не «вау», не по-собачьи, а открытой глоткой - «ау-у-у-у…»

- Взвою, дальше что?

- Дальше - поворачивай тут же и за драгунами. Они, я чай, по нашему следу уже и кладбище миновали. Увидят, что след раздвоился, наверняка помедлят, подождут. Ты их там встрень и веди по моему следу, понял?

Федька хотел было обидеться: такого он не припомнил, чтобы Архаров поставил Демку над ним старшим. Но сдержал себя, хотя и с трудом.

- И докуда вести?

- Ох… вот же навязался на мою голову… Да до речки же! Там старая сторожевая башня на острове, зовется Мостовая. Вы ее высмотрите - и к ней. И там ждите, на мост не всходите.

- Чего ждать-то?

Демка задумался.

- А сам не ведаю, - сообщил он. - Коли я маху дал и там, на острове, пусто, я сам всех на мосту встрену… Только так быть не должно!

- Никуда я не пойду, - вдруг уперся Федька. - Коли там пусто, значит, налетчиков спугнули и они прочь подались. И наши голубчики то ли знают, где их теперь искать, то ли нет. Коли знают - один ты, что ли, за ними по снегу побежишь? И как мы тебя тогда искать станем? А коли нет - как ты их в одиночку повяжешь? Ведь упустишь!

- А коли так выйдет, ты тут же господину Архарову с радостью доложишь - Костемаров-де опозорился? - нехорошо спросил Демка. - А и шел бы ты через два хрена вприсядку, довандальщик острематый!

Это было прямое оскорбление. В доносах Федька замечен не был - а разве в том, что сперва выпалит ненужное слово, а потом лишь подумает. Да и то - в последнее время как-то приспособился себе рот зажимать.

- А в рыло? - спросил Федька. И добавил кое-что злобно-заковыристое.

Демка ахнул и изготовился к драке.

Редко, но случалось - Москва любовалась, как дерутся между собой архаровцы, и получала от этого истинное наслаждение. Потом обер-полицмейстер, не разбирая правого и виноватого, вершил суд, возможно, не совсем справедливый, зато скорый и беспощадный. Потому что докапываться - тратить время, а коли задрались - то оба хороши. А он за эту шалую братию перед князем, тогда еще графом, Орловым поручился. Ему, выходит, и карать за дурачества.

Тут досужей публики не было. Но и возможности сцепиться по-настоящему тоже не было.

Федька умел биться на кулачках, кое-что перенял у Архарова, зато Демка знал всякие воровские ухватки, да еще и выспрашивал Клавароша. Тот показывал, как дерутся в ночных переулках Лиона - одновременно нанося удары и клинком, шпагой или саблей, и ногами. Последнее Демку особенно привлекало - он был худощав, неширок в плечах, и много силы вложить в кулак не мог, а вот ножные неожиданные удары при его сложении были хорошим подспорьем.

Но Федька знал эту его особенность и берегся, как мог.

Они наскакивали друг на друга, совершенно забыв о беглецах, меся ногами снег, пыхтя и выкрикивая очень обидные слова. Ни одному не удавалось нанести такой удар, чтобы уложить противника.

Наконец Демка, сунувшись к нему слишком близко, открылся - тут крепкий тугой кулак в меховой рукавице и влетел ему в очень неприятное место - в верхнюю губу, подбив снизу нос. Демка, взвизгнув, шлепнулся в снег.

- Что, докомандовался? - спросил Федька.

Демка, сжав ком снега, тут же уткнулся в него окровавленным носом.

- Блядь… - с грехом пополам выговорил он.

- Сам ты блядь… - отвечал Федька, запустил руку под шапку и крепко почесал в затылке. Ничего более глупого он и вообразить себе не мог. Называется - доверили важное дело! Летела душа, летела, летела… прилетела! Но как же было удержаться?

Демка уселся в снегу поудобнее и запрокинул голову. Федька вздохнул и присел рядом на корточки.

- Ты вставай, что ли, - сказал он виновато. - Чего так-то мерзнуть.

Демка действительно встал, хотя и очень неловко - не хотел опускать запрокинутую голову. Федька отошел в сторонку. Глупость получилась несусветная - задрались, как уличные мальчишки.

Демка придерживал снежный ком на переносице и молчал. Федьке даже сделалось не по себе. Двое внезапных врагов в чистом поле…

- Сунешься - сдачи получишь, - предупредил он Демку. Не от большого ума, скорее с перепугу. Но боялся Федька отнюдь не Демкиных кулаков. Он боялся всего того, что будет потом.

А что может быть с двумя архаровцами, сорвавшими рейд конных драгун, цель коего - повязать шайку беглых, которая уже неплохо пошалила на Стромынке? Ну, первым делом, конечно, в подвал к Шварцу, для вразумления…

Демка вдруг повернулся к Федьке.

- Ну, будет с меня… - сказал он. - Душу за службу кладешь, а кому все лучшее достается? Будет с меня! Не поминай лихом!

И пошел прочь по собственным следам.

Федька растерялся. По-настоящему он своей вины не ощущал - его обругали, он ответил, все само собой образовалось. Однако положеньице сложилось - надо б хуже, да не бывает… При мысли, что Демка вот этак, закинув башку и придерживая ком снега, уходит вообще из архаровцев непонятно куда, а что всего верней - уходит из своих во враги, Федьку прошиб холодный пот. Что скажет обер-полицмейстер? Демка на Москве сыщет, где укрыться! Он все подвалы знает и даже про те рассказывал, что прокопаны под самым Кремлем. Он найдет былых дружков, клевых мазов, и те, попеняв ему за отступничество, опять примут к себе, потому что Демка хитер и ловок, вон ведь как притворился пьянюшкой и прямо в храме поладил с беглецами…

Беглецы!…

Тут-то Федька и встал в пень.

Он не мог отпустить Демку - нужно было как-то потолковать, помириться, развернуть его носом в другую сторону! Иначе же невозможно - если даже Федька в одиночку выследит уже незримых беглецов, ему же самому придется бежать за драгунами. По незнакомой местности, по колено в снегу… А пока будет бегать - неизвестно, что случится. Скажем - его заметят, и шайка, без того обеспокоенная исчезновением четырех налетчиков с санями, снимется с места. Лови ее потом в Измайловском лесу!

Да и точно ли она засела на острове? Ведь беглецы могли просто-напросто заблудиться. И шастай теперь там - зимней ночью, пусть даже лунной, в полном одиночестве, по пояс в снегу, шарахаясь от каждого треснувшего сучка!

Федька решительно не желал оставаться один. Он побежал следом за Демкой и был послан в известном направлении - и со всей полицией вместе.

- Уходишь, да? - спросил он в отчаянии. - А мы? А Тимофей?

- Не моя печаль.

О том, что архаровцы связаны круговой порукой, обер-полицмейстер время от времени напоминал - не слишком сердито, потому что большой нужды в этом не было. Но если сейчас Демка уйдет - Архаров живо вспомнит ту чумную осень, когда Орлов вмешался в судьбу московской полиции. Тогда отвечать за сбежавшего Костемарова придется всем.

Федька не очень любил принимать решения. То есть, когда он по приказу Архарова занимался каким-то розыском, то охотно проявлял самостоятельность. Сейчас же он предпочел бы, чтобы рядом оказался обер-полицмейстер в своей тяжеленной синей шубе и в любимых валенках. И отдал приказ - дурака Демку связать, доставить на Лубянку и уложить у Шварца в верхнем подвале, в той самой конуре, куда порой определяли на ночлег доктора Воробьева, заперев ее снаружи поплотнее. А утром будет уже другой разговор.

- Слушаюсь, ваша милость, - отвечал бы радостный Федька. Тем более, что у него всегда была при себе для такой надобности веревка.

Но гнать перед собой связанного Демку обратно к Преображенской заставе, при этом непременно разминувшись с драгунами, и сдавать его под временный присмотр «кумы» Федька не мог.

На одной чаше умозрительных весов оказались все неприятности, связанные с Демкиным дезертирством. На другой - судьба рейда и шайки налетчиков. Если допустить, чтобы беглецы нашли своих и предупредили, будет плохо - ищи-свищи потом этих налетчиков! Только по весне, когда сойдет снег, явятся на обочинах догола раздетые покойники.

Чаши замерли в неустойчивом равновесии. Ошалевшая Федькина душа металась меж ними, толкала весы, чтобы хоть что-то перевесило. Не получалось.

И вдруг сжалился Господь - спустился с небес овальный медальон на разорванной ленточке, лег на одну из чаш - и сразу все сделалось ясно.

О Господи, а коли и она - на той обочине?… Спаси и сохрани!

- Ну и черт с тобой, - сказал Федька вслед дезертиру. - Без тебя управлюсь.

У него были пистолет, хороший нож, веревка, огниво, стеклянная фляжка с водкой, да еще на поясе болтался старый палаш, которым он еще не научился владеть столь же великолепно, как Клаварош. Обращению с ножом, кстати, тот же Демка и выучил.

Федька вздохнул и пошел по глубоким следам беглецов.

Он понятия не имел, где тут что, знал только, что сбиваться со следа нельзя, даже если налетчики примутся петлять, как зайцы.

Они, разумеется, забрели куда-то не туда - след привел к деревянному тыну и поплелся вдоль него. Потом беглецы нашли дыру, забрались через нее в лес - и тут Федька хлебнул горюшка, потому что следы перестали быть заметны. Он уже хотел было возвращаться, но набрел на просеку, а просека вывела к откосу, который был берегом речки Серебрянки. Сама речка лежала внизу белая-белая, снег выглядел нетронутым, и Федька вовремя вспомнил, что говорил Демка про сторожевую башню. Он стал ее высматривать издали и не сразу сыскал - мешали деревья.

Башня оказалась островерхой, с черными окнами - надо думать, под шатровой крышей была когда-то звонница. Когда-то она, видимо, была выбеленной, теперь краска сошла, башня была почти так же темна, как ночное небо.

Следы привели к мосту - длинному, сажен в полсотни, с арками, чересчур великолепному для этого опустевшего места. Следы и на мост взошли, и, сколько было видно, исчезали в полукруглом проеме под башней, где когда-то были ворота.

Федька задумался. Похоже, Демка был прав - налетчики свили себе гнездо на развалинах бывшего царского дворца и не только дворца.

Остров стал тем образцом, по которому государь хотел преобразить жизнь своего царства, да только не успел. Многое погибло, но устоял храм, но оставалось немало хозяйственных построек, которые все никак не рушились, никому они не были нужны и стояли по берегам Серебрянки и прудов мрачными монументами былого величия Измайлова. Заводы на острове, когда-то поражавшие иностранцев, теперь были известны только лесникам.

Несколько минут Федька думал - идти ли на остров по каменному мосту, или переправиться где-то в сторонке, неприметненько, по льду Серебрянки. Налетчики непременно должны были выставить караулы - по крайней мере, сам Федька обязательно посадил бы кого-нибудь на башне…

Он, встав за дерево, уставился на Мостовую башню в великой задумчивости.

Даже ежели на ней кто-то засел - то их там не более двух человек. Справиться с двумя, не ждущими нападения, нетрудно - на то и нож, а как это делается - рассказывал и показывал Тимофей. Можно преспокойно подняться по лестнице, отвечая на вопросы, что смена-де прислана… вряд ли, что они там, наверху, так уж стерегутся…

Зато потом можно с башни разглядеть весь остров!

Коли они там - хоть где-то, да горит огонек… огонек…

А что, коли зажечь на башне костер?

Федька изумился этой мысли и тут же стал изыскивать доводы в ее пользу. Драгуны, идя по следу, окажутся поблизости от острова - а огонь на башне будет виден издалека. Они поймут, что тут дело нечисто. Поймут, что это им - знак!

Но точно так же поймут, что дело нечисто, засевшие на острове налетчики. И кинутся наутек…

Федька испытал огромное желание хорошенько поскрести в затылке.

А как они кинутся наутек? Пешком, по пояс в снегу?

Федьке так страстно хотелось залезть на Мостовую башню и развести там огонь, что он всю свою умственную деятельность направил на изыскание поводов сделать это. Если бы кто ему сейчас сказал, что он увлечен красотой этого безумного предприятия, Федька бы здорово удивился - слово «красота» он употреблял крайне редко.

А меж тем именно стремление к ней очень часто вело его по жизни. Ибо всякое чувство, всякий порыв души имеет свою предельную форму, к которой ежели чего и прибавить - то как раз сверзишься по ту сторону грани между остатками разума и чистым безумием. Именно на этой грани вызревала всякий раз красота, манившая беспокойную Федькину душу. И в любви к Вареньке она также была - независимо от красоты девушки и прочих обстоятельств. Полюбить недосягаемое и душой лететь к невозможному - этого Федькина душа требовала, этого всю жизнь искала, потому что невозможное - оно ослепительной чистоты, земная грязь к нему вовеки не прилипнет.

Вдруг его осенило.

Удрать с острова налетчики могут только при одном условии - если у них есть лошади и сани. На мосту Федька видел две широкие разъезженные колеи от полозьев. По меньшей мере одни сани у них были - те, что теперь арестованы и стоят на дворе Лубянки. Надобно разобраться - имеются ли другие? Если лошадей налетчики могли завести в любую развалюху, то сани в дом затаскивать не станут. Вот сверху-то их как раз и будет видно на белом снегу! И тогда же станет ясно, в которой части острова поселились эти сукины дети.

Можно добраться даже не до звонницы, а до нижнего яруса башни, и посмотреть с опоясавшего ее гульбища (по которому сто лет назад ходили стрелецкие караулы), что делается внизу. Может, сразу окажутся видны и сани, и даже лошади.

Но огонь?

Мысль о пламени, полыхающем на башне, совсем одолела Федьку.

Огонь должен быть высоко, как будто подвешенный в ночном небе…

Вообразив, как его увидят драгуны да как поскачут по снегу к Мостовой башне, Федька совсем вознесся духом. Он даже на мгновение забыл, что неизвестно - есть ли сейчас на острове налетчики, или ушли на свой гнусный промысел, или вообще благополучно оттуда убрались. В его душе, затмевающее большие звезды, билось на верховом ветру призывное пламя!

Они догадаются, они непременно догадаются, что означает сей огонь, убеждал себя Федька, уже делая первые шаги по мосту. Мост был длинный, утыкался в проем под башней, где когда-то висели ворота, и ежели б на башне сидели часовые - Федьку бы тотчас заметили. Как он ни извалялся в снегу, но движущаяся по мосту фигура все же была заметна.

Сверху Федька увидел, что на льду торчит что-то объемистое, припорошенное снегом, и рядом, кажется, дохлая лошадь. Он прикинул, сколько аршин пришлось бы лететь с моста вниз, и получилось немало - сажени три по меньшей мере. Но и немного для того, кто умеет правильно падать.

Очевидно, налетчики не имели опыта - иначе это искусство пригодилось бы, Федька так просто не дошел бы до башни и не встал бы в проеме, прижавшись к стене, сильно озадаченный - он пока не понимал, где должен быть вход в Мостовую башню.

Обдирая спину полушубка о неровную кирпичную стенку, он боком прокрался во двор.

Там, как и предупреждал Демка, царила сущая разруха. Разве что пятиглавый Покровский собор высился неистребимой громадой, темный и скорбный. А вокруг - даже не понять было, что громоздится, присыпанное снегом. Беглецы-то знали, куда двигаться дальше…

Не миновать было карабкаться наверх - чтобы хоть что-то понять…

Федька достал нож и, опять же вдоль стенки, пошел искать хоть какие-то двери. Стена, примыкавшая к башне, порядком пострадала от времени, и ничего удивительного не было в том, что Федька в конце концов едва не провалился в какой-то разлом. Очень тоскуя по хорошему фонарю, он руками обследовал дыру и понял, что там, в глубине - пространство.

Федька достал огниво и высек несколько искр. Они упали на трут, а далее - на кусок свернутой бересты, нарочно для таких случаев заготовленный. Факел образовался крошечный, только-только двумя пальцами удержать, но Федька понял - искомое нашлось. В толще стены из крупного кирпича была-таки лестница, скрытая от посторонних глаз. Перекрестясь, он полез наверх.

Забравшись на нижний четверик башни, он оказался в старой стрелецкой караульне и, забившись в угол, опять поджег бересту. Ему нужно было отыскать выход на гульбище.

Сейчас, попав в башню, Федька уже не хотел устраивать на звоннице никаких костров. Он неожиданно для себя остыл, сосредоточился и думал лишь об одном - как бы сверху разобраться, куда пошли беглецы. Несомненно, шайка приспособила для себя немногие уцелевшие дома, остатки деревянного царского дворца, который, говорят, был не хуже того, что в Коломенском. Но остров - не маленький, и нужно точно знать, куда направлять драгунский отряд.

Федька увидел лестницу и поспешил к ней, на ходу задувая бересту. Даже если ступеньки выщерблены и наполовину отсутствуют - до гульбища он доберется, а там уж и будет решать…

А что решать - этого Федька не успел додумать до конца. Потому что мысль прервалась вспышкой, голова стремительно понеслась по кругу и наступила темнота…

* * *

Клаварош очень не хотел ехать с полицейскими драгунами ловить разбойничью шайку. То есть, против борьбы с налетчиками он не возражал - раз волей случая сделался архаровцем, то нужно выполнять свои обязанности. Он только не любил зимних конных вылазок куда бы то ни было - да и какой южанин их полюбил бы?

Явившись в свое время в Россию, - было это более десяти лет назад, после того, как на российском троне вместо Петра Федоровича, любившего все немецкое, воцарилась Екатерина, привечающая французов, и слух о том долетел до Лиона, - Клаварош хотел было зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Он умел ходить за лошадьми и считался хорошим кучером (прочие его умения, нажитые на улицах ночного Лиона, пока в расчет не шли). Но здешние дворяне имели крепостных кучеров. Зато они сильно нуждались в гувернантках и гувернерах для своего потомства. Французский язык был в большой цене!

Клаварош был довольно грамотен, чтобы читать книги и понимать напечатанное. Он свел знакомство с неким мусью Ланже, которого полагалось теперь звать господином аббатом, хотя в отечестве своем он был лакеем у не слишком знатного господина. Аббат-самозванец снабдил его рекомендациями и направил в почтенное семейство, где подрастали три недоросля. Родители желали, чтобы сыновья поймали свою фортуну при дворе, и полагали, что за полгода гувернер вобьет старшему в голову всю французскую грамматику вкупе с правилами галантного обхождения, а тогда уж можно отправлять дитятко в Санкт-Петербург, в полк.

Клаварош сперва было растерялся, он вовеки не задумывался о том, что глаголы и существительные сочетаются по каким-то законам, но потом его осенило.

Недоросля кое-как учили арифметике и фехтованию. А клинком француз смолоду владел неплохо. Это было то неправильное фехтование, допускавшее и удары эфесом, и удары ногами, которому его обучили сомнительные приятели, гроза ночных улиц и будущие каторжники. Однако Клаварош вполне мог преподать азы обращения со шпагой любому дворянскому отпрыску. Зная за собой такие способности, он начал со знакомства с полупьяным немцем, искренне считавшем себя учителем фехтования, и вскоре об их учебных поединках донесли хозяину дома. Тот пришел полюбоваться - и в тот же день немец был отправлен поискать ветра в поле. Клаварош же завел правило - на уроках фехтования объясняться лишь по-французски. Вскоре воспитанник стал трещать не хуже столичного петимерта - к преогромной радости своей многочисленной родни. О грамматике никто и не помышлял.

Клаварош полагал, что все в его жизни определилось, и надолго. Он даже подумывал о женитьбе - но как-то все откладывал и откладывал эту затею. Пока не рухнуло на Москву моровое поветрие и он, не вовремя затеяв менять хозяев, не остался брошен на произвол судьбы в городе, который все еще оставался для него чужим, хотя русскую ручь француз освоил неплохо.

Прибившись к шайке мародеров, он сумел уцелеть сам и спасти дочку своей крестной. И, чудом избежав расстрела, он вдруг понял - пора молодой удачи завершилась, настало время покоя, настал неторопливый спуск с вершины вниз, главное - чтобы он растянулся на предельно возможный срок. Потому и в полицейской конторе Клаварош старался устроить себе уютное местечко - без лишней беготни. Потому и принял авансы увлеченной Марфы - союз с ней, хотя и без венца, обещал тихую пристань, к тому же Клаварош был уверен, что, начнись у него предвещающие старость хворобы, Марфа о нем позаботится.

А им уже пора было объявиться - француз, увы, приближался к полувековому рубежу. Мало того, что руки и ноги стали особенно остро воспринимать холод - так Клаварош еще и превосходно знал теперь, где именно у него расположено сердце.

Сейчас оно сидело там, в непостижимой глубине, тихо, но с утра, когда только зашла речь о рейде, дало о себе знать не то что болью - скорее уж страхом, возникающим всякий раз, как просыпалось за грудиной нечто ощутимое. И Клаварош, покачиваясь в седле, прислушивался к себе - все ли в груди благополучно…

- Куда далее, мусью Клаварош? - спросил подпоручик Иконников. Он тоже был не слишком рад ночному рейду, однако с Архаровым не поспоришь.

Клаварош пожал плечами. Далее - следовало ждать Федьку или Демку с донесением. Но оба куда-то запропали. На сей предмет была договоренность - подождав, двигаться по следам. Оставалось только решить с Иконниковым - довольно ли ждали.

- Так что же? - не унимался подпоручик. - Пойдем, благословясь? Пока людей не поморозили.

- Пойдем, - согласился Клаварош. Ему не хотелось ничего решать и отвечать за решение. А хотелось ему в тепло. И чтобы это «тепло» было подальше от Москвы. Распоряжение Архарова он считал глупым - что, в самом деле, за грудные младенцы Федор Савин и Демьян Костемаров, коли к ним приходится приставлять гувернера? Особливо Савин - сколько ж можно жить на свете без царя в голове?

Не то чтоб Клаварош недолюбливал Федьку - а просто мог бы сейчас вместо рейда уже умиротворенно дремать на широкой кровати в розовом гнездышке Марфы, казавшемся мерзнущему французу истинно райской обителью. Да еще и горячая пышная Марфа, все в постели проделывавшая с завлекательным смехом…

Они послали коней вперед и, колено к колену, поехали шагом туда, куда отправились вслед за беглецами Федька и Демка. Драгуны, так же попарно, двинулись за ними, тихонько переговариваясь. Самая последняя пара везла потайной фонарь - на всякий случай.

Клаварош молчал, пребывая в некой полудреме, молчал и подпоручик - рассуждать пока было не о чем.

Таким бессловесним манером отряд добрался до кладбища и, сообразно глубоким следам на снегу, повернул налево. Клаварош вглядывался в следы, как будто хотел по ним прочитать ход мыслей Федьки и Демки…

- Это что еще такое? Нагнали, что ли? - вдруг спросил Иконников. - Мусью Клаварош!

Но француз и сам увидел разрытый снег. Там точно была драка!

- Васильев, сюда с фонарем! - позвал подпоручик.

Тут же явился свет, погулял по месту схватки и выловил темные пятна. Кто-то из драгун по приказу подпоручика спешился и поднял кровавый ком снега.

- Это что же? Они их нагнали? - спросил растерянно Иконников. - Мусью Клаварош, какого черта?!

Француз выразительно пожал огромными плечами - он тоже не мог понять, что тут произошло. Догонять и бить беглецов решительно незачем. Если даже беглецы учуяли погоню - то, чтобы напасть на архаровцев, им непременно следовало сесть в засаду. А какая засада на открытом месте?

От двух квадратных саженей снежного месива вели два следа. Клаварош взял у Васильева фонарь, сделал рукой знак, велевший драгунам оставаться на месте, и поехал вдоль того, что оказался ближе к копытам его коня. Оказалось - через три десятка шагов следы слились в один. Француз задумался.

Когда полицейские драгуны выехали на открытое место и обнаружили след, как бы оставленный одним человеком, топавшим в огромных и широченных валенках, это никого не смутило. Было ясно - кто-то из беглецов первым шел по снежной целине, второй - за ним, след в след, и далее точно так же, сберегая силы, шагали Демка с Федькой, дело понятное, ямины в снегу от такого с ними обращения делались куда больше человеческой ноги и в лаптях, и в валенке.

А вот дальше было дело непонятное. От места схватки вели большие следы и следы поменьше. Большие Клаварош назвал бы «спокойными» - люди шли размеренно, равномерно чиркая подошвами по снегу, прежде чем опустить ногу на всю его глубину. А те, что поменьше, показывали явное беспокойство - человек бежал, спешил, взрывал снег, так что между яминами были рваные канавки. Потом же этот суетливый человек, найдя большие ямины, опять пошел след в след - очевидно, продолжал погоню…

Клаварош хмыкнул - что-то тут неладно. Он не был охотником, но в домах, где служил гувернером, ему доводилось беседовать с хозяйской челядью о самых разных вещах, и про зимнюю псовую охоту он наслушался немало. Были бы тут сейчас те знатоки заячьих, лисьих и волчьих следов, которые так увлеченно хвастали своими подвигами, они бы уж разобрались…

Задачка перед Клаварошем встала почти арифметическая: сколько человек оставило крупные следы? Ежели трое, а четвертый бежал следом и потом уж присоединился к общей цепочке, то что означают разрытый снег и окровавленные комья? А ежели двое? Шли двое, за ними побежал третий, вопрос: куда подевался четвертый?

Нехорошее подозрение проснулось в Клаварошевой душе.

И это подозрение нуждалось в немедленной проверке.

Едва ли не десять лет прожив в гувернерах, Клаварош насмотрелся на мелкие домашние интриги. Он и по природе был сообразителен, а тут еще такая школа тайных и явных козней и в мужском, и в бабьем исполнении. Поэтому все взаимоотношения в полицейской конторе были ему видны так же отчетливо, как ежели б архаровцы еженедельно приходили к нему на честную исповедь. Он просто не придавал им особого значения.

О том, что Демка Костемаров косо смотрит на Федьку Савина, Клаварош знал, и причину тоже знал. Архаров по своей природной осторожности все еще не слишком доверял Демке и не давал ему ходу вверх. Федька же, простая душа, вдруг оказался у обер-полицмейстера в фаворитах (про попытку спасти Архарова от покупки зачумленного товара Клаварош не знал). Демка видел, что творится несправедливость: он по своим умениям и талантам стоял куда как выше Федьки. И порой в нем это недовольство просыпалось довольно заметно.

Пожалуй, было весьма рискованно посылать Демку с Федькой вдвоем туда, где им придется делать общее дело и принимать общие решения. Может, это и имел в виду Архаров, отправив в рейд Клавароша?

Клаварош понимал, как получилось, что этим двум пришлось работать в паре. Демка мог искусно подладиться к беглецам, Федька же рвался узнать, как в кучу награбленного добра угодил злополучный медальон. Но от понимания Клаварошу что-то не делалось легче.

Он развернул коня и поехал назад, где ждали его, сгрудившись у места непонятной схватки, драгуны.

- Стоять всем тут, - сказал он Иконникову. - Господин подпоручик, извольте ехать со мной.

Клаварош здраво рассудил, что драгунский офицер не мог ни разу не побывать на псовой охоте - все ж таки он из здешних дворян, а охота у русского помещика - любимейшая утеха. Коли в лес не выбраться - так хоть из окошка ворон пострелять.

Но, когда они вдвоем отъехали на несколько шагов, Клаварош понял свою ошибку.

Чуть ли не три десятка драгунских лошадей, пройдя по следам, оставленным беглецами и архаровцами, совсем их затоптали.

- Ну, что? - спросил подпоручик. - Теперь куда?

Клаварош молча поехал назад, светя фонарем на взрытый копытами снег. Поручик остался ждать - он не понимал странных маневров француза.

Любопытно, что и сам Клаварош не мог бы определить, что именно надеется найти. Ему только было здорово не по себе - он не уразумел вовремя, чего от него хочет Архаров. Обер-полицмейстер, очевидно, хотел, чтобы Клаварош ни на шаг не отпускал от себя Федьку. На первый взгляд - совершенно дурацкая затея! А как посмотришь на следы, на окровавленный снег, так и поймешь - следовало, втихомолку навешивая на Архарова всех французских дьяволов и приправляя эти словеса французским же дерьмом, впрямь идти с Федькой к «куме», а не сидеть с обиженной рожей в седле, прячась от ветра за драгунскими епанчами.

Клаварош вспомнил поговорку, услышанную от Шварца: русский человек задним умом крепок. Шварц объяснил про задний ум, и тогда же Клаварош высокомерно подумал, что к французам сия мудрость не относится. И как еще относится! Только высказана несколько элегантнее: состояние Клавароша на его родном языке называлось бы сообразительностью на лестнице.

Что же произошло на месте схватки? Кто с кем дрался? Кто побежал следом за беглецами? Могло ли быть, что в драке кто-то один рухнул в снег, кто-то второй продолжил преследование, а побитый, кое-как уврачевав разбитый нос холодным снегом, одумался и понесся вдогонку?

Коли бы побитым был Федька - скорее всего, у него хватило бы служебного рвения для такого поступка. Опять же - Демка исполнял распоряжение Архарова, а Федька спешил узнать тайну медальона с Варенькиным портретом.

Всякий раз, сталкиваясь с любовью, доведенной до высокой и малопонятной степени, Клаварош ощущал недовольство. С него хватило Терезы Виллье, мечтавшей умереть от голода в ховринском особняке. Федькины страдания по недоступной мадмуазель Пуховой были в Клаварошевом понимании того же качества: глупость, от которой вылечит только хорошая встряска. Но сейчас француз отчетливо понимал: именно по причине этой глупости Федька будет идти по следу медальона до конца.

Стало быть, Демка расквасил Федьке нос, а сам преспокойно продолжал преследование. Неожиданное соблюдение порядка, весьма неожиданное, ничего не скажешь!…

Клаварош тяжко вздохнул - следовало поворачивать коня и гнаться за архаровцами дальше. А ссорятся они там, в незримом пространстве зимней ночи, или мирятся - не суть важно, главное - они опять идут по следу.

И тем не менее он ехал назад, все более удаляясь от места схватки и все более приближаясь к Преображенской заставе. Что-то ему в собственных умопостроениях казалось неправильным. И если бы кто спросил, чего француз надеется высмотреть на снегу, то ответа не получил бы вовсе. Может даже статься, Клаварош просто задумался, тяжко задумался, и причиной был обыкновенный страх: он боялся сделать или же не сделать то, от чего зависит судьба рейда.

Сердце тут же отозвалось на тревогу… пока еще не слишком явно - так, намекнуло на то, что оно у Клавароша имеется…

Вдруг размышления француза оборвались столь внезапно, как если бы кто перерезал мысленную нить ножом. Клаварош уставился на цепочку следов, которой он решительно не заметил, двигаясь вместе с драгунами за Федькой и Демкой. Она шла от тропы, возникшей в снегу от конских копыт, влево, и шла под весьма красноречивым углом. То есть, эти следы мог оставить лишь человек, который шел, возвращаясь от места загадочной стычки к Преображенской заставе. А кто бы мог в зимнюю ночь возвращаться из нежилой местности?

И вели они к Преображенскому кладбищу.

Клаварош веровал в Господа весьма умеренно. Ночная жизнь, которую он вел в ночном Лионе, способствовала практическому взгляду на мир. И менее всего Клаварош был склонен к мистике - хотя кое-кто из архаровцев и предположил бы с перепугу, что это возвращается домой временно восставший из гроба покойник. Про такие чудеса приходилось слышать часто - и даже бывали «явочные» с жалобами на нечистую силу. Следы были достаточно глубокие - шел человек, и Клаварош даже сразу сообразил, что человеку понадобилось в такое время на кладбище. Он свернул с пути, уступая дорогу полицейским драгунам. А почему он не желал встречи с драгунами - Клаварош и без подсказок знал.

Вот теперь наконец-то нужно было принять действительно важное решение.

Клаварош мог подать знак Иконникову - фонарь был виден издали, и если бы он стал совершать какие-то неожиданные движения, подпоручик, уж верно, прислал бы кого-то из драгун узнать, что стряслось. Прочесать кладбище и изловить того, кто оставил следы, несложно, если только он с перепугу не выучился летать по воздуху.

Все отчетливее француз понимал, что это именно Демка Костемаров…

Но прежде, чем махать фонарем, Клаварош призадумался.

Он по натуре не был сентиментален - и не вспомнил, как, чудом спасшись от расстрела, сидел в ховринском особняке, поджидая убийцу митрополита Амвросия, а Федька с Демкой, сбежав с чумного бастиона, пришли ему помочь. Это было - и прошло, а Клаварош не любил оборачиваться назад. Он более был склонен глядеть вперед. Впереди же он видел гору неприятностей.

Архаровцев еще граф Орлов, ныне - князь, повязал круговой порукой. В случае, когда кто-то один из них основательно накуралесит, виноваты будут все. А в каком случае можно считать архаровца накуралесившим? Только в том, когда сие станет известно людям посторонним. Лишь это вынудит обер-полицмейстера принять некие решительные меры. Именно вынудит - он своим чином за Демкины проказы платить не пожелает.

Полицейские драгуны в сем случае - посторонние. То, что озадачило Клавароша, - внутреннее дело самих архаровцев. Стало быть…

Тут он вспомнил опять же произнесенную Шварцем русскую поговорку о соре, который не следует выметать из избы. Немец, правда, применял ее к иному - к подробностям допросов в нижнем подвале.

Помянув дьявола, Клаварош чуть сжал колени, посылая крупного драгунского коня вперед - по Демкиному следу. Он должен был один, без всякой помощи, отыскать на ночном кладбище человека, который с младенчества промышлял воровством и прятаться умел знатно, он должен был вернуть этого человека в строй или же…

Об иной возможности Клаварош тоже подумал. Мертвый Демка опасности для прочих архаровцев уже не представлял бы. Погиб - и погиб, мало ли для чего нелегкая понесла его на кладбище? А убивать французу доводилось, и не только пистолетной пулей, шпагой и палашом тоже.

Следы вели вдоль кладбищенской ограды. Очевидно, Демка искал дырку, чтобы проникнуть на кладбище и, пройдя его насквозь, выбраться в каком-то неожиданном месте. Вскоре Клаварош до этой дырки доехал.

Конь заупрямился, не пожелал идти в довольно узкую щель, тогда Клаварош, спешившись, провел его под уздцы. Ему мало было дела до того, можно или возбраняется водить по заснеженному кладбищу коней с риском, что копыто ударит в чей-то могильный холмик.

- Костемаров! - крикнул он. Ответа, понятное дело, не было.

- Выходи, Костемаров! Или тебя будут ловить драгуны!

Демка молчал. Клаварош забеспокоился - в конце концов, если этот мошенник знаком со здешним кладбищем, то он вполне мог удрать, не дожидаясь, пока кто-то пойдет по следу. И исчезнуть навеки - и это еще в лучшем случае. В худшем - Костемаров нагло останется в Москве и вернется к прежнему своему ремеслу. Значит, надо преследовать. Невзирая ни на что.

Клаварош отвел в сторону руку с фонарем, чтобы лучше разглядеть Демкины следы на снегу. Тут-то и раздался выстрел.

Пуля прошила левое плечо - но не Клаварошево, а полушубка. Одежда это, взятая у здоровенного Кондратия Барыгина, была французу неимоверно широка - но он и выпросил полушубок с тем расчетом, чтобы поддеть под него как можно больше теплых вещей. По меньшей мере два вершка с каждой стороны были мнимой плотью - под кожей мехом вовнутрь имелись еще два кафтана.

Но выстрел обозначил местоположение стрелка.

Клаварош не знал, что у Демки имеется при себе пистолет, и выстрел его даже обрадовал - беды от него не случилось, а Костемарову не до того, чтобы перезаряжать оружие. Отбросив фонарь, француз поскакал туда, где должен был прятаться Демка, не доставая ни сабли, ни пистолета из драгунских седельных ольстров. Клаварош имел более действенное оружие - арапник.

Он настиг Демку уже на краю кладбища. Тот, ловкий и верткий, стал скакать меж могил, стараясь, чтобы между ним и Клаварошем непременно оказался какой-нибудь здоровенный деревянный крест. При этом Демка ругался неистово по-русски, Клаварош же с высоты седла лупил арапником, сопровождая удары французской бранью. Наконец Демке удалось отбежать к самой ограде. Как на грех, тут она была целой, и он полез, уверенный, что штурмовать этот забор на лошади Клаварош, уж верно, не станет.

Но француз не мог упускать беглеца.

Демка не учел, что ноги у Клавароша - какой-то нерусской длины, а в бытность кучером он привык находиться высоко, на уровне крыши кареты, и при нужде преспокойно лазил поверху даже когда кони шли рысью. Нужда же возникала во время ночных лионских проказ.

Клаварош направил коня впритирку к ограде и перескочил на ту сторону одновременно с Демкой. Оба, схватившись, покатились по снегу. И тут стало ясно, зачем Клаварошу арапник. Француз ловко накинул ремень на шею Демке и сжал так, что тот захрипел и засучил ногами.

- Сука подлая, - сказал Клаварош довольно громко. - Убью к бодливой матери!

И встал на колени над Демкой.

- Сейчас встанешь и пойдешь со мной, - продолжал француз. - Скажешь драгунам хоть единое слово - пристрелю. Говори - погнался за неким человеком… Дрался с ним, потом гнался за ним? Понял?

Демка молча пытался избавиться от ремня.

Клаварош усадил его, отпустив ремень лишь настолько, чтобы окончательно не удавить свою добычу. Потом поставил на ноги. И молча повел вдоль кладбищенской ограды.

Два раза Демка пытался его лягнуть, но Клаварош был настороже.

Кладбище оказалось совершенно бесконечным. Время неслось галопом. Клаварош понимал, что ставит под удар весь рейд, всю погоню за шайкой налетчиков. Но отпускать Демку он не желал. Рейд мог окончиться крахом по разным причинам, и Архаров отнесся бы к этому разумно, - Демкино бегство же означало для всех архаровцев огромные неприятности.

Сердце имело отчетливые размеры - темное пятно в груди, которое надо бы прижать рукой и таким образом успокоить, но сквозь полушубок никак не получалось. Клаварош подумал, что было бы очень полезно просто сесть в снег и посидеть, не двигаясь. Однако он не мог себе этого позволить, и потому всего лишь шел не слишком торопливо.

Он и не думал, что сердце настолько изношено…

Наконец ограда закончилась - и за поворотом Клаварош, к огромному своему облегчению, увидел полицейских драгун. Увидел их и Демка.

- Погнался за неким человеком, - напомнил Клаварош. И ослабил ремень. Теперь он мог это сделать - при попытке бегства драгуны живо нагнали бы Демку.

- За сволочью какой-то погнался, - отвечал Демка.

- Прелестно.

Любимое архаровское словечко само выскочило французу на уста - он и не ожидал, что выскажется в духе обер-полицмейстера.

И, хотя Демка смирился со своей участью, Клаварош довел его до драгун, не снимая с горла ременного захвата. Лишь поставив своего пленника перед подпоручиком Иконниковым, он незаметно отпустил конец арапника, и ремень соскользнул по Демкиной спине.

- Не извольте беспокоиться, господин подпоручик, - сказал Клаварош Иконникову. - Движемся далее. Но пусть приведут мою лошадь. Она стоит там… ее надобно искать там, на кладбище, у дальней ограды… А фонарь, статочно, пропал.

Драгуны Васильев с Кузьминым поскакали к Преображенскому кладбищу. Демка молчал. Клаварош искал, за что бы ухватиться. Ему все казалось - если под рукой будет надежная опора, сердце успокоится. Но рядом были только полицейские драгуны, а хвататься за лошадей - нелепо.

Клаварош мог, конечно же, сказать Иконникову про свое недомогание - и что бы из этого вышло? Домой его никто не отправит - стало быть, плетись, брат мусью, вместе со всеми - пока ночной рейд хоть чем-то завершится.

Иконников глядел на архаровцев с некоторым подозрением - они даже не пытались объяснить, что произошло, ак если бы хранили государственную тайну.

- Где Савин? - спросил он Демку.

Демка, видя, что опасность почти миновала, отвечал как мог беззаботно:

- Да за налетчиками плетется.

- Куда плетется?

Демка задумался. Опасность-то еще оставалась! Ну как Федька расскажет про драку? И начхать всем, что сам же он эту драку и затеял - архаровского любимчика винить ни в чем не станут!

- Почем я знаю? Он по следу чешет…

- А ты?

Подпоручик Иконников понимал субординацию. К Клаварошу и к Демке он обращался по-разному: француз - старше годами, ведет себя по-барски, сразу видать человека достойного; про Демку же известно, откуда взят в полицию. Потому и обращение к нему было совсем простое.

- А я с одной сволочью задрался, детина за нами шел… А Федя за налетчиками по следу куда-то, хрен его ведает куда…

Не следовало Демке сходу врать, ох, не следовало! Врать-то он умел - для простого люда превосходно сходило, да только Клаварошу архаровские уроки впрок пошли. И вроде не разглядеть было французу, как Демка стрельнул глазами вверх, а вранье тут же сделалось для него явным.

Демка собрался с духом. Сейчас, очевидно, главное было - протянуть время. Может, явится такая Божья милость - освободит Господь Рязанское подворье от Федьки Санина?

- По следу, стало быть? - переспросил подпоручик. - Ну что же, мусью, сейчас молодцы твоего коня приведут, а ты, Костемаров, за Арефьевым садись, у него не мерин - слон.

Клаварош покачал головой и заговорил на языке, которого Иконников не знал, зато отлично знал Демка. Пресловутое байковское наречие на Лубянке бывало в ходу, когда у архаровцев случались неприятности и требовалось, не смущая посторонних, живо разобраться с виновниками. Сам Архаров им не брезговал. Клаварош, понятное дело, совершенства не достиг, но кое-чего нахватался.

- Хрущей ошманай, а мас басвинску темень вершает, обзетильщик клещевый!

Этакого вмешательства Демка не ожидал. Даже вытаращился, как на выходца с того света, и рот приоткрыл.

Не ожидал его и подпоручик.

- Это ты, мусью, по-каковски?

- Не извольте беспокоиться, - отвечал ему через плечо Клаварош. - Облопался бас, маз остреманный, охно! Будешь кляп во щах полоскать - в жуглой местомке позетим!

В переводе на благопристойную речь это было всего-навсего угрозой: Клаварош сообщил Демке, что раскусил его вранье, и пообещал, коли Демка не скажет правды, разобраться с ним в ином месте. Подразумевалась полицейская контора.

- Да будет тебе! - огрызнулся Демка, желая вернуть Клавароша в русло русского наречия. - Ничего с ним не сделается!

- Где Савин? Какой истрегой похлял? Слемзай, кулепет!

Собственно, этим Клаварошев словарь байковского языка почитай что и ограничивался. Но было еще кое-что в запасе - Клаварош, не отнимая левой руки от груди, выпрямил правую, которая до той поры прятала за спиной арапник.

И Демка понял, что сейчас будет очень плохо.

Он не был налетчиком, он не пачкал руки в крови. Демка в прошлой своей, дополицейской жизни был вор, шур, для которого некоторая трусость просто жизненно необходима. Иначе он в своем ремесле недолго задержится, а побредет Владимирским трактом и далее - в сибирскую каторгу.

Он бы схватился с Клаварошем один на один и, возможно, разоружил бы его - все-таки Демка был молод, ловок и знал всяческие ухватки. Но полицейские драгуны и подпоручик Иконников явно была на стороне француза. Как подумаешь - и впрямь подозрительно: Клаварош притащил откуда-то одного из архаровцев, которому полагалось бы в это время преследовать налетчиков, да и кроет его, никому ничего не объясняя, непонятными словами!

И ведь не убежать пешему от конных…

Демка понял, что молчать опасно. И врать опасно - когда вранье обнаружится, помирать ему у Шварца в нижнем подвале.

- На остров они пошли, - буркнул он. - Туда, где старые плотины и мельницы, на Серебрянку…

- Вон где они засели! - воскликнул Иконников. - А не врешь ли ты, детинушка? Остров-то - вон где!

И показал рукой, выпростав ее из-под тяжелой епанчи.

- Так они-то дороги не знают, прутся наугад! А мы-то с Савиным - за ними, по следу! - объяснил Демка, напуская на себя возмущенный вид.

- А почем ты знаешь, что на Серебрянку? - не унимался Иконников.

- Так чего ж тут знать-то? Все туда бегут! - брякнул Демка.

- Мусью Клаварош! - воскликнул подпоручик. - Может ли такое быть?

- Может, - подумав, отвечал Клаварош. - Надобно ехать коротким путем.

- Арефьев, сюда! - приказал Иконников. - Возьми к себе архаровца.

Тут подоспели Васильев с Кузьминым, привели Клаварошеву лошадь. Он взобрался в седло и вздохнул с облегчением - тупая смутная боль не отпускала, однако ему казалось, что сидя он ее легче перенесет.

Демка обхватив сзади Арефьева поверх епанчи, поехал во главе кавалькады - показывать дорогу. Дорога была короткой - до Виноградного пруда версты две, да до моста еще около версты.

Клаварош ехал рядом с Иконниковым, тихо радуясь - ему полегчало. Страх прошел, теперь можно было и поразмыслить. Зная Федьку, он предполагал самые невероятные события.

- Велик ли остров? - спросил он у Иконникова.

- Порядочен. В длину с версту да в ширину с полверсты, - отвечал подпоручик. - Доводилось там бывать. Выковыривали налетчиков еще до чумы. Я полагал, там теперь тихо.

- Может ли быть тихо, когда кругом бунт и неурядицы? - спросил Клаварош. - Нам ведомо, что налетчики - беглые крестьяне некого помещика, усадьбу… piller? Грабить? И собравшись в шайку… Для них остров, сколько могу рассуждать, весьма удобен. До Стромынки недалеко…

- Ты, мусью, с другого бока погляди, - предложил подпоручик. - Какого беса им шалить на Стромынке, под носом у нас, когда все такие бунтовщики и ослушники бегут навстречу самозванцу? А сие, сударь мой, в другую сторону.

Клаварош задумался.

Три версты, даже зимней ночью, - невеликое расстояние, и вскоре драгунский отряд был уже неподалеку от моста. Тут Клаварош понял, что его с Демкой задача исполнена. Теперь распоряжался подпоручик Иконников. Он поделил отряд и большую его часть поставил в лесу, так, чтобы хорошо простреливался мост. Вторую, к которой прикомандировал Демку, направил в обход, чтобы полицейские драгуны, переправившись на Виноградный остров по льду, устроили там немалый переполох. По его расчету, шайка налетчиков не имела большого опыта стычек с полицией и должна была отступить к мосту, где ее встретят пулями и чуть позже - саблями.

- Знать бы еще, куда забрался ваш Савин, - ворчливо сказал Иконников. - Костемаров, каков у вас уговор?

- Чтоб ему ждать у моста, - тут же доложил Демка.

- Ну и где этот обалдуй у моста?

- Савин, я полагаю, следит за налетчиками на острове, - сообразил Клаварош. - Он знает, что мы вскоре прибудем, и ждет выгодной минуты.

- Хоть бы оно так и было, - отвечал подпоручик. - Ну, молодцы, за мной! Костемаров, и ты также. Коли уж знаешь здешнюю дислокацию. Мусью Клаварош, ты тут за старшего.

Полтора десятка полицейских драгун, прячась за деревьями, направились на восток, чтобы обогнуть остров и спугнуть налетчиков. Демка, безмерно счастливый, что отвязался наконец от Клавароша с его арапником, стал хватать драгуна Арефьева спереди, как хватал бы бабу, и соленым словечком всех развеселил. Иконников прикрикнул - и вскоре его отряд исчез.

Клаварош сидел на неподвижном коне и опять прислушивался к своим ощущениям. Сердце угомонилось - да не совсем. Дав себе слово, что по возвращении непременно навестит доктора Воробьева, он стал изучать расположение зданий на острове. Первой отметил Мостовую башню - и, не ведая, что идет по Федькиным стопам, задумался.

Коли бы на нее забраться - то прекрасно можно вести обстрел и моста, и пространства перед ней на острове…

Одновременно он забеспокоился о Федьке.

Клаварош не хотел рассказывать Иконникову историю с медальоном. Делать архаровца посмешищем среди полицейских драгун он не мог. Однако сам все прекрасно знал и понимал. Федька рвался докопаться до правды - а правда могла оказаться страшной. И что ему взбредет в буйную голову, ежели он узнает, что Вареньки Пуховой более нет в живых, человеку со здравым смыслом не предугадать. Своим же здравым смыслом Клаварош гордился - вот и этой ночью он весьма разумно расхлебал заваренную Демкой Костемаровым кашу. Главное теперь было - не проболтаться Марфе.

И тут на мосту появились сани. Кто-то неторопливо выезжал с острова, двигаясь прямо на драгунскую засаду.

Клаварош колебался недолго - ровно столько времени, сколько потребовалось саням, чтобы одолеть двадцатисаженный мост. Он ждал сигнала от Иконникова - сигналом должны были послужить выстрелы, - и не дождался. Поэтому он махнул рукой двум драгунам, чтобы втроем выдвинуться с опушки, из-за невысоких заснеженных елок, туда, где сани сделают поворот и ездоки окажутся перед нападающими, как на ладони.

Сердце опять возникло подозрительным расплывчатым пятном в груди. И одновременно Клаварош ощутил какую-то вселенскую нелепость своего положения: что он, немолодой француз, делает тут сейчас, в ночном лесу, в российских снегах, уже влажных, как полагается накануне весны, с ладонью на рукояти драгунского пистолета? Зачем? Какого дьявола?…

Стрелять? Кричать? Скакать навстречу непонятному врагу? Но, Господи, для чего ему все это? За что, за какие грехи ему все это? Ему - перепуганному странными сигналами своего тела? Господь мог бы поместить его туда, где можно жить как-то иначе, без суеты, хотя бы кучером, коли не гувернером… и по ночам лежать, блаженно ощущая свою неподвижность…

Но возник тот единственный миг, когда можно было задержать сани без пальбы. На повороте упряжная лошадь несколько замедлила бег. Клаварош послал коня вперед и возник возле кучера, как бес, ниоткуда. Тут же он наотмашь ударил мужика арапником по лицу.

Затем, оставив арапник висеть на ременной петле, охватившей запястье, Клаварош проскочил на коне вперед. Поймать в потемках упряжную лошадь под уздцы он не мог - взялся, за что подвернулось, и поскакал к опушке, чтобы, сбив сани с колеи, загнать в ельник и так их остановить.

Но при этом он не видел, чем заняты двое драгун, которым был дан знак действовать.

Полицейские драгуны знали, что архаровцы обладают разнообразными талантами, взлелеянными еще в их прошлой загадочной жизни. Но Клаварош был им известен как дотошный сыщик, не более. Его неожиданное безмолвное нападение на сани их ошарашило - как потом выяснилось, они ожидали, что француз будет стрелять в кучера. Да и странно это было - человек в преогромном полушубке, имеющий такой вид, как ежели бы на седло поставили стоймя бочку, вдруг совершает столь быстрые телодвижения. Потому-то они на несколько мгновений задержались в ельнике - и этого хватило, чтобы двое налетчиков, сидевших в санях, соскочили и побежали обратно на мост.

Парочка растяп поскакала следом. И тем обнаружила присутствие засады на опушке.

Клаварош развернул коня и увидел, что на мосту уже идет сражение. Это было скверно - ведь еще не прозвучало выстрелов, означавших, что Иконников переполошил налетчиков и вступил с ними в бой. Клаварош понял - нужно всеми способами избавиться от налетчиков, не поднимая шума. Он поскакал по мосту, а там произошло совсем неприятное: один из драгун оттеснил налетчика конем к кромке моста, чтобы сбросить на лед, но тот исхитрился выдернуть его из седла. Клаварош знал эту ухватку - взять разом за ступню и за колено, резко подбросить вверх, он даже видывал, как сие проделывается на полном скаку. И он ахнул, увидев, что драгун полетел с моста вниз.

Помянув дьявола, Клаварош огрел арапником лишившегося всадника коня, чтобы прогнать его и оказаться лицом к лицу с налетчиком. Тут-то и было первое изумление - тот оказался безбородым.

Прожив в России целую вечность, Клаварош усвоил: русский человек без особой нужды бриться не станет. А в крестьянском звании это вообще чуть ли не за грех считается. Про налетчиков он знал: взбунтовавшиеся крестьяне. И коли к ним прибилось какое лицо чиновничьего или, Боже упаси, господского сословия, то вряд ли станет каждое утро затевать бритье образины. Зимой в походных условиях это затея нелепая и малоприятная.

Тут же - по крайней мере, так увиделось Клаварошу, - лицо под надвинутой на лоб шапкой было белым и гладким.

Человек, который, сдается, не был налетчиком, оказался слева от него и собирался проделать тот же фокус, что с драгуном. Но француз знал и умел поболее, чем полицейские драгуны. Хлестнув коня, он проскакал несколько вперед, загородив противнику дорогу к Мостовой башне и воротам. Далее он собирался выдернуть из ножен саблю - зря, что ли, тащил ее с собой? Но тут-то и грянул вдали первый выстрел.

Клаварош был на середине моста. Второй драгун - тоже, высоко держа обнаженную саблю. У ног его коня лежал зарубленный налетчик.

Клаварош задумался на мгновение - как быть? Возвращаться в засаду? Тут же вспомнил, что в ельнике стоят застрявшие сани, и их кучер, может статься, уже бежит во всю прыть по лесу. То бишь, один из налетчиков, считай, упущен.

На острове началась пальба. Голосов Клаварош, правда, не слышал - значит, побоище вспыхнуло довольно далеко. Так подумал он - и, очевидно, ошибся.

В сотне саженей от моста на речном льду показались две темные фигурки. Они спешили переправиться на берег, и были основания полагать, что вслед за ними мостом пренебрегут и прочие налетчики. План Иконникова летел в тартарары.

Возможно, среди налетчиков оказался кто-то умный и додумался до засады на мосту…

Или же они с перепугу кинулись кто куда, мало друг о друге беспокоясь, и это оказалось бы лучшей тактикой - особливо коли побежали бы вверх по течению Серебрянки и стали спускаться на лед там, где их от моста видно не было.

Клаварош уставился на Мостовую башню. Вот ведь откуда все видно! И ближнее окончание острова, и пространство перед башенными воротами…

На башне, однако, никакой суеты не наблюдалось. Налетчики, надо думать, не сообразили поставить там караул.

Клаварош замахал рукой драгунам, что означало: все сюда. И они поскакали из ельника на мост - и заплескались тяжелые синие епанчи, являя красный подбой.

- Пятеро - туда, - Клаварош показал на башню. - Ты, ты, вы двое, ты… Должна быть дверь. Наверх, стрелять по реке!…

Он махнул арапником, указывая направление.

Было уже не до сердца.

Драгуны поскакали к воротам и скрылись в их черной глубине. Тут же раздались выстрелы. И Клаварош почему-то вспомнил пропавшего Федьку.

Где этот шалый детина, что с ним? Жив ли? Был бы жив - ждал бы, поди, у моста. Куда его, дурака, занесло? Был бы жив - растолковал бы, что там творится на острове, и не пришлось бы сейчас мучительно соображать, как распорядиться оставшимися драгунами. Дьявол его побери, этого галантного любовника, рвущегося в сражение ради медальона возлюбленной! Вот уж воистину Амур некстати!…

Пожалуй, умнее всего было бы отступить к опушке, оттуда видна немалая часть берега Серебрянки, и коли кого из налетчиков нелегкая понесет через речку по льду, более надежды перехватить его и взять живьем!

- Отходим! - велел Клаварош. - Назад!

Громкий крик заставил его поднять голову.

На гульбище Мостовой башни что-то шевелилось. Похоже, там боролись двое, но что за двое - Клаварош понять не мог. Вдруг они исчезли. И тут же раздался вскрик - кому-то из полицейских драгун оцарапало щеку прилетевшей со стороны башни пулей. Выходит, там все же был караул, и Клаварош, в который раз помянув дьявола, поскакал к воротам, шаря в ольстре пистолет. Он должен был знать, что произошло с людьми, которых он послал на Мостовую башню!

Навстречу Клаварошу бежали какие-то люди в длинных армяках, распояской, и эти уж были бородатые. Он выстрелил первому в грудь, сунул пистолет мимо ольстры, выдернул саблю. Скакавшие следом драгуны тоже стреляли.

Начался обычный ночной бой, в котором не сразу поймешь, где - чужие, где - свои.

- Мусью! Мусью! - кричал сверху, с гульбища, кто-то из драгун. - Тут какой-то бес засел, по всем палит! По нашим, по налетчикам!

Первым желанием Клавароша было крикнуть в ответ: так это ж Федька Савин! Но Савин не мог стрелять в драгун - он же знал, какие события должны произойти, и даже коли он на башне - то сообразил бы, где свои, где враги. Разве что Амур лишил его последних остатков разума…

Клаварош ничего не имел против крылатого божка, он только полагал, что эта зловредная тварь, этот беспортошный младенчик с луком и стрелами, должен знать в жизни свое место. И не размахивать дурацкими медальонами перед носом у мужчин, когда следует делать дело…

И тут Клавароша осенило.

Он не мог понять сложного выкрутаса своей мысли - она была чересчур стремительна и соединила немногие бывшие у него сведения в цепочку, как если бы по кочкам проскакала, минуя все необязательное.

Как ни странно, а на одном конце этой цепочки был пресловутый медальон, на другом же…

Клаварош едва не обругал себя старым дураком, и в иных обстоятельствах оно было бы поделом, однако сейчас жизненно важно было попасть на Мостовую башню.

- Не стреляйте, мой друг! - закричал он по-французски. - Не стреляйте, прошу вас! Это я, Клаварош! Не стреляйте, во имя всех святых! Не стреляйте, господин Тучков!

Он поскакал вдоль стены, еще не понимая, как драгуны попали на башню; увидел лошадей без всадников и понял, что где-то тут есть дверь; соскочил прямо в сугроб, потому что более было некуда; сделал несколько шагов и понял, что дальше идти не может - боль под грудиной вдруг резко отдалась в левую руку, а мир перед глазами полетел вправо.

- Не стреляйте, мой друг! - крикнул он и схватился за стену. Рядом оказался кто-то из драгун, кажется, Васильев.

- Наверх, наверх! - приказал ему Клаварош. - Оттуда стрелять, наверх беги… Не стрелять в господина Тучкова!… Драгуны! Не стрелять!…

Когда Васильев, взметнув краем епанчи легкий снег, исчез в каком-то черном проломе, Клаварош вздохнул и понял, что ему нужна полнейшая неподвижность. И тут же его прошиб холодный пот, голова закружилась, он возблагодарил Бога, что успел сойти с коня, и очень осторожно опустился на колени.

На Виноградном острове шла перестрелка, но он слышал звуки как сквозь перину. Главное было - лечь, поскорее лечь, неподвижность целительна… и хорошо, что стена, сложенная из удивительно больших кирпичей, так корява, есть за что придержаться правой рукой…

На Мостовой башне опять принялись стрелять, и Клаварош знал - палят по проклятым налетчикам. Вылазка оказалась удачной - сверху легко было достать пулями ополоумевшую шайку. Вот только бритый налетчик - он куда подевался?…

Из-за угла Покровского собора выехали те драгуны, которыми командовал Иконников. Они уже смастерили факелы, и по снегу носились тени. Клаварош узнал его голос - подпоручик ругался, но ругался как человек, неплохо выполнивший свою работу. Сверху его позвал кто-то из драгун.

- Что там у вас? - отозвался Иконников.

- Ваша милость, велите сани подогнать, раненые!

- Где ж я вам сани найду? - сердито спросил поручик.

- Ваша милость, там, за мостом, стоят! - подсказал кто-то из тех, что торчали с Клаварошем в бесполезной засаде. - Я добегу!

- Скачи, Лисицын! Живо! Крашенинников, что, догнали?

- Уложили, ваша милость. Один, сдается, только ранен - уползти норовит… взять его?

- Дуралей ты, взять, конечно, пока не удрал!

- Да не удерет!

Клаварош слушал и понимал - все хорошо, все сложилось успешно. Шайки, оседлавшей Стромынку, более нет. А что его, лежащего у стены, никто не видит, так это - обыкновенное явление сразу после боя. Как начнут считать покойников - так и до него доберутся. Может, все еще и обойдется.

Вдруг он услышал Федькин голос.

- Да пусти, скотина бессмысленная! Я сам, пусти…

По звукам Клаварош понял, что творится с Федькой.

- Ишь ты, как его выворачивает! - даже с некоторым уважением сказал кто-то из драгун.

- Со мной тоже так было, когда по башке огреб, - отвечал другой. - Ты, Федя, не бойсь, ничего, сейчас полегчает… Я-то все выхлестал - и чем на прошлой неделе кума угощала! Бог милостив - оклемаешься…

И тут же раздался голос Левушки Тучкова:

- Осторожнее, осторожнее, - просил Левушка. - Ножку придерживайте!… Ножку!… Сани где?

- Сейчас, ваша милость, сейчас же будут!

- Осторожнее, Христа ради!

Клаварош ничего не видел - конские ноги загородили ему белый свет. Но и по голосам понимал - кого-то сейчас бережно спускают с башни.

Раздался свист - посланный за санями пригнал их по-молодецки, остановил лихо, и опять засуетился Тучков, называя кого-то Анютой и голубушкой, умоляя потерпеть еще немного.

- Сколько лет сестрице? - спросил Иконников.

- Тринадцатый пошел, - отвечал Левушка. - Полость, полость стелите! Помягче - не растрясти чтобы!

- Ваша милость, у нас Сидоренко раненый, можно его туда же?

- Сидоренко, полезай! Леонтий, подай-ка чуть назад, не развернешься…

Суета, подумал Клаварош, просто суета, какая бывает после боя. Сейчас драгуны начнут разбирать лошадей и найдут его, может быть, даже помогут добраться до тех саней, куда уложили сестрицу Анюту.

- Господин Иконников, вели кому-либо тут же скакать на Пречистенку к господину Архарову, - распорядился Левушка. - Пусть все приготовят, пусть господина Воробьева хоть из-под земли достанут! Не для того я ее сберег, чтобы до врача не довезти! Да что ж вы ей раскутаться позволили?

- Так жар у нее!

- О Господи! Закройте и везите скорее!

Кто-то из драгун взял под уздцы двух лошадей и повел их прочь, не заметив Клавароша. Надо бы окликнуть, подумал Клаварош, и тут куда-то пошла третья лошадь, а голоса удалились, исчезли и пятна света на снегу и на стене. Он приподнялся на локте, ощутил жгучую боль и осторожно повалился обратно. Надо было позвать, иначе все уйдут, надо было позвать - но он так боялся усугубить боль, что ни слова не произнес. И даже закрыл глаза, как будто от этого могло произойти облегчение.

Рядом скрипнул снег - все-таки кто-то заметил его! Клаварош даже повернул голову к этому благодетелю - но, открыв глаза, увидел Демку. Тот сверху смотрел на него, не понимая, жив француз или умер. Потом потрогал его носком сапога. Лунного света было недостаточно, чтобы разглядеть и понять. Демка опустился на колени в снег и заглянул в лицо Клаварошу.

Ну что же, подумал Клаварош, иного ждать нельзя. Ему не нужен единственный свидетель его дезертирства. А списать труп на мертвых налетчиков - весьма просто.

Стало быть, все…

Того, кто может выдать, не оставляют в живых. Это он знал еще по лионским подвигам. Лакей, свидетель того, как ограбили господскую карету, обычно бывал обречен… хотя самому Клаварошу и не доводилось закалывать беззащитного…

- Ты чего это, Иван Львович? - удивленно спросил Демка. Он редко обращался к Клаварошу столь уважительно, Иваном Львовичем прозвали француза парнишки, Макарка с Максимкой.

Ответа Демка не получил.

- Ранен ты, что ли?

Клаварош опять не счел нужным отвечать. Ему претила мысль о всяком движении, и даже сбой дыхания, неизбежный при речи, казался опасным. Жизнь, похоже, и без постороннего вмешательства иссякала - и мысль о Демкином ноже уже ничего не могла ни прибавить, ни убавить. Чтобы не знать, как это произойдет, Клаварош опять закрыл глаза.

Демка, сильно озадаченный, сел на пятки. Вот сейчас француз уже совсем был похож на покойника. Упершись руками в снег возле его плеч, Демка нагнулся к самому лицу. И ощутил едва уловимое дыхание.

- Ах ты смуряк охловатый… - прошептал он почти без голоса. - Ты что ж это мне тут без смерти помираешь? Сдурел ты? Али впрямь?…

Он встряхнул Клавароша за плечи. Сотрясение болезненно отозвалось в груди, и француз, уже уверенный, что более ни одного русского слова не скажет, невольно произнес то единственное, что лишь и можно произнести в подобном положении:

- Пошел на хрен…

- Жив! - заорал Демка. - Братцы, сюда, ко мне! Жив, стоптанный хрен! Сюда! Скорее! Федька! Алеша! Федот! Сюда все! Сани заворачивайте! Господин Тучков! Клаварош тут помирает!

Голос у Демки был звонкий, молодой, из тех русских переливчатых тенорков, трепетно-мелодичных, от которых млеют купчихи и купецкие дочки, а горничные, прачки и белошвейки - просто ума лишаются. Он покрыл немалое пространство, был услышал уже выехавшими на мост драгунами, и тут же раздался ответный крик.

Первым подскакал сам Иконников.

- Что это с ним?

- А я почем знаю? - отвечал Федька. - Может, ранен! Хрен поймешь! Не раздевать же его! Велите догнать сани!

- В санях девку везут, она-то уж точно в ногу ранена, - сказал Иконников. - Ну-ка, детушки, все сюда, надобно его всем разом поднять да тут же - на конь…

Тут же рядом с Клаварошевым лицом возникли смазные драгунские сапоги, от которых за версту разило дегтем.

- Нет… - прошептал Клаварош, понимая, что дорогу в седле он не выдержит, и лучше уж помирать тут, под стеной, - хоть в неподвижности.

- Ты, сударь, покрепись, сани-то укатили, - попросил Иконников. - Костемаров, стой! Ах, блядин сын!

Демка, вскочив на освободившуюся лошадь, помчался вскачь - следом за санями, уносившими Левушку Тучкова и раненую Анюту.

Клаварош уже не хотел ничего понимать.

Он измерял время оставшейся ему жизни дыханием: вдох-выдох, вдох-выдох. И сколько их было сделано - считать не стал, ибо каждый вдох мог оказаться последним, а на том свете эта цифра решительно ни для чего не нужна.

- Возвращаются! Ах ты Господи! - удивленно воскликнул Иконников, и тут же раздался сердитый голос Левушки Тучкова:

- Где он лежит?!

Левушка тоже опустился на колени в снег и заговорил по-французски, взахлеб, отчаянно, задавая нелепые вопросы, уговаривая Клавароша не умирать. Иконников послушал-послушал, да и сам сошел с коня, чтобы руководить погрузкой Клаварошева тела на сани. Француза уложили рядом с раненой девочкой, там же съежился, стараясь занять поменьше места, пострадавший при вылазке драгун. И сани, свернув в проезд под мостовой башней, унеслись почти бесшумно - под дугой у них не было бубенчиков.

Левушка и Демка стояли рядом, глядя им вслед, и молчали.

- На конь, сударь, - приказал подпоручик. - А ты, Костемаров, к Федоту садись. Уж как-нибудь до дому довезем.

- Нам надобно на Пречистенку, к господину Архарову, - твердо сказал Левушка. - Обоим. Извольте сопроводить!

Отряд полицейских драгун наконец окончательно покинул Виноградный остров. Двое убитых, один раненый, непонятно кем застреленная лошадь - потери были допустимые. Ежели кто из налетчиков уцелел - значит, таково его счастье, а шайка уничтожена, тела валяются на берегу и на льду Серебрянки. Трое пленных со связанными руками усажены на лошадей и есть вероятность, что их удастся благополучно довезти до Рязанского подворья.

В Москву возвращались по Стромынке. Драгуны переговаривались, вспоминая подробности рейда, Левушка и Демка молчали. До полицейской конторы, где сдали добычу, хорошо коли дюжиной слов обменялись.

Потом, сопроводив их до заднего двора архаровского особняка, Иконников забрал Леонтия, который правил незадолго до того прикатившими санями, отсалютовал и повел своих людей в казармы, обещавшись наутро сделать доклад обер-полицмейстеру по полной форме.

Архаров вышел навстречу в теплом шлафроке на меху, в валенках, и непохоже было, чтобы спросонья. Следом шел Саша Коробов, откуда-то сразу же явились в сенях Никодимка и Меркурий Иванович.

- Тучков! А я было не поверил! - воскликнул Архаров. - Ты-то как туда затесался?! Погоди, что это с тобой?

При свете нескольких свечек стало заметно, что Левушка сам на себя не похож - смертельно бледен, осунулся, лицо в щетине, все еще растущей не равномерно по щекам и подбородку, а пятнами.

- Николаша, - сказал он, подходя к Архарову и позволяя себя обнять, но сам даже рук не поднял. - Все мои погибли, Николаша. Сестрицы двоюродные, братец маленький, бабушка, дед, сестры матушкины, все погибли. Николаша, я их вывез! Мы четырьмя санями ехали! Одна Анюта, Николаша!…

- Я за Матвеем послал, сейчас же будет тут, живой или мертвый! Бабы ее раздели, - отвечал Архаров. - Кто ж так раны перевязывает? Диво, коли ножку не придется отнять…

- Архаров, ты лучше молчи, - произнес Левушка неузнаваемым голосом. - Ты помолчи, Николаша, не то…

И тут вперед высунулся Никодимка.

- Да ваши милости Львы Сергеичи! Да что ж так все не по-людски делается! - возопил он. - Извольте к столу сперва, для вас самовар вздуваем! Кашка ваша любимая, гречневая, как нарочно, с вечера под подушками стоит, преет! А вы-то небось, и по личику видать, оголодали! Извольте, Христа ради, к столу! Как будто мы гостя принять не умеем!

- Ты кашу будешь? - спросил Архаров, почему-то уверенный, что Левушка откажется от гречневой каши перед рассветом.

- Да, - сказал Тучков. - Буду. Я трое суток ничего, кроме снега… на ногах уж не стою… Клаварош где?

- Ахти мне! - тихо ужаснулся Никодимка.

- Ко мне перенесли, чтобы по лестнице не тащить, - сказал Меркурий Иванович. - Послушайте, сударь, совета - выпейте горячительного. Сейчас из поставца рейнского принесу.

- Да, - ответил Левушка. - Я выпью, выпить необходимо, за упокой их душ… Все погибли, все, что я теперь матушке скажу?…

И он стоял, не двигаясь с места, пока Меркурий Иванович, обняв его за плечи, не повел в столовую. Архаров пошел следом - он, когда видел всплеск сильных чувств, радости ли, горя ли, слегка терялся, потому что сам себе такого не дозволял.

- Ваши милости Николаи Петровичи, так я подавать буду? - тихонько спросил Никодимка.

- Подавай, дуралей, - так же тихо отвечал Архаров. Он постарался вложить в эти слова некоторую благодарность, но не чрезмерную, баловать челядь он не желал.

И как-то вдруг все ушли из сеней, остались только Демка и Федька, прибывшие вместе с Левушкой.

Они сразу, как сюда явились, постарались встать друг от друга подалее. И сейчас не знали, как поступить. Просто поглядывали друг на друга да молчали.

Федька хотел видеть Клавароша. Решив, что это сейчас - наиважнейшее, он решительно пошел из сеней прочь, хотя от быстрых движений его заносило - все-таки Левушка крепко благословил его по башке. Но в коридоре он повстречал Никодимку. Камердинер, несясь как угорелый, едва не сбил его с ног.

- Ахти мне! - воскликнул возбужденный Никодимка. - Чего ты тут слоняешься, как неприкаянный? В людской для вас накроют! А потом - на полати… Сам-то цел?

- Цел, твоими молитвами, - отрубил Федька.

- А я молился, - вдруг сказал Никодимка. - Я всегда за всех архаровцев молюсь, вы у меня и в поминание вписаны. Утром и вечером… как же без этого?…

Ошарашенный Федька позволил камердинеру увлечь себя чуть ли не до дверей людской. Туда «черная» кухарка Аксинья уже принесла большой горшок каши, и Никодимка сцепился с ней спорить - сперва же следовало кормить оголодавшего господина Тучкова, а она, дурища, весь горшок - сюда!

- Креста на тебе нет! - возмущался Никодимка. - Что там у тебя еще осталось? Все доставай!

Федька опомнился и поспешил к Клаварошу. Он знал, что француз очень плох, и помочь мог только одним - сесть рядом и сказать утешительное. Впрочем, он понятия не имел, чем утешать умирающего.

У дверей комнаты Меркурия Ивановича он обнаружил Демку. Демка торчал там, как хрен на насесте, совсем потерянный, и не решался войти. Однако и Федьке дороги не давал - Федьке было тошно подойти к дезертиру да еще попросить его посторониться. Он встал посреди коридорчика, полагая, что грозным своим видом вразумит Демку, и тот попятится. Но клевый шур Костемаров смотрел в пол.

Федька был прост душой - он до сей минуты и не задумался, как вышло, что сбежавший Демка вдруг оказался в отряде Иконникова. И отчего он, отыскавший помирающего Клавароша и поднявший тревогу, не решается войти, - Федька тоже сходу не задумывался. Но вот сейчас попытался свести концы с концами - и ничего у него, понятное дело, не получилось.

А спросить он никак не мог. Демка непременно огрызнулся бы - и все кончилось бы мордобоем.

Так они и стояли - ни дать, ни взять, два дурака, один понурый, другой - с приоткрытым от умственного напряжения ртом.

- Ну, теперь куда? - раздался знакомый голос. В коридорчик вошел кучер Сенька, за ним - Матвей Воробьев, только что Сенькой доставленный, с большой докторской шкатулкой в руке.

- Сюда, ваша милость, тут он лежит! У Меркурия Ивановича.

- Ну-ка, архаровец, пропусти!

Матвей, от которого - редкий случай! - не разило перегаром, быстро вошел в комнатку домоправителя.

Она была, на свой лад, еще почище Сашиной комнаты. Секретарь натащил туда книг и обвешал стенки учеными гравюрами со всякими таблицами, а Меркурий Иванович обзавелся глобусом и морскими картами. Кроме того, на столике и на подоконнике лежали стопки истрепанных нот, да и скрипку он не успел сунуть в футляр.

- Ну, что с тобой тут стряслось? - спросил Матвей, садясь рядом с постелью. - Кондрашка разбил? Не беда, с этим мы живо управимся!

Дверь он, входя, оставил приоткрытой, полагая, что следом войдут Федька с Демкой. Но они не входили, только стали так, чтобы видеть хоть часть комнаты, где лежал Клаварош.

- Это ж надо, не пуля, не шпага, а хрен знает что, - продолжал доктор, переставляя подсвечник так, чтобы лучше видеть лицо француза. - Где болит? Руки-ноги чуешь?

- Сердце, - тихо сказал Клаварош.

- Так, сердце. Первым делом ты, сударь, запомни - двигаться нельзя. Только пальчиками шевели, прочее - под запретом. И дыши тихонечко. Теперь я спрашивать буду, а ты глазами отвечай, коли «да» - моргай. С утра сердце прихватило? Днем? Ближе к вечеру? Ага. Слабость когда ощутил? Тогда же? Ближе к ночи?

Федька завороженно слушал доктора и завидовал его спокойствию. Оно, конечно, Матвей немало больных перевидал, и сам Федька в чумную пору не раз следил за агонией, чтобы тут же выволочь мертвеца крюком, закинуть на фуру и, провезя через пол-Москвы, упокоить в общей яме. Однако это был не простой больной, это был Клаварош!

Матвей пощупал Клаварошу пульс.

- Слабоват… Ты, сударь мой, лежи, не шелохнувшись, сейчас тебе питье принесут, полегчает, но - Боже упаси шевелиться. Погоди, схожу к раненой девице и к тебе вернусь.

Матвей встал и, подхватив за железное кольцо свою шкатулку, вышел из комнаты. Тут он увидел Федьку с Демкой.

- Чего это вы тут встали? А ну, живо к нему! Говорите с ним, хвалите его! Ишь, торчат! Архаровцы!

Он замахнулся кулаком на Демку и тут же поспешил прочь.

Демка покосился на Федьку. Федька покосился на Демку.

Что ж тут поделать - архаровцы… Оба. И Клаварош тоже…

Демка, поняв, что Федька с ним разговаривать не собирается, вошел в комнатку первым, сел на согретый Матвеем стул и сказал очень тихо:

- Прости смуряка, Иван Львович…

Клаварош моргнул.

Многое ему сейчас было безразлично - беда, одолевшая его тело, отнимала все внимание и все силы души. Ночная погоня за Демкой, драка, захлестнувший Демкино горло арапник - уже не имели значения. Сейчас он мог только простить.

Федька встал в дверях и смотрел на них, понимая, что между ними случилось нечто необычное, и ожидая хоть каких-то объяснений. Так они и молчали, трое архаровцев, вопреки приказу Матвея говорить приятное и хвалить Клавароша. И диким казалось, что кто-то вдруг может громко заговорить. Да и ненужным, пожалуй…

Матвей зашел в столовую, где Никодимка хлопотал вокруг Левушки. Количество тарелок и плошек на столе уже становилось нелепым - одному человеку столько и за три дня не съесть. Левушка быстро глотал гречневую кашу. Напротив сидел Архаров, грыз любимый сладкий сухарь. За спиной у Архарова стоял в ожидании распоряжений Меркурий Иванович, а Саша Коробов сидел поодаль на табурете и отчаянно зевал.

- Ты, сударь, три дня голодал? - спросил Матвей, уже знавший многие подробности от Сеньки и слуг. - Ну так и будет с тебя! Не то брюхо вывернет наизнанку. Будет, будет!

Он сам отодвинул Левушкину миску с кашей и прикрикнул на Никодимку, чтобы камердинер умерил свое рвение.

- Что Клаварош? - спросил Архаров.

- Я ему опиумной настойки в молоко накапаю, боль снимет, авось уснет, - отвечал Матвей. - И не шевелить! Никодимка, вели на поварне молока полкружки нагреть. Завтра послать за настойками - из оленьего рога и боярышниковой. Запомнил?

- Мало нам одного, теперь еще этот. Лазарет, а не дом, - буркнул Архаров.

- Лазарета ты, Николашка, не видывал. Молод, зелен! - как в былые времена, отбрил его Матвей. - Ты полагаешь, забрался сдуру в чумной барак - и все про лазареты понял. А как безумцев врачуют - видал?

- Матвей, ступай наверх, - сказал Архаров.

- Ты меня среди ночи из постели поднял, я есть хочу, - доктор сел рядом с Левушкой, который, лишившись миски, ссутулился, положил руки на колени и являл собой воплощенное бессилие. - Меркурий Иванович, это у вас рейнское, что ли?

Он плеснул вина в стопку и выпил. Спорить с ним было невозможно. Закусил соленым рыжиком, потом кинул в рот кусочек маковника. Подумал, съел еще один рыжик. Архаров следил за этим гастрономическим безобразием с любопытством.

- А с безумцами дело я имел смолоду, да еще с какими! - вдруг похвастался Матвей. - Тебе, Николаша, и не снилось.

- Матвей Ильич! - воззвал Меркурий Иванович, который страсть как любил всякие потешные истории из врачебной деятельности, однако полагал, что сейчас не до них.

- Кстати, то время, когда я умалишенных врачевал, как раз на Москву выпало. Я тогда состоял при первом ее величества лейб-медике Бургаве, а его покойная государыня всюду с собой тащила, ну и я так и катался из Петербурга в Москву да обратно. А в Москве она изволила живать месяцами. И вот как-то сбрел у нее с ума камер-лакей. Буйствовать начал, на людей кидался. Но государыне кто-то наплел, что его можно запросто вылечить, и она приказала Бургаву иметь уход за камер-лакеем - убей, не помню, как эту беспокойную чучелу звали. Бургава поселили при дворе и вблизи его покоев отвели помещения для умалишенного. Ну, ладно бы один камер-лакей, но вскоре спятить изволил полковник Лейтрум. Высвобождают еще комнату вблизи Бургава, внедряют туда Лейтрума. Недели не проходит - в Воскресенском монастыре инок святости возжелал и по той причине известных мест себя лишил, собственноручно, бритвой.

- Хотел бы я знать, как в обитель бритва попала, - заметил Архаров. - Им-то там она ни к чему.

- Видать, давно готовился и тайно принес. Это сочли новым видом безумства и, как ты полагаешь, куда девали монашка?

- К Бургаву, - покорно отвечал Архаров, быстро посмотрев на Левушку. Но тот, поди, и не слышал докторской байки.

- Стало быть, живем мы уже с тремя умалишенными. Потом к ним прибавляется майор Чоглоков - а с какой блажью, я уж запамятовал. Помню только, что для чего-то по часам петухом кричал, с некой тайной целью. И, наконец, привозят еще пятого - семеновца Чаадаева. Слыханное ли дело, чтобы гвардии майор себе особливого бога изобрел? А этот громогласно признал за бога персидского шаха Надира. Составилась у нас этакая коллекция - по обе стороны помещений Бургава пять комнат, и в каждой страдалец на свой лад с ума сходит. Потом еще кого-то привезли - и иначе, как придворным домом умалишенных сей флигелек уж не называли. Потом государыне сия игрушка надоела, и мы от безумцев как-то избавились. А у тебя двое пациентов смирнехонько лежат - какого ж тебе рожна надобно?

И тут Левушка вскочил.

Он попытался что-то выкрикнуть, но звуки сбились в ком, застряли в горле, голос сорвался, Левушка бешено покраснел от натуги и стыда.

- Матвей, пошел вон! - заорал Архаров.

Доктор попятился, и тут Меркурий Иванович, обхватив его за плечи, очень быстро спровадил рассказчика прочь. А к Левушке кинулся доселе незаметный Саша Коробов, давний приятель.

- Ты сядь, сядь, - быстро заговорил он, - вот сюда, сюда, вот так… Сейчас он Анюту перевяжет, лекарства ей даст, он вылечит, доктор-то он хороший…

Левушка позволил усадить себя за стол. Вопреки Матвееву запрету, Саша стал двигать к нему миски и плошки, щедро налил в стопку вина из зеленой бутыли. Подумал, налил и себе.

- Помянем, - предложил он, - земля им пухом…

Левушка выпил вино, как воду, не ощущая его крепости и вкуса.

- Водки нужно, - негромко сказал вернувшийся Меркурий Иванович. - И спать уложить.

- Нет, - возразил Архаров. - Он сейчас очухается и заговорит. Тучков!

Левушка угрюмо посмотрел на него.

- Как это все было?

С давних времен Архаров усвоил - никого жалеть нельзя. Когда человек понимает, что его жалеют, на пользу ему сие не пойдет. И сейчас он хотел переломить Левушкино возбужденное состояние, погасить, как гасят факел в ведре с водой. Ради его же блага. Слыханное ли дело - чтобы гвардейский подпоручик визжал, как купчиха, у которой кошелек срезали?

- Как?

- Да.

- Ну, как… Ты Гребнева помнишь?

- Семеновца?

Левушка кивнул.

- Так ты рассказывай.

- Да…

Архаров молча смотрел на Левушку - без избыточного сочувствия, просто ждал. Левушка поднял глаза, увидел недвижное крупное лицо, решительно ничего не выражающее, и вздохнул.

- А чего тут рассказывать… Когда государыня дополнительные части в Казань послала, мы с ними увязались - у меня в Заволжье, сам знаешь, что ни деревенька - то родня, у Сапрыкина тоже, царствие ему небесное, у Алеши Гребнева… Господи Иисусе, все ведь пропали…

- Пей, - сказал Архаров. - Меркурий Иванович, тащи еще, рейнского тащи, да покрепче. Так вы отпуска выправили и поехали с армией?

Домоправитель коротко поклонился и вышел.

- Ну да… Матушка меня благословила, плакала - сестрицы у нее… Сам знаешь, самозванец никого не щадит. А у нас в деревеньках кто? Старухи да дети! И старики, что еще при царе Петре воевали! Он и их вешал! Николаша, я видел - виселица, на ней дедушка восьмидесяти лет, под ней - женщины мертвые, велел застрелить… Николаша!…

Левушка опять начал закипать.

- Пей. Пей, дурак, - Архаров плеснул остатки из бутылки в стопку. - Думаешь, ты виноват? Не успел, не уберег? Пей! Жив остался - отомстишь за своих! И сие будет по-божески! Пей!

И сам опрокинул стопку.

- Я думал - успел… Мы четырьмя санями ехали, торопились, все добро побросали… У самой Москвы, Николаша! Менее двадцати верст оставалось, Николаша! В женщин стреляли, в старух… Убирайся к черту со своими утешениями! Должен был спасти, понимаешь? Я - офицер, преображенец, я должен был, должен был…

- Ты девочку спас, а касаемо других - такая, значит, воля Божья, - тихо произнес Архаров, зная, что Левушка слышит, да только разумных слов в душу не допускает.

Но друг посмотрел на него нехорошим взглядом.

- Нет на то Божьей воли! - выкрикнул он. - Завтра же еду к князю! В армию! К Бибикову! Я за все посчитаюсь!

- Меркурий Иванович, еще тащи! - заорал Архаров. - Куда ты, чучела ленивая, запропал?!

Домоправитель вошел, неся за горлышки две бутылки в соломенной оплетке.

- Ваша милость, шли бы вы спать, - сказал он Архарову без всякого почтения. - А я с господином Тучковым побуду.

- Какого черта?! - спросил, ушам своим не веря, Архаров.

Меркурий Иванович поставил бутылки на стол.

- Тут гвардейцу делать нечего. Тут лишь мы, армейцы, вразумить сумеем. Ступайте, Николай Петрович, до рассвета успеете вздремнуть, вон Саша с книжкой ждет…

- Какая, на хрен, книжка?… - пробормотал Архаров, но тем не менее тяжело поднялся. Голову тут же повело по широкой и уходящей вверх дуге. Маркурий же Иванович сел за стол напротив Левушки, смутно понимающего, что творится вокруг, налил себе вина в пустую архаровскую стопку, выпил залпом, помолчал и тихо запел.

Пел он не ахти как - это все признавали. Однако сейчас его негромкий голос был сильнее и богаче прославленных басов и теноров придворной капеллы.

Песня была монотонная, да что уж там - вовсе заунывная была песня. Собственнно, бывшему моряку, дравшемуся со шведами, раненному в славной баталии при Корпо, такого петь бы не полагалось. И Архаров не понимал, как можно дважды и трижды повторять одно и то же: «Молодой матрос корабли снастил, корабли снастил…»

Да и вообще песня среди ночи, песня там, где нужно было строгое мужское слово, - чистейшей воды безумие.

Но Меркурий Иванович, глядя в столешницу, тихо и сосредоточенно пел, а Левушка слушал и, возможно, трезвел. Он посмотрел на певца, губы зашевелились - он стал беззвучно подпевать.

Архаров боком-боком двинулся к двери. Наконец-то он осознал, что тут ему делать нечего.

* * *

Дорожный возок подкатил к дому, который, будучи покрашен в две краски, белую и зеленую, смотрел весело и являл этим хмурым утром образ недалекой весны. Краска была еще чиста и свежа - фасад недавно обновляли.

Возок сопровождаем был скромно одетым всадником, без шпор, в коротком полушкбке, на вид лет четырнадцати.

- Тут становись, - велел он кучеру.

Кони встали, с парадного крыльца сбежали два лакея в богатых ливреях, встали перед дверцей, переглянулись - в возке было тихо.

- Спят, поди, - сказал тот, что постарше, и постучал.

Этот стук не то чтобы разбудил женщин в возке - а вывел из из тяжелой дорожной полудремоты. Хотя зимнее время располагало к путешествиям и полозья возков были куда менее беспокойны, чем колеса больших берлин, исправно считавшие на пути все ухабы, но спать по-настоящему было затруднительно. К тому же, их в возок набилось четверо - и ног толком не вытянуть…

- Выходи, сударыня, приехали, - сказала, осознав, что путешествие завершилось, Марья Семеновна и первая полезла из возка. На улице ее приняли лакеи, помогли выкарабкаться - сиденья в возке были низкие, а юбки - широкие и тяжелые.

Заспанная Варенька вздохнула - начиналась новая жизнь, а она всей душой еще принадлежала старой. И, спрятанный среди вещей, не давал покоя портрет бравого гвардейца Петра Фомина.

- Долго ты там, мать моя?

Варенька подобрала юбки и выбралась следом. За ней - занимавшие переднее сиденье компаньонка Татьяна Андреевна и горничная Глаша.

Мир вокруг показался ей тусклым и каким-то промозглым. Было доподлинное раннее петербургское утро. Непохожее на московские зимние утра, обычно - ясные и прозрачные, даже радостные - когда день начинался с солнечных лучей. В это время года небо уже было не таким бледным, и, невзирая на морозец, чувствовалось - вот-вот грянет весна.

Вареньке спросонья было очень зябко. Она запахнула полы шубки и, отстранившись от лакея, пошла следом за старой княжной к крыльцу незнакомого дома. Дом стоял несколько непривычно - не в глубине курдоннера, а сразу фасадом на улицу.

В сенях горел немалый камин. Тут же старой княжне, Вареньке и Татьяне Андреевне помогли освободиться от шуб, повели их наверх, в господские апартаменты, в одну из малых гостиных, которые в количестве четырех составляли анфиладу.

Толстый мажордом предложил тут же накрыть завтрак. Княжна кивнула - она старалась держаться с достоинством, но Варенька тут же уловила, что достоинство московской барыни, имеющей три десятка босоногой дворни, в царственном Петербурге выглядит несколько жалким. Сама она молчала и только оглядывала стены, украшенные бронзовыми многосвечными бра и огромными картинами. Подбор картин был неожиданным и в иное время вызвал бы у нее смех. Так, великолепный вельможа в звездных орденах соседствовал с греческой нимфой, которую соблазнял смуглокожий божок с голым задом. И тут же имелась аллегория победы в невесть каком сражении - Слава с лавровым венцом в одной руке и мечом в другой плыла, лежа животом на облаке, к группе офицеров, там же сзади сталкивались армии и клубился пороховой дым. Возле аллегории был портрет старика в ночном колпаке и коричневом шлафроке.

Тут же явились серебряные подносы с кофеем, сливками, печеньями, кренделями, конфектами, большими пирожными. Странным показалось, что подают сливки в пост. Но москвички слыхивали, что новая столица не больно-то богомольна.

Варенька расправила юбки и села на изящную банкетку. В Москве она на таких не сиживала - и ей стало неловко за всю себя, такую «дикую», нездешнюю, не соответствующую столичной роскоши.

На другую банкетку села Марья Семеновна - с большим достоинством, очень прямо держа спину. Татьяна Андреевна встала у окошка, поглядывая разом и на старую княжну, и на улицу - там было на что посмотреть, проезжали прекрасные экипажи, а главное - статные всадники в треуголках и епанчах, те самые гвардейцы, которые в Москве доподлинно были девичьей погибелью. Годы и лицо Татьяны Андреевны были таковы, что она могла еще рассчитывать на скромную партию в лице отставного армейского капитана. Потому и не хотела упускать такую Богом дарованную возможность, как поездка в Санкт-Петербург.

Некоторое время они смотрели на дорогую посуду, на дымящийся серебряный кофейник, на молодого красивого лакея, согнувшегося над столиком в галантном поклоне и ждущего приказа наполнить чашечки.

- Что ты там вытаращилась, садись, мать моя, - недовольно сказала старая княжна Татьяне Андреевне. Ей хотелось как-то показать свою власть, а командовать чужим вышколенным лакеем она не решалась. Компаньонка покорно присела к тому же столику.

- Господи, до чего же тут тихо, - удивленно сказала она. - Не по себе делается.

- И верно, - согласилась Варенька.

Марья Семеновна недовольно на них посмотрела. Ей тоже недоставало человеческих голосов и подобострастного общества. За годы московской жизни она привыкла к тому, что ее постоянно окружают ближние женщины - прислуга, разумеется, родственницы, приживалки, и к ним постоянно добавлялись новые богомолки, чьи-то племянницы, вдовы неизвестного происхождения, совсем маленькие девочки - чьи-то внучки или воспитанницы, и все это бабье царство набивалось разом в ее спальню, и замолкало при первом звуке ее голоса, готовое со всяким словом согласиться и всякому желанию услужить.

В Петербурге же было все заведено на иной лад, она это вспомнила и нахмурилась. Но выбирать ей не приходилось.

- Ешь, Варюта, - сказала она. - А то с дороги ты как бледная немочь. Стыд кому представить.

- Я не просила меня никому представлять, - огрызнулась Варенька, - и везти меня сюда не просила.

Она с удовлетворением подумала о том, что хотя бы по части платьев смогла настоять на своем - они были темные, очень мало украшенные кружевом, с самыми скромными лентами для бантов. Чулки же гарусные Варенька велела купить черные, пряжки туфель - покрытые черным лаком. То есть, всячески показывала и старой княжке, и самой себе, что соблюдает траур. Правда, в Великий пост никто не наряжается, даже красная ленточка на лифе платья - почти грех, однако черные чулки отнюдь не обязательны.

- А это уж не тебе решать, - отрезала Марья Семеновна. - Лекарство-то выпей! Глашка! Глашка, приготовь, дура, лекарство!

Девка выскочила из соседней комнаты, пискнула что-то, кинулась обратно, наконец, принесла большую бутыль и поставила среди изящнейшей в мире посуды. Вареньке сделалось неловко.

Чудодейственное средство доставили ей еще до путешествия. В Сибири брали смолу-живицу от сосны, кедра, пихты, ели, очищали ее от сора. Потом клали в горшок, заливали водкой, чтобы покрывала смолу на палец, и живица через несколько дней растворялась. Тогда брали одну часть смолы с водкой на две части испытанного средства - свиного нутряного сала, перетапливали и добавляли мед, лучше липовый. И, наконец, замешивали в снадобье жженую кость. Это средство Варенька пила трижды в день по ложке, и оно оказывало хорошее действие. Кроме того, ей давали водку, настоянную на березовых почках и меду.

Сперва, когда Вареньку, почти помирающую, чудом спасенную из шулерского притона, привезли к княжне Шестуновой, она от страха позволила воспитаннице все - и носить черное, и молиться за человека, который сам себя лишил жизни. Лишь бы только девушка немного поправилась, окрепла! И духовник отец Иннокентий, которому она рассказала про эту беду, благословил позволять больной все, что ей служит к утешению, до той поры, пока окрепнет и придет в рассудок.

Но теперь, когда Варенька сделалась такой, как до обострения болезни, хотя полного выздоровления ждать не приходилось, старая княжна вернулась к обыкновенной своей строгости. Беда была в том, что Варенька от несчастья повзрослела и, коли что было не по ней, знала, как дать сдачи. А ведь это можно было предвидеть - уже по одному тому, как она, влюбившись в Фомина, рвалась к жениху, невзирая на доводы рассудка.

Кроме того, старая княжна никак не могла понять, подурнела Варенька или же похорошела. Ей, получавшей деньги на содержание девушки через третьи руки от неведомого благодетеля, хотелось представить Вареньку ее знатной родне такой, какова должна быть двадцатилетняя красавица - свежей, румяной, с округлыми щечками, с белыми ручками, восхищающими приятной полнотой. Из всех достоинств, почитавшихся важнейшими, у Вареньки сейчас была разве что тонкая талия.

Готовясь к разговору, который мог быть неприятным, Марья Семеновна уже придумала, кого будет приводить в пример: сама государыня смолоду была тоща и после болезней нехороша собой, бледна до такой степени, что покойница Елизавета Петровна самолично ей через придворных дам посылала румяна.

Варенька же, глядя в зеркало, испытывала особое удовольствие - ни один вертопрах и петиметр не польстится! А умный человек даже коли заглядится на ее большие черные глаза, то ему всегда можно будет объяснить, что Варвара Пухова от замужества отреклась навеки. И когда-нибудь это осунувшееся личико будет сверху и по щекам охвачено черным монашеским платом, когда-нибудь, но не сейчас…

Тем не менее, Марья Семеновна, хотя и числилась старой девой, видела ясно, что теперь Варенькино лицо стало непостижимо привлекательным. И сама Варенька тоже это потихоньку понимала.

- Тебя привезли сюда ради важной надобности, - продолжала старая княжна, - и от того, какой ты себя окажешь, зависит вся твоя будущность.

- Мне не надобно никакой будущности, - спокойно отвечала Варенька, следя, как лакей наливает в серебряную чашку бурую настойку. Таких речей она уже наслушалась по дороге. А дорог было предостаточно. Ее, совсем слабую, увезли в большой берлине из Москвы, увезли спешно, и она поняла, в чем дело. Судя по тому, как после визита поручика Тучкова перепугалась Марья Семеновна, кому-то из шулеров, когда архаровцы разгромили их притон в Кожевниках, удалось бежать - и Варенька, узнав, могла его выдать властям. Рассуждая далее, она поняла, что это - человек одного с ней круга, ведь мудрено предположить, что особа низкого звания нарочно будет искать доступа в московский высший свет лишь ради того, чтобы быть узнанной и схваченной. И у нее было весьма отчетливое подозрение - о ком речь…

Повезли Вареньку не на юг, не в благословенную Италию, а в горы - так вдруг, получив чье-то распоряжение, решила княжна. До Италии они не доехали, а горный воздух оказался для Варенькиной груди весьма целебен. К тому же, ншелся опытный врач. Он растолковал, что при грудной болезни нельзя доверяться лишь одному совету и пить лишь одно лекарство - а следует принимать разные, потому что лишь Богу ведомо, которое подействует целительно.

К смоляной настойке и березовой водке добавились нутряное сало, распущенное в горячем молоке, отвар из сосновых почек, отвар бузины с медом и молоком, еще отвар цветов крапивы-яснотки - чтобы кровь не шла горлом. Посылали также за растением наподобие пастушьей сумки, жали из него сок и давали Вареньке, наполовину разведя водой. Салом, смешанным со скипидаром, ей растирали грудь, она морщилась, но терпела - это было знатное средство от всех грудных болезней.

Наконец она перестала так явственно потеть по ночам, прибавила в весе по меньшей мере пять фунтов, оживилась, стала охотно ходить на прогулки и строить прекрасные планы. Варенька полагала, что незримые и загадочные санкт-петербургские благодетели отправят ее далее, чтобы провести лето хотя бы в Провансе, но вдруг из столицы прибыло письмо Марье Семеновне со строжайшим приказом собираться обратно. Делать нечего - старая княжна, никому не показав загадочного письма, повезла воспитанницу в Санкт-Петербург. По дороге изъявляла надежду, что Варенька уже сговорена за знатного жениха, чем только понапрасну злила девушку.

Варенька проглотила снадобье и привычно поморщилась. После него, казалось бы, часа два ничего глотать не пожелаешь. Однако ж кофей благоухал, пирожные манили. Варенька не удержалась, повернулась к лакею - и тут же из высокого причудливого кофейника с носиком в виде птичьей головы ей налили горячего кофея в серебряную же чашку и она положила туда два куска не слишком крупно наколотого сахара. Словом, устроила себе маленькое блаженство и, согреваясь, подумала, что трудновато будет дать отпор неведомому богатому покровителю, однако придется. Роскошь дома, где они оказались, порядком ее смутила - она поняла, что положение ее более опасно, чем казалось ранее, потому что приданое может оказаться большим, следовательно, вокруг него разведут великую суету.

Вдруг из глубины анфилады постышались быстрые шаги - и человек в богатом лиловом кафтане, в палевом камзоле, при шпаге, вошел и поклонился довольно низко. А когда выпрямился - Варенька вскочила, опрокинув чашку и сбросив на пол конфектные бумажки.

- Как вы посмели? - спросила она. - После всего, что было между нами, после того, как вы едва меня не погубили!… Кто вас впустил сюда? Для чего вы меня преследуете?…

- Батюшка Сергей Никитич! - воскликнула Марья Семеновна. - Вы-то тут какими судьбами?

- С возвращением вас, Марья Семеновна, - словно не слыша Вареньки, сказал князь Горелов-копыто. - А где же нам еще и встретиться, как не здесь? Я велел сразу вас сюда везти, потому что это, изволите видеть, мой дом.

- Ах ты Господи, как же я не догадалась, - даже расстроилась старая княжна. - Я-то полагала…

- Марья Семеновна, я не могу дольше в этом доме оставаться, - сказала взволнованная Варенька. - И в обществе этого господина! Я его видеть не желаю и я ничем ему не обязана, чтобы терпеть его несносное общество!

- Сядь, мать моя! -прикрикнула на нее Марья Семеновна. - Чем вопить, как пьяная баба на торгу, поблагодарила бы лучше его сиятельство за его к тебе милости!

- За милости? - Варенька ушам не поверила. - Какие? Марья Семеновна, голубушка, он едва не погубил меня! Вам ли не знать! Вы меня выхаживали, вы от меня не отходили…

Князь старательно не смотрел на Вареньку, да и она старалась не видеть его, хотя он был совсем близко.

- А на чьи деньги тебя в Европу повезли? На чьи деньги тебя доктор-швейцар лечил? Стыдись, сударыня, грех неблагодарной быть, - отрубила старая княжна.

- И вы взяли у него деньги? У него? У того, кто Петрушу моего погубил и меня тоже? Господи, Марья Семеновна, знала бы я - с голоду бы себя уморила, еще до Европы не доехавши! - продолжала буянить Варенька.

- А что мне иное оставалось? Ты лежишь без памяти, обер-полицмейстер кавалера прислал - сказать, чтобы я тебя из Москвы увозила, а денег-то и нет! А пока в Санкт-Петербург напишешь, да пока ответ придет, да продать-то и нечего, и некому - купчишки как раз увидят, что деньги срочно нужны, да сговорятся, чтобы ободрать меня, как липку, - эти слова прозвучали весьма сомнительно, однако Варенька знала московскую привычку плакаться на безденежье и почти не возмутилась заведомой ложью. - А его сиятельство пришел, деньги и векселя принес, по которым в Женеве, в банке, можно золото получить… что же мне было - не брать?…

- Это правда? - Варенька повернулась к князю, да и онемела.

Очевидно, он тщательно готовился к этой встрече. Одет был - не придраться, во все французское, голландское и аглицкое, причесан на модный лад - волосы надо лбом красиво приподняты. Но особо поразило его лицо.

Варенька знала князя с детства, знала и в то время, когда, заскучав в Москве, он предался всяким непотребствам - пил, бездельничал, отрастил жирок, месяцами не входил в свой фехтовальный зал. Когда неизвестным покровителям вдруг взбрело на ум, что Варенька должна сделаться княгиней Гореловой, девушка была влюблена в своего измайловца Петрушу, потому все прочие мужчины казались ей скучны и нелепы. Тем более - такие старые.

Они не виделись всю осень и почти всю зиму, потому что в России и март - зима. Очевидно, князь, опозорившись на поединке с Левушкой Тучковым, взялся за себя не на шутку. Он постройнел, черты лица сделались четче, глаза - выразительнее. И если бы Вареньке не знать князя так, как она его знала, то впору было бы залюбоваться - красивый статный кавалер, не первой молодости, на вид - лет сорока, но из такой породы, что только набитая дура бы ему отказала…

Ее молчание сказало князю более, чем она сама хотела бы. Он знал о своей привлекательности - санкт-петербургские дамы его в ней всю зиму убеждали.

Когда он поневоле покинул свою московскую добровольную ссылку и явился в столице, то сперва бывал лишь у самой близкой родни - потому, что не знал, как развивались события в Москве, и боялся, что архаровцы и тут его изловят. Но Архаров, повинуясь Волконскому, оставил всех знатных посетителей притона в покое - и князя Горелова-копыто также. Правда, крепко запомнил сию особу и полагал, что однажды судьба их все же сведет в обстоятельствах, когда он сумеет проучить князюшку за дружбу с парижскими шулерами. Потому и не преследовал раньше времени.

Но понемногу князь стал бывать в свете, стал щеголять нарядами и выездом, старательно соблюдая ту грань, за которой щегольство уже выглядит смешным. Он не желал выглядеть юным вертопрахом - он всего лишь собирался заново приобрести столичный лоск. Но ничего бы не получилось, когда бы дамы не заметили одинокого и привлекательного кавалера. Хотя и с опозданием - но он прошел неплохую школу вертопрашества и галантности, узнал все книжные и театральные новинки, мог к месту вспомнить Вольтера, д’Аламбера и Руссо, напеть оперные куплеты и набросать пером прелестную женскую головку.

Теперь князь мог бы быть представлен к любому европейскому двору - и не уронил бы там своего достоинства.

Варенька, хотя и не желала на него глядеть, однако ж увидела, что кавалер, столь странно вмешавшийся в ее судьбу, более хорош собой, чем был восемь месяцев назад. И ей стало неловко за свое дорожное платье - рядом с этим красавцем она выглядела приживалкой, взятой из милости в богатый дом.

Но тут же Варенька устыдилась глупых мыслей. Какие наряды у невесты, оплакивающей жениха? Да и невесты ли? Скорее - вдовы, обязанной соблюдать трехлетний траур. Первый год - ни драгоценностей, ни кружев, ни румян. И украшение может быть лишь одно - тот Петрушин портрет, что лежит в ее бауле, чтобы не дразнить понапрасну старую княжну.

- Сударыня, - тихо сказал князь, - коли бы вы дали мне возможность оправдаться, вы не пожалели бы об этом…

- Стало быть, есть в чем оправдываться! - выпалила Варенька. - Едва не погубив меня и став виновником гибели жениха моего, вы еще сочиняете всякие нелепые оправдания! Вы обманом завезли нас в свой дом - пусть, это я готова простить. Но более я ничего от вас не желаю, ни денег, ни оправданий. С Божьей помощью, я верну вам долг из своего приданого…

- Но у вас нет приданого, - возразил Горелов. - Оно появится в тот день, когда вы наденете подвенечное платье и сядете в карету, которая отвезет вас в церковь.

- Я продам драгоценности, - возразила упрямая Варенька. - Я знаю им цену.

- Однажды вы уже распорядились этими драгоценностями столь разумно и умело, что довели своего жениха до смерти, - эти слова прозвучали столь строго и скорбно, что Варенька опешила.

- Как вы смеете… как вы только можете!…

- Ты, сударь, ври, да не завирайся! - внезапно вступилась за воспитанницу Марья Семеновна. - И попрекать ее не смей!

Такой защиты от старой княжны, сильно не одобрявшей Фомина, Варенька не ожидала.

- Это не упрек, сударыня. Всякое дитя может шалить, покамест старшие в том беды не видят. А сия девица и не дитя уж давно, и своим бегством из дому более жениху навредила, нежели злейший враг бы додумался. Полноте, нельзя же ей век прожить по-младенчески! Вашим умом она жить уже не будет, а свой, видать, еще не созрел.

- Прощайте! - воскликнула Варенька и кинулась прочь из гостиной.

Она сбежала по лестнице, нашла внизу гардеробную, потребовала свою шубу, лакеи и швейцар преспокойно отвечали, что никого не велено выпускать.

Варенька поняла, что угодила в ловушку.

Ей очень захотелось броситься на лакеев с кулаками, переломать мебель и гордо встать в сенях, ожидая, чтобы князь Горелов-копыто спустился и увидел поле боя. Но тут же она поняла, что добром эта затея не кончится - в лучшем случае ей удастся дать кому-то из этих холеных дармоедов ту оплеуху, что предназначена их хозяину.

Ловушка в ее жизни уже была.

Варенька вспомнила тот темный подвал, куда принесли ее, уже совсем слабую, растерянную, желающую одного - поскорее отправиться вслед за Петрушей. Вспомнила она, как лежала в темноте и молилась, перемежая канонические молитвы с собственными. А потом вдруг услышала голос…

Здесь, в богато убранных сенях большого дома, где горел камин и у стены, обшитой резными панелями, стояли два рослых лакея, где уводила вверх дубовая лестница, а под ногами лежал прекрасный ковер, этот голос прозвучать никак не мог.

- …будем вверх пробиваться, - уверенно произнес он.

Тогда, в подвале, она уже сама по себе панихиду служить собралась, но явился человек, который помешал умереть… как это он выразиться изволил?… «Архаровцы пойдут по моему следу и спасут нас!» Да, верно, он был архаровцем…

Варенька невольно улыбнулась - вспомнила, как он помогал ей выкарабкаться через дырку в потолке того подвала, как крепко держал за талию, как подставил ладонь под ее ногу в одном чулке… хорошо, что никто не видал…

Стало быть, этот дом - не ловушка. Отсюда можно уйти, не прокапываясь через земляной потолок. Главное - верить, что выход есть.

Варенька уселась на стул - их несколько стояло у стены, обитых красным бархатом, с овальными спинками, на прямых толстых ножках. И принялась в ожидании каких-либо событий читать про себя наизусть любимые стихи Хераскова - те, что о весне.

Весна-то уж была не за горами, и Варенька, твердо решившая ничему более в жизни не радоваться, ждала ее с нетерпением - как будто таяние снега и появление зеленой травки могли что-то переменить в ее душе.

- «Полям и рощам обрученна, восходит на горы весна, зеленой ризой облаченна, умильный кажет взор она», - беззвучно произносила Варенька, положив себе непременно дочитать вирши до конца, а затем - другие, чтобы занять себя, пока его сиятельство не спустится вниз. Если же придется ждать очень долго - не беда. Стихов в памяти хватит, а есть еще и такое утешение, как молитвы. Вместо четок можно загибать пальцы. Даже если придется тут, в сенях, ночевать!…

Эта беда - еще не беда, - одновременно с умственным чтением стихов подумала она.

И точно - вскоре по дубовой лестнице спустился господин Горелов-копыто.

- Вели сани подавать, - приказал он одному из служителей, другого же послал в гардеробную за своей шубой, и лишь тогда подошел к Вареньке.

- Сударыня, я предлагаю вам побеседовать одновременно наедине и в полной для вас безопасности, - сказал князь. - Мы едем кататься. Коли разговор наш ни к чему не приведет - в любом месте вы вправе покинуть меня.

- Вы оставите меня в чужом городе, посреди улицы, без гроша за душой? - удивилась она. -Однако, чего же и ждать от особы…

- Нет, это я сойду с саней. Вас отвезут туда, куда вам будет угодно.

- Я здесь никого и ничего не знаю.

- У тетушки Марьи Семеновны в Петербурге довольно родни. Мой кучер знает, где живут и Шестуновы, и Пороховщиковы.

- Глупо, сударь.

- Что же, будем беседовать здесь, - бесстрастно согласился князь. - Вы позволите мне присесть рядом?

Варенька тут же вскочила.

Главное - знать, что ловушки нет, - сказала она себе, - нет ловушки, если можно выбраться через дыру в потолке, уйти не вправо или влево, а вверх!

Ей принесли сверху шаль, помогли надеть шубку, открыли перед ней дверь, свели ее со ступеней, как будто она могла поскользнуться. Сани князя Горелова оказались роскошны до умопомрачения - с полостью из шкуры белого медведя, кучер напоминал медведя бурого. Под полость были засунуты горячие кирпичи, чтобы ставить на них ноги. Вареньку усадили и хорошенько закутали.

- Не думайте, что здешний воздух полезнее московского, - предупредил князь, усаживаясь рядом. - Здесь, возможно, теплее, но с моря дуют преотвратные ветра, принося сырость.

Сани покатили, и князь дал Вареньке возможность сперва насладиться видом города. Очевидно, он полагал, что она станет задавать вопросы, но она молчала.

Хотя ей было очень любопытно: где же тут храмы Божьи? Привыкнув, что в Москве, куда ни глянь, видна колокольня, она даже почувствовала себя неуютно на прямых и длинных улицах. Храмы, конечно же, были - числом чуть более тридцати, но, узнай Варенька эту цифру, имела бы лишний повод глядеть на Санкт-Петербург свысока. И впрямь, что такое тридцать церквей для огромного города? Это же, коли соберешься к заутрене, то не перебежать улицу, повязав голову шалью и накинув на плечи шубку, а лошадей закладывать и ехать за тридевять земель…

Князь повернулся к Вареньке, и она уже вздернула нос, изобразив на лице непобедимую гордость, но его взгляд был устремлен на иное.

Это был храм Божий - не слишком большой, об одном куполе, с колокольней, на которой были устроены часы. Храм стоял последи просторного двора, окруженного каменной стеной аршина в полтора, а из нее вырастала деревянная, окрашенная в зеленый цвет, решетка.

Взгляд князя, прищуренный и напряженный, сошедшиеся вместе брови, разом возникшие на лбу две складки - «морщинки гордеца», а еще дрогнувшие губы - все вместе сообщило Вареньке, что с храмом связаны не слишком приятные воспоминания. Из чувство противоречия, а еще потому, что так была приучена в Москве, она перекрестилась на церковный крест, и сани проехали мимо. Варенька еще обернулась, стараясь подольше удержать взглядом колокольню.

- Это, сударыня, Казанский собор, - сказал князь Горелов. - Здесь гвардия государыне присягала, и здесь же цесаревич венчался. Я помню ту присягу…

Варенька не поняла, почему он произнес эти простые слова столь скорбно, и потому промолчала. Сани катили по Невскому прошпекту, но она не знала, что ей следует восторгаться этой прямой улицей, которую, говорят, сам государь Петр при помощи линейки изобразил на плане своей столицы, и она чувствовала себя неуютно - сани все катили и катили, а улица все не кончалась и не кончалась…

- Я бы очень хотел оправдаться перед вами, сударыня, прежде, чем судьба ваша будет решена, - произнес наконец князь. - Вас вызвали, чтобы выдать замуж. Жених ваш - я.

- Никогда.

- Наш брак слишком долго подготовлялся и к нему имеют отношение особы, чей вес при дворе весьма велик. Я знаю заранее ваш ответ - вы предпочтете девичью обитель. Сударыня, нет такой обители, куда бы вас приняли с риском разгневать Священный Синод. Разве что вы переоденетесь мужчиной - но, коли это станет известно, судьба ваша незавидна.

- Я могу остаться в девичестве, как госпожа Шестунова, - возразила Варенька.

- Сударыня, поймите наконец, что у вас есть родители, которые вправе распоряжаться судьбой вашей. Есть и бумаги о вашем крещении, где оба ваших родителя названы поименно…

- Вы их видели?! - резко повернувшись к князю, спросила Варенька.

- Да, видел. Мне показали их, чтобы не возникло досадных недомолвок.

- Кто мои родители?

- Вы это узнаете на другой день после венчания.

- Велите кучеру остановиться! - воскликнула Варенька.

- Гришка, стой, - громко сказал князь, но прочь из саней не торопился.

- Вы видите во мне виновника всех бедствий ваших и не желаете увидеть обстоятельства такими, каковы они есть на деле. Поверьте, сударыня, ежели бы для счастия вашего я принужден был отказаться от вас навеки - именно так бы я и поступил.

- Что же вам мешает, ваше сиятельство? - сердито спросила Варенька.

- Твердое решение ваших родителей, сударыня. Очевидно, причина вам ясна - мой титул. Став княгиней Гореловой, вы тут же будете приняты при дворе. Я более всех для должности вашего супруга пригоден, поскольку знаю все связанные с вами обстоятельства. Искать другого жениха, имеющего столь же видный титул и столь же благородное происхождение, затруднительно - ведь все это должно производиться втайне… вы, надеюсь, поняли меня? Когда ко двору будет представлена княгиня Горелова - мало кто станет добираться, кем она была в девицах, тем более, что Марья Семеновна готова звать вас племянницей, дочерью покойного брата. Он, было бы вам известно, служил под началом фельдмаршала Апракснина в чине полковника и погиб в сражении под Гросс-Егерсдорфом. Весьма достойное родство, а к тому же и супруга его ненадолго мужа пережила.

Варенька не раз и не два слышала об этом от старой княжны, знала она также, что у ее брата была дочь, которая умерла в младенчестве. Тут все более или менее совпадало.

- Все решено было за меня? Не думая о моей душевной склонности? Передайте этим господам, что я жениху своему век буду верна, стало быть, и разговор наш бесполезен.

Сказав это, Варенька отвернулась от князя.

- Матушка ваша, чье имя вы вскоре узнаете, хотела было отдать вас за господина Фомина… - вдруг сказал князь. - И то, что он склонен к карточной игре, мало в ее глазах значило. Коли бы он остался жив - мы бы сейчас не сидела в санях посреди Невского прошпекта, мешая уличному движению.

- Матушке этого хотела? И мне никто не сказал? Мне говорили совсем иное! - воскликнула Варенька. - Ваше сиятельство, это ложь!

- Гришка, поезжай, - велел князь. - Зачем обвинять меня незаслуженно? Княжна Шестунова была против вашего брака с господином Фоминым, хотя он хорошего рода и служил в гвардии. Она от всей души привязалась к вам и хотела видеть вас княгиней. Имея сильных покровителей, господин Фомин мог дослужиться и до полковничьего, и до генеральского чина. Конечно, титула вы бы не имели, но генеральшей бы звались. Но вы, сударыня, сами его погубили.

- Я - Петрушу? Господь с вами, князь, вы, должно быть, нездоровы! Как вам такое на ум взбрело? - Варенька, уже услышавшая сегодня это обвинение, возразила не столь пылко, скорее недоуменно - это ведь было столь же невозможно, как если бы оглобли саней вдруг покрылись почками, зазеленели, выпустили бутоны и преобразились в кусты пунцовых роз.

- А как вам взбрело на ум отдавать ему бесценные сокровища, чтобы он мог отыграться? Господи, сударыня, да хоть бы вы у меня спросили! Я игроков знаю…

- Еще бы вам их не знать!

Этой шпилькой князь пренебрег.

- Есть старый закон: играй, да не отыгрывайся. Проиграл Фомин большие деньги - и нужно было оставить его с этим проигрышем! Взял бы в долг, расплатился бы. А вы от щедрости душевной позволили ему проиграть во много раз более, причем не просто деньги - черт с ними! Вы позволили ему деньги женщины проиграть! Должно быть, вы и впрямь в душе - монастырка, коли до такой степени мужчин не знаете и не разумеете! Как он должен был поступить, проиграв ваше имущество и уже не имея ни единой возможности отыграться?

Теперь уже и князь взволновался, его голос сделался звонок, так что прохожие стали изъявлять любопытство.

Варенька ахнула.

Она не имела опыта словесных стычек с таким противником, как князь. Ссоры со старой княжной из-за Фомина, при всем шуме и громких упреках, кончались слезами и нюхательной солью. Князь же не был похож на человека, который от Варенькиных обвинений упадет в обморок. И как с ним теперь быть - она уже не знала.

Он посмел сказать то, чего Марья Семеновна, искренне любившая воспитанницу, вовеки бы ей не сказала.

- Это ложь! - выпалила Варенька. - Это скверная, гадкая ложь!

- Коли я солгал - значит, господин Фомин жив и обретается в казармах Измайловского полка, - невозмутимо отвечал князь. - Гришка! К измайловцам!

Кучер действительно свернул в какую-то улицу.

- Зачем вам это? Для чего вы оскорбляете меня? - спросила Варенька. - Вы хотите рассориться со мной навеки? Хотите утратить то немногое уважение, которое я должна питать и к уму вашему, и к годам?

Она не имела намерения назвать князя стариком - это получилось само, и он усмехнулся.

- Я полагал, вы теперь, сударыня, довольно здоровы, чтобы узнать наконец ту правду, от коей вас столь любовно оберегали.

- И что же?

- Пока еще ничего. Я отвезу вас к себе домой… не спорьте, вы там меня не увидите, я обещался сегодня вечером быть в Гатчине. Вам с Марьей Семеновной отведены комнаты, никто еще не проведал, что вы в Санкт-Петербурге. Вы несколько дней отдохнете с дороги, потом вас перевезут на другую квартиру, менее удобную для вас, но более подходящую для сохранения вашей репутации.

- Я хочу увидеть свою матушку, - твердо сказала Варенька. - Я хочу, чтобы она подтвердила ваши слова.

- Видно, придется мне сие рандеву устроить, чтобы защититься от ваших подозрений.

- И батюшку моего, - несколько удивленная тем, как скоро согласился князь, продолжала Варенька.

- Вашего батюшки сейчас в Санкт-Петербурге нет, но коли мы будем помолвлены и обручены, то сможем вместе выехать ему навстречу.

На это Варенька ничего не ответила.

Конечно же, она хотела век любить своего Петрушу, а венчаться с князем Гореловым не хотела вовсе. Но то, что он строго и безжалостно сказал ей о Петрушиной смерти, вызвало у нее в душе ощущение всеобъемлющего стыда. Коли она и впрямь погубила жениха из-за своей глупости и неопытности, то как же теперь жить?

Она покосилась на князя. Он смотрел вперед, не собираясь продолжать разговор, и она видела его красивый профиль, отчетливый мужской профиль, как на серебряной монете - неподвижный и устремленный куда-то вперед.

- Милостивый государь Сергей Никитич, - обратилась к князю Варенька спокойно, стараясь соблюсти как можно более достоинства. - Когда я могу видеть свою матушку?

- Сие я вам скажу не ранее, как через два, через три дня. Я ведь не могу посещать ее явно столь часто, сколь хотелось бы, - отвечал князь. - Она подтвердит вам, что из двух персон, моей и господина Фомина, она, как натура чувствительная, зная о вашем увлечении, более склонялась к господину Фомину. И коли бы не те обстоятельства… и не вмешательство достопочтенной Марьи Семеновны, желавшей непременно видеть вас княгиней…

- Но почему же вы допустили, чтобы я оказалась в Кожевниках? Вы ведь все знали! - воскликнула Варенька, и князь понял, что одержал победу.

Варенька желала услышать достоверное оправдание.

- Я делал все, что в моих силах, сударыня. Но не каждый же день я ездил играть в ломбер. Я слишком поздно узнал правду. Вольно ж вам было прибежать и поселиться в комнате у вашего жениха… Вас не могли отпустить так просто, потому что вы, оказавшись дома, были бы строго допрошены и непременно выдали бы, где находились и что в том доме обнаружили. Коли бы я мог тогда назвать вас своей невестой и забрать в свой дом - то я бы и был в ответе за вашу разговорчивость и ваше молчание. Я пытался выкупить вас, я предлагал проклятому шевалье Перрену большие деньги! Но вас пытались похитить - и все мои труды пошли прахом. Я едва выторговал вашу жизнь, сударыня - что вам, очевидно, и в ум не всходило… А потом Господу оказалось угодно, чтобы вас освободили архаровцы, мне же пришлось скрываться.

- Потому вы и оказались в Санкт-Петербурге? - с неожиданным ехидством спросила Варенька.

- Хотите ли вы, чтобы я рассказал все по порядку? Начиная с того дня, как был разорен дом в Кожевниках?

Варенька не ответила, но нетрудно было догадаться - ей охота услышать рассказ князя.

- Первое, что я сделал, - убрался из Москвы. Мой давний приятель, первой гильдии купец Воскобойников… не дивитесь этому, как чуду, старый плут по моей протекции поставил всю мебель и все драпировки в особняк Перрена, а в сем сословии такого рода услуги дорого ценятся, и не деньгами ж мне с него брать… Так вот, купчина едва ль не каждый день извещал меня о новостях. Так я и проведал, что вы все еще в Москве, и догадался о причине. Поэтому неделю спустя я ночью приехал к почтенной Марье Семеновне и велел ей увозить вас, покуда не поздно. Она с перепугу лишь крестилась да причитала, и я все растолковал компаньонке. Мне же пришло на ум, что для вас будет целебен горный воздух, как для госпожи Бегичевой, с коей я в свойстве. И у меня не было времени ждать, пока ваши столичные покровители получат мою депешу и снабдят вас деньгами. Доселе все ясно?

Молчание и тут было ему ответом. Притом красноречивым ответом - Варенька уже не грозилась возместить ему все траты из приданого.

- Я уехал к родне в Ревель, и там уже узнал, что особы дворянского звания, оказавшиеся замешаны в этот скандал, не преследуются. Такое решение принял его сиятельство князь Волконский. Тем более, я особых грехов за собой не знал, кроме склонности к французским девицам, - признался князь. - Но и возвращаться в Москву я не желал. В Санкт-Петербурге я нашел госпожу Бегичеву и получил у нее письмо к тому лекарю, который вас пользовал. Оно должно было ждать вас уже в Женеве.

Варенька не возражала - так оно и было.

- Далее я по просьбе вашей матушки заново обставил свой петербуржский дом. Это, сударыня, весьма занимательное занятие, особливо когда то и дело получаешь от дамы, в глаза сего дома не видавшей, указания: каковы должны быть мебели, какого цвета драпировки, и в глубочайшем недоумении смотришь на присланную ею обивку для стульев и кресел, которой хватило бы на весь Зимний дворец…

- Когда я смогу увидеть матушку? - тихо спросила Варенька.

Горелов понял, что объяснения приняты.

- Не ранее, чем через три дня, - сказал он. - Но будьте готовы к неожиданностям. Видите ли, сударыня, ваша матушка - замужем… Супруг ее о вашем существовании не известен, хотя имеет изрядные подозрения…

Варенька вздохнула. Нечто в этом духе она и предполагала.

- И вашей матушке, право, проще изыскать деньги на ваше приданое, чем принародно с вами встретиться. Сие опасно и для нее, и для вас. Батюшка же ваш… батюшку вы увидите несколько позднее. Мы приехали, сударыня.

И точно - сани стояли у парадного крыльца гореловского дома.

Привратник, следивший на улицей в окошечко, тут же выслал навстречу лакеев. Князь даже не стал выходить из саней, и Варенька вошла в дом одна. В сенях ее освободили от шубки, и она медленно пошла вверх по широкой дубовой лестнице, смятенно глядя по сторонам, как если бы втолковывала самой себе: вот тут тебе, голубушка, отныне жить…

Коли бы кто перевел на человеческую речь бессвязные мысли и смутные ощущения Вареньки, она бы возмутилась несказанно. Варенька отнюдь не давала согласия на брак с князем Гореловым! Она просто осваивалась на новом месте, не более того… хотя князь вел себя как-то неожиданно и сделался иным, не таким, как в Москве…

Наверху Варенька спросила у лакея, менявшего в канделябрах свечи, где старая княжна с компаньонкой. Лакей проводил Вареньку в отведенные ей комнаты, называя ее «ваше сиятельство», как княгиню, и она не сделала замечания… как если бы не слышала…

Марья Семеновна и Татьяна Андреевна были заняты важным делом - гадали на картах. Они уже разделись, устроились по-домашнему, Глаша рядом разбирала вещи, и на дорогом кресле, сверкающем свеженькой позолотой, на которой пыль еще не успела забраться в углубления резных завитков, лежали приготовленные для штопки чулки.

Услышав шаги, женщины обернулись - им не хотелось, чтобы посторонние видели, как они в Великий пост балуются гаданием, и донесли князю. Однако дело было важное - его сиятельство укатил вместе с Варенькой, никому ничего не объяснив, и Марья Семеновна пыталась на расстоянии увидеть, что они там без ее присмотра наговорили и натворили.

- Что ж ты, мать моя, без спросу удираешь? - обиженно воскликнула старая княжна. - Ты, сударыня, покамест в моей воле. Вот как благодетели твои отдадут тебя замуж…

Ей не стоило начинать с упреков. Варенька повернулась и ушла.

Ей страшно хотелось раздеться, скинуть одежду, которая казалась насквозь пропотевшей, ей хотелось в баню, прогреться, расслабиться, вымыть наконец голову. Несомненно, старая княжна уже узнавала насчет бани - но спрашивать ее хоть о чем-то Варенька не желала. Князь был прав - Марья Семеновна ради своего властолюбия могла утаивать от нее мнение ее незримой матушки по жизненно важным вопросам.

Варенька вернулась в анфиладу, где пила свой утренний кофей, и пошла вдоль стен, изучая картины. Князь Горелов навешал их превеликое множество, и все были в дорогих рамах, хорошей работы, хотя и непостижимой для Вареньки величины - ей было странно видеть человеческое лицо размером раза в полтора более натурального. Особенно она задержалась возле картины «Суд Париса» - весьма нескромной картины, на коей три богини были почти полностью обнажены. Варенька сперва внимательно рассмотрела красавца Париса с яблоком, затем - поочередно Геру, Афину и Киприду, единственную из всех золотоволосую. Богини были пышнотелы и этим напомнили ей московских сенных девок в бане. Тут же диковинная мысль посетила Вареньку: какова-то была бы она сама, раздевшись?…

Потом она остановилась перед поясным портретом вельможи в зеленом кафтане, по правому борту коего шел ряд больших петлиц - теперь так не носили, равным образом и большие парики, уложенные крупными буклями и спадающие на плечи и спину, давным-давно вышли из моды. Лицо у вельможи было молодое, высокомерное, и Варенька подумала - это вполне мог бы оказаться ее отец…

Там, в анфиладе, и отыскала ее Татьяна Андреевна, в обязанность которой входило мирить старую княжну с воспитанницей всякий раз, как между ними возникнут несогласия.

Вечером того же дня Варенька, уже отдохнувшая с дороги, распаренная после бани, принявшая кружку горячего отвара из сосновых почек, наконец осталась одна в комнате, которую князь Горелов назначил ей в спальни. Первым делом она залезла в свой баул и достала портрет ненаглядного Петруши. Повесив его на шею и убрав под сорочку, она блаженно раскинулась на толстой перине, укрывшись одеялом лишь по пояс. Портрет охранял ее от глупых мыслей - на случай, ежели бы они вдруг возникли. С портретом на груди она знала, что сохранит верность жениху. И та женщина, которая вытребовала ее в Санкт-Петербург, ее незримая матушка, должна была это понять, коли до сих пор не поняла. Так что все старания князя Горелова будут тщетны, напрасно он наряжался в лиловый кафтан модного кроя, напрасно ему столь красиво зачесывали волосья и гнули букли, все напрасно, и гордый его профиль, тогда, в санях, и неожиданно молодой звонкий голос, и уверенный взгляд голубых глаз - все, все напрасно…

Слово свое князь сдержал - три дня спустя приехал поздно вечером и велел Вареньке собираться. Она заволновалась - хотела принарядиться, принарядиться было не во что, хотела красиво убрать волосы, не нашла нарядных лент, была уверена, что к темно-синему платью пришиты полупрозрачные золотистые блонды, - оказалось, Глаша еще в Женеве спорола их, чтобы постирать. В полном расстройстве Варенька стояла посреди спальни, а вокруг кудахтали Марья Семеновна и Татьяна Андреевна. В конце концов выбрали темно-зеленое платье с черными бантиками, а волосы всчесали наверх и успели еще выложить на макушке три большие букли, видные спереди как три спящих бок-о-бок зверька. Наконец Горелов из-за двери прикрикнул на женщин, и Варенька поспешила навстречу своей непонятной судьбе.

Ехали не в красивых санях, а в простом возке. Возок остановился, князь вышел, где-то пропадал (Варенька от волнения молилась, но слова с детства знакомых молитв пропадали, оставляя прорехи, и она перескакивала через прорехи, держась при этом рукой за Петрушин портрет, спрятанный за вырезом платья), потом дверца возка приоткрылась, князь шепотом велел молчать, помог выбраться и за руку, как маленькую, повел Вареньку в какой-то двор, оттуда - по трем ступенькам в низкую дверь, далее - коли судить по запахам, мимо поварни, и по узкой лестнице, и через какие-то темные комнаты. Она бессловесно шла, спотыкаясь на ровном месте. Он тоже молчал - судя по тому, как сжимал ее руку, был взволнован не менее. В другой руке у него был фарфоровый подсвечник со свечным огарком, и огонек едва оставался жив от встречнего воздуха.

Наконец они встали перед дверью. Князь вздохнул и постучал - сперва дважды, потом трижды. Дверь отворил кавалер с черным лицом. Варенька отшатнулась, но тут свечной огонек успокоился, и она увидела - это бархатная маска.

Князь пропустил ее, сам вошел следом и что-то сказал кавалеру по-немецки. Тот отвечал односложно, ушел в черную глубину большой комнаты, там скрипнуло. Более он не появлялся.

- Что бы вы, сударыня, ни увидели, молчите Христа ради, - шепотом попросил князь. - Голоса не возвышайте…

Варенька кивнула. Ей было очень страшно.

Опять скрипнуло, в комнате появился кто-то, но подходить не спешил - стоял в темноте. Потом Варенька услышала шелковый шорох и поняла - это женщина. Князь крепче сжал ее руку, и она была благодарна ему безмерно за бессловесную поддержку.

Свеча в его руке освещала немногое - князь держал ее на уровне груди. Вдруг он поднял подсвечник повыше, в комнате сделалось немного светлее, и Варенька наконец увидела эту женщину.

Перед ней стояла дама, растерянная, очевидно, не менее, чем она сама, дама в прекрасном темном глазетовом платье, мерцающем серебряными искорками, в шелковой накидке, завязанной бантом на шее, и тоже - в черной маске. Волосы ее были прикрыты кружевным чепцом с розеткой из серебристой ленты посередке.

- Христа ради, говорите шепотом, - попросил князь и отпустил Варенькину руку.

Она сделала два шага навстречу этой прекрасной даме, и дама сделала два шага, шурша своим царственным нарядом, и протянула к Вареньке руки.

Варенька кинулась к ней и была крепко обнята, покрыта мелкими быстрыми поцелуями. Слезы полились сами…

Слов не было - ни у дамы, ни у Вареньки. Они лишь могли целовать друг дружке лицо и руки. И Варенька, невольно сдвигая маску дамы, чувствовала - той безумно хочется освободиться от этого клочка черного бархата, но есть некая сила, с которой она вынуждена считаться даже сейчас - при первой встрече со своим ребенком.

- Сударыни, сударыни, - сказал, подойдя, князь. - Не извольте беспокоиться… Я выполнил ваше приказание, будьте же благоразумны…

Дама, повернувшись к нему, протянула руку для поцелуя жестом, который явно был для нее привычен. И князь, склонившись, почтительно поднес к губам эту белую руку, но не поцеловал, а невесомо прикоснулся губами.

- Оставьте нас, князь, - сказала дама, да так, что не послушаться было невозможно.

- Простите, ваше… сударыня, - отвечал Горелов. - Я истинно вам предан, но…

И отошел в темный угол.

- Дитя мое, надобно лишь потерпеть несколько… - быстро прошептала дама. - Не лейте слез, горесть ваша разрывает мне душу, мне все ведомо… доверьтесь князю, такова моя воля… и вместе вы отправитесь к батюшке вашему, меж нами так сговорено…

- Матушка… - Варенька впервые в жизни применила это слово в его подлинном значении и вдруг закашлялась - дала себя знать болезнь, проснувшаяся от чрезмерного волнения. Варенька тут же зажала себе рот рукой.

- Душа моя, успокойся, соберись с духом… и духа своего вотще не возмущай… - говорила дама, прижимая ее к себе, и Варенька подивилась тому, как она под шелковой накидкой тонка - тоньше в талии, пожалуй, всех известных Вареньке дам.

Справиться с кашлем все не удавалось. Догадливый князь появился с бокалом, от бокала пахло кислым.

- Выпейте, не бойтесь, это вино…

Напиток действительно помог - но Варенька боялась вздохнуть, чтобы снова не разразиться кашлем. Слезы текли по лицу, и она ничего не могла с собой поделать.

- Сударыня, скажите же что-нибудь, - шепотом попросил князь. - Поблагодарите матушку за ее о вас заботы… за ее заботу о вашем будущем…

- Да, князь, - сказала дама, - вы правы, и мне угодно, чтобы будущее сие наступило как можно скорее, дайте же вашу руку…

Варенька похолодела - она поняла, что должно произойти.

Дама соединила их руки - правую князя и левую Вареньки - двумя своими, крепко сжала и вздохнула с явным облегчением.

- Блаженство наших дней любовь определяет, и новую совсем в нас душу полагает, - произнесла она торжественно, - коль ведомо двоих согласие сердец…

- Сударыня… - с беспокойством сказал князь.

- Мы не раз еще встретимся, - с возвышенной радостью в голосе, однако весьма поспешно продолжала она, - мы еще полюбим друг друга истинно, Господь с вами, мои любезные, век бы мы не расстались, да горестный рок разлучает нас…

Она отпустила руки князя и Вареньки, но тут же ее тонкие пальцы вжали что-то промеж их пальцев, дама поцеловала Вареньку в щеку, повернулась и исчезла в темноте. Дверь скрипнула, шелковый шорох пропал.

Варенька стояла, окаменев, боялась дышать, в голове была сумятица - она ждала чего-то еще и смертельно не хотела признаться себе: все, что должно было случиться, - случилось, и судьба ее решена вопреки ее желаниям. Вдруг она все вспомнила - все, что хотела сказать этой блистательной даме, в первую очередь - про Петрушу Фомина! И про то, что ее брак с Петрушей совершился, иного же супруга не надобно…

- Сударыня, - сказал князь, немало смущенный тем, как решительно дама в маске соединила их руки и судьбы. - Сударыня, надобно идти… позвольте…

Он, разомкнув пальцы, удержал в них вещицу - большой крест, усыпанный рубинами и бриллиантами.

- Возьмите, - он положил подарок к Варенькину ладонь. - Мы более не можем здесь оставаться… извольте идти…

Варенька стояла, потрясенная и растерянная. Все вышло не так, все - не так! Князю пришлось опять взять ее за руку, чтобы вывести из дома.

Обратно они ехали молча.

Когда возок остановился, князь впервые повернулся к Вареньке.

- Я не могу торопить вас, сударыня… я не столь жесток, как вы сейчас изволите думать… Воля вашей матушки такова, чтобы мы ехали навстречу вашему батюшке, будучи уже помолвлены. Я не могу ослушаться.

- Да… - прошептала Варенька. - Пустите меня, я совсем больна… я должна лечь, у меня жар…

- Это от чрезмерного волнения, - отвечал князь. - Сейчас я помогу вам.

Они вышли из возка, и Варенька тут же озябла - такой в этом треклятом Санкт-Петербурге был пронизывающий ночной ветер. Князь вместе с ней вошел в сени и там, прощаясь, поцеловал ей руку.

- Помните, - сказал он, - я ради спасения жизни моей не стану вас огорчать. Я знаю, что вас беспокоит более всего, я понимаю вашу душу и преклоняюсь перед ней, преклоняюсь перед стойкостью вашей… Вам нелегко простить меня, но я сделаю все, чтобы заслужить ваше прощение!

* * *

Наконец на Пречистенке вздохнули с облегчением.

Матвей поселился в комнате, где положили раненую Анюту. Первая операция была не совсем удачной - он вычистил рану чуть выше колена, которая страшно загноилась, но ослабевшее за три дня голодной жизни тело девочки не справлялось, никак не могло собраться с силами. Пришлось чистить рану заново и проверять ее состояние чуть ли не каждый час. Но одно Матвей обещал твердо - отнимать ножку не придется.

Скверно было то, что беда стряслась зимой и некоторых средств было не раздобыть. Сушеный тысячелистник для заваривания хорош, но сок свежего или же толченые листья подорожника, или запаренная гусиная лапка, чтобы к ране прикладывать толстым слоем, были недосягаемы. Кроме того, когда рана гноится, хорош вместо корпии подсушенный мох, но его, как на грех, в Матвеевых запасах не случилось.

- Пошли человека к богомазам, - на второй день лечения сказал Матвей Меркурию Ивановичу. - Пусть возьмет маленький кусочек смолки, что от индийских жуков, они знают. Шеллак. Распустить в водке, того и другого поровну, и залить свежую рану. Боль тут же уйдет. Потом перевязать и сверху этим же залить. Держать повязку четыре дня. Заживет!

- А мне помогал гриб-дождевик - мякотью к ране, - вспомнил домоправитель. - И еще примочки из клюквенного сока…

- Тоже верно, она ведь, клюква, не гниет… Вели бабам - пусть тут же бегут на торг за клюквой! Все надобно испытать…

Клаварошу тоже несколько полегчало - боль отпустила, холодный пот уже не прошибал. Но двигаться Матвей настрого запретил. Послали сани за Марфой, она примчалась и переполошила всю людскую. Архаров и не подозревал, до чего у него в доме все делается несуразно и бестолково.

Что касается безымянного немца, то у него зашевелилась левая нога. Он настолько этому обрадовался, что беспрестанно двигал ступней. Речь, однако, к нему не вернулась, и Архаров время от времени грозился отвезти это приобретение в Павловскую больницу - пусть там опытные смотрители его выхаживают.

Из-за этого даже была целая стычка. Никому не пришло в голову присмотреть, чтобы в архаровском доме не столкнулись Матвей Воробьев и тот костоправ дед Кукша, которого отыскала и прислала Марфа.

Архаров страсть как не любил шума. Он не додумался, как иные московские баре, заставлять дворовых людей ходить по дому босиком ради тишины, однако даже Меркурий Иванович, бывший на особом положении, - и тот старался дверьми поосторожнее скрипеть. Каково же было раздражение обер-полицмейстера, когда утром, во время бритья, до его слуха снизу донеслись сварливые голоса!

- Вы не извольте беспокоиться, ваши милости Николаи Петровичи! - тут же, прочитав по хозяйской физиономии необходимость заткнуть шумные глотки, воскликнул Никодимка. - Я сбегаю!…

- А мне так в мыле и сидеть? - сердито спросил Архаров. - Давай уж добривай, цирюльник!

Склока внизу притихла и опять разгорелась. Архаров получил свои законные припарки на щеки, после которых кожа выглядела более или менее гладкой, сунул руки в проймы подставленного Никодимкой красного камзола и в рукава зеленого кафтана. Камердинер обошел его, собирая кончиками пальцев незримые соринки и пушинки. После чего Архаров пошел вниз.

Бессловесный немец лежал в чуланчике, откуда убрали все лишнее, чтобы проще было за ним ухаживать. Сейчас в этом чуланчике было не повернуться - тыча пальцами в больного, ругались Матвей и дед Кукша. А у открытых дверей, радуясь бесплатному зрелищу, собралась дворня.

Матвей полагал, что опасность миновала и больного уже можно сажать, иначе и до пролежней недалеко - вон, вишь, когда немца поворачивали, чтобы обтереть, он заметил особенное посинение задницы и пяток. Костоправ возражал - от сиденья нечто в шее нарушится такое, чего словами не назвать, а разве что пальцами нащупать. Матвей пророчил смертельные язвы от пролежней, дед Кукша - столь же скорую смерть от преждевременного усаживания. Словом, сцепились…

- Сам же ты велел костоправа искать, - разняв сперва спорщиков окриком, сказал Архаров.

- Ну так он сперва и был надобен! Теперь-то можно лечить и по правилам! - огрызнулся доктор.

- Так и лечил бы сразу по правилам, нехристь! - тут же напал на него костоправ.

Этот дед Архарову сразу не больно полюбился, в том числе и своей многоцветностью. Отродясь обер-полицмейстер не видел такой желтой седины. Дедова волосня выглядела устрашающе - что грива, расчесываемая лишь на Касьяновы именины, что борода, неожиданно полосатая - каждая прядь в ней была иного оттенка, разной степени желтизны. Борода росла едва ли не от глаз, состоя в диковинной гармонии с дедовым носом - лиловато-красным, и с бровями, которые уже можно было в косы заплетать - такой длины были неприглаженные седые волоски, каждый - словно бы сам по себе. Особенно же внушали тревогу дедовы ручищи - этакими, пожалуй, и слону можно кости править. Эти здоровенные лапы были и вовсе багровые - словно вынутые из кипятка.

Архаров велел обоим заткнуться, а Матвея особо предупредил, что немец ему нужен живой и говорящий, так что пусть своей ученостью не щеголяет, а даст довести дело до конца тому, кто с тем делом неплохо справляется.

- Да язвы же пойдут! Слушай, Николашка, ты как хочешь, а я консилиум соберу! - вдруг пригрозил Матвей.

- Чего соберешь?

- Консилиум! Троих или четверых врачей позову, пусть разом подтвердят! Самойловича непременно! Он служил, он лежачих больных видывал! Еще Вайскопфа, еще Преториуса…

- Немцев, что ли? - возмутился дед Кукша. - Много они понимают! Немцу наши хворобы доверять опасно…

- Так он и сам, поди, немец! - возразил Матвей, указывая на больного. - Так что не позднее завтрашнего дня…

- Никаких консилиумов! - распорядился Архаров.

Матвей надулся и проворчал нечто полуматерное. Архарову только его обид не хватало. Обругав доктора и замахнувшись на повара Потапа, которому следовало быть у себя на поварне, а не подслушивать, всунувшись в каморку, он крикнул, чтобы подавали санки. И, когда вышел в сени, одетый в свою широкую синюю шубу на бобрах, туда же выбежал Левушка, бледный и сосредоточенный.

- Николаша, я с тобой.

- На Лубянку, что ли?

- Да.

В санях оба молчали. Архаров уж боялся трогать своего чересчур пылкого и трагически настроенного друга. Когда приехали - Левушка, велев позвать в архаровский кабинет Устина со стопкой бумаги и Шварца, стал рассказывать обо всем, что пришлось пережить, ровным голосом, деловито, особо отмечая важные подробности. Видно было, что он старательно держит себя в руках и норовит разом выпалить побольше - чтобы уж впредь к подробностям не возвращаться, по крайней мере, пока он в Москве.

Приключения его были таковы, что даже Архаров, слушая, ежился, а Устин, которому велено было записывать, - тот молча, прямо перстами с зажатым пером, крестился. Шварц же не сказал ни слова, делая в уме какие-то заметки.

Когда санный обоз, которым поручик Тучков и его друг, семеновец Алексей Гребнев, вывозили из деревень, оказавшихся в опасной близости от бунта, свою родню, был обстрелян, когда на него напали обезумевшие мужики, а женщины и дети не смогли оказать сопротивления, когда погибли и Гребнев, и Левушкин денщик Спирька, и кучера, и старый лакей Игнатьич, на Левушку вдруг нашло затмение. Это не был страх смерти, скорее наоборот - порыв к жизни, к спасению. Он, скинув шубу, отбивался от нападавших шпагой - тогда, очевидно, и потерял медальон, ставший для него почти таким же привычным, как нательный крест, - и вдруг понял, что погибнет тут, на лесной дороге, и погибнут все, а ведь Господь милостив и ждет от него чего-то!

Левушка прыгнул в сани, где, съежившись, сидели маленькие сестрицы и старая тетка, схватил вожжи и погнал лошадь вперед, но не по дороге, а по лесной просеке. За ним гнались, стреляли, почти догнали, ранили лошадь, потом была схватка врукопашную на мосту, испуганная лошадь метнулась в сторону, сани полетели на лед, лошадь - следом.

Это падение, гибельное для лошади и тех, кто находился в санях, спасло Левушку - двое налетчиков были снесены краем саней туда же, на лед, и, судя по всему, сломали себе шеи.

Левушка, ошалевший от боя, спустился вниз, съехав с крутого берега на заднице. Возле саней он нашел живой одну лишь двоюродную сестрицу Анюту - она, плача, ползла прочь от мертвых тел.

Левушка вытащил Анюту наверх и кое-как прямо на морозе забинтовал ей ногу. Потом спустился еще раз - за теплой одеждой. Вытряхнул из армяков мертвых налетчиков, отцепил от саней полость, снял шубу с тетки, стараясь не глядеть в развороченное выстрелом лицо, и с немалым трудом вытащил все это добро наверх.

Он решительно не понимал, где находится. До сей поры ему не доводилось бывать в Измайлове.

Коли бы у него было хоть полчаса на размышление, он бы уж сообразил, как отсюда убираться. Анюта идти не могла - но он бы смастерил хоть какую волокушу, убрался бы подалее от опасного места - Левушка понял, что просека, по которой он удрал, хорошо известна налетчикам, и лучше бы тут не засиживаться.

Когда дошло до этого места, Шварц заговорил.

- Вы, сударь, ведь по Владимирскому тракту ехать изволили?

- По Владимирскому, - согласился Левушка. - И ведь до Москвы-то всего ничего оставалось!… Самые опасные места проскочили! Радости было!… Господи, как радовались…

- Ты дело говори, Тучков, - велел Архаров. Он понял вопрос Шварца так - немец уточнял, где именно орудовала шайка.

- Дивны дела твои, Господи, - вдруг сказал Шварц. - Прибегает невесть откуда шайка беглых. Ни Москвы, ни подмосковной местности эти преступники не знают. И вдруг они оказываются на Виноградном острове, откуда равно хорошо досягаемы и Стромынка, и Владимирский тракт. Более того - кто-то учит их расположению просек в Измайловском лесу.

Архаров пожал плечами. Замечание было верным, но совершенно пока бесполезным.

- Продолжай, Тучков, - сказал он.

Продолжение было такое - Левушка выволок вещи и Анюту со льда Серебрянки на остров. Это их и спасло - когда к мосту подкатили налетчики с добычей, Левушка, услышав их приближение, успел втащить девочку в башенные ворота и спрятать в какой-то развалюхе без крыши.

И тут-то он понял, в какое безвыходное положение попал. Будь он один - отсиделся бы до ночи или, что вернее, до утра, потому что утром как раз налетчики отсыпаются, перебежал бы мост, быстрым шагом скрылся в лесу. Но с ним была девочка, которая не могла наступить на раненую ногу. И у нее начался жар.

Как Левушка обнаружил пролом в стене, как занес Анюту на Мостовую башню и устроил в верхней стрелецкой караульне, как вел наблюдение за островом, пытаясь понять логику разбойничьих перемещений - все это он исправно продиктовал Устину, попросив записывать вкратце. Но вот когда дошло до поисков продовольствия - тут Левушка произнес такое, что Архаров со Шварцем значительно переглянулись.

Впав в отчаяние от того, что Анюте становилось все хуже, и плохо перенося голод, Левушка делал вылазки в надежде ограбить грабителей. Был у него еще план - подслушать их переговоры, выяснить их планы и, когда они уберутся с острова вершить свои черные дела, хоть как, хоть волоком по снегу, вытащить оттуда Анюту.

Но налетчики были более озабочены скорой продажей добычи. Им хотелось разжиться деньгами, хотелось хорошей горячей еды, а иной уже и насчет баб замышлял. Они послали кого-то к скупщице, жившей в Зарядье (Левушка не догадался, что речь о Марфе), потом послали большие сани с воровским дуваном, и тогда-то на остров прибыл человек, которого они не ждали.

Прибыл он не один, при нем была вооруженная челядь, два молодца, умевшие прикрикнуть на чернь. Из саней не выходил - предводитель налетчиков сам к его саням выбежал и стоял с непокрытой башкой. Левушка слышал лишь оправдания да обещания впредь не шалить. Этот же господин приезжал и в ночь, когда полицейские драгуны напали на Виноградный остров. Но куда он в суматохе подевался - того Левушка уже не знал. Равным образом он не знал цели сих визитов.

- Примерно такое я и предполагал, - заметил Шварц. - Есть и еще некоторая несообразность. Грабителям, которые разорили усадьбу своего помещика и вырезали его семейство, прямой резон двигаться на соединение с самозванцем. А не прозябать на острове, где их в любой час могут обнаружить полицейские драгуны. Сдается мне, кто-то в Москве управлял этой шайкой.

- Они, поди, и слов таких не ведают - «полицейские драгуны», - возразил Архаров. - Стало быть, теперь заново надобно пленных опрашивать. Вот ведь незадача!

- Повторные допросы я всегда считал полезными, ибо есть возможность поймать злоумышленника на обмане, - утешил его Шварц. - Наши же налетчики в первый раз, статочно, врали как сивые мерины.

- Допрашивать буду я, - твердо сказал Левушка. - Я там был, я знаю, как спрашивать.

- Прелестно, - согласился Архаров. - Одной заботой менее.

Левушка был настроен решительно, чувствовал себя бодро - на Пречистенке его откормили, отпарили в бане, а Никодимка с утра выбрил так, что Архаров даже разозлился - цирюльная процедура со всеми горячими и холодными компрессами затянулась неимоверно. Кроме того, Архаров на следующий день после рейда послал Никодимку к знакомым купцам, и на Пречистенку доставили для Левушки нарядный кафтан с панталонами, камзол, сорочки, исподнее, все - даром, потому что у разумного купца рука не поднимется брать деньги за такую мелочь с господина обер-полицмейстера.

Решили не откладывать дела в долгий ящик и тут же предоставили Левушке все потребное - комнату, канцеляриста, Захара Иванова для компании и на всякий случай.

Когда он вышел из архаровского кабинета, к начальству попросился Степан Канзафаров.

- Я, ваша милость, того смутьяна со звездой видел.

- Какого смутьяна со звездой? - Архаров, чья голова была занята поимкой грабителей, временно забыл, куда и для чего посылал Степана.

- На Пресне, в кабаке. Он точно прибегает в смирном платье и слева звезду имеет, а кричит так, что сразу и не понять. Только, ваша милость, он не государыню, он господина Салтыкова свергать собирается…

Степан выглядел несколько смущенным.

- Какого господина Салтыкова? Фамилия немалая, Канзафаров. Имя, чин узнал?

- Покойного господина Салтыкова, ваша милость…

Архаров расхохотался. Много всяких недоразумений притаскивали архаровцы на Лубянку - но с покойниками на Москве, поди, еще никто не воевал.

Степан невольно улыбнулся.

- Говори вразумительно, - велел Архаров. - Я не выспался, шутки плохо понимаю.

- Он против того господина Салтыкова кричит, что на Москве был градоначальником. Я у трактирщика спрашивал, он растолковал.

- Того, выходит, что от чумы сбежал…

Тут Архарову незнакомый смутьян со звездой стал даже несколько симпатичен.

- Его господин Салтыков сильно обидел, вот он его и честит… - Степан задумался и выпалил бодро: - Тираном! И адским цербером!

- Вон оно что. А трактирщик, услышав про тиранов, тут же сие сдуру к государыне применил… вот болван! Хорошо, Канзафаров, ступай. В канцелярии продиктуешь кому-нибудь про того чудака со звездой, как бишь по прозванию?

- Я узнал, ваша милость. Прозвание ему - Сумароков.

- Стой!

Не далее, как вчера, Архаров слышал эту фамилию. Нашли у какого-то разговорчивого домашнего учителя корзинку со старыми журналами, что-то такое там господин Сумароков понаписал…

- Канзафаров, возвращайся в тот кабак, узнай - тот ли Сумароков, что сочинитель и в журналах пишет! Сыщи Иванова… черт… обоих Ивановых ко мне!

Он никак не мог вспомнить, кому из них поручал отнести в театр тетрадку с пьесой, найденную в снегу на месте покушения.

Когда прибежали оба, вспомнил - это был Клашка. Он доложил, что тетрадка так и осталась у Саши Коробова. Тут же Архаров потребовал к себе и Абросимова, а Макарку послал на Пречистенку за секретарем. Абросимов не успел вернуть корзину с крамольными журналами, и ее сразу притащили в архаровский кабинет. Саша, доставленный с ветерком, получил приказ - безотлагательно прочитать все сумароковские писания, от чего пришел в ужас:

- Николай Петрович, да вам хоть ведомо, сколько он понаписал?!

- Бери корзину, пошел вон. Абросимов тебя в канцелярии посадит. Ищи крамолу.

- Только в корзине? - с надеждой спросил Саша и, увидев недовольство на архаровской физиономии, тут же исчез за дверью.

- Шварца ко мне! - пока дверь не закрылась, заорал Архаров.

Немец явился не сразу.

- Как там налетчики?

- Как вы, сударь, велели, - пока с пристрастием не допрашивали, а с одним господин Тучков… как бы поточнее выразиться…

- Говори, как есть, черная душа.

- Сопли на розовой водице разводит.

- При первом допросе сознался хоть один, что убили помещика с семьей?

- Врут немилосердно. Дураки, сударь. И не сговорились, чтобы всем про одно врать.

- Как же они объясняют свое нахождение в Измайлове?

- А по-дурацки, сударь, - заблудились. Ехали к барину из деревеньки, везли припасы. Кто-то не туда им путь указал. Извольте приказать, чтобы с пристрастием.

Архаров вздохнул.

- Не хочу, чтобы Тучков в нижний подвал лазил. Ему там делать нечего.

- И не полезет. Там за ним Щербачов записывает, так я из его тетрадки вопросы господина Тучкова перепишу.

- Сперва покажи-ка мне.

- Как изволите, сударь.

Левушку как можно деликатнее отстранили от допроса - Архаров позвал его обедать, а потом отправил домой, к Анюте, которой общество братца было необходимо. Шварц принес вопросы, выбранные из записей Щербачова, и Архаров взялся их изучать, читая вполголоса, потому что одними глазами - как-то невнятно выходило, взгляд сам перепрыгивал через плохо читаемые слова.

- «Кто из вас выходил навстречу саням, кои на вторую после грабежа ночь на остров приезжали? Видал ли ты тех людей, что вышли из саней? Знаешь ли что о тех людях? Кто был в санях? Слышал ли его голос, а коли слышал, так стар он или молод…», - добравшись до этого места Архаров, решив, что и так довольно себя утрудил, отдал тетрадку Шварцу. - Карл Иванович, хоть лбом о стенку бейся, а добудь о тех санях сведений!

- Горячи вы, сударь, больно.

Впервые за всю службу обер-полицмейстером Архаров услышал такое от Шварца.

- Это ты мне, черная душа?

- Они могут ничего не знать. А Кондратий у меня суров - то из них выбьет, чего в натуре не было и быть не могло. В подобных случаях, сударь, такое порой говорят, лишь бы допрос хоть на сутки прекратить, - вы и не поверите.

- Ваня… - вдруг сказал Архаров. - Ваня Носатый… Он же сам налетчиком был…

- Да, каторжник он у нас знатный, - согласился Шварц. - Я понял, сударь, сие дело передам в Ванины руки. Он догадается, о чем спрашивать, чтобы вранья поменее было.

Положив тетрадку с Левушкиными вопросами, он коротко поклонился и вышел из кабинета. Архаров усмехнулся - Ваня входил в число его любимцев. Огромный, с изуродованным лицом, злой на язык, тяжелый на руку, он целыми днями жил в подвалах, верхнем и нижнем, как цепной медведь на заднем дворе, и Архаров из-за этого даже сердился - Ваня был неглуп и мог бы принести больше пользы в рядах архаровцев, а не шварцевских кнутобойц. Но навязывать этому человеку свою волю обер-полицмейстер не желал - он сам бы удивился, коли бы кто ему сказал, что он уважает Ваню Носатого. У бывшего каторжника было, рассуждая возвышенно, особое понятие о чести и достоинстве - он не желал позорить своей рожей Рязанское подворье.

А рассуждая попроще - то в прежней жизни Ваня был в своих каторжных чинах, имел вес, любил командовать, и на чумном бастионе сразу же стал за старшего, с чем и гарнизонные солдаты считались. Тут же он старшим быть не мог - да и уйти никуда не мог, потому что сам выбрал Архарова в вожаки, никто его силком не гнал в ту ночь, когда приступом брали ховринский особняк, драться на стороне власти против мародеров. Он так решил - а слово свое ценил дорого. Вот потому и отсиживался внизу - от в некоторой степени уязвленного самолюбия.

Мысль доверить Ване допрос полностью обрадовала Архарова - он видел в этом некое поощрение, возможность подняться на более высокую ступеньку лубянской лестницы. Ему нравилось распоряжаться на этой лестнице, расставлять на ней людей сообразно их талантам, трудолюбию и надежности. И тщательно взвешивать свою благосклонность ему тоже нравилось - хоть в гневе он мог дать волю кулакам, не соразмеряя своей силы с обстоятельствами.

Архаров решил пройтись, выбрался из-за огромного письменного стола, крытого красным сукном, размял косточки - потянулся, подняв обе руки вверх, как его научил Матвей; потом распростер их крестообразно, как будто распихивал две стенки в коридоре; наконец свел вместе лопатки. Ноги, обычно спрятанные под столом, были в валенках - после бессонной ночи он мерз, а в такое трудное время валяться дома, страдая соплями, считал недопустимым.

Пошел же Архаров в канцелярию - искать Сашу. Тот честно сидел в углу, у ног стояла корзинка, рядом с ней - чернильница, за ухом торчало перо - Саша трудился.

- Каково крамола поживает? - спросил Архаров.

- Николай Петрович, коли она тут и есть, то весьма неосуществимая, - Саша показал ему раскрытую книжицу.

- И в чем же загвоздка? - спросил Архаров.

- Да там все про равенство, как будто оно в свете бывает. Что помещик и крестьянин одинаково должны кашу есть и квасом запивать.

- Еще.

- Еще сны и мечтания. Как было бы прекрасно, кабы приказные дела быстро решали, а судьи взяток не брали.

- Так. А умное что было? - усмехнувшись, полюбопытствовал Архаров. - Должно же быть.

Что-то больно много суеты развел вокруг себя господин Сумароков - и в Архарове проснулась обычная его живая и деятельная подозрительность. Он, как те псы, о которых рассказывал покойный дед, и нижним, и верхним нюхом чуял опасность - хотя на поверхности она не наблюдалась, на поверхности наблюдались благоглупости.

- Было вроде.

Саша взял сумароковский журнал и прочитал вслух:

- «В моде ныне суконные заводы, но полезны ли они земледелию? Не только суконные дворянские заводы, но и сами лионские шелковые ткания, по мнению отличных рассмотрителей Франции, меньше земледелия обогащения приносят. А Россия паче всего на земледелие уповати должна, имея пространные поля, а по пространству земли не весьма довольно поселян. Тамо полезны заводы, где мало земли и много крестьян».

- Стало быть, господин Сумароков жить нас учит, - сделал вывод Архаров.

- Учил, Николай Петрович. Журнал в пятьдесят девятом напечатан. Ему уж пятнадцать лет.

- Коли кто-то его столько лет хранит да еще бумажками перекладывает - стало, вычитывает в нем нечто для себя важное. Заводы, значит… умный, мать бы его… Читай далее, Сашка, все читай. Трагедии, комедии, все, что он насочинял! Канзафарова ко мне!

Но Степан уже убежал на Пресню.

- Еще и звезда… - проворчал Архаров. - Что прикажете думать?

На первый взгляд думать следовало: сочинитель потихоньку спивается, коли с покойниками принялся всенародно воевать. Но в такое беспокойное время дурные пьяные вопли о тиранах могли отозваться весьма нехорошо.

Подумав, Архаров решил на Лубянке не засиживаться, а ехать к Волконскому, рассказать про ночной рейд, а потом - домой, спать.

Князь с княгиней и княжной встретили его, как всегда, радушно, позвали к столу. Настроены все трое были превосходно - получили хорошие вести из столицы. За столом вести разговоры о делах Михайла Никитич не пожелал. Потом все трое пошли пить кофей в гостиную. Княгиня Елизавета Васильевна взяла с собой корзинку с рукодельем и, слушая мужскую беседу, помалкивала да спицами шевелила, как прилично хорошо воспитанной даме. Ее полное лицо, обрамленное дорогим кружевом, было, невзирая на Великий пост, не по-московски умело припудрено и нарумянено. На губах она держала приятную полуулыбку.

Анна же Михайловна была откровенно весела - ее нареченный, генерал-майор князь Петр Михайлович Голицын оказался среди наиболее отличившихся командиров. Его победа 22 марта под крепостью Татищевой привела к освобождению губернского города Оренбурга от шестимесячной тяжкой блокады. Оренбуржцы называли князя своим спасителем, государыня весьма его хвалила. Стало быть, скоро князь приедет в Москву - и как раз к той поре, когда после Великого поста и Светлой недели священники начинают венчать скопившихся за это время женихов и невест.

Архаров знал, что дам следует развлекать. Но не умел. Потому, рассказывая князю про пьющего сочинителя, который ходит в кабак при орденской звезде, косился на княгиню - может, хоть раздвинет уголки рта, делая улыбку более явной.

- Удивительно, что ты, Николай Петрович, в Петербурге с ним не встречался, - сказал князь. - Я его знавал, когда он еще в Москву не перебрался, а служил адьютантом у графа Михайлы Головкина. И ты ведь тоже, как все мы, грешные, ходил кадетские трагедии смотреть - и там видеть его мог. Но служба ему не далась - он больно рано в отставку вышел… Он меня малость помоложе, а было это еще при государыне Елизавете, царствие ей небесное… мог бы еще служить и служить! А вот что ему орден дали - того я не упомню, должно, меня тогда в столице не случилось. Может статься, в Польше был?

Князь задумался, вспоминая, а вспомнить было чего…

- А про сей орден, батюшка, при дворе вот что сказывали, - приходя на помощь супругу, вмешалась в мужскую беседу княгиня Волконская. - Когда сочинитель по воле Божьей батюшки своего лишился, были там какие-то неурядицы с наследством. И он жаловался государыне, что злодеи кредиторы все наследство растащили, окромя одной вещицы, слезно умолял ту вещицу ему оставить. Государыня добра - ответила на прошение согласием. Стало быть, надобно господину Сумарокову благодарить. И является он ко двору при анненской звезде и при орденской ленте через плечо. Все - как, откуда? Тут и обнаружилось, что сия звезда была единственная уцелевшая вещица, коли сочинитель не врет. Государыня и тут себя не уронила - орден ему оставила, а, чтобы приличнее было носить его, пожаловала сочинителя чином статского советника.

- И давно он этак-то двор насмешил? - спросил Волконский.

- А недавно. Ты, поди, доподлинно в Польше служил.

- Выходит, в отставку вышел, писаниной кормился, и вдруг ордена ему захотелось, - с явным неудовольствием сказал князь. - А матушка наша и дай… А за что? Песенки писал для пажей да для гвардейских капралов.

- Это уж ты, батька мой, напрасно! - совсем по-простому обратилась к мужу Елизавета Васильевна. - Он трагедии сочинял знатные! Помню, дамы, их глядя, слезами обливались.

- И за бабьи слезы, извольте, - анненская звезда! - тут князь призадумался и, неожиданно для себя, увидел это обстоятельство с другой стороны. - Николай Петрович, а ведь ежели поглядеть - так ведь даже и не российский орден! Его же супруг покойной царевны Анны Петровны учредил, а когда она померла - я помню, ох, уж как я тот год помню…

Княгиня положила рукоделье на канапе, встала и, на ходу оглаживая юбки, поспешила к мужу.

- Павлушка! Дементий! На столе до сих пор не убрано! - крикнула она, и тут же дверь, неплотно прикрытая, отворилась, явились разом двое лакеев. - Еще кофею несите, сухарей, кренделей! Прости, батюшка Николай Петрович, знаю, что ты со сливками любишь, да мы с моим Михайлой Никитичем говеем, пост великий, и сама государыня пост держит свято, а ты, батюшка, приходи на Пасху, недолго осталось, - тут-то и увидишь, какой стол накроем…

Архаров очень удивился бы тому, что женщина так вдруг разговорилась о всем известных предметах, кабы не видел - ей нужно заглушить малоприятные воспоминания мужа.

В год, когда умерла царевна Анна, дочь покойного Петра Алексеевича, князю Волконскому было пятнадцать - и он сперва лишился матери Аграфены Петровны, а немного погодя - отца. Мать была сослана на покаяние в Тихвинский монастырь за то, что не поладила с господами Левенвольде и Бироном, отца же, князя Никиту Федоровича, государыня Анна пожаловала в придворные шуты и псари. Что ждало юношу - неведомо, шутница-государыня могла и его усадить в лукошко с куриными яйцами, велев кудахтать и крыльями хлопать, но родня выручила. Воспоминания тех лет, вплоть до поступления в Сухопутный шляхетский корпус, были не из самых сладостных.

Поэтому Архаров так и не узнал подробности учреждения ордена святой Анны Голштейн-Готторпским герцогом Карлом Фридрихом и первого появления ордена в России в 1742 году - как раз в год архаровского рождения. А о том, что было позднее, он все-таки знал - гроссмейстерство орденское от Карла-Фридриха перешло к его сыну, Карлу-Петру-Ульрику, призванному покойной государыней Елизаветой Петровной себе в наследники и ставшему третьим этого имени российским царем Петром - правда, ненадолго. Теперь гроссмейстером был его сын, наследник российского престола Павел Петрович, и всячески развлекал двор своими затеями вокруг да около ордена.

Желание во всем, где только можно, перечить матери подсказало ему, что орден надобно иметь такой, чтобы носить его скрытно. И по распоряжению цесаревича к анненскому кресту третьей степени был приделан винт - крепить награду на шпажном или сабельном эфесе. При необходимости прикроешь рукой - и никто не догадается! Сие Павел Петрович изобрел, чтобы тайно от матери награждать самых преданных друзей - и точно, награждал, да только об этом знал весь Санкт-Петербург. Знал и Архаров от сослуживцев-преображенцев. Кое-кто посмеивался над затеей, кое-кто хвалил ее за остроумие, да только всерьез - не принимали.

- Приду, - весомо ответил он княгине. - С большой радостью.

Разговляться и впрямь хорошо было бы у Елизаветы Васильевны, чье имя означало «почитающая Бога». Такие доводы рассудка Архаров всегда учитывал, радуясь, когда смысл имени совпадал с нравом его владельца.

И вдруг он вспомнил - надо, в самом деле, перед Пасхой исповедаться и причаститься. Подчиненные уже договорились меж собой - кто на первой, кто на последней неделе Великого поста, чтобы богоугодное дело не сказалось на работе полицейской конторы. А начальник все медлил, медлил, как будто смертных грехов накопил…

Он вернул беседу к Сумарокову и наслушался про него анекдотов. То же самое он узнал бы у Дуньки - когда бы догадался ее позвать. Дунька, правда, не знала петербургских подвигов сочинителя, но о московских госпожа Тарантеева так ее просветила - хоть житие Сумарокова пиши.

Побеседовали и о самозванце.

Реляции начали поступать победные - его уже выгнали из Татищевой, которую бунтовщики взяли осенью перед тем, как обложить Оренбург. Архаров пророчил, что успевший отступить без избыточных потерь маркиз Пугачев опять соберется с силами, но на днях пришло новое донесение - после того, как князь Голицын выгнял его из Татищевой крепости, он потерпел поражение под Сакмарским городком. И князь выразил надежду, что к Пасхе, а Пасха в этом году была довольно поздняя, Бибикову удастся изловить бунтовщика.

Он двинул войска сразу на все бывшие в опасности или захваченные города - Оренбург, Уфу, Челябинск, Кунгур. Да и было кого посылать! Государыня, хотя война с Турцией сковывала ей руки, послала в Казань немалые силы - и князь Волконский, называя имена, не мог удержаться от торжествующей улыбки. Эти полководцы не могли не победить: генерал-поручик Иван Деколонг, с самого начала бунта хорошо себя показавший, шел освобождать Челябинск; премьер-майор князь Дмитрий Гагарин шел на Кунгур, чтобы управиться с мятежными башкирами; а главнейшей новостью было то, что снята осада с Оренбурга. Длилась она шесть месяцев - и город до такой степени оказался разорен, что государыня на два года освободила всех его жителей от подушной подати, а также предполагали, что в пользу города пойдут все доходы с городских откупов за следующий год.

- Происходит то, чего следовало ожидать, - бунтовщики не выдержали наиглавнейшего искушения - искушения вином и водкой, - сказал князь весело. - Когда отступали к Переволоцкой крепости, четыре тысячи вояк не смогли покинуть лагерь, потому что валялись пьяны, такими их и вязали. Очнулось это дурачье уже в плену. Слава те Господи, одолели мы бунт! Скоро и самозванца изловим.

Архаров пожал плечами - его в реляциях несколько озадачивали пугачевские затеи. Он за службу жаловал крестом, что было разумно, и бородой, что обер-полицмейстеру казалось несусветицей. Борода у староверов была в чести - это так, да ведь яицкие казаки-староверы, с самого начала поддержавшие самозванца, и без того бородаты. Другая подробность - население сообщает, будто побывавшие в окрестностях казаки принесли новость: царь-де приказал ломать старые церкви и строить новые, семиглавые, а креститься не трехперстным, а двуперстным сложением. Сейчас в тех краях не до строительства. Неужто он сие выделывает в надежде, что весть долетит до Москвы и Санкт-Петербурга, ободряя здешних раскольников? Тогда он отнюдь не дурак…

Десятские давно уже присматривали за тихими московскими староверами. Трогать их Архаров пока не велел - а, может, и следовало бы, авось сыскалась бы диковинка, на которую он хотел поглядеть: манифест или иное писание, принадлежащее руке самозванца. Казалось ему, что почерк, как и черты лица, тоже как-то выдает внутреннюю суть писателя… одна беда - обер-полицмейстер не любил читать и не мог поэтому набрать в памяти довольно почерков, чтобы делать какие-то выводы…

По дороге домой Архаров велел Сеньке завезти его в маленький храм Антипия на Колымажном дворе, чтобы условиться с отцом Никоном об исповеди и причастии. Этого батюшку он по-своему уважал - они были чем-то похожи, только батюшка бородат. Но та же неторопливая строгость во всем была и ему свойственна. Архаров знал, что отец Никон не станет его на исповеди допекать нескромными вопросами о прачке Настасье, а ограничится просьбой более блудного греха не творить. Опять же, священник прекрасно понимал, что в должности обер-полицмейстера ангельского чина не сподобишься. И о том, что с позволения, а порой и по настоянию Архарова делалось в нижнем подвале, они говорили только раз, когда Архаров впервые пришел к отцу Никону на исповедь. Тот, явно смущаясь, все же задал вопрос: «Чрезмерно не усердствуешь ли?»

- Одному Богу ведомо, - подумав, отвечал Архаров. А каяться не стал - как-то странно было бы каяться в деловитом исполнении своих обязанностей. Так он решил.

Отец Никон покивал - и решил оставить это в ведении исключительно Господа Бога.

Архаров обнаружил батюшку у свечного ящика, в облачении, занятого какими-то умствеными расчетами. Он вдруг сообразил - только что окончилось богослужение. Опять, выходит, пропустил. Хоть приставь к самому себе служителя, дабы напоминать о христианских обязанностях.

Увидев обер-полицмейстера, священник тут же направился ему навстречу. Он гордился, что храм самолично избрала такая заметная персона.

- Мне большая свечка нужна, - сказал Архаров, подойдя под благословение и получив его. - Поставлю своему угоднику…

- Как оно там? - осторожно спросил отец Никон. Он знал, что Архаров не больно-то любит пересказывать полученные из столицы сведения.

- А, кажись, одолеваем маркиза Пугачева.

- Слава те Господи. Молебен бы отслужить?

Архаров выбрал толстую, чуть ли не аршинную свечку, взвесил ее на ладони, усмехнулся.

- Можно и молебен. А что, честный отче, значит имя Памфилий?

Отец Никон задумался.

- Коли по слогам разобрать - то «общий любимчик» получается…

- «Общий любовник», - вдруг осознав слог «фил», поправил Архаров. Они взглянули друг на друга - и оба еле удержали смех.

- А кто таков? - бесстрашно спросил отец Никон, давно зная архаровскую страсть выводить особенности нрава из имени.

- То-то и оно, что налетчик с большой дороги. С Владимирского тракта, отче. И что бы сие значило?

Архаров направился в придел Николая-чудотворца, уверенно пошел к образу в новом серебряном окладе. Этот оклад он сам оплатил в прошлом году, когда удалось изловить шайку карточных шулеров.

- Статочно, вожак, - вдруг сказал священник. - Ибо сей слог применим и к дружеству. «Общий друг» - то бишь, все ему, как умеют, служат.

- Точно…

Они переглянулись - сейчас их объединяло не просто общее пристрастие к именослову, на посторонний взгляд забавное и даже глуповатое, и не желание батюшки угодить знатному прихожанину, подстроясь под его причуду.

Их мысль объединила - совместная догадка, и то, что зародилась она в голове у одного, а высказал ее вслух другой, значило, что догадка, скорее всего, верная.

Огромная зажженная свеча с трудом полезла в забитый воском подсвечник. Архаров установил ее и обратился к своему угоднику простыми словами. Да и не словами, возможно - а желанием всей души, чтобы поскорее кончилась суета вокруг самозванца, чтобы его изловили наконец!

Вдруг Архаров вспомнил важное…

- Ты, отец Никон, не уходи, я сейчас Сеньку с бумажкой пришлю. Надобно поскорее отслужить панихиду о невинно убиенных.

- Да, разумеется, - согласился священник. - Но, может, завтра?

- Сегодня.

С тем Архаров и поспешил прочь.

Дома он первым делом призвал Матвея.

Тот доложил - все спят!

Спала девочка Анюта, которой он, как и Клаварошу, прописал молоко с опиумной настойкой. Спал Левушка - как приехал, так и повалился, его нашли в Анютиной комнате, в кресле возле постели. Спал безымянный немец, которому дед Кукша на сей раз дергал руки, поворачивая их в суставах, и, кажется, даже тянул его за уши. Об этом Матвею донесли бабы - Настасья и Аксинья, присматривавшие за немцем, самого доктора костоправ и близко бы во время лечения не подпустил.

- Но консилиум я все же соберу! Сей случай достоин изучения - человеку давно пора окочуриться, он же все живет, - так закончил доктор свой рапорт. - А теперь и мне бы недурственно…

- Чего тебе недурственно? - насупившись, спросил Архаров, готовый тут же высказать все, что думает о запойных докторах.

- Вздремнуть!

Но, зная норов приятеля, Архаров позвал Меркурия Ивановича и поручил ему уложить доктора в комнате третьего жилья и убедиться, что заснул, а не пойдет на поварню выпрашивать наливочки у «черной» кухарки Аксиньи. Такое за ним водилось.

Потом приказал Никодимке растолкать его драгоценного приятеля и главного защитника - поручика Тучкова, а как продерет глазыньки - к хозяину дома в кабинет. Сеньке Архаров велел не раздеваться и ждать записочки к отцу Никону.

Левушка явился встрепанный, недовольный, и когда услышал приказ взяться за бумагу и перо - остолбенел.

Архаров знал, что означает его взъерошенный вид. Левушка возмущался отсутствием у старшего друга обыкновенной деликатности: человеку, только что не сумевшему уберечь близких, лишний раз напоминали об этом! Человек набрался мужества, зажал себя в кулак, обо всем доложил в полицейской конторе - и что же, мало?! Однако потворствовать Левушке Архаров не желал - не девица на выданье, чай, и не монастырка из Смольного.

- Садись, пиши всех поименно. Более некому.

Левушка вздохнул, сел за стол и сунул перо в чернильницу. Тут лишь выяснилось, что чернила там высохли. Архаров брался за писанину крайне редко. Кликнули Никодимку, послали к Саше за чернилами, Саша сам принес бутылочку - и к той минуте, когда уже следовало вспоминать всех погибших поименно, Левушка был более или менее спокоен - насколько он вообще умел быть спокойным.

Архаров, стоя рядом, думал - в какой мере можно надеяться на то, что военные успехи в башкирских степях окажутся окончательными и бесповоротными? Бибикову он доверял - Бибиков понравился ему куда более, чем Кар. Хотелось, страх как хотелось, чтобы кончилась суета, собирательство дурацких слухов, чтобы десятские наконец делом занялись, хватали и тащили в полицейскую контору подлинных нарушителей спокойствия, а не тех, кто спьяну в кабаке непотребщину возглашает.

Отдали Сеньке записку, и Архаров, послав Никодимку за чаем, проследовал к себе в покои.

Левушка же поспешил к Клаварошу. Он надеялся, что француз уже проснулся, потому что хотел сказать ему нечто важное.

Кабы не Клаварош, догадавшийся закричать по-французски, - поручик Тучков, статочно, уже лежал бы сейчас на холоду, со сложенными ручками и пятаками на глазах, в ожидании погребения. Поди знай, кто были люди, что вдруг полезли на Мостовую башню! И даже коли бы стали кричать ему по-русски - он, ополоумев от трех страшных дней, не поверил бы, отстреливался и отбивался бы до последнего.

Так что Левушка хотел всего-навсего поклясться Клаварошу в вечной дружбе - и, разумеется, тоже по-французски!

Клаварошу несколько полегчало. Хотя Матвей с перепугу прописал ему совершенный покой, француз уже осмеливался говорить и поворачивать голову. Кроме того, Матвей сам сделал ему небольшое кровопускание, и оно оказалось полезным. Боль уже не пугала, как ночью на острове. Как большинство здоровых мужчин, Клаварош не имел привычки мириться с болью, и потому первый неприятный сюрприз от собственного тела перепугал его более, чем того заслуживал.

Клаварош, которого так и оставили в комнате Меркурия Ивановича, дремал. На столике, подальше от постели, горела свеча. Левушка сел рядом на стул и ждал довольно долго. Наконец не выдержал - позвал. Француз открыл глаза и улыбнулся.

- Как вы себя чувствуете, мой друг? - пылко спросил Левушка.

- Благодарение Богу, я прихожу в себя, мой друг, - отвечал Клаварош. - Рад видеть вас…

- Я вам безмерно благодарен! Сие было наитие, особая милость Божья! Как вы могли знать, мой друг, что я нахожусь на башне? Знать сие было невозможно! И теперь я вижу, что между нами есть некая связь в вышних сферах, поскольку…

- Зачем же вышние сферы, мой друг? - тихо спросил Клаварош. - Я знал, что вы где-то поблизости, потому что вас выдал медальон.

Левушка схватился за грудь - и точно, Варенькиного портрета там не было. А он и не вспоминал все это время о безделушке, занятый куда более важными делами.

- Где ж он сыскался?

- Среди награбленного добра, мой друг, - и тут Клаварош вкратце рассказал, как его удалая подруга выдала налетчиков Архарову. - Он мог быть утерял либо мадмуазель Пуховой в случае, коли вы его ей вернули, либо же вами, мой друг. И более оснований было думать, что вы сей портрет оставили себе. Потому я и полагал, что у вас была стычка с налетчиками. Но, коли вы после стычки не явились в Москву к господину Архарову, то вы или мертвы, мой друг, или в затруднительтных обстоятельствах…

- Все равно непонятно! Мало ли кто мог быть на Мостовой башне! Нет, сие было наитие, мой друг! Необъяснимое чудо! Вы жизнь мне спасли, и я почитаю себя навеки вам обязанным, мой друг!… Я отныне жизнь готов за вас отдать!

- Но, господин Тучков, - пробормотал смущенный Клаварош. - Но, простите…

И тут он, не найдя во французском языке ничего более подходящего, произнес по-русски:

- Долг платежом красен.

- Какой еще, к черту, долг? - по-русски же спросил Левушка.

Он действительно забыл, как в ховринском особняке спас Клавароша от расстрела.

Клаварош смотрел на его озадаченную круглую, совсем еще мальчишескую мордочку, невольно улыбаясь.

Дверь приоткрылась, вошел Архаров.

- Так и знал, что ты тут, - сказал он. - Главного-то я вам, братцы, еще не рассказал. Самозванца бьют в хвост и в гриву. Не сегодня-завтра изловят.

Архаров произнес это даже несколько хвастливо - он не мог не ощущать своей сопричастности к будущей победе, поскольку победа - общая, а он, как-никак, офицер, полковник.

Однако было как-то смутно на душе - он вдруг почувствовал себя мальчиком, который, прибежав после неудачной драки к деду, выслушал умные слова и поверил, что коли следовать советам - противник будет побежден. Вот только страх поражения истреблялся с большим трудом. И, пока не увидишь противника поверженным в прах - не ощутишь полной свободы от страха. Точно так же было сейчас с самозванцем - в доме у Волконского уже радовались, но Архаров хотел бы сперва увидеть, как его повесят.

* * *

Устин все не унимался.

Как многие проповедники, имеющие горячее желание обращать заблудшие души, но при этом имеющие о заблудших душах самое туманное понятие, Устин полагал, что главное - произносить правильные слова, произносить их от всей души! И тогда все само собой образуется. Сам он, как многие почти безгрешные люди, был отзывчив на красивое и возвышенное слово - и не мог вообразить, что возможно иное отношение в проповеди.

А ведь у Дуньки была душа, и Устин полагал отыскать в той душе светлую искорку неугасимую, раздуть из искорки малое пламя. После ее бесстыжего поцелуя он не сразу опомнился, носил в себе постыдное воспоминание и покаялся в невольном грехе на исповеди отцу Киприану.

- Замуж девке пора, - по-простому объяснил батюшка. - А она со стариком хороводится, ей от того толку мало. Я ее, Дуньку, знаю. Это ее Марфа Ивановна с толку сбивает и блядству учит. Держись, чадо, от нее подалее - тебе с ней не совладать, только оскоромишься понапрасну.

На таком условии Устин получил отпущение грехов, однако мысли о Дуньке его все не покидали.

Желание положить душу свою за други своя было в нем столь велико, что в одну бессонную ночь он понял: ради святого дела можно и жениться. Именно так жениться, как сказано в Писании: да будут двое едина плоть. И нести сие послушание ради спасения Дунькиной души столько, сколько потребуется.

Но как понравиться своенравной девке - он понятия не имел. И эта беда занимала его голову довольно долго - так что не раз и не два шумел на него старик Дементьев, убежденный, что Устин пишет неправильным почерком из одного лишь зловредного упрямства, а не из обыкновенной для молодого человека, думающего неотвязно о девке, забывчивости.

Устин думал, думал, да и додумался.

Его приятели по прошлой, дополицейской жизни, были люди все тихие, богобоязненные, или далекие от брачных помыслов, или вступившие в брак по старинке: родители велели свахе сыскать невесту, а то и с детства невеста была у них на примете. Путного совета по обращению с Дунькой от них ждать не приходилось.

А приятели-архаровцы как-то так устраивались, что он об их амурных похождениях не знал. А вернее - даже когда при нем о чем-то таком говорили, он не придавал значения. Или же вовсе уходил подальше - не хотел про грехи слушать…

Однако нужда научит! Он огляделся вокруг себя и увидел, что из всех архаровцев наиболее уважаем женским полом Демка. Росту среднего, в плечах не широк, скорее узковат, белобрыс, остронос - а было в нем нечто, огонек такой в нем горел, что ли, и девки, как мотыльки, на тот огонек летели. У красивого Федьки такого успеха не наблюдалось, хуже того - как раз Федька в своих исканиях чаще всего напарывался на решительный отказ, а в последнее время вовсе затосковал.

Словом, повел Устин Демку в «Татьянку» и за столом задал ему все свои вопросы. Имен не называл - не в них же дело.

- Коли девка норовистая, это хорошо, - сказал Демка. - Такая сильнее привяжется. Тебе ведь на ней жениться охота?

Устин молча кивнул. Подлинной охоты не было, но иначе Демка, очевидно, не стал бы продолжать.

- Говоришь, горничная у ней? Ну так с горничной и начинай! Пряники ей носи, косыночку подари, перстенек. И чтобы тебе все про хозяйку докладывала. Знать правду - это уже половина дела. А как узнаешь, кто у твоей зазнобы на примете, да как у них сговорено, да чего ей надобно, приходи, чего-нибудь придумаем. Горничную прикормить - первое дело! Она, когда надобно, словечко за тебя замолвит. Тут словечко, там словечко - глядишь, девка уже не в сторону, а на тебя поглядывает.

Устин покорно взялся следовать советам. А это оказалось немалой морокой: как тот же пряник вручить, посреди улицы, что ли? Опять спросил у Демки, и тот подтвердил: да, подстереги на улице, пойди следом, отзови в сторонку, да ненадолго - хорошая девка не станет на улице длинных разговоров с мужским полом заводить. Купидонова наука давалась Устину с большим трудом - впору хоть тому же Демке деньги платить, чтобы он Агашку прикармливал!

Наконец удалось и раз, и другой потолковать с Агашкой в переулочке.

Ловкая горничная прекрасно понимала, что этот махатель не опасен, да и пожалела его: надо же, угораздило в Дуньку влюбиться! Потому и сказала правду: у Дуньки театр на уме, и сожитель господин Захаров не против, чтобы играла роли, и даже много смеялся, воображая вслух, как Дунька будет блистать в Санкт-Петербурге. То есть, сделала все, чтобы Устина от Дуньки отвадить. Ради его же блага!

От слова «театр» Устин совсем расстроился. Жить с мужчиной без венца - и то уже скверно, великий грех, а театр - вообще геенна огненная!

Но тем более Дунька нуждалась в его помощи, и он стал расспрашивать, что за театр такой. Агашка сама тольком не знала, вспомнила только, что зовет хозяйку играть роли некая госпожа Тарантеева, у которой Дунька прежде служила, пока господин Захаров ее до себя не возвысил.

Устин, помолясь, пошел было к Дуньке - объяснять, что театр ее совсем погубит. Дунька же в тот день была глубоко несчастна. Она купила себе у Лелуарши браслет с уверениями, что он такой - один на всю Москву. И могла бы до весны почитать себя счастливой - зимой браслетов напоказ не выставляют, холодно. Однако сожитель затеял в амурном гнездышке очередной прием для своих немолодых приятелей с их мартонами. Тут и оказалось, что у трех красавиц - совершенно одинаковые браслеты, было от чего прийти в отчаяние. Дунька вздумала было наутро вернуть покупку хитрой француженке, послала Агашку в лавку, Лелуарша отказалась возвращать деньги - словом, хоть дари со злости обнову горничной!

А тут еще в сенях толчется впущенный по неопытности новым привратником Петрушкой полицейский проповедник!

Дунька выбежала к Устину в одной нижней юбке и накидке-»андриенне», в помятом чепчике набекрень, велела возвращаться на Лубянку да впредь сюда не жаловать. А о своей душе она уж как-нибудь сама позаботится! Попросит сожителя - хоть каждый день в соседнем Николаевском храме, что близ Ильинских ворот, о спасении ее души батальон старух молиться станет! Сие несложно - были бы деньги. А на театре играть будет, хоть вся Москва от злобы тресни!

Устин, не успев про грешный театр и слова молвить, выскочил, как ошпаренный.

Он встал у дверей, соображая, как же теперь быть. Проповедь, которую он составил примерно так же, как составлял свои проповеди отец Киприан, оказалась бесполезна. Демкины поучения оказались ни к селу, ни к городу. Слова, данного священнику, он не сдержал…

Все было плохо.

Устин вспомнил, для чего его отпустили из полицейской конторы, - он должен был добежать до Солянки и записать показания по делу о покраже восьми пар сапог. Приказчик, которого следовало допросить, не мог прийти в полицейскую контору - в драке с вором он повредил ногу, и потому его рассказ перемежался простой, но весьма злобной срамной руганью. Устин краснел, но терпел.

Записав то немногое, что нечаянно проскочило сквозь тупую матерщину, Устин отправился обратно, думая по дороге, как он жалок и грешен, недостоин благодати и неспособен сотворить доброе дело. Ноги несли его, несли - и он опомнился от столкновения с конской мордой.

Кучер, а это был Фаддей, натянул поводья, заставил коня отступить, а Устина нещадно изругал.

Горе-архаровец попятился и налетел на женщину, идущую от крыльца к санкам. Он повернулся, глаза встретились…

Ох, что это были за глаза! Редкого цвета - темно-серые, почти черные, но на солнце - с явной зеленью, раскосые, шалые, в длинных ресницах!

- Да ты что, следить за мной нанялся? - с досадой спросила Дунька. - Кто ты мне - свекор, что ли? Еще раз на тебя тут набегу - ей-Богу, господину Архарову пожалуюсь!

И невольно улыбнулась, вообразив, как является на Лубянку с такой диковинной жалобой…

Устин не имел намерения выслеживать Дуньку, просто ноги сами занесли на Ильинку, а душа, делая вид, будто по всем полагается на волю Божию, надеялась на чудо - может же такое случиться, что Устин с Дунькой случайно встретятся? И душа голове про свои затеи, видать, не докладывала.

- Авдотьюшка… - испуганно отступив, сказал он. - Вот те крест - не следил! Авдотьюшка…

- Опять про разврат тольковать примешься? Да и посреди улицы? - Дунька была нетерпелива, кучер смотрел на нее неодобрительно, да и прохожие оборачивались на странную пару. - Вот когда мне сорок лет стукнет - тогда и приходи!

Этот возраст казался двадцатилетней Дуньке для себя таким же невозможным, как четыреста лет.

- Авдотьюшка…

- Ну, что еще выдумал? Говори скоро, я тороплюсь!

- Куда торопишься? - спросил ошалевший от Дунькиного наскока Устин.

Тут он и получил подарочек.

- Я ролю учить еду! Меня на театре играть зовут! И не стой на дороге!

Оттолкнув Устина, Дунька побежала к саням.

- Господи!… Опомнись!…

Устин догнал ее и заговорил чуть ли не со слезами:

- Авдотьюшка, голубушка, не губи душу, опомнись, одумайся, грешно это - себя с подмостков казать, грешно - себя другим человеком воображать…

Дунька добежала до саней и, держась за их резную спинку, повернулась к Устину.

- А шел бы ты, детинушка…

- Грешно на подмостках страстями распаляться! - продолжал Устин, готовый на коленях умолять ее отступиться от затеи. - Авдотьюшка, свет мой ясный, ты же в ад попадешь!

Дунька страсть как не любила, когда ей за ее вольную жизнь такое сулили, и в ответ также послала Устина - но отнюдь не в ад…

С тем и укатила.

- Это бес в тебе сидит, бес! - опомнившись, закричал вслед Устин. - Это бес слова выговаривает!…

Сколько случилось рядом прохожих - всех хохот разобрал.

Устин стоял, как оплеванный. Кто-то его похлопал по плечу, кто-то добродушно отругал - нашел же ты, детинушка, место с девкой разбираться… Устин вздохнул и поплелся в полицейскую контору, по дороге твердя молитвы, чтобы взъерошенная обиженная душа угомонилась. Но как-то так, невзначай, он проскочил мимо Рязанского подворья и понесся прямиком к Сретенскому монастырю. Ноги сами вели в маленький храм Марии Египетской.

Тут, как всегда, было полным-полно богомольцев, горели большие свечи, поставленные по обету - может, теми отцами-матерями, чьих дочек удалось спасти от театрального соблазна. Перед ракой с мощами Устин опустился на колени и, вздохнув, обратился с мысленной мольбой.

- А хочешь, я тебе лоскуток дам? - прошептал в ухо радостный от сознания доброго дела голос. - Мы к ковчежцу лоскутки кладем, они запахом напитываются, носить с собой хорошо, или под образа класть, или к больному месту…

Устин повернулся и увидел румяного инока - отца Аффония.

- Как хорошо, что встретились, - радостно отвечал он. - Дай непременно…

И вновь вернулся к молитве, а инок отошел в сторонку, чтобы не мешать. И все время, обращаясь к преподобной, Устин чувствовал его присутствие - словно бы отец Аффоний охранял его от тех оголтелых богомольцев, что норовят всех распихать - лишь бы самому поближе к святыне на коленки грохнуться.

От этого душе стало вольготно и она ощутила молитву как единственный способ своего существования. С Устином такое случалось, он знал это блаженство и знал также, что его насильно не удержишь, а надобно в него просто погрузиться и ни о чем не задумываться…

Когда молитвенное пламя души стало иссякать, Устин не дожидался пустоты в голове и в душе - пустоты, тут же заполняемой ненужными и нелепыми здесь, в храме, мыслями, а встал и, перекрестясь в последний раз, отошел, храня в себе некую радостную недосказанность, ощущение ниточки, все еще связывающей его с серебряным ковчежцем.

- А ты хорошо молишься, истово, стоишь перед Господом, как свечечка зажженная, - сказал отец Аффоний. - Вижу, беда у тебя. Что за беда? Поделись! Глядишь, и вместе о ней помолимся.

Устин только вздохнул. Стыдно было признаваться добросердечному иноку, что молился о спасении души гулящей девки. Подумав так, Устин тут же ужаснулся своему нечестию - кто дал ему право судить Дуньку? Молиться о Дуньке - да, но судить ее Христос не велел. Довольно вспомнить притчу о блуднице, кою чуть не побили камнями.

- Ты лоскуток мне обещал, честный отче, - напомнил он.

- А пойдем в келейку, - пригласил отец Аффоний.

В келейке было так хорошо - ввек бы не уходил. Два ложа узеньких, два столика и полочка из доски, на которых душеспасительные книги, Псалтирь, молитвословы, образки всюду, пузырьки с целебным маслом на другой полочке, особый запах - благостный, легкий. И тепло, так тепло - душа совсем согрелась и оттаяла.

- Обитель у нас скудная, но кельи каменные, - сказал отец Аффоний. - Государыня монашествующих не чтит, как раньше государи чтили. Обитель заштатная, сами без всякой помощи кормимся. От монастырского дохода у нас - общая трапеза, и только. А прочее, рясу, сапоги, утварь нужную, на собственные средства покупаем - от треб и трудоделания. Ничего, Господь милостив - не голодаем.

Он взял с полочки лоскуток, приложился к нему, протянул - Устин принял в обе руки, тоже приложился (запах оказался слаб, совершенно неуловим) и спрятал за пазуху.

- Много ли вас тут, честный отче?

- Мало. Потому и живем просторно. Отец архимандрит, нас, иеромонахов, шестеро, еще четыре иеродиакона, а послушников - с десяток, да еще трудники приходят - потрудиться во славу Божию. Ты не желаешь ли?

- Желаю, - сказал Устин, вдруг поняв, что коли Господь послал ему отца Аффония - то ведь сие промыслительно. Недаром его имя означает «изобилие» - значит, на молитву Устина будет отвечено изобильно, главное теперь - слушать румяного инока и поступать по его слову.

- А где ты ныне, чем занимаешься?

Сей вопрос застал Устина врасплох. Признаваться иноку, что служишь в полиции? Да со стыда же сгореть можно!

- Архаровец, что ли? - спросит отец Аффоний и отшатнется, крестясь и плюясь…

- Без дела я… - пробормотал Устин.

- Ты же при Всехсвятском на Кулишках был?… - вспомнил отец Аффоний.

Устин вздохнул и повесил голову. Еще только недоставало рассказывать все приключения…

Мудрый инок не стал докапываться. И соблазнять радостями монашеского жития не стал. Знал, видать, что семя брошено - а ни одно семя раньше положенного ему срока в земле не разбухнет и ростка не даст, хоть ты перед ним на коленях стой. Еще потолковал о божественном, показал образки из самого Иерусалима, на том и расстались - отцу Аффонию пора настала идти в храм читать Псалтирь.

Устин, совсем потеряв счет времени, поплелся к Рязанскому подворью, а там ждала неприятность в лице старика Дементьева.

- Тебя, сукина сына, всего на час какой отпустили! - кричал старый канцелярист. - А ты два часа Бог весть где пропадаешь! Тебе бы денно и нощно тут сидеть, почерк правильный ставить! А ты шастаешь незнамо где! Раньше-то в приказах и писцов, и подьячих веревками к скамьям привязывали! Избаловал тебя, идола, господин Архаров! Ничего - у нас еще господин Шварц есть!

Все опять было очень плохо…

Старик Дементьев выхватил из Устиновых рук тетрадь с записями.

- А что я говорил! Ты как пишешь? Срам кому показать! Кто же так «веди» пишет? А это что за каракуля? Когда ж ты «како» выучишься писать двумя черточками?! Мартышка ученая - и та бы уж давно писала!

Вот «мартышки» Устин и не выдержал!

Выхватив у старика Дементьева тетрадь, он тут же, при остолбеневших архаровцах изорвал ее в клочья и, рыдая, побежал к кабинету обер-полицмейстера.

Архарову было не до него - он выслушивал донесение Канзафарова. Однако Устина это уже не волновало. Он упал на колени и взмолился со всем пылом души:

- Батюшка, отец родной, ваша милость, отпустите, Христа ради, в обитель! Сил моих нет, погибаю!

Степан заткнулся, а Архаров молча уставился на безумца. Этот его взгляд в полицейской конторе хорошо знали и старались лишний раз его на себе не испытывать. Однако Устину уже все было безразлично. Он таращился на обер-полицмейстера, не видя сквозь слезы его лица, и повторял одно: в обитель, в обитель!

- Ты чего шумишь, Петров? - спросил Архаров, когда Устин замолчал, чтобы вытереть нос. - Нагрешил, что ли?

Обер-полицмейстер подумал было, что старик Дементьев, обнаружив какую-то государственной важности описку, нажаловался Шварцу, как лицу, более склонному к телесным наказаниям.

- Ваша милость, Николай Петрович, отпустите, Христа ради! - заново набравшись духу, продолжал взывать Устин.

- С чего это?

Ответа не было - да и какой тут ответ?

- Встань, дурак, - сказал Архаров,- Ты вспомни, что его сиятельство господин Орлов сказал: в полицию определить всех мортусов и дьячка. Забыл, что ли, за какие добрые дела сюда попал? Милостью его сиятельства, вместе с колодниками. Вставай и иди трудись.

Устин, всхлипывая, смотрел в пол и не поднимался с колен.

- Чем тебе тут плохо? - спросил тогда Архаров. - Жалованье хорошее, сидишь в тепле. Хочешь Богу помолиться - вон, храм Гребневской Богородицы в двух шагах, улицу перейти, вышел, помолился и назад.

Устин все равно молчал. Хотя храм был рядом, и старый храм, намоленный, и чудом известен - при пожаре образ Богородицы сам, спасаясь, в воздух воспарил, а идти туда Устину не хотелось - что это за хождение в церковь Божию впопыхах, в перерыве между двумя «явочными»? Хватит! Спасаться надо, покуда совсем душу не погубил!

- Да что это с тобой делается? - Архаров уж начинал сердиться.

- Отпустите, ваша милость, век буду за вас Бога молить…

- Сейчас к Шварцу отправишься.

Но и это не напугало Устина - он сделался совсем невменяем, твердил одно и то же, не слыша увещеваний.

- Тимофей! - крикнул наконец Архаров. - Возьми молодцов, тащите его отсюда! Остохренел!

Архаровцы подняли Устина с пола, вынесли из кабинета и сделали ему внушение кулаками под ребра. От этого на душе полегчало.

А потом пришел Шварц.

- Нехорошо нарушать порядок, - сказал он. - Порядок ведет ко всем добродетелям. Вытри нос и отвечай внятно. Товарищи твои сказали, что более не хочешь служить.

- Хочу служить единому Господу, - твердо произнес Устин.

- И каково ж ты ему послужишь, коли от тебя и тут, в полицейской конторе, проку мало? - полюбопытствовал Шварц.

- В затвор сяду, молиться буду…

Иного ответа немец от него не дождался.

Потом приходил Федька и проникновенно спрашивал:

- Думаешь, мне не тошно?…

Наконец привели старика Дементьева. Тот уж был сам не рад своей дотошности, однако, получив от Архарова приказ помириться с Устином, внутренне уперся, как пресловутый баран перед новыми воротами.

- Ты ведь, коли не станешь дурачиться, и в старшие канцеляристы выйдешь, дай срок, - утешительно сказал старик Дементьев. - Грамоте ты обучен лучше иных многих, и разумеешь, как чего писать, но вот от твоего «веди» все наши тетради переписывать впору!

Устин покосился на него, закрыл глаза и забормотал молитву Иисусову, потому что совершил, неведомо для зрителей, страшный грех - распалился гневом на ближнего своего. Да еще и когда - накануне Страстной недели!

В конце концов Архарову вся эта суета надоела.

- Гнать дурака из Рязанского подворья в три шеи! - распорядился он.

Устин, узнав отрадную новость, тут же пошел к старику Дементьеву, к прочим канцеляристам и подканцеляристам, у всех просил прощения, коли кого невзначай обидел. И убрался из полицейской конторы чуть ли не вприпрыжку.

Как раз подоспел пятый воскресный день поста - память преподобной Марии Египетской, и Устин с особым благоговением пришел благодарить святую в ее маленький храм. Молился долго, молился и за Дуньку, каялся в том, что по неразумию своему взялся спасать ее заблудшую душу, и страстно желал поселиться в лесу, уязвить тело жестоким постом так, как пелось про Марию Египетскую слепцами на паперти. Вдруг осознал, что он уж никогда более не увидит шалую девку, затосковал, молитвенный взлет души оборвался…

Но решение уйти в обитель уже довольно в нем окрепло - обратного пути он не желал.

Так и вышло, что на Пасху Устин, не в ущерб благочестию, уладил почти все свои мирские дела, съехал с квартиры, а в первых числах месяца мая перебрался в Сретенский монастырь к отцу Аффонию.

Тот встретил его радостно, обнял, повел в келью.

- Тут пока поживешь, чадо. Отец архимандрит скажет тебе послушание - я чай, не слишком тяжкое. У нас братия малая, житье скудное - коли ты сам к нам пришел, так то для нас милость Божия. Опять же, ты грамоте знаешь…

Устин стал располагаться в келье и первым делом попросил хоть какой старый подрясник - надоело бегать с неприкрытыми коленками, в сползающих чулках. Подрясник вскоре нашелся, и уже к вечеру он пошел на литургию самым достойным образом - сложив руки, достойно и смиренно наклонив голову.

Первым делом Устин понаставил свечек: во здравие раба Божия Николая - Архарова то есть, во здравие рабы Божьей Евдокии, она же Дунька, не забыл ни Федьку, ни Тимофея, ни Сашу, ни даже вредного старика Дементьева. Вот только насчет Клавароша был в большом сомнении - француз наверняка исповедовал католическую веру, если только сам еще помнил об этом, при нужде поставить свечку он забегал в тот же храм Гребневской Богородицы, что и прочие архаровцы.

Несколько ночей с благословения настоятеля Устин провел в келлии отца Аффония, потом настоятель побеседовал с ним, остался доволен и его знаниями, и готовностью нести любые послушания, предложил оставаться в трудниках до того дня, как будет назначено его пострижение в рясу, и велел кормить его с братией.

Начиналась новая прекрасная жизнь. Жизнь без единого соблазна.

* * *

Все знакомцы радовались победам и пророчили скорую поимку маркиза Пугачева, Архаров же ощущал некую пустоту. Как если бы строил дом, подвел под крышу, и вдруг прибежали люди, сказали: оставь, твой дом более не надобен! Можно отдохнуть, можно выспаться - а все, как поглядишь случайно на незавершенное здание, на душе кошки скребут.

Столько сил было потрачено на выслеживание всякой ниточки, что могла бы связать самозванца в башкирских степях с московскими его доброхотами!… И как итог - утомление души, вынужденной потрудиться впустую.

Это странное состояние владело им вплоть до Вербного воскресения - когда пришло известие о смерти Бибикова. Полководец, которому Архаров доверял, а доверял он немногим, - умер. Не убит, что можно бы списать на злую случайность, а умер, не выдержав этой войны.

До Пасхи Архаров пребывал в мрачном раздумии. Что-то в победном наступлении на самозванца надломилось… Он чувствовал это, как многие чувствуют присутствие в темноте некой проснувшейся нехорошей силы.

А в первый ее день, сидя вместе с Левушкой Тучковым за столом у Волконских, видя веселые лица московских аристократов, слушая, как они нахваливают армию, он вдруг уловил отвратительную фальшь в голосах. Точно так же они радовались бы, узнав, что самозванец оклемался от потерь и движется на Санкт-Петербург - не видя далее собственного носа и напрочь забыв, что такой поход несет гибель родным и близким, они веселились бы при мысли, как содрогнется северная столица, больно много о себе возомнившая.

Глупость человеческая неистребима - это Архаров уже давно усвоил. И соглашаться с ней не желал. Природное упрямство удерживало его от восторга - и он знал, что московские барыни, глядя на его каменное лицо, нарушающее общую картину пасхального застолья, наверняка уже плетут очередную околесицу о московском обер-полицмейстере - Воскресению Христову-де не рад, должно, зубы разболелись! Он знал, что барыни заключили против него негласный союз, что они, прикрываясь веерами, злословят об избытке золотого шитья на его мундире и об отсутствии признанной любовницы. Знал он также, что это на самом деле - союз матерей, мечтающих хоть как-то пристроить многочисленных дочек, и если бы он проявил хоть скромное любопытство к московской барышне на выданье - тут-то бы и внес раскол в дамские ряды. Он заполучил бы пылких союзниц в родне осчастливленной девицы и еще более непримиримых клеветниц, чьими красавицами пренебрег.

А за окнами особняка все звонили и звонили колокола, Москва дрожала от их слитного гула. Люди толпились у колоколен и, заплатив полушку, лезли наверх, звонили радостно и весело, не только мужики - но и бабы, и девки карабкались туда со смехом. Архаров же, слыша звон, мрачно думал о тох неприятностях, которые непременно случатся ночью. Пасха поздняя, гулять народ станет дотемна, холод никого домой уж не загонит - а утром-то и побегут посланцы в полицейскую контору помощи просить и о безобразиях сообщать…

Архаров сидел визави с Варварой Ивановной Суворовой, и это его несколько успокаивало: не он один на Москве белая ворона. Супруга генерала Суворова оказалась тут неспроста - ее заклевала родня. Тетка, одна из главных московских великосветских сплетниц, задававшая тон среди прочих барынь, княгиня Александра Ивановна Куракина (за ее домом присматривали, потому что была она родной сестрой графа Никиты Панина, воспитателя и, как государыня полагала, подстрекателя наследника-цесаревича Павла), как нарочно, собирая гостей, именовала Александра Васильевича вороной, залетевшей в высокие хоромы. Генерал, коего князь Волконский полагал наиталантливейшем в военной области, сильно ей не полюбился. Вот молодая супруга Варвара Ивановна и потянулась к княгине Елизавете Васильевне - та ее брак всей душой одобряла.

Потом Архаров и Левушка поехали домой, где вся дворня ждала их в праздничных нарядах, с неимоверным количеством яиц, и окрашенных по-простому, сандалом или густо заваренной луковой кожурой, затем протертых деревянным маслом, и узорных, и таких даже, к которым приделаны вырезанные из бумаги силуэты. Это были высосанные индюшачьи яйца, покрытые лаком, достаточно большие, чтобы устроить из них игрушку - коли дернуть за свисающую внизу кисточку, фигуры шевелились. Также Меркурий Иванович приготовил красные яйца, с которых так искусно соскреб перочинным ножиком в нужных местах краску, что получилось на каждом маленькое распятие с фигуркой Спасителя, такой величины, как на нательном кресте.

Повар Потап вынес огромный нарядный кулич, стряпуха Аксинья - пирог, из которого торчали опять же крашеные яйца, Потапова дочка Иринка с большой гордостью держала поднос, на коем возвышалась «царская пасха», украшенная с ювелирным искусством, буквы «ХВ», а также веночек вокруг них, были выложены изюмом и миндалем, вокруг опять же лежали крашеные яйца.

Архаров пошел христосоваться со всеми, начиная с Меркурия Ивановича, кончая конюшонком Павлушкой. Никодимка шел следом с корзинкой, куда Архаров, не глядя, совал руку за разменным яичком, а полученное после христосования опускал в карман.

Происходило то самое, что и должно было происходить в этот день, но радости Архаров в себе не находил. Счастливые лица раздражали его неимоверно. Он вновь и вновь ловил себя на ощущении фальши - люди лгали друг другу про праздник, и даже приветствие «Христос воскресе! - Воистину воскресе!» казалось Архарову недопустимым в таком состоянии души. И объятия, и христосование, особенно с громким чмоканьем губ, вызывали желание поскорее покончить с ритуалом…

Потом он взял расписное фарфоровое яичко и пошел поздравлять Анюту, все еще лежавшую в постели. Меркурий Иванович принес это яичко из лавки, утверждая, что девочкам нравятся такие вещицы. Другое яичко понес ей Левушка.

Архаров не любил бесед с детишками и не понимал, какая от них радость. Правда, уважительно вспоминал умевшего вести такие речи деда - ну так то был дед, научивший жить и драться. Поэтому он, вручив Анюте яичко и пожелав выздоровления, предоставил продолжать праздничную беседу Левушке. Левушка же пустился в обещания - коли Анюте будет умницей, будет во всем слушаться доктора Матвея Ильича (Архаров вспомнил, что надо срочно изловить старого выпивоху, пока он, совершая праздничные визиты, окончательно не свалился с ног), то Левушка отвезет ее в Санкт-Петербург, где живет государыня, покровительница всех маленьких девочек, и даже, может быть, она определит Анюту в Смольный, где живут другие девицы и учатся играть на клавикордах и на арфе.

Слушая это воркование, Архаров думал, что даже коли Анюта будет вести себя по-дурацки, все равно - не миновать везти ее в Санкт-Петербург, где у нее есть дальняя родня. И там уж она будет дожидаться отца, который сейчас с генералом Суворовым бьет турок, знать не зная, что овдовел. Левушка, дожидаясь, пока она немного окрепнет, весь извелся и измаялся - везти-то сестрицу ему. Как будто мало было хлопот с похоронами тех родственников, чьи тела удалось найти на Владимирском тракте и на льду Серебрянки.

Такие вот непраздничные мысли владели Архаровым, и он дулся на весь белый свет, немало смущая своим угрюмством дворню, первую половину Светлой недели. Это было доподлинно самочувствие рыбы, вытащенной из воды на воздух.

В четверг же в полицейской конторе случилось дело обычное - десятские притащили очередной, неведомо который по счету подметный манифест.

Общая радость от побед над шайками самозванца не миновала Рязанское подворье, проникла даже в нижний подвал, тесно увязавшись со Светлой седмицей. Грешно было лишать полицию такого праздника, как Пасха, и Архаров заранее знал, что бегать будут вполноги и мыслить в полголовы. Он искренне не желал портить своим людям Пасху, он был готов на многое в эти дни глядеть сквозь пальцы, но скопившаяся хандра, давно знакомая ему хандра, приправленная тревогой, хандра неистребимая (он исповедался и причастился на Страстной неделе; думал, полегчает; когда вышел из храма, лишь тяжко вздохнул) окрепла в нем настолько, что все благие намерения пошли прахом.

Архаров и ехал-то не столько трудиться, сколько убедиться, что Рязанское подворье празднует в меру. Он взял с собой секретаря, чтобы по дороге туда и обратно немного попрактиковаться во французском наречии. По вечерам, когда Саша убаюкивал начальство французскими кнжками, было не до того. А с утра вроде бы и неплохо.

По дороге встретили несколько крестных ходов, а также отдельных батюшек с дьячками, которые обходили свои приходы с большими крестами, громко славя Вескресение Христово, и всюду бывали отблагодарены чаркой водки или же доброхотным даянием. Во всех дворах дети и молодежь катали яйца по деревянным лоткам, и Архаров вспомнил - когда-то было у него счастливое яичко, разрисованное травами, катившееся дальше прочих, он так и не узнал, из чего оно было сделано. Воспоминание было лишним - как и все, что связано с детством в Москве.

Он вошел в здание полицейской конторы и, сопровождаемый Сашей, направился к канцелярии, где, судя по шуму, собралось все население Рязанского подворья. Явился он вовремя - Клашка Иванов, забравшись на стул, читал манифест, Демка же делал к нему свои добавления. На сей раз грамота самозванца и сама по себе была весьма бессвязна и бестолкова, так что Клашка часто терял смысл и запинался, Демка же этим нагло пользовался.

- Всем армиям государь, Российской землею владетель, - возглашал со стула Клашка.

- И о заднице своей радетель, - добавлял Демка.

- … государь и великая светлость, император российский, - Клашка покосился на Демку.

- От нас, убогих, неблизкий, - тут же нашелся Демка.

- …царь Петр Федорович, от всех государей и государыни отменной, и прочия, и прочая, и прочая. Сколько-сколько грозные и грозители в его величества руках уже искорененье!… - Клашка уставился в манифест, но именно так заканчивалась загадочная фраза.

- В нужнике на поселенье! - выкрикнул Демка, к большой радости архаровцев и канцеляристов.

- Больших и меньших в одном классе почитатель…

- А также животом в нужнике страдатель!

- …скудных обогатейший государь и милостивый царь от его величества, и всем разные уездные и провинциальные подсудимы!…

Демка собрался было еще что-то ляпнуть, но непостижимым образом учуял приближение Архарова и насторожился.

Обер-полицмейстер решительно отпихнул стоящего к нему спиной Абросимова, несколько архаровцев обернулись, шарахнулись в стороны, но Клашка, глядевший в подложный манифест, этого не заметил.

- Старшинам же башкирским, малым и меньшим, правоверным богатырям и казакам, и всем моим подданным, которые мене почитают…

Тут Архаров наконец явился перед глашатаем самозванцевой грамоты, грозный и злой до того, что кулаки чесались. Клашка, лишившись дара речи, соскочил со стула и тут же получил увесистую оплеуху. Архаровцев и канцеляристов словно бурей размело - тут же пространство вокруг обер-полицмейстера очистилось, так что он остался совсем один, лишь на полу у его ног валялся манифест.

- Заигрались, бляди, - сказал Архаров. - Курица в гнезде, яйцо - известно где, а они со сковородкой прибежали. Отставить балаган! Для нас больше праздников нет! Покуда сукин сын не будет изловлен! Все по-прежнему! Всякая крамола - в дело!

Возражать разъяренному командиру не посмели.

От этой вспышки Архарову полегчало. Он повернулся, вышел из канцелярии и прошел к себе в кабинет. Там сел за стол и задумался.

Он не любил Москву. Он не верил Москве. Разговенье у Волконского его в сем мнении укрепило. Город был опасен своей мнимой простотой, за которой могло Бог весть что скрываться. Лица княжеских гостей были беспредельно лживы - и даже личико красивой Варвары Ивановны тоже скрывало какие-то нехорошие поползновения.

В том, как Москва праздновала победы над самозванцем, была нестерпимая фальшь…

Стало быть, хоть обер-полицмейстер, коли уж не градоначальник, должен сохранять внутреннее напряжение и держать под прицелом все самые опасные места.

И от сознания того, что он на посту - один, Архаров вдруг повеселел.

- Канзафаров! Тимофей! Федька, мать твою конем! Яшка!… - заорал Архаров. - Сашка, всех сюда гони!

И, пока секретарь, испуганно ждавший распоряжений у дверей кабинета, бегал за подчиненными, Архаров хмыкал и посмеивался, одновременно вспоминая семьдесят первый, осень, чуму, пожары и камни из толпы, и прикидывая, что сказать своим архаровцам.

И, когда набились в кабинет, сказал сурово:

- Поваляли дурака, и будет. Все продолжается. Всякая крамола, всякое кривое слово - наши. Во всяком кабаке, на всех торгах, хоть в храме Божьем, хоть в бане! Все поняли?

Молчание было достаточно красноречивым ответом.

- Манифест - не матерная дурость на лубке, что на Сретенке продают. Чуму помните? Кто по Москве шастал, дома грабил, бунт затевал - помните? За митрополитом через весь город гнался, в Кремль врывался, церкви грабил - помните? Ага, не забыли. Так что нужно послать наших десятских к Донскому и к Данилову монастырям, на кирпичные заводы. Вот где у нас прореха!

- Ахиллесова пята, - подсказал Сашка.

- Мастеровые заводские - вот кто рад самозванцу. Вот где могут его манифесты из рук в руки передавать. Для них, дураков, и писано. Ох, верно в журнале пропечатано - заводы для нас бесполезны… Так вот - сейчас там все на радостях пьяны, а что у трезвого на уме - у пьяного где? Сейчас же всем - туда, и слушать, что болтают! На трезвую голову там чужого, поди, прибить могут, а спьяну, да в Светлую неделю, им всякий, кто стопкой угостит, - брат родной. Еще - к кладбищам, где староверы угнездились. Послушайте, что они про государя толковать будут, который велит старые церкви ломать, а новые семиглавыми строить и двумя перстами креститься! Пошли вон! Канзафаров, стой. Я сам хочу на твоего бунтовщика со звездой глянуть. Когда он будет в кабаке - пусть за мной пошлют. А теперь - Щербачова ко мне со всеми донесениями и «явочными», сколько их скопилось за три дня! Живо!

Он взялся за работу рьяно, понимая, что она лишь и даст единственное облегчение. Возился с бумагами допоздна. Наконец плюнул на все и засобирался домой.

В коридоре он столкнулся со Шварцем.

Немец был одет нарядно, на голове его красовался новый и свежий нитяной паричок - как всегда, дешевый.

- Христос воскресе, ваша милость, - деловито сказал Шварц.

- Воистину воскресе, - несколько удивившись, отвечал Архаров. - Ты что ж, тоже православную Пасху празднуешь?

- Как положено верноподданному Российской империи. Не могу уклоняться.

Тут бы им и расстаться, но оба не смогли почему-то любезно попрощаться, так и застряли в коридоре.

- Ты как вообще, черная душа, крещенный? - неуверенно спросил Архаров.

- Нет.

Ответ был более чем странный. И внушающий обер-полицмейстеру, бывшему хоть и нерадивым, а христианином, некоторое опасение.

- Так покрестись. Я тебя к отцу Никону свожу, договоримся…

Шварц посмотрел на Архарова искоса, да так, что обер-полицмейстеру сделалось неловко.

- Не хочешь быть православным, что ли? - всеми силами пытаясь придать вопросу шутливость, полюбопытствовал Архаров. - Ты же вон и в Гребневский храм забегаешь, и в Ивановскую обитель ходишь.

- Нельзя мне, сударь, принимать православие. По его законам жить не смогу, а нарушать закон не приучен, - сказал Шварц. - Я должен быть таков, как я есть, иначе вам, сударь, и всей полицейской конторе туго придется. А коли приму православие - то многого уж замышлять и делать не смогу.

- Так кто же ты?

- Бог меня знает.

Но в этом ответе не было недоумения пред непонятным и неизведанным. Шварц лишь хотел сообщить Архарову, что именно перед Богом держит отчет, Бог самолично мерит его поступки, и этого немцу Шварцу вполне достаточно - Бог его знает, а прочим его разуметь не обязательно.

- Поехали ко мне ужинать, Карл Иванович, - вдруг сказал Архаров. - Коли ты такой уж верноподданный. Праздновать - так праздновать.

Он не был особо чувствителен - но, как всякий одинокий человек, мог вдруг остро ощутить чужое одиночество.

- Премного вашей милости благодарен, - отвечал Шварц, не показывая удивления. - Позвольте мне лишь вниз за узелком спуститься.

В узелке оказались крашеные яйца, которые немцу понадарили его кнутобойцы. И это уже довольно развлекло Архарова, а Шварц еще добавил озабоченно:

- Первым делом следует зайти к Клаварошу и подарить ему яйцо. Ибо посещение больных и скромные им дары способствуют исцелению.

- Яйцо, Клаварошу?!.

Архаров рассмеялся - немец, не желающий креститься, несет католику-французу самое что ни на есть православное крашеное яичко!

- Что же еще дарить в светлый праздник Воскресения Христова? - спросил Шварц и сам себе ответил: - Таков порядок.

На Пречистенке он первым делом понес подарок Клаварошу, и Архаров, от души веселясь, последовал за ним - страшно захотел увидеть сию удивительную процедуру.

Клаварош уже вовсю разговаривал, сидел - когда ему под спину подтыкали подушки, - сам ел и пил, но ходить Матвей ему еще не позволял. Он принял яйцо без особого удивления - архаровская дворня, вернувшись с пасхальной заутрени, задарила его и яйцами, и кусками куличей, и ближе к вечеру - всякими деликатесами с барского стола. Француза в доме любили, особенно женщины.

Шварц не видел его с того вечера, как Клаварош, ругаясь, отправился в рейд вместе с полицейскими драгунами. Разумеется, они тут же заговорили о подробностях. Многое Клаварош узнал от Левушки Тучкова, от Федьки, от прочих архаровцев - когда они, сопровождая обер-полицмейстера, оказывались у него в доме, то непременно забегали к товарищу. Пока Матвей запрещал ему говорить, он только слушал. Теперь же и сам стал задавать вопросы. Ему хотелось знать, что выплыло на свет Божий при допросах.

- Да то же, в сущности, что было известно со слов господина Тучкова, - сказал Шварц. - К ним доподлинно приезжал некто в санях, толковал с их предводителем приватно, однако схваченные клянутся и божатся, будто предводитель погиб во время рейда, будучи застрелен на льду реки Серебрянки. Я предполагаю, что они выгораживают одного из своих по имени Памфил…

Архаров усмехнулся - он так и предполагал, исходя из имени налетчика, но Шварцу пока не говорил - чтобы не мешать его дознанию.

- … но наш Ваня убежден, что Памфил был лишь помощником предводителя, и то - плохо исполняющим обязанности помощником. Я склонен ему доверять, - продолжал Шварц, а Архаров насупился. - Он выразился так: я бы, оседлав Владимирский тракт, таковое мудило за одни кулаки при себе держал, своих чтобы не марать, а думал бы сам.

- А кто к ним приезжал той ночью - дознались? - спросил Клаварош. - Господин Тучков рассказывал, будто в минувшие ночи кого-то выслеживал на острове, но даже голоса толком не слышал. О нем налетчиков спрашивали?

- Все на покойного своего вожака валят, - вместо Шварца сказал Архаров. - Памфил, правда, врал, будто чей-то кум, или сват, или я уж не ведаю кто, будто провиант привозил. Карл Иванович, вели Ване доискаться правды.

- Кум или сват? - переспросил Клаварош. - Какой же он беглым земледельцам родственник, когда он дворянского звания?

Вот тут Архаров и онемел.

- Сие для меня новость, - преспокойно сообщил Шварц. - Ты, сударь, где же его встречать изволил?

- На мосту, - и Клаварош наконец рассказал про выезжавшие с острова сани, про беззвучную стычку, про бритое лицо.

- Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - И ты молчал!

- Ему господин Воробьев приказал молчать, - вступился Шварц. - И куда побежал тот бритый господин?

Кдаварош стал мучительно вспоминать. Оказалось - как раз этого он и не заметил. Потому что наконец появились вспугнутые Иконниковым грабители.

- Узнать его сможешь? - строго спросил Архаров.

- Вряд ли, ваша милость. Ночью трудно разглядеть. Но надо отыскать тех, кто был вместе с ним в санях, - сказал Клаварош. - Один упал вниз с моста. Один куда-то пропал.

- Черти б его драли… - Архаров задумался, соображая, как же теперь быть. За телами были на следующий день отправлены драгуны и увезли их куда-то для похорон, поди теперь знай, которое тело где подобрали.

Было уже довольно поздно, когда Архаров со Шварцем, Левушка и Саша Коробов уселись наконец ужинать. Левушка после визита к князю Волконскому был зол - Архаров и сам понимал, что нельзя его туда брать, но князь знал о присутствии в Москве поручика Тучкова, отказываться от приглашения - наживать себе врага. Такое количество всего московского, включая фальшь, было и для самого Архарова трудновыносимым. Левушка же, виня себя в гибели родственниц, нуждался не в том, чтобы его злили, а в том, чтобы осторожно отвлекали и развлекали. Лучше всего это получалось у его приятеля Саши. И за столом архаровский секретарь завел речь о каких-то грамматических тонкостях и высоких материях, для обер-полицмейстера вовсе непостижимых.

- Все науки и искусства суть прилагательные, - вдруг сказал Шварц.

- А что же тогда существительные? - спросил возмущенный таковой безграмотностью Саша, готовый к грамматическому спору.

- Существительна есть наука фифиология.

Архаров уставился на Шварца с немалым удивлением. Не то чтобы он разбирался в науках - однако название прозвучало очень уж смешное.

- И каков предмет сей науки? - Саша уже был готов перейти в атаку.

- Предмет ее - умение пользоваться людьми и своевременностью. Из прилагательных искусств же наиважнейшие - искусство терпеливо сидеть в засаде и искусство ловить случай за шиворот.

Это было сказано даже с некоторым изяществом.

- То есть, сие - по нашему ведомству, - одобрил науку Архаров. - Будешь, Карл Иванович, главным фифи…

- Фифистом, - подсказал Левушка. - Коли есть софисты, отчего не быть фифистам?

Архаров расхохотался.

- Осталось только сыскать тех людей, коими мы, фифисты, будем пользоваться, - продолжал Левушка. - И определить область, в коей они пригодятся.

- Область сия для меня исключительно полицейская, - отвечал Шварц. - И тут мы имеем перед собой три пути. Непременно найдутся охотники, которые пожелают помочь полиции безвозмездно. Кабы ваша милость Никола й Петрович была несколько галантоннее, то сыскались бы охотницы. Второй путь - покупать услуги за деньги. Поверьте, не самый худший. Третий же - покупать услуги в обмен на молчание.

- Ты о чем, черная душа? - насторожился Архаров. Теперь лишь до него дошло, что разговор затеян неспроста. Раньше Шварц, даже будучи зван к столу, никогда не упоминал науку фифиологию.

- Допустим, некая особа в молодые годы понаделала дурачеств, и ей теперь ни к чему, чтобы об этом вся Москва гудела. Коли знать про те дурачества в подробностях и разумно поговорить с той особой, она согласится сотрудничать…

- Та-ак… - протянул Архаров. Хитрый Шварц нарочно сделал сие предположение в обществе Левушки и Саши, да еще и замаскировав его под новый поворот застольной беседы. Скажи он такое в полицейской конгторе - Архаров живо прекратил бы фифиологические рассуждения.

- Вспомните того же господина Вельяминова. Петиметр во многие дома вхож, а меж тем у нас припасены его дурацкие векселя, выданные французским мазурикам. И его весьма огорчит, коли господин обер-полицмейстер предъявит их престарелой тетушке, способной сгоряча лишить наследства. Вот образец применения фифиологии. В области чистой теории, ваша милость.

Но Шварц отнюдь не теорию имел в виду. Он понимал архаровскую тревогу и предлагал разумный способ собрать верные сведения. Другое дело, что дворянину, офицеру, полковнику сей способ применительно к людям его круга казался неприемлемым.

- Ну, коли Вельяминов… Его, дуралея, припугнуть сам Бог велел, - согласился Архаров. - И показывать ему сии векселя каждый месяц, дабы от дурачеств удержать. А что, Тучков, и ты, поди, портному или башмачнику должен? Говори, не стыдись - для праздничного дня я тебя из ямы выкуплю!

Московские купцы имели такое обыкновение - выкупать из долговой тюрьмы, она же - «яма», несостоятельных должников. Вообразить в таковом положении поручика Тучкова было верхом комической нелепости - даже Шварц засмеялся. Тем опасный разговор о науке фифиологии и удалось погасить.

Потом Архаров решил, что Шварцу лучше ночевать на Пречистенке - немец немного выпил, куда ему тащиться? Опять же - места всем хватит.

Особняк угомонился, все разбрелись по своим комнатам, и тишина стояла примерно до второго часа ночи.

Архаров проснулся оттого, что Никодимка осторожно дергал одеяло.

- Ваши милости Николаи Петровичи, - шептал камердинер, - просыпайтесь, Христа ради, беда стряслась…

- Пошел к монаху на хрен, - пробормотал Архаров.

- Ваши милости, не извольте гневаться, открывайте глазки… ножки на пол спускайте…

- Что?! - взревел заспанным басом Архаров, ощутив на своей босой ступне шарящую руку. Никодимка в услужливости не знал разумных пределов и пытался усадить спящего хозяина как можно нежнее и деликатнее. Но Архаров от изумления брыкнул его, что было дури. Никодимка, вскрикнув, так и сел на пол.

- Что стряслось, я тебя спрашиваю!?

- К вашим милостям… гости к вашим милостям!…

- Какие, хрен им в зубы, гости?!

За окном была сплошная чернота, по ощущениям - ночь только начиналась.

- Ваши милости, Николаи Петровичи! Она грозится весь дом по кирпичику разнести! А я знаю - она-то может! Она и из пушки стреляла!

- Кто из пушки стрелял? - спросил ошарашенный Архаров.

- Да Марфа же!

- Какая Марфа?

- Наша… ваша… из Зарядья Марфа! Прибежала, ваши милости требует, ругается матерно…

- Она что, пьяна?

- Ваших милостей домогается, - твердил взволнованный Никодимка, пока Архаров, несколько проснувшись, не понял: Марфин гнев для него все еще страшнее недовольства господина обер-полицмейстера.

- Шлафрок подавай, - распорядился он. - А Марфу сюда веди.

- Сюда, в ваших милостей спальню?

- Пошел вон.

Архарову было решительно все равно, что подумает камердинер - ему не хотелось выбираться из тепла, спускаться по лестнице. А Марфа уже столько мужиков перевидала, и одетых, и раздетых, и в постелях, и под постелями, что ее целомудрие не пострадает.

Не успел он согреть собой изнутри теплый розовый шлафрок на меху, как Марфа явилась. И тут же стало ясно, что Никодимка соврал - она отнюдь не ругалась, не грозилась, а встала у порога, тяжело дыша и дергая край шали, кое-как намотанной на голову поверх чепца.

- С чем среди ночи пожаловала? - сердито спросил Архаров.

- Батюшка Николай Петрович…

Он уставился на сводню, немало удивленный - Марфа была в смятении. И батюшкой его называла крайне редко… может, где нашкодила?…

- Ну, говори.

- Уж и не знаю, как сказать…

- Ты - да не знаешь?

Она развела пухлыми руками.

- Ну, так что стряслось-то? Блоха с печки упала? - подсказал обер-полицмейстер.

- Ох, еще того почище! Я чуть мимо лавки на пол не села.

- Ну так скажешь ты или нет?! - прикрикнул Архаров.

- Да скажу, затем ведь к тебе и бежала. Иван Иваныч мой вернулся…

- Кто?!? - Архаров даже подскочил на кровати.

- Иван Иваныч мой, - повторила Марфа. - Думала, мерещится… меньше на ночь сладкой наливки пить надобно… а он стоит в дверях и повторяет: да я это, Марфушка, я, я самый… Сказывали, помер в каторге, а он - вот он, стоит, за косяк держится…

- Каин?!

- Каин…

- На Москве?

- У меня, отсыпается.

- Откуда ж взялся?

- Не сказывал. А я на сапоги поглядела, он в сапогах пришел. Совсем разбитые. Одежонка справная, господская, а сапоги разбитые. Издалека добирался.

- Та-ак… И чего ж ко мне с этой новостью явилась?Да и среди ночи прямо домой?

- Хорошие вопросы ты, сударь мой, задаешь, - вздохнула Марфа и без приглашения села на стул. - Ты, может, вздумал, что я своего дружка сдать решила?

- Нет, сего я не вздумал. Потому и спрашиваю.

- Да сам же Иван Иваныч меня к тебе и посылал.

Архаров хмыкнул.

- Вон и я тоже онемела, - продолжала Марфа. - Я было уперлась - не пойду и не пойду. А он с дороги заснул. Глядела я на него, глядела… глядела… да и побежала… пока не проснулся…

- Одна, через пол-Москвы? Среди ночи?

- А что мне сделается!

Архаров понял, что где-то под необъятной шубой спрятан пистолет, а может, и кистень.

- Коли он тебе не надобен, так я и не скажу, что ходила. Упрусь - да и только. Господи, за что мне это? Жила себе, горя не знала - притащился!

- Ты что, доподлинно его боишься? - очень недоверчиво спросил Архаров.

- Боюсь, - призналась Марфа. - Кабы его черт унес - я бы и за черта свечку во храме поставила…

- Откуда ж он известен, что ты с полицией дружбу водишь?

- А то он меня не знает! - воскликнула Марфа. - Догадался, что я прежнего ремесла не бросаю, а значит, чтобы не было беды, должна с полицейскими ладить, я им - словечко, а они мне - на иной грех глаза и закроют…

- То - полицейские, а то - обер-полицмейстер, - весомо сказал Архаров. - Такого он из каторги углядеть уж никак не мог.

Марфа не смутилась.

- Сдается, он не сразу ко мне пожаловал, а сперва денька три-четыре на Москве прожил, - с искусной неувереностью молвила она. - У него тут давние приятели… почем я знаю, может, они за мной пригляд имели?… Вот он убедился, что у меня все чисто, не пропала без него, со знатными особами знакомство вожу, и пожаловал…

Архарову это объяснение не слишком понравилось. Марфа обычно ему не врала - когда ловил на горячем, скорее уж лезла в склоку, чем пыталась обмануть. А тут явно недоговаривала - недаром прежде, чем дать объяснение, глазами в угол стрельнула, как если бы оттуда подсказали.

- То бишь, оттого, что он обо мне заговорил, ты и вздумала, будто он в Москве не первый день обретается?

Марфа явственно насторожилась. Догадливость Архарова давно была ей известна.

- Ну, иные приметы также были… Кто с дороги - первым делом в баню просится. А он - в чистой рубахе, рожа гладкая - с утра его кто-то, видать, выбрил… Вот только хромает малость - раньше за ним такого не водилось… Спрашивала, зачем пожаловал, - отшучивается. Я я-то его шутки знаю, от них потом люди кровавыми слезьми плакали… что-то затеял, а что - черт его душу ведает! Уж и не знаю, куда его девать…

Архаров подумал, что вот и на Марфу нашлась управа, а вслух спросил:

- И чего же твоему кавалеру от меня надобно?

- Он так сказал: ты ему, Марфушка, обо мне доложи, коли не надобен, так пусть скажет, насильно мил не буду, а коли надобен - опять же, пусть скажет, глядишь, и пригожусь.

Тут вроде вранья не было, но Архаров молчал довольно долго. Пресловутый Ванька Каин уже однажды предлагал свои услуги полиции - и что вышло? Архаров вспомнил рассказы Шварца и даже поежился. Нужно было срочно будить немца…

- Что ты ему про меня напела? - строго спросил он Марфу.

- Я так сказала: уж коли кому служить, так господину Архарову! - в подтверждение Марфа перекрестилась. - Батюшка Николай Петрович, забери ты его у меня, Христа ради! Он ведь такой затейник - да и приплелся, сам понимаешь, тайно, беспаспортно. Придумай ему что-нибудь, ушли его из Москвы!

- Ну, удружила… Что ж мне теперь, по-твоему, с твоим дружком делать? По закону - имать и обратно в Сибирь отправлять. Ему ж бессрочная каторга прописана. Этого тебе угодно?

Сам Архаров именно этого и желал.

- А то я не знаю… да и сам он знает… а только хочет с тобой, сударь, встретиться. Неохота ему на старости лет в Сибири тоской маяться. Он ведь, я так смекаю, сюда помирать приплелся. Ну так пусть бы и помирал - от меня подалее!

Архаров смотрел на Марфу, слушал ее и дивился - да полно, о том ли Иване Иваныче речь, по коему она денно и нощно тосковала, подарки его берегла? Вот и разбери этих баб…

- Помирать? Сколько ж ему лет?

- Шестой десяток… Да только крепко его Сибирь потрепала. Вот он и хочет у нас в Зарядье поселиться потихоньку, коли не врет. Видишь, все тебе, как на духу, растолковала.

- И верно тебя Шварц хитрой особой прозвал, - сердито объявил Архаров. - После этой твоей визитации я ведь его, твоего Ваньку, и пальцем тронуть не могу!

- Не я хитра, сударь, а он хитер, - отвечала Марфа. - Он людей знает! На то и был весь расчет, что коли я от него с поклоном приду, так ты тронуть не сможешь. А я тебя, сударь мой, об одном прошу - избавь ты меня от него! Веришь ли, нет ли, а я его до смерти боюсь…

- Уйди, Марфа, - вдруг велел Архаров. - Уйди, Христом-Богом прошу! Уже и одной тебя на всю Москву с избытком станет, а тут еще твой полюбовник!

Сводня подхватилась и удивительно быстро вымелась за дверь.

- Марфа! - заорал ей вслед Архаров. - Никодимке прикажи! Шварца ко мне! Живо!

Живо не получилось - немец крепко спал. Пока Никодимка будил его да разъяснял обстановку, Архаров весь извелся. Наконец Шварц, закутанный в одеяло, был приведен в его спальню. Паричок на розовую плешь он все же нахлобучил и имел вид беглого из красавицыной постели любовника.

- Чего, сударь мой, угодно? - спросил благовоспитанный немец, неожиданно крестясь от дверей на образ Николая-угодника. Очевидно, он перенял эту привычку у архаровцев в Рязанском подворье и ввел ее в число ритуалов, обязательных для верноподданного.

- Подарочек нам, черная душа. Марфа принесла.

- Что ж за подарок?

- Да ты садись. Ванька Каин на Москве объявился. Ночью к ней приходил. И теперь у нее хоронится.

- Доннер-веттер нох айн мал! - воскликнул потрясенный Шварц.

- Вот то-то же - нох айн мал… Чего присоветуешь?

- Жив, стало быть, Иван Иванович… Правду передавали, что он по дороге, уже за Уральским хребтом, сбежал… - Шварц даже не пытался скрыть свою растерянность.

- Как полагаешь, на кой черт он к нам сюда притащился?

- А что Марфа говорит?

- А говорит она, Карл Иванович, что Каин сюда помирать приплелся. Врет. А сама перепугалась. Она еще где-то в доме, могу Никодимку за ней послать.

- Может статься, и не врет, - поразмыслив, заметил Шварц. - Да как-то диковинно, что он собрался помирать в Москве не год назад и не в будущем году, а разом с походами маркиза Пугачева.

- А я тебе о чем толкую?! - опять взвился Архаров. Очевидно, последние события пересилили его природную сдержанность в чувствах. Но крик не значил ничего плохого - на самом деле обер-полицмейстер был рад, что немец понял его с полуслова.

Шварц однако ж попятился.

- Ты куда? Садись, говорю. Обсудим, - велел, обретая свой прежний тон, Архаров. - Каин прислал ее передать, что желал бы встретиться.

- Господи Иисусе, - молвил Шварц, вдругорядь крестясь. - Хотелось бы мне знать, что он затеял.

- Да уж не помирать затеял! Марфа говорит - не сразу к ней заявился, сперва где-то дня два-три или более с дороги мылся-чистился, отдыхал, а я так думаю - сведения собирал.

Говоря о Каине, Архаров не мог сидеть на постели - вскочил.

- Да, это он умеет, - согласился немец.

- Может ли такое быть, что он придумал для нас некую ловушку?

Архарову никогда не думалось лучше на ходу, он предпочитал размышлять сидя, но тут его понесло по просторной спальне быстрыми шагами, едва ли не той мелкой побежкой, которой он передвигался, когда следовало спешить; в драке, впрочем, он шаги делал крупные, подстать размаху рук.

- Коли так, он там, в Сибири, из ума выжил. Строить пакости московскому обер-полицмейстеру зело опасное занятие, - сопровождая взглядом начальство, сказал Шварц. - Коли с вами, сударь, что случится - архаровцы его на мелкие клочки издерут. Про архаровцев-то ему, поди, донесли. Хотя в ожидании маркиза Пугачева оставить Москву без обер-полицмейстера - весьма было бы разумно.

- Нет, не то… Иное. Он, якобы за негласное право поселиться в Москве, может много наобещать, и таковым образом втереться в доверие, понимаешь, Карл Иванович? И лучше меня будет знать, что делается в полицейской конторе… Ч-черт…

Ковер под архаровской ногой поехал, обер-полицмейстер еле удержался - и то, лишь взмахнув руками.

- Сие весьма похоже на правду, - подумав, сказал Шварц. - Из чего проистекает, что на встречу с ним идти надобно. И тут же приставить к Каину молодцов для наружного наблюдения. Ведь все сие - палка о двух концах. Коли некто собирается через Каина проведывать, что затевают на Лубянке, точно так же и мы через того же Каина можем проведать, не стоит ли за ним кто, не нанялся ли он к кому…

Об этом и помыслить было жутко.

- А сумеем ли переиграть? - сердито спросил Архаров и опять забегал по спальне. Шварц смотрел на него, не проявляя беспокойства и лишь плотнее кутаясь в одеяло - от этой беготни ему вдруг стало зябко.

- Коли почуем неладное - на то у нас, сударь, нижний подвал есть. И он про тот подвал лучше кого иного знает. Хотя допрашивали его еще в Преображенском…

- Он успеет уйти, а мы останемся в дураках… помяни мое слово…

За все время совместной службы Шварц не видывал обер-полицмейстера в такой растерянности.

- Николай Петрович, - поразмыслив, сказал он. - Посудите сами. Каин на Москве полтора десятка лет не бывал. Старые дружки кои перемерли, кои помереть собираются, они уже не у дел, знать что-то знают, а ремесло свое оставили. Да и кто из Марфиных давних приятелей не знает, что она с Рязанским подворьем поладила? Не такие уж они, сударь мой, дураки. Новых же дружков Каину заводить не с руки, пока не обжился, не огляделся…

- Его прислали, - твердо отвечал Архаров. - И он бы не пошел, коли бы не знал, что в Москве он безопасен. Его не старых дружков искать - его к кому-то послали, к кому-то, и желал бы я знать, к кому и для чего!

- Молодцы выследят.

- Упустят! Упустят, сволочи!

Архаров так треснул кулаком по круглому столику у постели, как ежели б уже упустили.

- Недосуг мне, сударь, глядеть, как столы ломают, - спокойно произнес Шварц. - Не угодно ли вам лечь?

- Уйди, черная душа, уйди, Христа ради, да спать ложись, - вдруг велел Архаров. Точно так же сердито, как перед тем - Марфе.

Шварц коротко поклонился - неживые букли нитяного паричка не шелохнулись, - повернулся и вышел.

Архаров остался один. Чувствовал он себя - словно охотник, что, привыкши успешно стрелять уток, сильно своей удачей гордясь и имея при себе ружьецо, заряженное дробью, вдруг набрел на матерого медведя… нет, скорее уж на волка. Дед когда-то сказывал, что медведя несложно перепугать, особливо коли бить железом о железо, трезвона он не любит и удирает, оставляя весьма вонючий след, кишки у него с перепугу мигом отворяются.

А волк смел и хитер.

Что там дед-охотник толковал про волков?…

Вывалилось из памяти…

Отродясь не было Архарову так жутко. В детстве разве что, от сознания: одному против всех не устоять. И то - верил, что коли умрет, то не по-настоящему, просто будет больно, а потом боль прекратится и он будет как-то жить дальше.

Потом он уже умел дать сдачи, потом была полковая жизнь, тоже ничем дурным не грозившая. Чума - и та не успела Архарова испугать, он видел ее на излете. Далее, на обер-полицмейстерском посту, он тоже был более или менее в себе уверен и знал: риска почитай что нет. Кабы не удалось поймать истинных убийц митрополита Амвросия, ничего страшного не случилось бы. Кабы не обезвредил шайку карточных шулеров - тоже не пострадал бы. Охота за прочими мазуриками была иной раз захватывающей - но, упустив кого-то из этой братии, Архаров не ощущал угрызений совести. Так Господу было угодно, из-за одного мазурика, даже из-за десятка, обер-полицмейстера с должности не скинут.

Сейчас речь впервые шла о жизни и смерти.

Смерть Бибикова означала, что бунтовщики вскоре могут перейти в наступление, но действовать будут умнее, чем зимой, поскольку кое-чему научились. И не на Оренбург, никому не нужный, бросят свои силы, а на город действительно в стратегическом отношении значительный. Архаров не только носом - всеми частями тела чуял: затишье временное, ибо их силы далеко не иссякли, маркиз Пугачев не схвачен.

Коли он, Архаров, тридцатидвухлетний обер-полицмейстер, мало чему обученный, проворонит те хитрые связи, которые наверняка уже есть между бунтовщиками в городе и бунтовщиками за его пределами, прольется такая кровь!… И он не сможет, как отважное московское дворянство в чумное лето, бросив особняк на Пречистенке, удариться в бега, спрятаться в подмосковной или у родни в Петербурге. Он вместе с архаровцами пойдет в бой, иначе никак не получится… а уцелеет ли - Бог весть…

Сейчас, один в спальне, завернувшись в розовый шлафрок на меху, сунув зябнущие ноги в пантуфли, Архаров стоял лицом к лицу с незримым маркизом Пугачевым, имея за спиной всю эту суетливую, простодушно хитрую и непредсказуемо зловредную, безалаберную и беззащитную Москву. И он был на виду, а эмиссары маркиза - в тени, по закоулочкам. Вот один, похоже, объявился!

Объявился тот, кого Москва все еще помнит. И одни встрепенутся в ужасе, потому что пришел человек, ведающий их тайные смертные грехи. А другие встрепенутся от радости - пришел милостивец, который простого обывателя не обижал, то девке приданое даст, то парнишку, с пути сбившегося, простит и деньгами наградит. Да коли он от Марфы уйдет - его многие с радостью примут, спрячут, на посылках у него станут служить. Что бы там старый дурак Шварц ни утверждал!… И что бы Марфа ни врала про Каиново намерение тихо лечь да помереть!…

Тут Архарова вдруг осенило.

Он свел наконец концы с концами. И заорал так, что весь дом, поди, проснулся:

- Никодимка! Тащи сюда Шварца, дармоед! Кофей вари! Сухарей тащи поболее!

Когда Шварц явился, опять завернутый в одеяло, но при паричке, Архаров уже выстроил в голове все доводы и контрдоводы. У него образовалось стройное понимание событий, и Шварц по лицу начальства видел - первая паника успешно преодолена, и начинается работа.

- Ты уж прости, черная душа, - сказал Архаров, - устроил я тебе праздник… Но, видишь сам, не до галантностей. Садись. Сейчас кофей поспеет. И слушай. Помнишь ли, как Марфа нам налетчиков сдала?

- Как не помнить.

- И сколько у нее было недомолвок?

Шкарц кивнул.

- Ты сам дивился - людишки на Москве пришлые, знали только свою деревню да почтовый тракт. И вдруг заявляются как раз на тот двор, где хозяйка может краденое втихомолку купить. Я уж тогда Марфу спрашивал, не знает ли, кто на нее этих грабителей навел. Божилась, что сама в толк не возьмет. А теперь-то я и задумался - не сожитель ли ее драгоценный проверял, на прежнем ли она месте да держится ли прежнего ремесла.

- Ваша милость иное говорить изволили, - хладнокровно напомнил Шварц.

- А потом, помнишь, не ты ли удивлялся, что мужичье сиволапое из такого медвежьего угла, что там и о московской чуме-то не слыхали, вдруг, разгромив барскую усадьбу, бежит не маркизу Пугачеву навстречу, а точнехонько в Измайлово, на остров, где не один клевый маз прятался. И при том, шаля разом и на Стромынке, и на Владимирском тракте, сие мужичье превосходно знает расположение просек в зверинце.

- Да, я отметил сию несообразность.

- Затем - кто-то ночью приезжал, кто - хрен его душу ведает, но бритый. А Марфа как раз и проболталась, что Каин с дороги уже очухался, бритый к ней явился. То есть, бритье ему привычно.

- За те годы, что он в Сибири провел, немудрено было бы и отвыкнуть, - заметил немец. - Однако мысль ваша мне, сударь, ясна.

- Говорил же я, что этими налетчиками нам кто-то кланяется. И Марфа превосходно знала, что Каин где-то поблизости. Статочно, были с ним, прежде чем его на каторгу повезли, какие-то тайные уговоры… - тут Архаров вспомнил неподдельный Марфин страх, но страх его соображениям не противоречил - очевидно, Марфа знала твердую руку своего бывшего любовника и вновь под нее попасть не хотела. - Вот такой узелок завязался. С Каина бы, как я полагаю, сталось взяться за старое… Пошалить сперва на Владимирском тракте, потешить душеньку…

- Воля ваша, сударь, не сходится. Коли бы Каин взялся грабить, добыча была бы не в пример этой - войсковой обоз бы, как у господина Румянцева, потребовался. А мы что взяли? Две дюжины шуб да семь фунтов побрякушек, включая в сие количество фарфоровые табакерки императорского завода и плетеные из бисера кошелечки… Не Каинова добыча! Не шалил он там.

- Ох, мать честная, Богородица лесная, уж и не ведаю, как тебе втолковать! Никодимка! Куда ты, дармоед, запропал? Без кофею ты, черная душа, спросонья никак не поймешь… Сам же сказывал - Каин хитер. И вся эта затея с шайкой беглых, с дуваном, который Марфе привезли, - прикрытие. Чтобы к нам поближе подобраться. Карл Иванович, еще раз слушай: Каин приплелся к Марфе - и тут же она ко мне прибежала. За сим я вижу такую интригу: он с Марфой заранее сговорился, нарочно дуван к ней отправлял, чтобы она нам донесла. И теперь, коли что, он, даже не заглядывая в твой нижний подвал, нам сознается: да, был грех, пошалил на почтовом тракте, а теперь раскаялся и государыне служить желаю! А меж тем он, с нашими молодцами встречаясь, может у них нечто важное выпытать.

- Что-то больно мудрено, - возразил Шварц. - Важное для кого, сударь?

- Да для самозванца же, растак его в качель!

Шварц ничего не ответил и молчал в задумчивости довольно долго. Он действительно не понимал хода архаровской мысли, но хорошо знал архаровскую подозрительность.

- Не лишено оснований, сударь, - сказал он наконец. - Каин мог затеять столь хитрую игру. И коли он подослан - то он способен многое выпытать. Да только повод больно диковинный - представить себя налетчиком с большой дороги…

- Чтобы к Лубянке возможно ближе подобраться!

- Ваша милость мудрить изволит и излишние умственные сущности изобретать, - строго сказал немец.

Архаров надулся.

- Я хочу быть готов к встрече, - отвечал он немного погодя. - Я не должен ему позволить себя переиграть! Он-то по прежнему себя котом мнит! Да я-то не крыса! Он должен понять, что тут, в сем городе, котовью должность исполняю я!

Вот тут-то Шварцу многое сделалось ясно.

Он все понимал - он понимал, что до сей поры Архаров не имел в Москве сильного противника. Чума? Так с ней врачи управлялись. Чумной бунт? Его гасили простыми и действенными средствами, да и был он весь налицо, бунт - не заговор, таинственной власти в нем не ощущалось. Мошенник Перрен с великосветскими шулерами? Так там главное было - всего-то навсего выследить притон в Кожевниках.

Архарову доселе не доводилось доказывать свое право быть хозяином Москвы. Более или менее равного противника у него не было - да и быть не могло. Теперь же он ощутил опасность - и готовился к бою.

- Вы, сударь, не торопитесь, пусть он встречи подождет. Пока будет ждать, будет волноваться. Глядишь, чем-то себя и выдаст, - сказал Шварц. - А я уж за ним присмотрю. Не впервой налаживать наружное наблюдение.

- Сейчас же! - воскликнул Архаров. - Пока Марфа до дому не добралась да ему про наш разговор не пересказала! Кто из молодцов у нас сегодня ночует?

Послали Никодимку, и он привел из третьего жилья заспанных Яшку-Скеса, Харитошку-Ямана и Сергея Ушакова. Яшка был из них самый ловкий - его и послали к Марфиному двору. Архаров велел ему взять на конюшне лошадь, сесть на нее вдвоем с Ушаковым и к Марфиному приходу уже занять наблюдательный пост. Сергей же поедет искать и будить парнишек, Макарку с Максимкой, чтобы они были у Яшки на подхвате.

Архаров угомонился лишь тогда, когда стих на Пречистенке стук конских копыт.

- Поспали бы вы, сударь, право, - сказал ему Шварц.

- На том свете отосплюсь, - буркнул Архаров.

Все же перед рассветом его сморило.

Наутро обнаружилась неприятность. Шварц, когда архаровцы не смогли поймать злодеев, стрелявших в обер-полицмейстера, строго скаал, что впредь по двору должны бегать хорошие злые кобели. Насчет кобелей Архаров сразу озаботился - и точно, те двое, которых привел откуда-то кучер Сенька, исправно лаяли на прохожих. Однако весна - время амурное, и они, видать, учуявши поблизости собачью свадьбу, оба как-то загадочно ушли. Сенька божился, что перескочили через забор. Ему было велено поискать новых, и Архаров, ворча, что в таком бестолковом хозяйстве он сам скоро начнет на людей лаять, уехал в полицейскую контору.

Два следующих дня были исполнены благородного безумия. Архаров, невзирая на праздник, призвал под ружье десятских. Они не понимали, как в Светлую неделю могут случиться какие-то неприятности, сильно возмущались, но, выслушав полуматерные объяснения архаровцев, отправлялись всюду - туда, где галдит подвыпивший народ, туда, где из рук в руки передаются подметные манифесты.

И точно - несколько штук их принесли Архарову, причем сразу видно было - четыре из них писаны одним и тем же почерком. Призвали старика Дементьева, и он сделал заключение: писарей, может, было двое или трое, но учил их кто-то один, или же они друг у дружки учились.

Что касается содержания, то как раз в этой области наблюдалось разнообразие. Один из манифестов был совсем старый, его еще зимой подбрасывали в людных местах, Он начинался так: «Всех моих верноподданных рабов желаю содержать в моей милости…», далее читать уж не требовалось. Хотя были в нем трогательные слова, которые, как утверждал Шварц, свидетельствовали о неподдельности сего документа: «А ныне ж я для вас всех один ис потерянных объявился и всю землю своими ногами исходил и для дарования вам милосердия от создателя создан». Другой манифест был несколько помоложе - в нем тоже самозванец и из потерянных объявился, и всю землю ногами исходил, но тут уж было вполне определенное требование: «Поверте и знайте идите ко мне встречу светлому лицу», и обещание пожаловать «пахатными землями и водами, и солю, и законами, и всем екипажем». Третий вид манифеста был составлен человеком, которому доводилось читать подлинные указы ее величества, - многие обороты звучали вполне грамотно, и кроме подписи маркиза Пугачева была зачем-то еще одна: «Ротной писарь Василей Протопопов».

Архаров призадумался.

Вроде бы всем уже было известно, что армия самозванца отступает перед регулярными частями, и любители манифестов могли бы уж попритихнуть. То, что на Светлую неделю народу было предложено такое множество самозванцевых указов, подтверждало архаровское мнение: победа еще не одержана и возможны крупные неприятности от этого бешеного казака.

Он распорядился - крикунов и подстрекателей свозить в полицейскую контору и на съезжий двор поблизости, рассаживать по подвалам, тут же ехать за новыми. Ибо второй такой возможности взять их пьяненькими и разговорчивыми уже в ближайшее время не будет. А в понедельник начать разбираться с этим праздничным урожаем. Для такой надобности обер-полицмейстер даже выдал обе кареты с зарешеченными окошками, в которых при необходимости перевозили преступников из острога в полицейскую контору и обратно. И, надо отдать архаровцам и десятникам должное - кареты все время были в разъездах.

Архаров сидел в кабинете, упиваясь неожиданной для себя мрачной радостью. Он знал, что вся Москва костерит его нещадно за такое вмешательство в праздник. И он тихо злорадствовал - то-то вы у меня попляшете, когда время покажет, кто был прав! Он был на посту, он единственный сейчас охранял Москву от самозванца и знал это. Конечно, он допускал, что победы над маркизом Пугачевым могут быть окончательными, что бунтовщики рассеются в башкирских степях, а их предводитель исчезнет бесследно в Сибири, но чутье возражало. Чутье было опытное и натасканное на удар в спину…

В воскресенье же примчался прямо на Пречистенку Степан Канзафаров и доложил: смутьян со звездой сидит в кабаке и произносит возмутительные речи.

Архаров не был страстным искателем приключений. Он уж скорее был готов удержать от этой пагубной страсти кого-то другого - того же Левушку, рвавшегося перевестись в армию, чтобы громить самозванца, но застрявшего в Москве и из-за раненой сестрицы, и из-за весенней распутицы. Но сейчас ему вдруг захотелось небольшого приключения - и он, отправив Степана по каким-то иным делам, преспокойно велел закладывать карету, поехал в полицейскую контору, забрался там в знаменитый чуланчик Шварца и вышел почти преображенный. Немец подобрал ему скромный кафтанишко и ловкой рукой изготовил из бывшего гвардейца купчишку со скромными доходами. Все в наряде соответствовало этому званию - и лубяная табакерочка, и простой полотняный платок в кармане, и серебряный перстень на пальце, и туфли доподлинно замоскворецкой работы. Также Шварц занялся несколько физиономией Архарова - все-таки обер-полицмейстер был на Москве личностью заметной и приметной…

До Пресни Архарова довез Сенька и высадил в сотне шагов от нужного места. Архаров приказал так: пусть тридцать раз читает внятно «Отче наш», коли за это время хозяин не вернется, пусть приезжает через час - забрать хозяина, потому что незачем карете тут всем прохожим глаза мозолить.

Местность была как раз такая, какая соответствовала его детским воспоминанием о Москве: деревянные дома и сплошь сады. Весна уже вступала в свои права - зацветали вишни, и на сады опускались полупрозрачные белесые облачка. Листья еще почти не проклюнулись и не распустились, а цветы жили, дышали, возможно, испускали аромат - Архаров близко к дощатым заборам не подходил и сладостного аромата не учуял, разве что потянуло сперва хлевом, потом свинарником…

Перейдя речку через старенький Горбатый мост, Архаров сверился мысленно с описанием, сделанным Степаном Канзафаровым, и повернул направо. Тут же и увидел тот самый трактир, где имел резиденцию опальный драматург.

Архаров вошел в трактир, чувствуя необычайный подъем всех чувств. Его веселил маскарад сам по себе, а также веселило, что ни один из посетителей не тычет в него пальцем, шипя товарищу: «Ишь, обер-полицмейстер пожаловал…» Вороной паричок, выданный Шварцем, правда, несколько был туг, и Архаров опасался, что начнет сползать. Однако он исправно прикрывал лоб и уши, а темная пудра, не слишком заметная в освещенном лишь полудюжиной сальных свечек трактире, делала широкое лицо как-то суше - в этом он, к своему удивлению, убедился перед зеркалом, когда невозмутимый Шварц снаряжал его на дело. И появилось в нем что-то нерусское - благодаря сочетанию цвета кожи, накладных волос и длинноватого носа, наверно.

Архаров огляделся - ага, присутствует… Кто бы еще притащился в трактир, как сидел дома, в полосатом шлафроке, украшенном анненской звездой? Много в Москве чудаков, но сие чудачество всех прочих почище… и в пантуфлях, поди, сверкая голыми пятками… благо погода уже позволяет подобные дурачества…

Он вразвалочку направился к тому дальнему углу, где задумчиво сидел, придерживая рукой оловянную стопку, и изучал закопченный потолок стихотворец и драматург Александр Петрович Сумароков.

- Коли я тебе, сударь, не помешаю, - начал было Архаров, но оказалось, что он собирается подсесть очень даже кстати.

- Садись, сударь, - сказал Сумароков. - Вели, чтоб налили. Мне подлецы в долг уж более одной не наливают. Врут, будто я спьяну долгов не помню. Ты знаешь ли, кто они сами таковы, сии пьяные рыла? Зрители пошлых мещанских драм! В благородных классических чувствах они более не нуждаются!

Обведя взглядом тех, кого возможно было разглядеть, Архаров безмолвно согласился с драматургом: тут было не до благородных классических чувств, сплошь такие рыла, по которым Кондратий Барыгин с Ваней Носатым плачут. А заодно и неприметно принюхался. Походило на то, что господин Сумароков всю светлую неделю праздновал, не отнимая руки от стопки.

- Мне нальют, - пообещал он драматургу. - Сейчас кликну… А ты ведь, сударь, человек знатный, я тебя узнал. Ты трагедии для лицедеев пишешь.

- Пишу… а что проку? Сей бешеной державе классические трагедии, написанные благородными стихами, нужны, как чирей на заднице… Покуда правят ею тираны вроде господина Салтыкова…

- Уж так ли не нужны?

- Правду тебе, сударь, говорю! Сему господинчику ночной горшок актерки Ивановой дороже славы отечественного театра! Не веришь? Актерка Иванова лежала пьяная и не соблаговолила приехать на генеральную репетицию трагедии моей! Таковой дуре только горох лущить! А не представлять благородных героинь! Он же за нее вступаться вздумал! А я не желал, чтобы сия дура была Ильменой - больно много ей чести! Я государыне жаловался… государыня изволила немилость мне объявить… и что же? Лишь тиранство свое явила! Жестокое тиранство, сударь, до такого и злейший враг бы не додумался - она копию своего мне письма болвану Салтыкову отправила… а он, как сплетница последнего разбору, по всей Москве разнес!…

Архаров молча снес то, что покойного московского градоначальника пьяный драматург при нем назвал болваном.

- Чудно, - заметил он, меж тем как трактирный половой, повинуясь щелчку его пальцев, подбежал и склонился в поклоне. - Штоф водки, огурцов миску, подовых пирогов с мясом и с капустой, пожирнее, что там у вас еще найдется, все тащи! А вот всегда было мне любопытственно знать, откуда те трагедии берутся. Неужто садится человек и, глаза в потолок уставя, вот так прямо принимается сочинять?

- Видел ли ты мою трагедию «Синав и Трувор»? - спросил драматург.

- Видывал, - тут же преспокойно соврал Архаров.

- Ну и что скажешь?

- Изрядно. Потому и спрашиваю, что понять не могу - откуда все сие к тебе, сударь, в голову попало? В истории вычитал? Либо сам все изобрел?

- В истории, пожалуй, вычитаешь! - вдруг возмутился Сумароков. - История скупа! Три, четыре слова скажет - и замолкает! Был-де такой-то князь - и помре! А ты изволь из них выводить идеи и характеры!

- Так где ж там те три или четыре слова? - преспокойно продолжал расспросы Архаров.

- А на что тебе?

- Уразуметь хочу. Я-то писать неспособен, когда что надо накалякать - своему Сашке диктую, он пишет, я руку прикладываю.

Вот это было чистой правдой.

Перо не слушалось архаровской руки, брызгало, баловалось, и простые слова тут же делались загадками - приходилось выговаривать их беззвучно губами, чтобы понять, из каких букв они состоят. И то - случались словечки, которые Архаров смолоду всякий раз писал иначе, потому что запомнить их правильный вид был не в состоянии. Тут, он, кстати, не был оригиналом - три четверти дворянства именно так и излагало на бумаге свои мысли, всякий раз изобретая особливую грамматику и орфографию.

- Ну, уразуметь мудрено. Вот сказано в истории, что Киевское княжество с трех братьев пошло, звали их - Рюрик, Синав и Трувор. И про походы немного. Я стал рассуждать - для трагедии не только кавалеры потребны, должна быть еще благородная героиня… ну, где ее, дуру, взять? Ага, думаю, потребна мне княжна! Коли просто киевская княжна, так и трагедии никакой - честным пирком да и за свадебку. А пусть, думаю, она новгородского посадника дочкой будет. Кто тогда новгородским посадником был и наплодил ли дочерей - никому неведомо. Далее - имя. Ну, черт ли скажет, как тогда княжон крестили - да и святого крещения не было. А при Новгороде - Ильмень-озеро, слово звучное. Стало быть, вот у меня уже и есть княжна Ильмена. А посадник пусть будет Гостомысл.

- Ишь ты! - восхитился Архаров. - Вроде пока все просто. Да что ж это водки не несут?

- Просто, да не всякому дано! Вон историю всякий кадет в Петербурге читал, потому что заставляют. Что ж все кадеты не сели да каждый по трагедии не написали? Потому что вас, читателей да зрителей, прорва, а Сумароков - один!

- Вот уж точно, - проворчал Архаров. - Да только не вопи так, сударь, люди озираются. А что, коли, скажем, государыня бы вычитала в истории про иных каких-то князей да велела написать трагедию - и написал бы?

- А что ж! Коли велела бы… Так ведь ей судьба российского театра безразлична! После чумы подал я проект об учреждении театра московского, и тут же подал свой проект Ванюшка Дмитревский. Ну, казалось бы, один - знаменитый драматург, вся Россия над его трагедиями слезами обливается! - воскликнул Сумароков. - И второй - театральная душа, сам пьесы ставит, сам на театре играет! И оба готовы душу положить за государственный театр! А государыня возьми да и отдай московский театр на откуп дураку итальянцу! Извольте радоваться - Гроти! А откуда он взялся - никто так и не понял! Гроти! Сказывали, в своем отечестве в балаганах паяцев изображал! Ну вот при нем и дождались - публика в театр не ходит, впору закрывать! Я знаю, государыня меня невзлюбила, полагает - я ее государством править на дурных примерах учу! Вот тоже учитель взялся! А коли даже так?…

Тут наконец пожаловал половой и выставил на край стола все, что было спрошено.

- Да Бог с ними, с примерами, - сказал Архаров. - Про имена мне все понятно… да ты пей, сударь мой, пей и закусывай. Я ведь для того тебя и угощаю, чтобы приятную беседу иметь. И чтобы ты меня вразумил…

- Беседу о возвышенном, - поправил драматург и тут же расплескал по стопкам из тяжелого зеленого штофа мутноватую жидкость. - Твое здоровье, сударь, не прогневайся, не знаю, как по батюшке.

- Николай Петров, - опять же не соврал Архаров. - И твое здоровье, Александр Петрович.

Выпили. Хорошо пошло, мягко, с приятным жаром во внутренностях. Архаров даже удивился - давно не было от водки столь нежного удовольствия. Закусили толстыми ломтями сильно начесноченного сала.

- И сейчас, поди, трагедию пишешь? - спросил Архаров.

- И пишу! Переписываю, вернее сказать.

Архаров насторожился.

- А для чего, сударь?

- Тс-с-с! - драматург изобразил лукавого купидона, прижимающего пальчик к губам. - Ни слова, сударь, не то… тираны не дремлют!…

- Известно, не дремлют, - вполголоса согласился Архаров. Ему не хотелось, чтобы драматург вдруг начал проповедовать борьбу с тиранами как раз тогда, когда удалось удачно начать разговор о переписываемой трагедии. И потому он несколько уклонился от темы:

- Жалко мне тебя, Александр Петрович. Душу ведь свою за театр кладешь, а кто ценит?

- Ни одна собака! - подтвердил драматург.

- Может, лишь лет через сотню поймут, сколь ты был велик, такое часто случатся, - обнадежил Архаров. - Вот ты пропился весь, кафтан пропил, в шлафроке через дорогу в кабак бегаешь, а ведь приходишь домой и сочиняешь трагедию! Не обидно ли это - что лишь правнуки оценят? Я бы с тоски удавился!

- А я, вишь, все никак не удавлюсь! Нет, не все лишь подьячие театром правят, находятся люди тонкого и отменного вкусу, - сообщил Сумароков. - Пирог-то вон прямо на меня глядит.

- Ну так и ешь, для того он сюда поставлен, чтобы съели. Нет, сударь, людей отменного вкуса уж не осталось, нет их на Москве, все в Петербург перебежали…

Это была несложная ловушка - теперь оставалось следить, когда же драматург примется врать, и все разуметь наоборот.

- Ан нет! Не все! Вот послушай - точно так же, как сейчас с тобой, сижу я тут и думаю - пришел бы кто из давних знакомцев и угостил бы стопочкой. Глядь - подсаживается кавалер, говорил мне: а ведь я вас, сударь, признал. И тут же начинает про справедливость толковать. А справедливость есть! Есть Божья справедливость! Сам видел!

Драматург сделался грозен и бухнул кулаком об стол. Посуда подскочила, штоф едва не завалился.

- Ты, брат, потише вопи, - совсем по-простецки сказал, подхватив штоф, Архаров. И Сумароков, понизив голос, рассказал, что бывший московский градоначальник Салтыков, из-за впавшей в запой актерки Ивановой сгубивший представление его трагедии, той самой - «Синав и Трувор», тем, что сам взялся ее разучивать с актерами, прогневал-таки Господа - после того, как он сбежал из зачумленной Москвы, государыня-матушка, осердясь, упекла его в отставку, а на его место прислала князя Волконского. Тот театру не способствует, да хоть сам в те дела не лезет - и на том спасибо. Вот, стало быть, и справедливость!

Этой новости было в обед сто лет, и назначение Волконского состоялось буквально на глазах Архарова, но он слушал так, как если бы слышал про Салтыкова и его преемника впервые в жизни.

Оказалось, что кавалер, что подсел за стол к Сумарокову, всю ту недавнюю историю хорошо знал и был на стороне драматурга. Явил он себя с наилучшей стороны - просвещенным зрителем, из тех, что, сидя в ложах, не амурничают, газет и писем вслух не читают и орехами не трещат. И даже прочитал наизусть прекрасные строчки:

Почтен герой, врага который победит,

Но кто отечество от ига свободит,

И победителя почтенней многократно.

За общество умреть и хвально, и приятно!

Сумароков повторил собственные строки, возведя очи к закопченному потолку и довольно громко. Но, судя по всему, тут к его гениальности уже изрядно привыкли.

Архаров ничего прекрасного в виршах не услышал - переложив их в уме своем на презренную прозу, он обнаружил мысль достаточно невнятную: какое отечество и что еще за иго? Про иго он спросил, чего делать не следовало - возмущенный непонятливостью обер-полицмейстера, Сумароков раскричался, пришлось его угомонять, и, надо сказать правду, был миг, когда у Архарова засвербели кулаки.

Но он сдержался и потребовал еще штоф водки. Только тем и вернул сочинителя в благодушное состояние.

- Ты, сударь, малоумен и книг не читаешь, - в благодарность сказал Сумароков Архарову, - но у тебя тяга к искусству похвалы достойна. И ты вот верно скорбишь, что сейчас меня не ценят! Первого драматического сочинителя России не ценят! А он сказал - им, сим нашим соплеменникам, надобно завидовать своим потомкам, которые одни только окажутся достаточно просвещенными, дабы классической трагедией насладиться! Ибо в метком нравоучении кроется спасение отечества…

- Статочно, что так, - согласился на словах Архаров, потому что сам он понимал спасение отечества несколько иначе, особливо - от маркиза Пугачева.

- И тут я говорю ему: сударь мой, мысль об избавлении отечества от тиранов до такой степени не дает мне покоя, что и сейчас, презренный, отверженный и нищий, я помышляю о новой трагедии! Я создам театральное действо нового обличья, которое уж не вызовет в публике скуки, и даже чернь в партере притихнет, слушая монологи! И знаете ли, что он мне отвечал? Что таковая трагедия мною уж написана, сиречь - мой «Дмитрий Самозванец». И что, ее читая, он слезами обливался! Особливо там, где Дмитрий свергнут доблестными боярами, истинными сынами отечества, яко захватчик российского трона, и на смену ему приходит подлинный хозяин, царского рода!

- Ого… - прошептал Архаров. Коли поменять пол, то и получится теперешнее положение дел в Российской империи. О Москве помышляет Емельян Пугачев, объявивший себя лицом царского рода, покойным императором Петром Федоровичем. А ту, что ныне на троне, честит всякими словами и полагает самозванкой…

- И тогда кавалер, едва не прослезившись, говорит мне: сударь, я готов способствовать торжеству Мельпомены! Я в вельможные дома вхож, я добьюсь, чтобы вашу гениальную трагедию в воронцовском или любом ином театре поставили, но только она должна быть несколько короче, да иные стихи несколько переделать.

- И он посмел? - Архаров подивился тому, что, судя по взгляду и голосу, драматург не пришиб кавалера на месте за столь любезное предложение.

- Мог ли я противиться? Когда мне не на что было купить дрова для печки? - горестно спросил Сумароков. - А он тут же выплатил мне аванс, как полагается в отношениях между людьми благородными. И сказал так: я вам эти деньги даю, чтобы вы писали, ни о чем не беспокоясь, а себе как милости прошу: позвольте первому едва рожденные страницы читать и восхищаться!

- Не вопи, сударь, - в который уж раз попросил Архаров. Но удержать драматурга было невозможно - хмель оказался сильнее приличия, и Сумароков, вскочив, царственным жестом запахнул на груди шлафрок и заговорил нараспев, зычным голосом, понижая и повышая его по каким-то неведомым Архарову и довольно странным законам:

Ожесточается дворянство и народ!

Брегися, государь, жестоких ты погод!

В тебе твоя одном осталась оборона!

Валится со главы уже твоей корона!

Тут стряслось непредвиденное.

Откуда-то из угла возникли три стремительные тени. Одна обрела плоть прямо перед столом, стоя за которым, Сумароков проповедовал народный бунт, и запечатала пылкие уста крепкой ладонью. После чего драматург был стремительно изъят из-за стола и увлечен прочь из трактира.

Посетители загалдели, а Архаров несколько зазевался, разинув рот и глядя вслед похитителям. Тут и его принялись вязать.

Не сообразив сгоряча, кто бы могли быть эти разбойники и налетчики, он, как это с ним всегда бывало, впал в боевую ярость, доверился тайному разуму своих кулаков и с разворота заехал в чью-то подвернувшуюся челюсть.

Драка мгновенно распространилась на весь трактир, и уже невозможно было понять, кто тут за кого и кто - против кого. Архаров же оказался в веревочной петле, прижавшей руки к бокам, и был вытащен на темную улицу вслед за Сумароковым.

Но тут, хоть и с опозданием, положение прояснилось: Архарова уже пытались затолкать в карету с опущенными занавесками, когда из распахнутых дверей трактира донесся покрывающий общий шум вопль:

- Стрема! Архаровцы!

Архаров понял, что произошло, и преспокойно сам полез в карету, предвкушая, сколь трогательна окажется встреча в полицейской конторе.

В темном нутре кареты, кроме Сумарокова, сидели еще двое, сильно недовольные пленением, и матерно кляли спятивших десятских, кои вяжут людям руки непонятно почему. Сумароков же, засунутый в карету без лишнено почтения, громогласно проклинал тиранов и призывал на их увенчанные головы Божьи кары.

Архаров молчал и слушал, надеясь выловить хоть что-то для себя полезное.

По дороге к Рязанскому подворью карета пополнилась еще одним узником - тот, оказалось, толковал в обществе про дядю, живущего в Оренбурге. От дяди наконец пришло письмо, в котором он сильно ругал губернатора Рейнсдорфа и жаловался на оренбургских чиновников. Черт его дернул прочитать сие письмо вслух…

Тут схваченные принялись ругать потерявшего разум обер-полицмейстера. Архаров, забившись в угол кареты, слушал и ухмылялся. Ему действительно было весело - он опять, как в детстве, был один против всех.

И во второй раз в жизни он увидал невозмутимого Шварца удивленным: доставленный десятскими и полицейским Жеребцовым тучный мужчина явно купеческого звания, стянув с головы вороные волосья, подстриженные под горшок, явился хоть и взлохмаченным, и несколько помятым в схватке, но все же собственным начальством.

Десятские и Жеребцов, захватившие столь ценную добычу, не поняли было, что произошло…

- Болваны, - сказал Шварц. - И вы, сударь, тоже хороши. Могли бы в нужную минуту назваться, вот и не вышло бы конфуза.

- Им поди назовись! - ответил все еще веселый обер-полицмейстер. - Хватают, вяжут, никаких оправданий не слышат. Одно слово - архаровцы! Ладно, дайте-ка мне умыться. И еще пьяницу со мной привезли, он всю дорогу в карете мне тиранов проклинал… Пусть пока один там посидит, а ко мне в кабинет - Канзафарова, коли он тут, и еще кого из архаровцев удастся сыскать. Карл Иванович, забирай свой кафтан, парик, табакерку, платок и прочее в целости и сохранности.

Он, скинув немцу на руки кафтан, прошел в кабинет и уселся за стол, чтобы подумать. Сумароков рассказать успел очень мало. Кабы они в карете оказались вдвоем - Архаров бы научил его искать кавалера, желающего видеть переписанную трагедию, чтобы кавалер тот вырвал драматурга из лап обер-полицмейстера. И таким манером, возможно, открылись бы новые подробности. Но при посторонних он этого делать не мог.

В кабинет вошли Степан Канзафаров и Клашка Иванов.

- Вы двое, стало быть… прелестно. В карете сидит твой пьяный сочинитель, Канзафаров, коего привезли с Пресни. Выкрикивал смутьянские вирши. Вирши таковы, что в кабаке ни одному пьяному рылу вовеки не понять, так что беда невелика… Верните туда, где взяли, и пусть далее в том же духе продолжает. Но чтобы за ним был постоянный присмотр. Тихий такой присмотр. Будет его искать некий кавалер, который заплатил ему деньги, чтобы он переписал наново свою трагедию про Дмитрия-самозванца…

- Самозванец? А кто таков? - тут же спросил Клашка Иванов.

- Это ты у господина Тучкова спрашивай, он умные книжки читает, должен знать… - тут Архаров подумал, что самому бы не вредно как следует расспросить Левушку. - Помнишь, Иванов, тетрадку, что в снегу нашли? Сдается, это та самая трагедия и есть - и там показано, что следует исправить, от чего избавиться. Потому следует наладить наружное наблюдение, а заодно подослать кого-то из молодцов к его хозяйке, кто там у него есть, супружница ли, домоправительница, просто кухарка. Может, она скажет, что за кавалер такой шибко грамотный… Так что писаку не трогать, а кавалера чтоб мне выследили!

Архаровцы разом кивнули.

Обер-полицмейстер, когда за ними захлопнулась дверь, громко вздохнул. Он пока не видел подлинной связи между Сумароковым и зимним нападением на свою особу, однако связь была.

Шварц вошел без стука - принес начальству его кафтан.

- Что, черная душа, ждешь, пока мы с Каином встретимся да силенкой померимся? - спросил Архаров. - Посмотришь, чья возьмет?

- Встречаться придется, сударь, - сказал на это Шварц. - Иначе мы намерения Каина узнаем лишь тогда, когда он натворит бед.

- Так за ним же присматривают.

- Да, и он непременно об этом догадался, Ибо сидит у Марфы в Зарядье безвылазно, ест жареных поросят, и к нему туда тоже никто пока не приходил.

- В кошки-мышки играем, - заметил обер-полицмейстер. - Только вот кто у чьей норки с когтями наготове?

Очевидно, Шварцу надоело смятение в архаровской голове.

- А вот это, сударь, как раз и выяснится, - неожиданно сказал он.

* * *

Варенька вернулась в роскошный дом князя Горелова сама не своя. Она забыла спросить о самом важном, поведать самое важное, она лишь плакала, держась обеими руками за тонкие материнские руки. И сейчас, вспоминая, даже не могла извлечь из памяти сказанные матерью слова - все смешалось, остались только ощущения - прикосновений на коже, тихого и одновременно полнозвучного голоса, сладковатого аромата, которым повеяло, едва женщина в маске приблизилась к своей дочери.

Князь все понял, князь не пытался вести в санях беседу - но он был взволнован не менее Вареньки, и она это чувствовала. Они приехали молча, князь помог ей подняться в сени и проводил до двери, ведущей в отведенные ей комнаты. И тут беспокойная Марья Семеновна развеяла все очарование, кинувшись к Вареньке с расспросами.

Варенька замотала головой, не в силах произнести ни слова. Ночь эта переменила все в ее жизни - она, решившая весь век свой сохранять верность Петруше Фомину, была теперь обручена с князем Гореловым - и не выдернула своей руки из его руки, хотя он не держал насильно. Даже после того, как материнские пальцы охватили эти две почти безвольные руки, жениха и невесты, попытавшись спаять их воедино, князь сохранил некую бесстрастность…

- Да что ж ты, мать моя, все молчишь? - не унималась Марья Семеновна. - Да говори же ты наконец - куда он тебя возил, каково встретились?…

Варенька посмотрела на нее изумленно - как можно было сейчас о чем-то разговаривать? Она держала в себе два главнейших события этой ночи, как будто большую чашу, всклень наполненную водой, чуть шелохнись - вода прольется. И слов у нее не было - одно неровное сбивчивое дыхание.

Старая княжна стояла со свечой в руке, закутанная в шлафрок, со сбившимся набок ночным чепцом, и говорила, говорила, а рядом стояла Татьяна Андреевна и кивала, кивала, это было совсем невыносимо, и Варенька кинулась прочь.

Ее рука лежала в мужской руке - вот эта самая, и обещание стать женой было дано без единого слова! Это потрясло ее до глубины души, до той самой смутной глубины, куда человеку лучше не заглядывать.

Варенька заперлась в спальне и прямо в платье бросилась на постель. Ей казалось, что она должна оплакивать свое предательство, что Петруша с того света должен протянуть ей руку помощи и укрепить ее в намерении завтра же утром отказать князю! Но слезы, очевидно, были все выплаканы в загадочном доме, где она встретилась с матерью. А Петруша… Петруша все никак не приходил…

Тщетно Варенька вглядывалась в красивое лицо на миниатюрном портрете. Там измайловец Фомин был хорош собой - и только, взгляд его не выражал ни упрека, ни сострадания.

А меж тем упрек просто должен был быть - потому что прав князь Горелов и Варенька из-за пылкости своей натуры довела любимого до смертного греха, коему нет прощения…

В дверь постучалась и назвалась Татьяна Андреевна. Она, как всегда, явилсь ангелом-примирителем, и Варенька ей отворила. Татьяна Андреевна помогла ей распустить шнурование, снять платье, убрать на ночь волосы, и понемногу, даже не задавая вопросов, выяснила, что произошло.

- На все воля Божья, - только и сказала она. - А когда понимаешь волю Божью, то следует не мудрить, а покориться.

Варенька вспомнила, как, увязав в узелок свои сокровища, сбежала из дому к любимому, и тут же ее душу смутило противоречие.

- А как узнать, гле воля Божья? - спросила она. - Я вот думала, что Господь послал мне того волосочеса Франсуа, чтобы я могла спасти моего Петрушу, а что вышло?

- И сами чуть не погибли, - согласилась Татьяна Андреевна. - Я по-простому сужу, а коли по-простому - неужто Господу, кроме того разбойника, и послать более было некого? Когда бы Господь хотел вас с господином Фоминым повенчать, уж верно, кто-то иной пришел бы сообщить Его волю…

- Как же быть? Я свою верность Петруше обещала. И коли я сегодня за одного замуж собираюсь, а завтра - за другого, так это же - грех?

- Так ведь не сейчас же сразу под венец, - разумно заметила Татьяна Андреевна. - Давайте-ка я вам, сударыня, косу переплету да свежий чепец достану.

- Я в Петрушиной смерти повинна, - сказала Варенька. - Может, Господь ждет, чтобы я свою вину искупила?

- Тогда Он сам и скажет, как ее искупить, - отвечала приживалка. - А вам, сударыня, тут думать нечего, оно вся само явится и сделается ведомо…

Варенька ждала иного - она была бы благодарна Татьяне Андреевне, если бы та ответила примерно так: смирись, сударыня, перед материнской волей, усмири буйные мысли, и тогда исполнением материнской воли послужишь искуплению своего греха…

Князь наутро прислал сказать, что уезжает по некоторым делам из столицы, просил располагать его домом свободно, однако никуда не выезжать. Варенька ощутила в душе некую смущенную благодарность к нему - он не домогался встречи, не преследовал своим вниманием, по всему выходило - он понимал, что делается в ее душе, и внутренне не одобрял материнской поспешности. Накинув теплый шлафрок, поверх него - большую шаль, она, не слушая возмущенного окрика Марьи Семеновны, поспешила из своих комнат вслед за княжеским домоправителем в сени - надеясь там застать князя и высказать ему хотя бы взглядом, как она ценит его сдержанность. Но князь уже, оказалось, отбыл, и она вернулась, очень собой недовольная.

После завтрака Глаша одела ее, и она пошла бродить по всему дому. Конечно же, оказались достойно отделаны только парадные комнаты, иные стояли вовсе пустые, иные были заперты. В одной Варенька нашла старые фамильные портреты, очевидно, перевезенные из Москвы и еще не обретшие своего места в доме. В гостиных князь их вешать не пожелал - они были изготовлены доморощенными живописцами и на просвещенный взгляд смотрелись презабавно, как ежели бы некто нарисовал контуры фигур, а раскрашивало старательное дитя, нимало не беспокоясь о том, чтобы придать лицам и телам выпуклость. Но среди этого пестрого имущества оказался и портрет князя отроком - небольшой по размеру, бело-розово-серебристый, и странно выглядели тщательно выписанные голубые глаза.

Несколько дней спустя князь появился ненадолго и опять исчез. Казалось, он испытывает неловкость при встречах с невестой. Так он пропадал и скрывался довольно долго, пока в один вечер не явился, нарядно одетый, с красиво убранными волосами. На нем был парижский щегольской костюм - кафтан, камзол и панталоны пюсового цвета, с тоненькой полоской золотого галуна по обшлагам, по клапанам карманов, по бортам кафтана и подолу камзола, с такой скромной, деликатной, изысканной полоской. А особая элегантность заключалась в том, что и шелковые чулки также были пюсовые, безупречно подобранные по цвету. Прическу ему сделали - в три букли, и эти букли не имели такого вида, будто их прежде, чем загибать, накрахмалили, потом же покрыли лаком, нет - они были естественные, живые, даже немного пушистые.

Князь сказал, что имеет нечто сообщить Вареньке с глазу на глаз.

Марья Семеновна хотела было соблюсти приличие - при всем том, что она очень желала этого брака, оставаться обрученным наедине было как-то нехорошо, по крайней мере, в хороших семьях это не допускалось. Но Варенька, когда старая княжна сделала «глухое ухо», просто-напросто пошла вон из гостиной, обернувшись к князю и взглядом приглашая следовать за собой.

Они ушли в анфиладу, и там князь объяснил Вареньке, что ее поездка навстречу отцу несколько откладывается. Заметил он также, что никак не смеет что-либо навязывать Вареньке. И что воля ее матери для него означает лишь позволение просить Варенькиной руки, не более того.

- Так мы, стало быть, не обручены? - удивилась она.

- Ваша матушка полагает, что мы обручены, однако я, помня ваше ко мне отношение, не смею так считать, - сказал князь.

- Сергей Никитич, на что я вам такая? - подумав, спросила Варенька. - Я нездорова, и болезнь моя никуда не делась, она лишь дала мне передышку на время. И вам ведомо, что я люблю другого… и век буду любить… На что вам такая жена? Вы можете найти себе другую - и моложе, и красивее меня! Вам самые знатные невесты рады будут руку отдать! Они вас любить будут - не то, что я, они вам хлопот не доставят! Сергей Никитич, ведь за такого жениха, каковы вы, любая с радостью пойдет! И будет горда, что вы ей честь оказали!…

Но, начав свою речь тихим голосом, Варенька к конце ее едва ли не кричала.

- Так, сударыня, - печально сказал он. - Любая пойдет - да мне-то любая не надобна… а ваше сердце завоевать мне, видно, не дано…

- Да как же вы можете так говорить?! - совсем потеряв голову, воскликнула Варенька. И вдруг опомнилась.

Опять все смешалось в ее бедной голове.

- Вы для меня лучшая, красивейшая, благороднейшая из невест, но между нами есть то, чего я себе вовеки не прощу. Я не смог вам помочь, когда вы так нуждались в помощи. Единственно - я отговорил Перрена, который вздумал погубить вас, и тот сырой подвал, где вы оказались, на самом деле спас вам жизнь…

- Я знаю! И я… я… я простила вас!…

- Это правда? - неуверенно переспросил князь.

- Да, правда, и более никогда не напоминайте мне об этом, - пылко произнесла она.

- И я могу надеяться?

Вот тут уж она сдержалась и ничего не ответила. Но он был достаточно умен, чтобы прочитать ответ по ее вмиг разрумянившемуся лицу.

- Я хотел сказать вам, сударыня, что ваш батюшка уже известен о нашем сговоре… Стало быть, очень скоро мы едем к нему. Вы сможете прожить у него некоторое время, не беспокоясь ни о чем. Будьте наготове, возможно, об отъезде я извещу вас в последнюю минуту.

- Почему, сударь?

- Слишком много завистливых глаз и длинных языков тут, в Санкт-Петербурге, сударыня. Теперь же простите - я должен откланяться…

Тут-то он и поглядел впервые Вареньке в глаза.

Она, повинуясь новому порыву души, протянула ему руку для поцелуя. И рука почти не ощутила прикосновения мужских губ, зато ощутило все тело - поцелуй был в красивых и настойчивых глазах князя Горелова, поцелуй переполнял его, окружал его, как жаркий воздух окружает походную чугунную печку.

Варенька испугалась и попятилась.

Лишь теперь она поняла, что такое диво должно было с ней случиться, когда ее целовал Петруша Фомин. А не случилось…

Смущенная и озадаченная, вернулась она к Марье Семеновне и Татьяне Андреевне. И потом, пока князь отсутствовал, она ежечасно вспоминала эти мгновения.

Как оказалось, князь, не желая, чтобы живущие в его доме женщины выезжали, послал записки знакомым купцам, и множество всевозможных милых мелочей было доставлено в Варенькину гостиную, ей оставалось лишь выбирать. Проявил он свою заботу и в другом - явился доктор, чтобы убедиться: дорога и волнения не сказались на Варенькином здоровье. Он прописал успокоительные капли - лавровишневые и настойку боярышника, новую микстуру, а также запретил двигаться в дорогу без его дозволения. Опять же, началась распутица, и, ежели бы Варенька собралась в путешествие из Петербурга в Москву, оно заняло бы едва ли не месяц - от одной почтовой станции до другой пришлось бы добираться целый день, а их, тех станций, двадцать восемь.

Приказ собираться в дорогу был получен уже на Пасху. Вместе с приказом прибыла в дом новая Варенькина горничная, молодая немка Матильда, забавно говорящая по-русски, но умеющая красиво причесать хозяйку и завязывающая удивительно ровные и пышные банты и розетки из лент. Марья Семеновна тут же стала звать ее Матреной, но немка к новому имени привыкнуть не успела - через два дня они с Варенькой и уехали, невзирая на возмущение старой княжны.

Оказались они в Москве.

Варенька плохо знала город, в коем почитай всю жизнь прожила. Коли куда надобно было попасть - ее везли в карете. Разве что в Божий храм они с Марьей Семеновной и всей ее свитой ходили пешком - так ведь храмы-то совсем рядом, улицу перейти или за угол завернуть. Поэтому Варенька и не знала, на какой улице ее поселили. Но дом был хорош, богато убран, белокурая Матильда знала в нем каждый уголок и помогла устроиться наилучшим образом. Милее всего оказалась для Вареньки библиотека, найденная в кабинете незримого хозяина. Там было множество французских романов, даже переведенных на русский язык, и целая полка с трудами первейшего российского сочинителя Сумарокова. Нашлись и стихи Хераскова, и его журнал «Полезное увеселение», где можно было найти пресмешные притчи молодых поэтов, и много чего иного.

Князь избегал оставаться с Варенькой наедине. Он несколько раз приезжал, был весьма почтителен, и Варенька сама во всем шла ему навстречу, чтобы он убедился - она на него более зла не держит. Все происходящее казалось ей странным, сбивало с толку но сказывалась очень важная вещь - Варенька чувствовала себя здоровой. И она открывала для себя мир молодой здоровой девицы, которая не должна всякий час беспокоиться - не начался бы несносный кашель, и прятать платок с кровавой мокротой.

Варенька до того даже осмелела, что стала сидеть у открытого окна, хотя Марья Семеновна ей настрого запретила это развлечение, боясь сквозняков. Она брала рукоделие и садилась работать, но при том постоянно поглядывала на прохожих, на экипажи, отмечала наряды дам, иногда звала Матильду, чтобы в дом привели уличного разносчика галантерейного товара.

Думая о том, что примерно так же будет жить когда-нибудь, став княгиней - о нет, не вскорости, даже не в этом году, а в вовсе отдаленном будущем, коего, однако ж, не миновать, - она испытывала тихую радость. И воспоминания о Петруше бледнели, выгорали, как выставленный на яркое солнце шелк. Князь правильно сделал, что привез ее туда, где ничто не способствовало долгой жизни тех воспоминаний.

Неделю спустя после ее вселения в новый дом князь прислал карету - чтобы Варенька поехала покататься. Она несколько огорчилась, что князь не сопровождает ее, и с неудовольствием прочитала в записке просьбу - не открывать занавесок. Москве незачем было знать, что воспитанница старой княжны Шестуновой вернулась одна, без своей покровительницы, в этом князь был прав, однако Вареньке очень хотелось видеть Москву не в узкую щелочку.

День был солнечный, она надела бледно-зеленое платье, весьма простое, но с прекрасными кружевами на рукавах. Волосы ей Матильда уложила в простую и очень любимую прическу - собрала сзади, чуть приподняв надо лбом, и выпустила на грудь длинную прядь. Это была прическа молодой благовоспитанной девицы, не обремененная кружевами и лентами, а также фальшивыми буклями. Они вместе сели в карету и покатили, и покатили! Варенька, сидя у окошка, все более и более оттягивала край занавески…

Москва радовала ее всем тем, чего она долгое время была лишена - жаркой весной, уличным шумом, воплями разносчиков, колокольным звоном, румяными веселыми лицами прохожих, даже собачьим лаем из-за высоких заборов, маленькими уютными церквушками за каждым поворотом, и самыми этими поворотами некстати и не вовремя, так что карета порой выворачивала по ухабистой улочке на двух колесах, опасно накренившись…

И вдруг Варенька увидела лицо… именно вдруг, потому что человек, которого должна была догнать и обогнать карета, внезапно обернулся…

Еще два оборота колеса - и их глаза встретились.

Изумление и восторг - вот что прочитала Варенька во взгляде. Сперва она удивилась было - неужто за зиму так похорошела? Но мгновение спустя узнала в этом окаменевшем человеке того упрямого архаровца, который ввалился к ней в подвал, когда она уже собралась помирать, и выпихнул ее на свет Божий, проковыряв дырку в земляном потолке.

Она улыбнулась ему, показывая: узнала, помню, благодарна! Улыбнулся и он, не отрывая от нее глаз. Тут и карета почему-то остановилась, так что лицо архаровца оказалось совсем близко.

Они глядели друг на друга, как будто были наедине в огромном, пустом и переполненном тишиной зале.

Должно быть, если бы они встретились в иных обстоятельствах, в чьей-то гостиной или в светском собрании, им не нашлось бы что сказать друг другу словесно. Однако сейчас, лишенные словесной беседы, они говорили глазами - а в глазах была радость встречи и у него, и у нее. И Варенька, сердясь, что между ними - это безмолвие, да еще кусок дурацкой ткани приходится придерживать, решительно дернула занавеску.

- О майн готт, так недопустимо! Так не велено! - воскликнула Матильда. И тут же незримое препятствие перед каретой куда-то подевалась, кучер щелкнул кнутом, колеса покатились, лицо архаровца поехало назад…

- Ты, сударыня, знай свое место! - привставая, чтобы не упускать восторженного взгляда, воскликнула Варенька. Но белокурая Матильда, лопоча про князя и про «не велено», стала ее оттаскивать от окошка. При этом она закричала по-немецки, а этого языка Варенька не знала.

Кони пошли вскачь, карета запрыгала по бревенчатой мостовой, Вареньке с Матильдой поневоле пришлось, друг дружку оттолкнув, шлепнуться на сиденье - Вареньке на заднее, Матильде, как положено девице низкого звания, на переднее.

Но на самом деле ничего не изменилось - взгляд архаровца, очумело-радостный, остался с Варенькой, она увозила его, и мысли, им пробужденные, уже начали свою тайную работу.

Так бывает - закружившись, отдавшись каким-то суетным делам и заботам, радостным и милым хлопотам, вдруг находишь случайно некое воспоминание о печальном и горестном - а это, глянь-ка, послание от тех дней, когда ты жил на взлете, на вдохе, на грани, на лезвии, и ощущение возникает - словно бы ты, незаметно потеряв себя, вдруг себя же и обретаешь, себя истинного, себя - в том давнем полете души…

Вот это и случилось с бедной Варенькой. Взгляд разбудил в ней ту перепуганную невесту мертвого жениха, которая искала соединения с ним за земными пределами, а все прочее оставила за собой, не оборачиваясь, как прах дорожный.

И тут же ей стало жутко - что делается?! Как она, заснув по дороге из Москвы в Европу, проснулась, обрученная с князем Гореловым, в этой карете? Как она додумалась уехать с человеком, которого ненавидела, и жить в одном доме с мужчиной, с которым не была повенчана? Все связи между событиями порвались у нее в голове, и главное теперь было одно - она предала своего любимого, она и года не продержалась, а хотела носить траур вечно!

Все ожило - и она вновь была в том подвале, вновь просила незнакомого архаровца говорить с ней о любимом, и он вновь рассказывал, как доблестно вел себя измайловец Фомин, когда гасили чумной бунт, как хорош был в седле, как его любили все в полку и в гвардии, как он был добр и честен…

Одурманивший сон кончился.

Явь стала просачиваться в безмятежное бытие счастливой невесты тонкими едкими струйками.

Тут же в голове у пылкой Вареньки сложился план - бежать из дома, где поселил ее князь Горелов, бежать… а куда?… Где он до нее не дотянется?…

Князь верно говорил - не найдется обители, куда бы Вареньку сейчас приняли, а ежели найдется - у Священного Синода руки длинные, и мать, благословившая ее обручение с князем, достаточно знатная особа, чтобы извлечь из обители беглую дочь. И старая княжна, если Варенька прибежит на Воздвиженку, тоже, должно быть, побоится ее прятать, если только княжна вернулась из Санкт-Петербурга. Однако прежде всего нужно отыскать Марью Семеновну, чтобы задать ей весьма неприятные вопросы. Не странно ли было, что она, хвалившаяся тем, что знает родителей Вареньки, так расспрашивала ее о подробностях встречи с матерью? Не странно ли, что сама она, оказавшись в столице по приказу этих загадочных родителей, ни разу с ними не встретилась и не имела от них известий? Имела бы - так не докучала бы расспросами!

Похоже, настала пора все эти загадки разгадать - так сказала себе Варенька, настала пора опомниться и вернуться туда, откуда нечаянно улетела ее душа. А коли Марья Семеновна говорить не пожелает - есть еще одна особа. Хотя и от той правды, поди, не добьешься, однако же та - не выдаст, коли попросить хорошенько… хотя князю явно покровительствует… да какая ж московская чиновная старуха не станет покровительствовать холостому отпрыску княжеского рода?…

Князь Горелов хорош, спору нет, да только клятву верности мертвому жениху даже он отменить не в силах. Да и с князем дело нечисто - для чего он приставил к Вареньке рукастую немку, силком оттянувшую от каретного окна?

Взгляд, разбудивший душу от затянувшегося сна, длился, жил в воспоминании, звал - вернись же наконец к своей любви! Не про тебя супружеский рай, не про тебя титул княгини, не про тебя…

Приехав туда, где поселил ее князь Горелов, Варенька взяла себя в руки, не стала пререкаться с Матильдой, а напротив - велела подавать обедать. После обеда же прилегла вздремнуть - как оно всегда было заведено на Москве. При этом она озадачила свою немку - вручила ей нижнюю юбку, вручила также моток кружева, велела обшить все оборочки. И даже сама показала, как именно обшивать. Как и все московские барышни, Варенька прекрасно вышивала и знала все бельевые швы, а еще умела вязать не только простые, но и шелковые чулки.

Матильда распустила ей шнурованье, подала туфельки без задника, маленький спальный чепец и разложила ей постель. Варенька забралась под одеяло и некоторое время лежала, прислушиваясь. Потом встала и бесшумно, в одних чулках, чтобы не стучать изящными туфельками, вышла из спальни.

Матильды поблизости не случилось. Должно быть, она сидела в своей комнатке, прилежно занимаясь юбкой. Варенька, осторожно ступая по холодному полу, пошла дальше. То, что могут замерзнуть ноги, а потом вернется кашель, ее почти не вольновало. Она хотела посмотреть, как можно покинуть великолепный дом с черного хода.

Князь велел отвести ей левое крыло особняка, все второе жилье, там она и обитала, а что делалось в правом крыле - пока еще понятия не имела. Матильда утверждала, что там покои стоят неубранные и пустые. Это Вареньку бы вполне устроила - коли так, то можно и, спустившись в первое жилье, выбраться в окошко. Но она очень хорошо помнила, как ее охраняли в Кожевниках. Следовало действовать наверняка.

Она прокралась в правое крыло, очень медленно отворяя скрипучие двери, и удивилась - там комнаты были обставлены весьма прилично. В гостиной стояли раскрытые клавикорды, лежали ноты. Далее она забрела в чью-то гардеробную. И вот там-то сильно удивилась - судя по всему, в доме одновременно с ней жила еще одна женщина, причем женщина светская, не пренебрегающая модой. Варенька сунула нос в шкаф, нашла ее юбки и шнурованье, приложила к себе - дама, похоже, была молода и весьма изящна. И платья обнаружились самые модные, на французский лад, причем одно, глазетовое, с искорками, Вареньке так понравилось, что она даже стала расправлять его жестковатые складки.

Вдруг она услышала голоса. Кто-то, мужчина и женщина, шли через гостиную, беседуя по-русски, но для женщины русский язык был родным, мужчина же изъяснялся, как природный немец, знающий здешнее наречие неплохо, но - в меру.

Варенька кинулась к висящим на стене платьям и зарылась в них, спрятав даже лицо.

- Я есть премного удивлен тому, что молодой человек выжив себя остался, - говорил мужчина. - Невозможно есть вставать его с постель. Лечение прежнее есть, микстура фюр мал, трава заварить утро и вечер цвай мал, теплые чулки не снимает, ноги греет, грудь скипидар греет…

Это Вареньке было знакомо - растирание груди со спиной скипидаром, и непременно шерстяной тряпочкой. Сей запах она просто ненавидела - и ее даже передернуло, когда она вспомнила свое лекарство. Да и в прочих лекарствах она волей-неволей вынуждена была разбираться - старая княжна крепким здоровьем не отличалась, приживалки знали ее любопытство к хворобам и часто рассказывали всякие занятные случаи.

Искренне посочувствовав больному, Варенька не сразу додумалась задать себе вопрос: как вышло, что она живет в доме не первый день, но впервые слышит, что тут кому-то прописан постельный покой.

- Горячий крепкий бульон, протертый цыпленок, красное вино, - продолжал меж тем мужчина. - Лучший хлеб, моченая клюква. Все как ранее.

И, несколько мгновений спустя, произнес:

- Данке шён. Поклон герр генерал. Один поклон. Не забывает скипидар.

Вот уж это снадобье Варенька запомнила навеки. Ей даже показалось, что она ощущает мерзкий запах, перебивающий другой аромат, что витал в этих покоях, - тонкий, сладковатый. Платья - дорогие, кстати, платья, - благоухали, и аромат был томный, завораживающий, какой-то многослойный… Варенька перелистывала его, как книгу, и он менялся неуловимо, и слова, только что бывшие пригодными, чтобы его определить, уже никуда не годились.

Проводив доктора, женщина, постояла у двери и быстро пошла прямиком в гардеробную. Варенька съежилась за платьями, моля Бога, чтобы ее тут не обнаружили, и отчаянно покраснела от стыда, что это вдруг произойдет.

Но молитва оказалась тщетной - женщина шла как раз за одним из этих дорогих блестящих платьев, стеганых тончайшим швом или расшитых травами, цветами и мелким жемчугом. Она, войдя, уверенно отвела рукой тонкую кисею, прикрывавшую их от пыли, стала высвобождать рукава и невольно коснулась Варенькиного лица.

Варенька вжалась в стену, окаменев, замерла и женщина - пока незримая. У незнакомки вдруг хватило смелости сорвать с гвоздя платье. Варенька, будучи открыта почти полностью, ахнула.

И тут женщина, резко повернувшись, выбежала из гардеробной.

Все это совершилось без единого слова. Только стук ее туфель, таких же, как у Вареньки, без задника, пролетел из комнаты в комнату и пропал.

Безумно обрадовавшись тому, что теперь и ей можно убежать, Варенька выскочила из гардеробной и заметалась. Она не знала, в которые двери бежать, - просто не могла от волнения вспомнить, как сюда попала. И предпочла те, что ближе.

Она оказалась в комнате, на вид весьма знакомой, - там был альков, похожий на ее собственный, был такой же туалетный столик, изящное канапе, обтянутое золотистым штофом, и к нему две банкетки, а также стояло модное высокое бюро-цилиндр из дуба и красного дерева, инкрустированное палисандром, мореным кленом и еще какими-то загадочными светлыми древесными кусочками, с бронзовыми ручками и подсвечниками. Альков был наполовину задернут, и при Варенькином явлении там кто-то пошевелился.

- Будет ли мне сегодня питье? - спросил молодой и довольно капризный мужской голос. - Что этот старый черт, все ту же отраву пить велит? Что ты встала в пень? Подай же мне пить!

Варенька понимала, что больной нуждается в уходе и в заботе, но сейчас, право же, было не до него. Она попятилась, желая скорее покинуть комнату, и тут мужчина за пологом сел, так что она увидела в глубине, в тени, его стан в белой, распахнутой на груди, рубахе, увидела и голову - длинные волосы были распущены и порядочно спутались, так что он сердито, как жеребчик гривой, мотнул ими.

Следующее, что он сделал - согнутой в локте рукой прикрыл себе лицо и заорал:

- Филька! Филька, черт! Андрюшка! Где вас носит?!

И исчез за пологом алькова - как будто померещился, если бы не оставшийся в Варенькиных ушах голос.

Она выскочила из комнаты и побежала к тем дверям, которые ей и нужны были изначально.

Ее преследовал запах - оттуда, из комнаты, где лежал больной…

Вареньке удалось быстро покинуть правое крыло здания, но на лестнице ее ждала неожиданная встреча - откуда-то вернулся князь Горелов. Был он в своем парижском костюме пюсового цвета, бодр и весел, взбежал наверх, как шустрый паж, неся на лице молодую улыбку.

- Что это вы тут делаете, сударыня? - полюбопытствовал он, весьма удивленный. - В таком виде? Что-то стряслось?

- Я хочу знать, Сергей Никитич, почему при моем явлении ваши загадочные домочадцы либо прячутся, либо удирают без оглядки? - сердито спросила Варенька. - Я не знала, что в этом доме лежит какой-то больной вертопрах! Мало ли того, что я поселилась с вами, будучи всего лишь обручена вам, так тут еще находится другой петиметр, с которым я тоже, помнится, не была обвенчана! Достойное ли это обхождение с благородной девицей?

- Сударыня, я не мог вам сказать, это была не моя тайна, - вмиг потеряв улыбку, отвечал князь. - Вы знаете, как двор и полиция смотрят на поединки… я приютил раненого дуэлиста, родственника своего… Потому и не мог признаться…

- А женская особа тоже дралась на поединке? Она мастерица шпажного боя, или из пистолетов стрелялась?

- О Господи, сударыня! Не мне бы говорить, не вам бы слушать… Сия особа - родственника моего мартонка, простите, Христа ради… не мог ей отказать…

Слова «мартонка» Варенька не знала - не так была воспитана. И книжица господина Чулкова о прекрасной Мартоне попасть ей в руки никак не могла - старая княжна, коли бы обнаружила в доме такое художество, изодрала бы в клочья и велела вымести поганой метлой. Однако ясно было, что женщина, удравшая из гардеробной, - не из тех, с кем знакомят в великосветских гостиных.

- Я не могу жить в одном доме с посторонними мужчинами, - объявила сильно недовольная Варенька. - Вы мой жених, и то - мы приличия нарушаем… пустите, дайте пройти…

Увернувшись от протянутой руки, Варенька поспешила к себе в покои - ноги в одних чулках за время беготни замерзли. Ее подол взметнулся - и князь все понял.

- Господи, душа моя!… - воскликнул он, в два прыжка догнал Вареньку и подхватил на руки. - Не стыдно ли вам? Давно ли кровь горлышком шла? Что ж я матушке вашей скажу, коли с вами беда случится?

Он нес Вареньку в ее спальню, крича слугам, призывая горничную Матильду; он ногой отворял двери; усадив Вареньку на перину, он тут же сам опустился на колени и взял ее ступню в ладони, стал растирать. Тут прибежала Матильда, треща по-немецки нечто оправдательное, князь по-немецки же изругал ее нещадно, она покраснела и выскочила за дверь.

- Сергей Никитич, не смейте! Нельзя! - восклицала Варенька, но заботливые руки поднимались выше и выше, уже почти коснулись колена. Ей стало страшно - чулочки-то были как раз на три пальца выше колена, а дальше начиналось голое тело, и уважающая себя девица не могла позволять таких прикосновений.

- Довольно с меня, хватит! - отвечал князь. - Ведь матушка ваша нас благословила! На сей же неделе мы венчаемся и едем навстречу батюшке вашему! Алешка, пошел вон!

Это адресовалось лакею, притащившему снизу ведро с горячей водой и медный таз.

- Сергей Никитич, пустите! - Варенька поджала ноги коленками к груди. - Куда вы его гоните?! Пусть поставит таз, воду нальет, а вы ступайте… я без вас управлюсь, Матильду мне пришлите…

- Вы разве не видите, что со мной делается? - спросил он тихо и заговорил голосом, от которого Вареньку бросило в жар: - Во мне все кипит, во мне иных чувств не осталось, одно мученье злое… чем я вас прогневать мог?… Тем, что рабом вашим стал?…

- Нет, нет, подите, подите… - шептала она, понимая, что творится неладное. - Сергей Никитич, потом, потом, как повенчаемся…

И вдруг опустила руки ему на плечи.

- Более ждать невозможно, - сказал он. - Не бойтесь меня, я вас не обижу…

- Я знаю…

И произошло то, чего она совершенно не желала: ее душа противилась даже мысли о поцелуе, ее разум, стряхнувший розовую пелену после встречи с тем архаровцем, бунтовал и возмущался, тело же ослабло, руки совершенно лишились силы, а губы - губы позорно сдались на милость победителя, приоткрывшись настолько, чтобы отдаться умелым мужским губам.

Поцелуй вышел долгий - князь сумел его продлить до того состояния Варенькиной души, когда мыслей нет, а есть бездумное ощущение счастья.

Очень осторожно он отпустил невесту, разомкнул губы, встал с колен. Варенька сидела, закрыв глаза, и переживала случившееся.

- Матильда, дура, воду сюда неси, - негромко позвал князь. - Сейчас вам горячее питье подадут, в постель вас уложат. В ближайший же день, когда венчают, будет наша свадьба. Но дайте мне слово до того дня не бегать в одних чулках, не сидеть на сквозняке, никуда не выезжать и принимать все лекарства.

- Но сидеть тут взаперти я не стану. Я хочу видеть весь дом, все службы, - немного опомнившись, сказала Варенька. - И я хочу ходить по дому свободно, не опасаясь столкнуться с вертопрахом в одной сорочке…

Тут ей кое-что вспомнилось, она открыла было рот, чтобы задать вопрос, но промолчала.

Князь еще поговорил о ее здоровье, о будущем их совместном путешествии, статочно - свадебном, поцеловал Вареньку в щеку и ушел.

- Хороша, матушка… - негодуя на себя, сказала Варенька, когда Матильда поставила к постали таз и стала стягивать с нее чулки.

Варенька была безумно зла на себя за этот поцелуй. Она догадывалась, что князь - опасный и ловкий любовник, но таких ощущений не ожидала. Вот и вся верность, обещанная мертвому жениху…

От злости Варенька треснула кулачком по перине. Она не понимала - неужели истинная любовь может быть настолько слаба, чтобы первый попавшийся щеголь истребил ее из души одним-единственным поцелуем? Пусть на считаные мгновения - но ведь они были, эти мгновения вне любви!

Сунув ноги в горячую воду, укрыв колени краем толстого одеяла, Варенька вздыхала, сопела, маялась, пыталась осознать свое отношение к князю и воскресить любовь к Петруше Фомину. В той любви все было иначе - легкое соприкосновение пальцев уже означало больше иного пылкого поцелуя, а когла Фомин осмелился тайком пожать Варенькину руку, она потом до утра заснуть не могла - это было доподлинное признание в любви! Короткие (и совершенно вне всякого понятия о российской грамматике) письма Петруши тоже были праздником неизреченным, прятались на груди под шнурованием, перечитывались ночью. Когда же он проезжал верхом мимо ее окон (сидеть у окна старая княжна запрещала, боясь сквозняков, и всякая Варенькина вылазка к окну уже была приключением), - как отрадно было им любоваться и ловить его взгляд!

Взгляд того архаровца был чем-то похож - то же, что у Петруши, полнейшее восторженное самозабвение, от которого каменеют руки и ноги.

И Варенька невольно улыбнулась - человека в таком состоянии духа и тела может сбить с ног карета или телега, а он, бедненький, даже не заметит!

Поняв, что гроза миновала, Матильда стала всячески показывать свою услужливость - предложила принести книжку, питье, спицы с вязаньем. Варенька попросила «Лиру» Богдановича, которую она недавно начала читать в надежде найти там новые стихи - однако, увы, большинство было ей знакомо из давнего журнала «Полезное увеселение».

Она уткнулась носом в книжицу, всем видом показывая, что занята делом, и Матильда со всей своей немецкой дотошной услужливостью наконец убралась из спальни. Варенька же, поняв, что размышления о природе любви ни к чему хорошему не приведут, кроме жгучего стыда за свою податливость, стала, как всякая разумная женщина, искать в князе Горелове и в его действиях то, что лишит ловкого любовника и жениха его амурного обаяния.

Он поселил невесту в доме, где не было ни одной его пожилой родственницы для приличия - хотя, когда ехали из Санкт-Петербурга в Москву, такой разговор был неоднократно. Он препятсововал ее встречам с немногими московскими знакомцами. В его доме обнаружились неожиданные постояльцы. Чья-то мартонка… (тут до Вареньки наконец дошло, что означает это слово) - уж не его ли собственная, он ведь щедр и мог ей дарить дорогие платья из шелка и глазета… но куда же она пойдет в глазетовом платье? Это - наряд для дамы, бывающей в обществе, в собраниях… дама не станет жить в доме любовника тайно, прячась и удирая от прочих гостей… тем более - зная, что любовник ее привез и поселил здесь свою невесту!…

Получалось, что сбежавшая женщина - все же любовница молодого человека в алькове. И все равно концы с концами не сходились - она что же, тайно переехала в дом князя, чтобы ухаживать за своим избранником, вместе со всеми праздничными нарядами? Коли она - москвичка, то в чем резон? А коли из другого города? Опять же - для чего женщине, знающей, что ей предстоит жить в чужом доме тайно, почти не выходя, брать с собой платья, достойные того, чтобы в них блистать при дворе?

И почему она, эта непонятная женщина, сбежала от Вареньки? Наоборот - Вареньке следовало ее бояться, испугалась же она. Чего? Тут ответ мог быть лишь один - того, что Варенька ее узнает. Стало быть, знакомка? Но Варенька из-за болезни своей мало бывала даже в московском свете. По пальцам можно было перечесть молодых дам и девиц, с кем она встречалась. Никто из них не мог тайно поселиться в доме князя Горелова!

Да ведь и молодой человек в алькове, увидев Вареньку, закрыл лицо!

Что же тут творится?

Полон дом каких-то давних знакомцев, которые не желают быть узнанными?

И вдруг прозвучало слово «скипидар»…

Его произнес у Вареньки в голове доктор-немец. Она тогда мысленно согласилась - средство известное, на себе его испытала. Но, Господи, кто же лечит скипидаром от шпажной или огнестрельной раны?…

То, что перечислил немец, годилось как лекарство от лихорадки, от сильной и укоренившейся в груди простуды. Коли бы речь шла о ране, он бы хоть однажды упомянул перевязки! Стало быть, князь прямо и недвусмысленно солгал?

И запах в комнате больного - хорошо знакомый и ставший совершенно несносным запах отвара из сосновых почек.

Вот тут наконец Варенька обрадовалась. Ложь - вот что развенчивало пылкого любовника и завтрашнего мужа окончательно и бесповоротно. Ложь - вот что могло ее спасти. И всякое слово князя, всякий его жест, всякая его ласка теперь были в Варенькиных глазах ложью.

А зачем и для чего - об этом следовало поразмыслить хорошенько…

В дверь постучали, явилась голова Матильды в маленьком чепце.

- Их сиятельство велели сказать - они изволили в церкви сговориться. Через три дня утром ваше, сударыня, венчание имеет быть. Ах, сколь я вас душевно поздравляю!…

* * *

Федька догнал бы карету, но налетел на уличного разносчика.

Этого добра на московских улицах в хорошую погоду было предостаточно. Большие громоздкие лотки, подвешенные на уровне живота, были полны разнообразного товара, от репы до сладких печений. Сия бродячая торговля немало мешала проходу, и человеку спешащему умнее было нестись вскачь по тому пространству улицы, которое уже принадлежало телегам, экипажам и всадникам.

Срезая угол, Федька не посмотрел по сторонам и задел здорового бородатого мужика, который, как на грех, отпускал покупательнице душистые горячие калачи, соблюдавшиеся в тепле под толстой тряпицей. Лоток накренился, несколько калачей прыгнули наземь, покупательница взвизгнула. Мужик оказался бывалый - тут же ловко схватил Федьку за шиворот, чтобы заставить возместить убыток. Пытаясь вывернуться, Федька еще больше беды наделал. На том же углу стоял сбитенщик в круглой черной шляпе с высокой тульей, в холщевом длинном фартуке, полностью скрывавшем его одежду, пристроивший свой тяжелый, укутанный в тряпки сосуд с горячим сбитнем на деревянной опоре-ноге. Федька, крутанувшись, и на него налетел, сбив сосуд с «ноги». А третьей его жертвой пал парень, что щегольски, без помощи рук, нес на голове большой поднос с какими-то крынками…

Пока галдели, пока ругались, пока поняли, что полиция платить за убытки не собирается, - карета укатила.

Федька, насилу отвязавшись, понесся на Лубянку, слыша вслед:

- Архаровец проклятый! Чтоб у тя на лбу хрен вырос, мудило гороховое!

Сопровождаемый такого рода кумплиманами, Федька очумело несся по Москве и опомнился только у дверей архаровского кабинета.

- Куда тебя нелегкая несет? - строго спросил Тимофей. - У него посетитель. Опять храм обокрали. Оклады у них - в две, в три тысячи рублей, а стеречь даже и не подумают. Ну, польстился какой-то шур на скуржу да на сверкальцы, а нам расхлебывать… Да что стряслось?

Вопрос прозвучал неспроста - на Федьке лица не было.

- Ты госпожу Пухову помнишь? - пылко спросил он.

- Кто ж не помнит? И рады бы дуру-девку забыть, да ты не даешь, - без особых нежностей отвечал Тимофей. Федькина безответная любовь, о коей архаровцы уже давно догадались, стала в Рязанском подворье явлением обиходным - к ней привыкли.

- Я ее видел!

- Видел - и что же?

- Ее в карете увозили!

- Ну, увозили, и что же?

- Насильно увозили! Ах, да что ты смыслишь! - и Федька рванулся к двери, но был перехвачен, и перехвачен жестоко - Тимофей силищу имел немеряную.

Поблизости случились Сергей Ушаков и Михей, тоже молодец из мортусов, им-то и посчастливилось услышать историю Федькиной погони за каретой.

- Да точно ли она? - недоверчиво спросил Ушаков, когда Федька умаялся выкрикивать подробности.

- Вот те крест, она! Не я один ее признал - и она меня признала! - гордо сообщил Федька, коего Тимофей, побаиваясь его буйной натуры, продолжал придерживать за плечо. - Ох, братцы, как же она на меня смотрела!…

Братцы переглянулись - влюбленный Федька им казался немногим лучше юродивого, что, сидя на церковной паперти, возглашает, как небо ему открылось да как ангельские крылья вострепетали. Они доподлинно знали, что иной юродивый к вечеру, припрятав подаяние, потихоньку скрывается и преображается в особу вполне разумную и даже посещающую кабаки. И потому относились ко всевозможным воплям весьма настороженно.

Федька во второй раз, уже чуточку спокойнее изложил свои соображения. А когда он повторил историю в третий раз, она уже прозвучала настолько внятно, что товарищи сочли возможным впустить его в кабинет к Архарову - тем более, что оттуда как раз вышел сильно огорченный архиерей.

Обер-полицмейстер не сразу понял, почему Федька гнался за каретой.

- Так ваша милость! Я ж видел - госпожу Пухову там хватали, силком от окошка оттаскивали! - стал выкрикивать Федька. - Она опять в беду попала, ваша милость! Нельзя ж ей было на Москве появляться! Она же тех господ видела, что шулерам помогали дураков заманивать!… Того гляди, признает!…

- Угомонись, Савин. Зимой, помнишь, когда медальон отыскался, ты сам же бегал, узнавал - нет в Москве ни княжны Шестуновой, ни Пуховой. Они обе, поди, теперь где-нибудь… - Архаров задумался, пытаясь вспомнить хоть одну южную страну, климат коей благоприятен при грудных болезнях, ничто не шло на ум, и он, рассердившись, завершил фразу так: -… у черта на рогах!

Федька тяжко задумался. Ему от архаровской злости вдруг сделалось не по себе.

- Простите, ваша милость, - сказал он и вышел из кабинета.

- Шварца кликни! - полетело вслед.

Немец явился не сразу. Он вошел, молча встал перед столом, Архаров так же молча глядел мимо него, и длилось это противостояние порядочно - раза два можно было бы «Отче наш» прочитать.

- Полагаешь, зря время тяну? - спросил наконец Архаров.

- Полагаю, да.

- Он точно ни с кем в сношения не вступал?

- Нет, так и живет у Марфы. Со двора - только в церковь, да еще они вместе в торговые ряды ходили.

- Вот ведь Клавароша угораздило…

Архаров имел в виду, что сердечная хворь, прихватившая француза, стала теперь немалой помехой. Клаварош мог бы выпытать у своей любовницы поболее, чем делалось ведомо от молодцов, приставленных вести наружное наблюдение. Конечно, он уже вставал, ходил, перебрался к себе на квартиру и даже съездил в полицейскую контору, однако сильно берег себя, лишнего шага не делал, и выманивать Марфу на амурное свидание еще не мог.

Шварц только развел руками - весьма умеренно, одновременно показывая и соболезнование, и неодобрение в адрес француза.

- Допросится старая ведьма… - проворчал Архаров.

В переводе на общеупотребительную речь это значило: Марфа наверняка умудряется устраивать встречи Ивана Ивановича Осипова, он же Каин, с нужными ему для его злодейских умыслов людьми, но она баба ловкая и водит за нос наружное наблюдение. Кончится же для нее эта игра визитацией в нижний подвал, где с ней, с толстомясой, нежничать не станут.

Шварц вдругорядь развел руками - и Архаров понял без слов: таковой глупостью он, обер-полицмейстер, лишь распишется в своем бессилии перед каторжником Ванькой Каином. И кто ж тогда на Москве - кот, кто - крыса?

Но что-то же следовало делать!

Что Архаров сразу не откликнулся на призыв Каина, было правильно - еще недоставало, чтобы московский обер-полицмейстер прискакал к каторжнику, как дворовая шавка по первому свисту. Однако прошло достаточное время, и упрямство Архарова в соблюдении достоинства уже могло показаться Каину нелепым. Хуже того - он мог подумать, что теперешний обер-полицмейстер просто боится этой встречи.

И вся полицейская контора, поди, так уже думала.

Архаров же действительно чувствовал себя дико, несуразно, омерзительно, словно бы, надев чужой шлафрок, забрался в чужую постель - а тут и хозяин пожаловал. Ну да, пожаловал тот, кто умел держать этот город в ежовых рукавицах, а у Архарова так еще не получалось. Каин недолго бы разбирался с тайным притоном французских шулеров. Но отнюдь не так, как это проделал Архаров, - он бы обложил шулеров непомерной данью, и они какое-то время, возможно, делились с ним своими немалыми доходами, потом же, плюнув, убрались из Москвы восвояси.

И еще он боялся, что не справится с Каином - как боится молодой сильный пес старого волкодава, потрепанного в схватках, растерявшего половину зубов, но довольно знающего тайные собачьи ухватки, чтобы кому угодно вцепиться в горло.

- Ступай, - сказал Архаров мрачно.

Шварц без единого слова вышел. У дверей уже дожидался Захар Иванов - судя по довольной физиономии, он докопался наконец, какое такое привидение завелось у богатого купца Евсеева, стонало и кряхтело на чердаке, зажигая в пустых комнатах свечи и гремя в печных трубах то ли камнями, то ли железяками.

Архаров выслушал донесение Иванова: все было просто, хитрый приказчик выживал купеческое семейство, имея свои виды и на дом, и на хозяйскую племянницу, свою сообщницу. Это история несколько развеселила Архарова, а вот когда на пороге объявился взъерошенный Федька, он опять надулся.

- Все тебе неймется? - спросил он сурово. - Сгинь с глаз моих.

- Ваша милость, княжна Шестунова вернулась! - воскликнул Федька. - Одна! А где госпожа Пухова - никто в доме знать не знает!

Он тяжело дышал - извозчик не довез его до самой Лубянки, у Охотного ряда сцепились две фуры, ни проехать, ни пройти, и он от нетерпения побежал так, что быстрее никому бежать невозможно…

- Скоро же ты обернулся, - неодобрительно буркнул Архаров.

- Из своих извозчику платил… ваша милость, проверить надобно!… Ну как госпожа Пухова в беду попала?…

Насчет платы извозчику Архаров сильно сомневался, но с Федьки бы сталось сколько-то пообещать за скорость. Заплатить - это уж другое дело…

Обер-полицмейстр вздохнул. Да, Каин, возможно, иначе обошелся бы с шулерами - и кого-то из них подняли бы однажды утром на берегу Москвы-реки с проломленной башкой. Он и с хвалеными московскими аристократами, помогавшими обыгрывать простофиль, иначе бы обошелся - так, что князь Волконский не докопался бы вовеки, куда делись эти господа. Архаров чувствовал, что дело о французской шайке он не довел до конца, что-то очень важное повисло в воздухе - словно вопрос, на который уж вовеки не дождаться ответа.

Конечно же, Каин был не вправе требовать с него, Архарова, отчета в обер-полицмейстерских трудах, но вот именно история с шулерским притоном казалась самому Архарову весьма уязвимой. А тут еще девица Пухова, которую он велел поскорее увозить из Москвы…

- Вели мой экипаж подавать, - сказал Архаров Федьке. - Поеду к старой дуре.

И усмехнулся, вспомнив, как выговаривала эти слова Марфа.

Федька выскочил и понесся по коридору и лестнице, громко призывая кучера Сеньку.

Садясь в карету, Архаров обнаружил его у заднего колеса, готового вскочить на запятки.

- Садись, - велел он. - По дороге доложишь - где встретил, как все было…

И взял едва ли не дрожащего от возбуждения Федьку в карету.

До Воздвиженки, где жила старая княжна Шестунова, было недалеко - Федька рассказал, какова была карета, что увезла Вареньку, и предположил, что, свернувшая на Тверскую и умчавшаяся вскачь карета поворот сделала не скоро, а уже у где-то возле Козьего болота. То есть, девицу увозили подалее от Воздвиженки.

- И что отсюда следует? - спросил Архаров.

Федька огорченно пожал плечами - пока еще ничего не следовало, а так хотелось найти ниточку, потянуть, вытащить нечто важное, разобраться!

Дом старой княжны был именно таков, чтобы Архаров вообразил его квинтэссенцией старой Москвы, той Москвы, в которой видел теперь своего наиглавнейшего врага, той, с которой управляться следовало способами и ухватками Ваньки Каина, потому что добра она не понимала. Сенные девки, богомолки, приживалки, дурно одетые и причесанные лакеи, свора мосек, от порога встретившая его буйным лаем, даже тот особый запах, что свойствен старому деревянному дому, где живут, не слишком соблюдая чистоту, - все вызывало в нем решительное неприятие.

Марья Семеновна, узнав, кто к ней прибыл с визитом, перепугалась и засуетилась. Архарова отвели в гостиную, и он, тоскуя от безделья, ждал, пока старую княжку утянут в шнурованье, уберут ей волосы, взгромоздят наколку из лент и кружев, набелят и нарумянят широкое лицо.

Его утешало лишь то, что Федьке, ждущему в карете, еще тоскливее.

Наконец Марья Семеновна появилась, сопровождаемая Татьяной Андреевной и еще двумя пожилыми родственницами. Она не могла, будучи девицей, оставаться наедине с мужчиной, и всячески подчеркивала соблюдение приличий.

- Ну вот, батюшка Николай Петрович, пожаловал! - сообщила она Архарову так, как ежели бы он сего не знал. - Навестил! Сейчас девки мои на стол соберут, кофей подадут. Каково поживаешь, батюшка?

- Добрый день, сударыня Марья Семеновна, - сказал, вставая и кланяясь, Архаров. - Потолковать пришел. О вашей воспитаннице девице Пуховой.

- Да что ты, мой батька, все о ней да о ней? - удивилась старая княжна, как если бы сама не посылала за Архаровым карету, когда Варенька пропала из дому.

- Есть, стало быть, причина.

- И что ж за причина?

- Видели вашу воспитанницу в Москве в обществе некоторых особ, - туманно отвечал Архаров. - Коли она дома, то мне охота с ней переговорить. Для того сам к вам приехал, а не стал просить вас ко мне в полицейскую контору жаловать.

И тут старую княжну выдали руки.

- Да как же вы, батюшка, могли ее в Москве видеть, когда она… - произнесла Марья Семеновна с недоумением, близким к возмущению, и ее рука, правая, обремененная перстнями, приподнялась над юбкой, задержалась напротив груди, пальцы собрались вместе, потянулись к уху и стали зачем-то поправлять тяжелую сережку.

- Что - она?

- В Санкт-Петербурге осталась, - несколько неуверенно продолжала старая княжна.

И Архаров понял - ему врут.

Стало быть, Федька не ошибся, он видел Вареньку, и вокруг девицы опять нечто затевается.

- Должно быть, вас, сударыня, поздравить можно, - сказал, внимательно следя за лицом и руками Марьи Семеновны, Архаров. - Не иначе, как воспитанницу замуж выдаете.

- Да пора уж, - радостно согласилась княжна, довольная, что разговор ушел от опасной темы. - Сколько ж можно в девках сидеть?

- А кто жених?

Тут собеседница несколько смутилась.

- Вам, батюшка, ведомо, что у нее, у Вареньки моей, в столице знатная родня… Стало быть, они и сговорили… Мне разве докладывают? Я ее с младенчества воспитала, ночей не досыпала, все лучшее для нее, для Вареньки, а как замуж выдавать - так ее знатная роденька у меня ее и отнимает…

Огорчение было неподдельным.

- Точно ли госпожа Пухова в Петербурге? - переспросил Архаров.

И тут старая княжна проявила неожиданную находчивость.

- Как я оттуда уезжала - она там оставалась, у роденьки своей под крылом!

Архаров, хмыкнув, кивнул - он услышал и увидел что-то вроде правды. Выходило, что Варенька приехала в Москву несколько позже.

Но однажды старая княжна уже врала ему о воспитаннице - утверждала, будто ее искать не надобно более, будто бы сыскалась в Санкт-Петербурге. А стоял за этим, судя по всему, некий кавалер, который, как тогда было очевидно, и приказал бедной Марье Семеновне отчаянно врать, чтобы полиция прекратила розыски. Звался же он - князь Горелов-копыто, и как раз за него хотели сговорить девицу загадочные столичные родственники…

А он, язви его в печенку, связался с парижскими шулерами…

Вся эта история, как Архаров и полагал, не получила своего завершения в разгроме притона. И князь, без вести пропавший, похоже, объявился и плетет какие-то интриги. Вряд ли он вступил на путь добродетели - так подумал Архаров и тихо обрадовался: кажись, появилась возможность взять след!

- Статочно, ваша воспитанница, замуж выйдя, будет вас в Москве навещать, - предположил он.

- Да что ей теперь до Москвы! В столице-то веселее! В столице-то гулянье - не в пример здешнему, и двор там, и балы задают! Чего ей приезжать?

Марья Семеновна старалась увести обер-полицмейстера от мысли, что Варенька способна вновь оказаться в Москве, и он поддался, заговорил рассудительно о том, что было ей близко и понятно:

- Так это в молодости, сударыня, и балы, и гулянья. А как пора настает о душе подумать - так многие в Москву перебираются. Я вон сам смолоду не представлял, как в ином месте, кроме Санкт-Петербурга, жить возможно. А теперь который год в Москве - и доволен… Да и многие, я замечаю, Москвой более, чем Санкт-Петербургом довольны…

Тут Архаров даже совершил некоторый подвиг - попытался умильно улыбнуться.

Улыбки ему не давались. Он мог хохотать, мог ухмыляться, и тем все ограничивалось. Сама его крупная физиономия протестовала против нежного приподнимания уголков рта, это движение было ей бесконечно чуждым.

Но Марья Семеновна не заметила противоестественной гримасы обер-полицмейстера - она почуяла, что явился благодарный слушатель, и прямо расцвела.

- Так ведь и я того же мнения, батюшка Николай Петрович! Да только все не так просто, не ангелы мы, чай… Ты молод еще, а я-то была ко двору представлена еще при государыне Анне Иоанновне, - мечтательно произнесла старая княжна.

Можно было ожидать длительного и подробного мемуара со всеми подробностями, включая цвет чулок и имена сенных девок. Архаров сжал зубы и вознамерился перетерпеть эту муку стоически, но княжна была на редкость деловита.

- Меня-то полюбили бескорыстно, я еще дитем была, пятнадцати лет, а случались всякие стычки и контры. Иной, чтобы в Сибири не оказаться, лучше сам во благовременье столицу покидал. А куда ехать? В Москву! В Москве-то обласкают! За границы так просто не пускали. Потом, как государыня Елизавета на трон взошла, многие дамы былого двора пораскинули - царица молодая, они уже в годах, уживутся ли - неведомо, ведь они ей большого уважения не оказывали, куда деваться? Да в Москву! Потом государь Петр Федорович чудесил. Мне княгиня Дашкова сказывала - как сына в отставку было упекли.

Архаров княгиню Катрин Дашкову, былую подружку государыни Екатерины, знал и подивился - ее сын Мишенька при Петре был еще, поди, в пеленках. Потом догадался - для старой княжны Шестуновой теперешней молодой княгини Дашковой, жившей в Петербурге да по заграницам, наезжавшей в Москву нечасто, просто еще не существовало, а была лишь старая - матушка покойного мужа Катрин Дашковой. Как много лет назад при дворе говаривали - Като маленькой, потому что «большой Като» была великая княгиня, ныне - царица.

- В январе шестьдесят второго, чтоб не соврать, - припомнив год, начала княжна, - утром спозаранку был гвардейский парад. Какой-то из полков неправильно вышагивал, а Петр Федорович и вообрази, будто сей - князя Дашкова полк. Князь, как на грех, тут же, с ним рядом, стоял. Государь - ругаться, князь - оправдываться! Государь - пуще, князь вскипел да и так отвечал - государь рот разинул. И тут же князя - в отставку.

- Помню! - обрадовался Архаров. Тогда он был молод, но не настолько, чтобы важные новости мимо ушей пропускать.

- Вот князю и пришлось выбирать, то ли в Петербурге оставаться и идти против царского гнева, то ли - добровольное изгнание. А куда? А в Москву! Оставалось лишь предлог сыскать. А предлог какой обыкновенно был? Семейное дело. Холостой - жениться уезжает, семейный - к родне. А тут оказалось, что не все послы к иностранным дворам назначены. Добрые люди похлопотали - и отправили князя в Константинополь, извещать турецкого султана о восшествии на престол Петра Федоровича. И как ты, сударь, полагаешь - доехал он до Константинополя?

- Вряд ли.

- В Москве застрял! - торжествующе провозгласила старая княжна. - Ехал мешкотно, матушка княгиня его встретила, до лета тут и застрял. Так его турецкий султан и не дождался, потому что в июне помнишь, сударь, что у нас сталось?

- Как не помнить!

Марья Семеновна имела в виду шелковую революцию - когда всем осточертевшего Петра заменила на престоле любезная государыня Екатерина.

- А куда кинулись Петровы любимцы? В Москву. И Лизет Воронцову куда увезли, чтоб за Полянского замуж тут же отдать? Да в Москву же. Добра не в меру государыня - я бы мужнину фаворитку в Сибирь закатала! - свирепо сказала незамужняя княжна. - Так вот, сударь, вообрази, сколько же злобы против Петербурга здесь у нас скопилось. Иной старый пень уже и позабыл, с чего все началось, а яд источает. Потому все, что против государыни, невольно тут хоть какой отклик, хоть какое сочувствие - а сыщет. Потому меж москвичами и лад, потому тут всякого, кто из столицы перебирается, обласкают - чают, что и он при дворе обижен. Это я тебе, сударь, между нами говорю, ни на кого тебя не натравливаю…

- Натравливаете, матушка, - возразил Архаров. - И сразу на всех. Потому что те, кто государыней довольны и на старое зла не таят, в Петербурге обретаются. Здесь же довольных, сдается, вовсе нет. И для всех тех господ, о которых вы толковать изволили, своя обида по сей день жива и сатисфакции требует.

- Ты уж вовсе Москву пороховой бочкой вообразил, - обиделась княжна.

- Пороховая бочка и есть.

- И я, по-твоему, тоже на государыню в обиде? Ну, это ты уж, батька мой, совсем загнул! - по-простому огрызнулась старая княжна. Архарову же того и было надобно - несколько ее разозлить.

- Сказал бы, что - нет, но лгать не желаю. Я ведь по сей день не ведаю, с чего вы, Марья Семеновна, в Москве поселились. Может, и у вас какая обида застарелая - почем мне знать…

- Ну уж не на государыню!

- Значит, есть какая-то.

- Может, и есть. При дворе без обиды прожить нельзя, а меня ведь совсем молоденькой представили, и государыня Анна Иоанновна, даром что скверного нрава была, а поглядела на меня трогательно и тут же назвала плутовкой…

После чего Архаров, как и предполагал, добрых четверть часа слушал про тогдашнее царствование, но слушал вполуха. Может, пришлось бы и дольше - но лакей (в петербуржском хорошем доме его бы в таком виде и до лошадей на конюшне не допустили - кафтан короток, чулки сползают, один башмак с пряжкой, другой без оной, и весь в муке, которой заместо пудры кое-как присыпал кривые букли) доложил о гостье. Архаров, очень недовольный, встал - он-то надеялся, дав старой княжне наговориться вдосталь, опять вернуться к Вареньке и ее замужеству.

- Госпожа Долгорукова пожаловать изволили, - сообщил лакей.

Марья Семеновна замерла на малый миг - и и того Архарову было довольно, чтобы уловить тревогу и страх.

- Проси, проси! - воскликнула старая княжна, собралась с духом и разулыбалась, спеша навстречу гостье.

Архаров понял - ей и лестно похвалиться таким визитером, каков московский обер-полицмейстер, и боязно, что его визит будет понят как-то не так. Прозвание гостьи ничего ему не сказало - мало ли на Москве Долгоруковых. Но когда вошла статная немолодая дама, неся на лице такую надменность, что и в Санкт-Петербурге не скоро сыщешь, ему сделалось любопытно. Дама, на его взгляд, одна могла заменить собой всю когорту московских чиновных старух. Она вплыла, смерила обер-полицмейстера взглядом, царственно позволила старой княжне его себе представить и рекомендовать. Но восторга совершенно не выразила.

Марья же Семеновна засуетилась отчаянно. Первое мнение подтвердилось - она сей дамы боится. Выходит, старуха более языкаста, чем она сама. И может пустить по Москве гнусную сплетню - непристойно-де принимать у себя полицейских, тем более - не достигших еще и тридцати пяти лет, а некоторые того не разумеют…

Архаров не очень-то разбирался в женщинах, но темное, почти лишенное украшений и кружев платье, а также прикрытая лишь маленькой наколочкой седина ему показались подозрительным - они свидетельствовали, что старуха попросту не желает никому нравиться. Он и сам был таков - но полагал, что это исключительно мужская блажь. Откуда бы ей взяться у женщины - он понять не мог. Женщина должна наряжаться - таково правило светского общежития. Или же ей прямая дорога в обитель.

А эта пренебрегла даже такими обязательными для дамы, пусть и пожилой, вещами, как белила, румяна и пудра. Всем видом она старалась показать: вы меня и такую должны ценить, уважать безмерно и визитацией моей гордиться!

Оставаться в обществе подобной старой перечницы обер-полицмейстер не пожелал. Тем более, что в ее присутствии Марья Семеновна уж точно бы ни слова правды о Вареньке не сказала.

Откланявшись (удерживали и соблазняли кофеем весьма умеренно), он поспешил к карете.

- Останешься тут, - сказал он Федьке. - Я тебе на смену кого-то из парнишек пришлю.

Федькино лицо тут же изобразило высочайшую степень тревоги.

- Врет старая дура, - объяснил свое решение Архаров. - Божится, что Пухову петербуржская родня замуж отдала… ну, лопнуло мое терпение… Сенька, гони.

Он знал, что Федька в поучениях не нуждается - сам сообразит, откуда вести наблюдение за домом старой княжны, и точно запомнит, кто и когда входил и выходил.

Судьба Вареньки волновала Архарова куда менее, чем возможность вцепиться в мелькнувшего за ней князя Горелова. Именно по его приказу старая княжна врала без зазрения совести, что воспитанница нашлась в Санкт-Петербурге, хотя он прекрасно знал, что Варенька - в шулерском притоне. И его сватовство к девице содержало в себе тайну, раскрыв которую, Архаров мог подобраться к князю очень близко, даже поймать его на чем-то горячем - да так, чтобы Волконскому, вздумай он вступиться за поганца, крыть было бы нечем.

Вдруг Архаров вспомнил - парнишки, которых вышколил Шварц, теперь заняты сущим дурачеством - караулят Каина. Коли он умудряется, их обманывая, с кем-то из своих встречаться - то черта ли им и дальше околачиваться в Зарядье? А коли он доподлинно никого не ищет и не двигается с места, чтобы убедить обер-полицмейстера в своей благонадежности, - так тем более. Чем скорее они окажутся на Воздвиженке - тем лучше.

- Сенька, в Зарядье! К Марфе… чтоб ей сдохнуть…

Сильно Архаров был недоволен сводней: подозревал, что предложение Каиновых услуг полиции - ее измышление.

Максимка-попович уже не больно-то подходил под определение парнишки, вымахал выше Федьки, и архаровцы все советовали ему померяться ростом с огромным Ваней Носатым. Уже всем было ясно, что он прижился на Рязанском подворье, станет полноправным полицейским служителем - и тут же, едва надев мундир, получит от всей Москвы в спину злобно-презрительное: «Архаровец!»

Обер-полицмейстер обнаружил его неподалеку от Марфиных ворот с двумя девицами, коих он исправно развлекал калеными орешками и солеными словечками. При этом он не упускал из виду ворота, да и по сторонам поглядывал - так что, увидев архаровскую карету, тут же отвернулся, сделав вид, будто явление сего экипажа его не касается.

Обер-полицмейстер довольно усмехнулся - парень хорошо освоил ремесло. Он тут же приказал лакею Ивану слезать с запяток и, прогнав от красавчика девок, отправить того в помощь Федьке. Где-то поблизости должен был околачиваться еще кто-то из парнишек - должно быть, присматривал за Марфиным задним двором и огородом. Но вылавливать его на крыше сарая или сгонять с дерева Архаров не пожелал - хватит пока с Федьки и одного помощника.

Некоторое время карета стояла посреди неширокой улицы, стояла весьма удачно - в ровной колее, так что тронуться могла легко и плавно. Архаров же все не давал приказа.

Он вспомнил, как давеча, в кабинете, Шварц отводил взгляд и делал руками вот этак - показывая свое бессилие перед капризом обер-полицмейстера. Хитрый немец не спорил, все понимал - и сорвался наконец, не выдержал архаровской придури. Как же переглядываются и пересмеиваются другие? Обер-полицмейстер испугался беглого каторжника!

Архаров повторил это себе чуть ли не вслух: да, испугался беглого каторжника, испугался беглого каторжника… А почему? А потому, что все еще ощущает себя той самой московской вороной, которую, он точно знал, говоря о нем, москвичи поминали: залетела ворона в высокие хоромы.

Тридцати не было, когда на господина Орлова накатила блажь: а дай-ка капитан-поручика Архарова единым махом в полковники и обер-полицмейстеры произведем! Тогда сдуру и не задумался, как сие назначение понравится Москве. Полагал - слово государыни и тут закон. Уверен был - все идет как должно, все - как у того котишки из Каиновой сказки: «Потому, что они - крысы, а я - кот!»

И вот нате вам: обер-полицмейстер никак не соберется в духом, чтобы принять наглый вызов бывшего московского хозяина. Да сколько ж можно?!.

Архаров тихо выматерился и полез из кареты, да так быстро - уже стоявший на запятках Иван не успел соскочить и подхватить барина под локоток.

Нужно было действовать, пока душа горела от злости и от стыда. Пламя, правда, металось внутри - Архаров не позволял себе показывать чувства открыто, и физиономия его сохраняла полнейшую неподвижность. А вот коротковатые ноги выдавали волнение - той особенной чуть суетливой побежкой, которую вся полицейская контора с окрестностями уже знала…

Он отворил калитку, пересек по уложенным доскам двор - Зарядье, как всегда, после зимы никак не желало толком просохнуть, - постучал в двери, услышал голосок девчонки, велел позвать хозяйку.

Марфу пришлось ждать - она, как видно, сидела с Каином в розовом гнездышке. Архаров, впущенный в сени, старательно вытер ноги о половик, после чего девчонка распахнула перед ним одни, потом другие двери, и он вошел в ту самую комнату, с которой уже столько всякого было связано. Невольно вспомнилась Дунька…

Он сел к столу, широко расставив ноги, бессознательно стараясь придать себе поболее значительности и уверенности. Уставился в окошко на огород - как если бы ему было безразлично, кто сейчас спустится по лестнице. На огороде возился инвалид Тетеркин - ладил высокую грядку. Архаров невольно ему позавидовал - вот ведь живет детина без забот, игрушки мастерит, Марфе по хозяйству помогает, она ему, того гляди, и невесту присмотрит, какую-нибудь румяную вдовушку, щекастую и грудастую, и женит, и подарок царский сделает - свадьбы Марфа любит…

Ступеньки заскрипели, похоже, шли сразу двое. Архаров продолжал таращиться на огород и когда дверь отворилась. Повернулся он не сразу. Марфа уже успела войти и стояла, полностью заслонив своими восьмипудовыми телесами того, кто спустился следом за ней.

- Ну, сударь, вовремя пожаловал, - радостно сказала Марфа. - У меня пироги поспели. Да и блинов моя Наташка напекла. Тесто я сама заводила, а печь - тут она мастерица. Ни один не подгорит, все - кружевные! Наташка, на стол накрывай! Скатерть стели ту самую, с кружевным подзором! Тарелки лучшие доставай!

Архаров готов был Марфу убить. Он всеми силами старался соблюсти и просто мужское, и обер-полицмейстерское достоинство, а она - про блины! Марфа, похоже, чуяла это, и ее архаровская злость даже забавляла. Непременно назло обер-полицмейстеру она звонко требовала каких-то особливых горшочков с медом, с вареньем, со сметаной. Явилась Наташка, принесла скатерть, Архарову пришлось вместе со стулом отползти от стола, тут и Марфа посторонилась. Только тогда они впервые увидели друг друга - бывший и нынешний хозяева Москвы.

Архаров догадывался, что Ванька Каин - не богатырского сложения молодец, что он в Сибири вряд ли раздобрел да помолодел. Но не ожидал он встретить морщинистого темнолицего мужичка, ростом лишь малость повыше Марфы, виду самого простецкого, с редкими сивыми волосами, убранными в косицу, в коротким кафтанишке неопределенного от старости цвета. Лицом мужичок был нехорош - нос имел толстый и неровный, запойного цвета - того гляди, и Матвей Воробьев таким же обзаведется. Надо полагать, Каину в его сибирских скитаниях довелось этот самый нос обморозить, подумал Архаров, да и неудивительно… однако, у него рожа и оспой, видать побита, и об этой роже Марфа тосковала!…

- Добро пожаловать к нашему столу, - сказал этот мужичок хрипловатым, но удивительно задушевным голосом. - Хлеб-соль делить, дружбу водить, э?

Архаров понятия не имел, что на такое отвечать. И Марфа, насладившись его растерянностью ровно на миг дольше, чем бы следовало, взяла власть в свои руки.

- А ты бы, Иван Иваныч, штоф принес, наливочку для меня поставил. Что за встреча без вина? Ступай, ступай, будь хозяином!

- Ишь, как бабы-то на Москве, совсем стыд потеряли, - пожаловался Каин. - Э?

И голову набок, вправо, накренил, и улыбнулся, прищурив глаза.

Тут Архаров понял, что это хитрое «э?» означает приглашение к беседе.

Нельзя сказать, что он заранее придумал, как должна бы начаться беседа с Каином. Почему-то казалось, что оба сперва будут обмениваться короткими репликами стоя, не сближаясь, и первым делом Каин объявит про себя, как вышло, что он вдруг оказался в Москве. И вопросы задавать станет именно Архаров. А тут - извольте радоваться, блины да бабы!

Каин шлепнул Марфу по заднице и тут же, пока она оборачивалась, скользнул в дверь. По неравномерному скрипу половиц и лестницы Архаров догадался - он прихрамывает.

- Что это у твоего любовника с ногой? - спросил он Марфу.

- Поморозил он ногу, - тут же бойко отвечала Марфа. - Сказывал, в лесу заблудился, свалился куда-то, еще и палец на ноге поломал, так и думал, что в лесу околеет - идти-то невмочь, полз, насилу выполз.

- Так недавно это с ним стряслось?

Марфа стрельнула глазами в сторону неплотно прикрытой двери.

- А черт его разберет. Мне так сдается - недавно…

- Ага… - сам себе сказал Архаров.

Наташка в нарядном сарафане стала таскать на стол посуду, горшочки, наконец - блюда с пирогами и тарелки с высочеными стопками нежнейших блинов.

- Малиновое, земляничное, вишневое, крыжовенное… - Марфа тыкала пальцем в горшочки. - Липовый мед, гречишный, белый… орехи в патоке отведай, сударь, непременно…

Все это так благоухало - у Архарова слюнки потекли.

- Ты, Марфа, на целую армию настряпала, - сказал он. - Ждала, поди, кого?

Марфа рассмеялась.

- То-то и видно, что ты, сударь, замужем не бывал! Коли ставишь на стол блины - так хоть десяточек, хоть сотню - мужик все уберет! Да хоть две сотни! И еще, скажет, подавай!

Архаров посмотрел на нее с большим подозрением - не может быть, чтобы баба просто так, для одного-единственного мужичка, столько настряпала. И едва не выругался - он же оставил экипаж у ворот! Теперь коли кто и вздумает навестить Марфу с Каином - увидит да и развернется!

Оставалось только плюнуть на все и наслаждаться блинами.

Каин принес штоф водки и бутыль с домашней наливкой, и началось действо в московском духе: Архарову стали накладывать на тарелку горячие, ждавшие своего часа в печи, блины, пододвигать горшочки, советовать, как наилучшим образом ублажить желудок. Наташка притащила самовар, тут же явились чашки, и застолье закипело.

Каин вел себя по-хозяйски, вопросов не задавал, лишнего не рассказывал, являл собой воплощенное радушие, и это его вопросительное «э?» с хитрым прищуром уже сделалось привычным - тем более, что ужимка сия, как оказалось, ответа не требовала, просто таким образом Каин делал свои слова более доходчивыми и весомыми.

Беседа лилась в самом что ни есть безобидном русле - Марфа вела ее, всячески уклоняясь от подводных камней. Начав с блинов и пирогов, она перешла к тайне изготовления правильной наливки - когда бутыль непременно выставляется на подоконник, на солнышко, и ежедневно поворачивается к свету другим боком. Архарову это показалось любопытным - любопытство за ним вообще числилось, хотя даже из архаровцев немногие об этом знали. А Никодимка мог бы порассказать, как обер-полицмейстер наблюдал за пауком, развесившим удивительной красоты паутину, и даже сгонял камердинера за соломинкой - подразнить этого паука.

Но он не стал расспрашивать, хотя мог бы - две большие бутыли стояли на подоконнике, освещенные солнцем, и словно бы чванились содержимым красивого темно-красного цвета, словно бы подсказывали, о чем можно сделать вопрос. Заткнуты они были, как Архаров заметил, пробками из туго сложенной бумаги, и там же лежали стопкой еще какие-то листы, а на них - мешочек вроде табачного кисета.

Он вообще держался несколько высокомерно, боясь хоть малость уронить себя в Каиновых глазах. И чувствовал, что с этой манерой что-то не так, и ничего не мог с собой поделать. А вот Иван Иванович Осипов наслаждался от души - это Архаров уловил сразу.

Каин брал блины безошибочно по пять разом, сворачивал трубочкой, макал край сперва в варенье, плотной горкой лежащее на тарелке, потом в густую сметану, любовался бело-розовым сладчайшим дивом, медленно откусывал, жевал - и жмурился так, что глаза совершенно пропадали. Точно так же, но захватывая по два-три блина, лакомилась Марфа - и прищур был точно тот же, без слов говорящий: ах, наслаждение!

- Блин - не клин, брюха не расколет, э? - спрашивал, любуясь готовым к отправлению в рот блином Каин.

- Где блины, там и мы, где оладьи, там и ладно, - добавляла Марфа. И они переглядывались так, как люди, друг дружке приятные. Архаров смотрел на них поочередно и понимал, что эта игра, кажись, проиграна. Ему следовало поспешить со встречей, брать быка за рога, пока Марфа еще была испугана появлением любовника и, следовательно, способна выдать его планы. Теперь же они по старой памяти спелись! И прищур у них, как приглядишься, одинаковый. И, переглядываясь, они думают отнюдь не о блинах - они плутовским прищуром говорят друг другу: а и лихо же мы обер-полицмейстеру голову морочим!

Отродясь Архаров не бывал в более нелепом положении - он чувствовал себя мышью, с которой играют разом две кошки. Терпеть этого он более не мог. Терпеть - означало окончательно проиграть первую схватку с Каином. Бежать с поля боя он тоже не мог - это было бы еще хуже. Оставалось мрачно жевать вкуснейшие блины. И ждать - не брякнет ли старый хрен чего-нибудь такого, за что можно бы уцепиться.

А Каин, прекрасно понимая, что расспрашивать его за блинами о сибирской каторге обер-полицмейстер не станет, все больше о Москве говорил, о том, как город строится, как хорошо, что на улицах горят фонари (не иначе, с Марфиной подсказки - это была тонкая лесть понаставившему оных фонарей Архарову), да как славно видеть новые храмы Божьи. Говорил, как стосковался по московскому праздничному колокольному звону, по красивым нарядным девкам (Архаров покосился на хорошенькую Наташку, которую Марфа нарядила в богатый сарафан, в кисейную рубашечку с широкими рукавами, с богатой вышивкой), по сидельцам в лавках с их певучими голосами и солеными шутками, по слаженному церковному пению…

Архаров вспомнил Марфино предположение, что Каин приплелся в Москву помирать. Коли его послушать - так и выходило. Чего уж лучше - помереть под такой великолепный трезвон! А коли на рожу поглядеть - то и видно Каиново баловство. Глаза-то острые, бдительные… и тоже на девку поглядывает…

А девка-то хороша. Волосы светлые, на солнце, верно, с золотинкой, коса недлинная, но густая. Для кого-то ж ее Марфа готовит, сытно кормит - ишь, и грудка налилась, хотя на вид еще и пятнадцати ей нет. И глазки опускает уже не скромненько, а с соблазном, Марфина школа…

- Да что ж ты, сударь мой, молчишь? Али язык проглотил? - наконец забеспокоилась Марфа. - Знала, что в моем доме блины вкусны, да не настолько же, чтобы и язык вприкуску съесть! Ты, Николай Петрович, ко мне свою Аксинью присылай, я ее научу. И не пожалей денег на хорошие сковородки. Сковородка да жена - их хоть как выбирай, хоть с кем советуйся, а нужна удача.

Архаров подумал, что коли Аксинья научится печь такие же славные блины, то придется новую карету заказывать - в старой колесные оси его веса не выдержат. Дуясь на Марфу с Каином и почти не участвуя в беседе, он невольно срывал свое дурное состояние духа на блинах - и съел их, беря, как Каин, разом по пять, не менее сотни…

- Ты мне лучше жену найди, а она уж пусть покупает сковородки, - кое-как отшутился он.

Разговора не получилось. Порыв души оказался напрасным и даже вредным. Каин и лишнего словечка не сболтнул. Архаров с некоторым усилием встал из-за стола и коротко поклонился хозяйке.

- Ну, матушка Марфа Ивановна, угостила на славу. А теперь пойду я - служба…

И увидел, как Марфа, явно тайком от Каина, делает ему странные знаки лицом - вроде бы показывая на окошко глазами, подмигивая, тут же показывая на оставленный им стул либо на стол… ну, ни хрена не понять…

- Великое дело - государева служба, э? - спросил Каин.

- Иван Иванович, ты во Всехсвятский храм собирался, - напомнила Марфа. - Ступай, я тебе чулки и сорочку свежую приготовила. Упустишь отца Киприана - завтра ловить придется…

- Ишь, бабы на Москве силу взяли, э? - с тем Каин, пройдя мимо Архарова впритирочку, хотя сие было отнюдь не обязательно, скрылся за дверью. Марфа тут же сгребла со стола пироги на холстинку, сделала опрятный узелок и стала совать его Архарову в руки:

- Возьми, Христа ради, сударь, Клаварошу отнеси…

Архаров чудом удержался от своего громоносного хохота. Марфа оставалась прежней проказницей - и чума с ней ничего поделать не могла, и Каин - равным образом!

Он взял узелок, и Марфа тут же понеслась вдогонку за Каином.

Усмехаясь тому, что не разгадал Марфину игру глазами, Архаров еще раз взглянул на подоконник, где меж двух бутылей лежала стопка листков. Ему стало любопытно, и он, подойдя, взял верхний.

- «Указ его императорского величества самодержца российского… - шевеля губами, прочитал он. - Из Государственной Военной Коллегии верноподданному рабу и сыну отечества Уфимского уезда Нагайской дороги деревни Бузавьязовой мещерятскому главному полковнику Канзафару Усаеву…»

Это было совершенно свежее творение самозванца.

Как и для чего оно попало в Москву - Архаров понятия не имел. Адресованное какому-то несуразному мещерятскому полковнику, оно оказалось в Москве, в Зарядье, и вряд ли, что его притащила сюда Марфа - она и молитвослов-то читать не любила.

Несколько мгновений Архаров думал - забирать ли сей указ, или же пусть лежит на подоконнике, как если бы остался незамеченным. На лестнице заскрипели ступеньки - и он сунул указ на место, а сам быстро отступил к ведущим в сени дверям.

Марфа выглянула в горницу, прижала палец к губам и показала рукой: уходи, мол, сударь… Ей были безразличны сложности отношений между Архаровым и Каином - она беспокоилась лишь о том, чтобы Каин не увидел, как Архаров уносит узелок с пирогами для Клавароша!

- Я сама к тебе прибегу, - прошептала она. - Сама…

Тут уж оставалось лишь откланяться.

Архаров вышел во двор, чувствуя, что дышать ему нечем. Блины, переполнив желудок, очевидно, уже поднялись вверх и подпирали собой глотку. Обер-полицмейстер, в душе проклиная Каина с его хитрым гостеприимством, пошел по доскам, вышел в калитку и, резко выдохнув, полез в карету.

Он был в таком состоянии, что в полицейскую контору ехать не имело смысла: заснул бы в кабинете, головой в бумаги и хорошо, коли не в чернильницу. Да и не только…

Ему было стыдно.

Случилось то, чего он боялся. Пришел давний хозяин этого города - и Архаров не сумел сразу показать ему, кто теперь правит Москвой. Не вышло. Зря оттягивал эту встречу, зря, все - зря…

- Домой, - кратко приказал он.

Сенька, видя хозяйскую недовольную рожу, гнал коней, как мог. Карета, выезжая на Варварку, на повороте чуть накренилась, Архаров поехал по сиденью и ощутил нечто неприятное в бедре. Оказалось - под бедро попала пола кафтана. Что-то в кармане лежало угловатое, табакерка, что ли? Но табакерки он с собой как будто не брал - он пытался привыкнуть к этой безделушке, без коей в руках кавалер выглядел нелепо, словно бы забыл надеть штаны, и, поскольку еще не распробовал по-настоящему нюхательный табак, вечно забывал вещицу дома. А ведь постоянно покупал то французский, то немецкий фиалковый, то московского изготовления табачок, растертый в мелкую пыль, темно-зеленую или даже бирюзовую, приправленный деликатными ароматами…

Архаров вдруг подумал, что от понюшки табаку ему должно полегчать. Поерзав, он сунул руку в карман и вытащил кожаный кисет.

Раздернув шнурки, он запустил туда пальцы, они уперлись в какую-то мелочь с зазубринками. И вытянули на свет Божий гроздь сцепившихся меж собой брошей, аграфов и колец. Основой же послужило перло в несколько нитей не слишком дорогого жемчуга с великолепным изумрудным фермуаром. Архаров уже любовался как-то этими изумрудами и знал, что цена им вельми высока…

- Ах ты сукин сын! - вслух сказал Архаров.

Каин блеснул воровским умением - так ловко опустил в карман обер-полицмейстеру мешочек, что тот и не почувствовал. Называлось же сие - взятка…

Архаров застучал в окошечко, через которое видел Сенькину задницу. Кучер повернулся.

- На Лубянку! - крикнул Архаров. И еще руками показал, куда поворачивать.

Явился он туда одновременно с Федькой.

- Я тебе где быть велел? - спросил Архаров, выйдя из экипажа.

- Ваша милость, там Максимка остался, я за госпожой Долгоруковой пошел.

- На кой она тебе сдалась?

- Мало ли - может, ниточка?… Ваша милость, я не напрасно за ней пошел! Она, домой приехавши, из кареты вышла, книжицу в руках держала и тетрадь большую, вроде наших. Из тетради листок возьми да и выпади. Я подобрал - и слава Богу, что грамоте знаю…

- Манифест?

- Он самый, ваша милость! А как вы догадаться изволили? - изумленно спросил Федька.

- А ими вся Москва полна! Я вон и у Марфы сие художество видел… вот ведь чертовы бабы, молитвы бы лучше списывали… Давай сюда, ступай за Шварцем!

Когда Шварц вошел в кабинет, Архаров уже разобрал и разложил на столе Каиново подношение.

- Изволь радоваться, - сказал он. - Покупают меня прямо с потрохами. Ты Каина лучше знаешь - чего он от меня за это рыжевье и эти сверкальцы желает? Чтобы я на его воровские шашни впредь глаза закрывал? Или чего похуже?

- Пока, сдается, кланяется золотом и камнями, чтобы промеж вас была дружба, - отвечал немец.

- Какая, к черту, дружба, черная душа! Или ты умом повредился?! - и Архаров рассказал, что обнаружил на подоконнике довольно свежий по времени указ самозванца.

- Может ли быть такое, что он сам же и приволок сию грамоту, подцепив ее где-то по дороге с каторги домой? - таким вопросом завершил он повесть о том, как ел блины у Марфы и Каина.

- Может, отчего же нет. Но тогда мы должны предположить, что он явился в Москву совсем недавно. Ваша же милость полагала, будто он перед тем, как пожаловать к Марфе, некоторое время тут прожил. А, позвольте, сей что за документ?

Шварц потянул за угол бумагу, на которой лежали драгоценности, и, поднеся ее к носу, прочитал вслух:

- «Указ его императорского величества самодержца российского из Государственной Военной Коллегии верноподданному рабу и сыну отечества Уфимского уезда Нагайской дороги деревни Бузавьязовой мещерятскому главному полковнику Канзафару Усаеву…»

- Дай сюда! - заорал Архаров, приподнял зад над своим начальственным креслом, схватил указ и просмотрел его, бормоча, до середины.

- Он самый… Федька!!!

Федька явился на зов.

- Эту дрянь госпожа Долгорукова обронила?

- Эту, ваша милость!

- Ч-черт! Прелестно!… - иных слов у Архарова не нашлось. - В монастырь на покаяние этих старых дур!

- Простите, ваша милость, как сюда княжна Долгорукова замешаться изволила? - хладнокровно спросил Шварц.

- А она тебе известна?

- Весьма известна. Еще по Санкт-Петербургу. Да ее и Ваша милость помнить должна - она при государыне в статс-фрейлинах служила. Батюшка ее, князь Сергей Петрович, по делу Долгоруковых сильно пострадал - отправлен был в сибирскую ссылку. Потом государыня Елизавета Петровна, царствие ей небесное, его из Сибири вернула и в Константинополь послом отправила…

Говоря это, Шварц внимательно смотрел на Архарова в надежде, что тот вспомнит и хоть кивнет, но обер-полицмейстер, хоть тресни, а ничего в своей памяти не находил. Это было еще до его вступления в полк - а, значит, все равно, что не было.

- Государыня поставила ее Воспитательным обществом заведовать, тем, что в Смольном монастыре, - не дождавшись хотя бы кивка, сказал Шварц. - Сколько-то она там позаведовла, потом попросилась в отставку и перебралась в Москву. Статочно, из тех самых - из недовольных…

- Да я уж и сам понял, - буркнул Архаров. - От князя никто не приходил?

- Нет, ваша милость. Должно быть, реляций сегодня не получали.

- Клаварош не являлся?

- В канцелярии сидит, они там какую-то кляузу с французского перекладывают. И господин Тучков там же.

- Что за кляуза?

- Взяли француза учителем в дом, оказался жулик, обокрал и сбежал. Оставил старое тряпье, а в кармане бумаги завалялись, письма какие-то.

Архаров взял со стола узелок с пирогами. Шварц, не сразу заметивший это диво, посмотрел на Архарова вопросительно.

- В купидоны меня завербовали, - пошутил обер-полицмейстер. - Марфа любовнику шлет… вот голубки чертовы!…

В коридорах было пусто.

За дверью канцелярии вдруг громыхнул здоровый, мощный, громовой, великолепный мужской хохот.

Архаров приотворил дверь.

Обнаружил он трогательную картину - хоть пиши ее маслом, коли потребуется аллегория о пользе наук и изящных искусств.

Посередке восседал в креслах Клаварош, держа в руке томик, но как держа! Рука приятно округлена, голова откинута, и общий вид - как у артиста, представляющнго французскую трагедию. Рядом, весь подавшись к нему, на табурете сидел Левушка - с приоткрытым ртом, весь - воплощенное ожидание. И уж вокруг, как получилось, - архаровцы, иной - на столе, иной - на полу по-турецки. Все были так увлечены, что легкого скрипа двери и не заметили.

Клаварош звучным голосом произносил французскую фразу и возводил очи к потолку. Левушка начинал хохотать. Архаровцы терпеливо ждали, пока он будет в состоянии перетолковать фразу на русский. И тогда уж смеялись они.

- Тут явился Мангогул, и последние слова Монимы не ускользнули от него, - придя в чувство, перевел Левушка последнюю фразу. - Он повернул свое кольцо над нею, и ее сокровище завопило!…

Федька захохотал первым.

Клаварош выждал и, сделав голос по-бабьи тоненьким, проверещал нечто по-французски. Левушка, успевший отдышаться, фыркнув, тут же переложил ее по-русски, и на такой же визгливый манер:

- О, не верьте ей, она лжет!

Архаров никак не мог взять в толк, что же тут смешного. А меж тем его подчиненные ржали, как стоялые жеребцы.

Клаварош прочитал следующие строчки из книжки голосом почти обыкновенным, хотя и весьма лукаво. Левушка преспокойно перевел:

- Соседки ее переглянулись и стали друг дружку спрашивать, кому принадлежит сокровище, только что подавшее голос.

Далее Клаварош опять принялся передразнивать баб, а Левушка - вслед за ним, в меру артистического таланта:

- «Не мне», - сказала Зельмаида. «Не мне», - сказала другая дама. «Не мне», - сказала Монима. «Не мне», - сказал султан…

Тут он сам засмеялся, а архаровцы, соответственно, тоже.

Далее султан из книжки стал нацеливать волшебный перстень во всех женщин, попавшихся под руку, и их сокровища заговорили наперебой - в прекомичном исполнении Клавароша с Левушкой и под дружный хохот слушателей:

- Меня посещают слишком часто… Меня истерзали… Меня покинули… Меня надушили… Меня утомили… Меня плохо обслуживают…

На последней жалобе Демка, едва не рыдая, свалился со стула.

- Ну, будет, - сказал, являясь на свет Божий, Архаров. - Что это у вас за непотребство?

Наступила тишина. Обер-полицмейстер с узелком в левой руке ждал, пока подчиненные опомнятся. Ругаться он не собирался - ему куда любопытнее было узнать, чем это они тут занимались.

Клаварош встал и с поклоном протянул ему книжку.

- Мерси, мусью, - чинно сказал Архаров. - А вот тебе от твоей прелестницы. Пироги не простые с капустой, а вполне амурные.

Клаварош, крепко смутившись, взял узелок. Архаровцы кое-как справились с позывами к смеху и тоже весьма быстро встали. Некоторое время ждали - пока обер-полицмейстер разбирал буквы на синей обложке.

- «Ле бижу индекрет»? - спросил Архаров, не уверенный, что правильно произнес название.

- О, да, - подтвердил Клаварош и повторил то же самое с безупречным прононсом.

- Ну и что тут смешного?

Левушка тут же взмахнул рукой, решительно запрещая всякий смех.

- Это, Николаша, французское фриволите. По-русски значит - «Нескромные сокровища».

- Ну и что?

- Презабавная сказка. Господин Дидро сочинил, как султан Мангогул раздобыл кольцо. Стоит его направить на прелестницу, как она тут же начинает говорить чистую правду, только… только…

Клаварош подсказал, Левушка, нескольку смутившись, перевел:

- Не устами…

- Чем же?

Воцарилось молчание.

- Не извольте сердиться, ваша милость, - таким голосом, словно бы он рапортовал об установке нового фонаря взамен разбитого, сказал Тимофей. - А только тем, что у бабы промеж ног.

- Оно и есть то самое сокровище… - добавил Левушка, лишь теперь отчаянно покраснев. - Нескромное…

Архаров постоял несколько, глядя на свое притихшее воинство, и, как всегда неожиданно, расхохотался.

- Вакулы на вас нет, - сказал он. - Пока к нему не отправил - за дело, братцы.

Попасть в нижний подвал к самому плечистому из Шварцевых кнутобойц из-за бабьих сокровищ не хотел никто. Все явили на лицах величайшее внимание.

- Тимофей, вот деньги. Возьми с собой Клашку, Михея, кого еще… Тебя, Ушаков. Ступайте в обжорные ряды, сыщите там блинню почище. Короб где-нибудь лубяной возьмите и в тот короб наберите блинов сотен… ну, скажем, сотен шесть…

Тимофеев рот приоткрылся. Идти такой армией блины покупать - в этом было нечто грандиозно-несуразное.

- Туда же большой горшок сметаны, всяких заедок, пряников, меду, варенья, коли сыщется. Ну, чтоб набили короб доверху. Засим - в Зарядье, и там неподалеку от Марфиных ворот ждать, пока приедет Клаварош. Он будет за старшего. Пошли вон. Клаварош, ко мне.

Он привел француза в кабинет.

- Слушай, мусью. Там, у Марфы, сидит во втором жилье человек. Звать - Иван Осипов. Крутись как знаешь, но ты должен его увидеть. В лицо ему поглядеть. Понадобится - Марфину халупу поджигайте, лишь бы его оттуда выманить. Но сперва - добром. Обер-полицмейстер-де блинами кланяется… да что ты мне тут рожи корчишь?…

Клаварошу очень не хотелось идти к Марфе, когда у нее дома - иной сожитель. Но и у Архарова, при всем добром отношении к французу, выбора не было - только он один и видел в лицо человека, который незадолго до Пасхи навещал налетчиков на Виноградном острове и во время заварухи сгинул неведомо куда.

- Еще возьми вот это, - Архаров собрал в мешочек драгоценности и, затянув шнурки, отдал Клаварошу. - Можешь отдать ему явно, можешь просто на видное место выложить. Но чтоб все видели, что это дерьмо осталось в доме у Марфы. Поедешь на извозчике.

Клаварош угрюмо кивнул.

Он еще не верил в свое выздоровление и боялся совершать длительные прогулки. Архаров это понимал - ему самому пришлось как-то чуть ли не месяц отлеживаться с жесточайшей простудой, после чего он стал задыхаться. Если бы Матвей не изругал его и не велел больше ходить, Архаров по сей день переносил бы себя с места на место неторопливо, осторожно и степенно, как пожилой архиерей.

- Перекуси сперва, - напоследок распорядился Архаров. Он честно полагал, что хорошая еда - средство от всех болезней, и хотел поскорее вернуть француза в строй.

Клаварош поклонился и ушел выполнять распоряжение.

Архаров крепко задумался. До сих пор подметные манифесты находили на торгу, у людей подлого звания, а также у записных крикунов. Парочка была отнята у пойманных грабителей. И вот, извольте радоваться, - самозванцев указ угодил к княжне Долгоруковой. Судя по тому, что она с ним разъезжает, сия грамота передается из рук в руки. Именно то, чего Архаров боялся, и стряслось - дворянская Москва проявила любопытство. И кабы это обнаружилось зимой - не так было бы тревожно. Зимой-то маркиз Пугаев одерживал победы, да больно далеко, в башкирских степях. А сейчас его вроде и погнали из захваченных крепостей, да то, что манифесты продолжали тайными путями проникать в Москву, сильно настораживало. Бунтовщик, не будучи разбит наголову, вынырнет непременно там, где его не ждали…

Помянув крепким словом строптивых московских старух, Архаров решил посовещаться со Шварцем.

Уже и князь Волконский как-то ему намекнул, что он сильно теряет во мнении общества, приближая к себе сию кнутобойную особу. Архаров согласился - да, именно так. Не объяснять же князю про Салтычиху в подземной тюрьме. Он Шварца понимал - и это было главное, а давать отчет в своем понимании он никому не собирался.

Однако Шварцева простота порой его раздражала. Казалось, немец живет в мире одной лишь справедливости и подпирающих ее сведений, добытых любым путем. Архаров сам не воспарял в высокие духовные сферы, но деловитость Шварца, весьма ему полезная, не всегда совпадала с его собственным отношениям ко многим делам, над коими они вместе трудились.

Вот и сейчас…

Архаров знал, как поступить, чтобы прижать хвост княжне Долгоруковой, представлявшейся ему сейчас неким экстрактом всех обиженных на Петербург и государыню москвичей. Был способ выявить тех, кто представляет собой, в силу дурости ли своей, злобы ли своей, опасность для Москвы. И Шварц прекрасно об этом способе знал, даже готов был обсуждать подробности. Только более не начинал разговора.

Архаров был бы ему даже благодарен, если бы немец опять сам предложил этот способ. Таком образом дворянская честь Архарова, да и совесть заодно, менее бы пострадали. Но Шварц молчал - приходилось делать первый шаг самому…

И он сделал этот шаг, принял решение, которое самому ему казалось отвратительным. Кабы кто другой такое затеял - Архаров не удержал бы в повиновении кулаков. А с собой что поделать? Вынужден…

- Шварца сюда! - крикнул Архаров.

В коридоре было тихо. Очевидно, все полицейские служители, наслушавшись французских фривольностей, разбежались по делам. Не дождавшись хоть какого-то ответа, Архаров вышел в коридор - пустота… все покинули в трудную минуту бедного обер-полицмейстера…

Он вспомнил, что надо бы рассказать немцу про шесть сотен блинов. Даже если решение неверное - все равно, блины уже в пути, и возражать он вряд ли станет. Опять же - что бы еще можно придумать в таком дурацком положении?

Архаров вернулся, взял свечу, зажег, дошел до лестницы, ведущей в подвалы и стал осторожно спускаться. Лестница была стародавних времен, узкая и с непомерно высокими ступеньками - как если бы предки были куда более долгоноги, чем потомки в просвещенном восемнадцатом веке. Архаров крайне редко карабкался по этой лестнице - нужды не было. Была где-то еще одна, выходила во двор, так той он и вовсе не пользовался.

В верхнем подвале перекрикивались арестанты и надсмотрщик беззлобно материл их. Слишком шуметь опасались - и затихали разом, когда доносились малоприятные звуки из нижнего подвала.

Судя по всему, Шварц был сейчас именно там. Архаров, никем не замеченный, полез дальше.

Он никогда не задумывался, что это за подземелья, откуда взялись, для чего понадобились, и кто придумал крошечные закутки, разделенные толстыми стенами, и куда можно из нижнего подвала попасть. Скорее всего, были ходы, лазы заделанные, но никто из архаровцев - даже Демка, немало знавший о подземной Москве, - в нижний подвал без особой нужды не забирался. Среди подчиненных Архарова было какое-то единодушие в отторжении нижнего подвала: сведения оттуда принимались охотно, однако сам подвал даже не обсуждался. Возможно, для бывших мортусов он являл собой образ несостоявшегося будущего, не к ночи будь помянуто. И впускать его в свою нынешнюю жизнь они решительно не желали.

Архаров спустился довольно глубоко, когда снова услышал вопли снизу, уже менее заглушаемые здоровенными кирпичными сводами. Он слышал их довольно редно - не любил присутствовать при добывании сведений кнутобойным методом, полностью в сем деле положившись на Шварца. Но сейчас вдруг осознал, что и без этого тяжкого испытания не обойтись, коли ему угодно уберечь Москву от маркиза Пугачева. Москва должна знать, что сам обер-полицмейстер руководит всеми дознаниями, чтобы при одном упоминании об Архарове в сердца внедрялась спасительная осторожность - как бы ненароком не обратить на себя его угрюмого внимания.

Внизу он пошел на свет и оказался в помещении, где Шварц, Ваня Носатый и Вакула выбивали правду из висящего на дыбе мужика - с голой спиной, приспущенными портками, уже получившего десятка два ударов, но пока не в полную меру - спина был в красных рубцах, но не в крови. Подканцелярист, сидя в углу за столом, записывал то, что можно было счесть показаниями.

- Ни сном, ни духом!… - выкрикнул мужик.

- Тебя видели, когда ты шел от сарая, озираясь и имея при себе мешок с имуществом убитого тобой мещанина Федотова. Повторяю вопрос седьмой - каким образом мертвое тело оказалось вынесено во двор и спрятано за сараем?

- Оболгали! Как Бог свят…

- Ваня… - негромко позвал Шварц. - Кнут возьми.

Ваня Носатый, в одной рубахе, невзирая на вечную и неистребимую подвальную сырость, снял со стены кнут и для устрашения щелкнул им в воздухе. Шварц, подождав, зал знак - и первым же ударом Ваня вырвал из спины убийцы длинную полоску кожи, Тот взревел, сразу выступила и полилась кровь. Ваня дал еще два удара и поглядел на Шварца.

Шварц дал время убийце несколько прийти в себя.

- Вопрос седьмой… - уныло сказал он, и тут Архаров наконец вмешался.

- Карл Иванович, поди сюда на минутку!

Немец обернулся. Был он в одном камзоле, и тот расстегнут, в рубахе, испещренной спереди мелкими темными пятнышками. Это наводило на мысль, что и сам он при необходимости брал в руки кнут или плеть. Архаров ощутил желание отступить на несколько шагов.

- Погоди бить, Ванюша. Чего прикажете, сударь?

Архаров помолчал, глядя в пол. Говорить не хотелось. Но и откладывать разговор было бы преступно. Решился же, окончательно решился на мерзость.

- Помнишь ларчик с векселями? В Кожевниках?

- А я ведь предсказывал, что сей ларчик пригодится, - отвечал Шварц. - Погодите, сейчас добуду.

Ларец стоял в большом шкафу, где Шварц хранил свое загадочное имущество.

- Зябко тут у тебя, черная душа, - вполголоса сказал Архаров, пока немец, опустившись на колени, вытаскивал ларец. - Гляди, просквозит тебя, надел бы лучше кафтан.

- Зябко бывает с непривычки, да я к тому же и сам кнутик в руки беру, дабы согреться, - безмятежно отвечал Шварц. Архарова даже передернуло. Шварц, поднявшись, подошел, держа ларец в обеих руках, поглядел на него и все понял.

- Я должен быть, - в который уж раз повторил он известные Архарову слова. - Должен, сударь мой Николай Петрович, должен быть.

И добавил с неожиданной язвительностью:

- Не вам же кнутом правду добывать.

Тут же немец шарахнулся, а кулак пролетел, лишь слегка задев его по уху.

- Ч-черт… - прошипел Архаров. - Ты, черная душа, думай впредь, что говоришь! Хорошо, я опомниться успел…

Он имел в виду, что сбил прямое и отточенное движение руки, когда натасканный кулак уже сделался почти неуправляем.

- Шли бы вы к себе наверх, сударь, - хладнокровно отвечал на это Шварц, - и жаловать сюда более не изволили. Показания будут вам поданы в кабинет. Продолжай, Ванюша.

Архаров выскочил, как ошпаренный - с такой скоростью, какую только могла допустить его плотная комплекция. Не задерживаясь в первом подвале, пташкой вспорхнул наверх.

На душе было скверно.

Ларец так и остался внизу.

Его принес в кабинет Ваня Носатый, надев для такого случая кафтан. Поставил на стол, но ушел не сразу.

- Чего тебе? - спросил Архаров.

- Не извольте сердиться, ваша милость, а с тем душегубом иначе нельзя, - отвечал Ваня. - Он уже со знаками. Добром не понимает.

Знаками на Лубянке называли следы в виде белых широких рубцов от кнута. Плеть и батоги таких не оставляли.

Архаров ничего не ответил.

Ваня вступился за свое непосредственное начальство, Шварца, наедине, напрямую, без затей, и это понравилось. Если бы этот бывший каторжник не добаловался до того, что вырвали ноздри, был бы на несколько ступенек выше. Он умел управляться с людьми - недаром же оказался на чумном бастионе за старшего, в обход гарнизонного сержанта.

- Сам-то, поди, тоже со знаками? - без всякого злорадства спросил Архаров.

- Не без того, ваша милость. Это уж навеки. У иного спина только на вид плетью или батогами бита, а как проведешь мокрой рукой с нажимом - тут они, полосы от кнута, и видны.

- На словах Шварц ничего не передавал?

- Нет, ваша милость.

- Хорошо, ступай, - явив голосом благосклонность, велел Архаров. Ваня поклонился - с достоинством, кстати, поклонился, - вышел.

Архаров задумался - вот ведь здоровенный мужик, был бы в доме хозяин, детей бы послушных и толковых вырастил, а через свои рваные ноздри обречен весь век сидеть в нижнем подвале. Конечно, ему там неплохо, жалование заплечных дел мастерам всегда было немалым, а куда деньги девать? Сколько Архаров знал от подчиненных, Ваня пил мало, не то что Вакула, который однажды сам, упившись до полного непотребства, заснул на улице, проснулся под батогами… но с Вакулы что взять - монах-расстрига…

Архаров открыл ларец.

Там были долговые расписки, взятые в шулерском притоне. Те, которые Шварц посоветовал, не докладывая о них князю Волконскому, приберечь на черный день. Прикасаться к ним - и то было отвратительно.

Архаров уставился на эти сокровища, сдвинув брови, и некоторое время спустя явилась мысль - выкинуть все это добро в окошко. Зимой было бы проще - зимой топится печь. Выйти в коридор - да и посмотреть, как истопник Фомка сует векселя с расписками в огонь.

Треклятый Шварц, лучше бы он тогда не встревал…

Вспомнилось, как стояли в шулерском притоне, когда Тимофей, вскрыв главную дверцу изящного белого бюро-кабинета, расписанного сценами из китайской жизни, добыл эту кучу векселей. Шварц уже и тогда прямо сказал - нужны-де осведомители в высшем свете. Но, видя брезгливое отношение начальство к сему вопросу, не настаивал.

Вдруг в памяти прозвучало слово.

- Фи-фи-ология… - повторил его Архаров. Да, именно так. Умение пользоваться людьми и своевременностью. Искусство существительное. Из прилагательных же наиважнейшие - искусство терпеливо сидеть в засаде и искусство ловить случай за шиворот!

Архаров расхохотался. Он сейчас именно сидел в засаде - то есть предавался искусству второстепенному, прилагательному. Он ждал, пока положение сделается определенным - или самозванец будет схвачен, или же вытворит нечто опасное.

Природная его осторожность подсказывала: затишье - ненадолго. И он был не настолько стар, чтобы далее испытывать свое долготерпение. В тридцать два года сия наука будет посложнее любой фифиологии.

- Итак, - вытаскивая бумажки все разом и приготовившись их раскладывать, сказал Архаров. - Что требуется? Требуются пугливые дуралеи…

Дуралеями, на его взгляд, были все, кто подписал сии бумажонки. Но не все годились для осведомительской службы. Иной скорее бы удавился, чем таким манером послужил отечеству. Этих Архаров отложил отдельно - и задумался…

Он вспомнил, как отправил сдуру Терезе Виллье векселя графа Ховрина. Воспоминание было не из любезных. И, кстати, до сих пор на Пречистенке в кабинете хранился тот мешок с деньгами, что так диковинно переходил из рук в руки. Архаров вспомнил чудака Устина, усмехнулся - Устин, небось, уже до полной святости домолился, надо бы узнать, в какой обители спасается, и хоть послать ему туда припасов, дураку…

Странно все складывалось вокруг Архарова. Вот ведь Федька - все Рязанское подворье знает, что беззаветно влюблен в девицу Пухову, на ней свет клином сошелся. Вот ведь Клаварош - заполучила его Марфа, он и доволен… был доволен… Вот ведь Устин - этому вообще баба не нужна, он о них и думать не станет, у него божественное на уме… Вот ведь Шварц - что-то такое говорили, вроде он со вдовой живет, у кого комнату нанимает… Вот ведь Демка - за что его только бабы любят?…

Каждый как-то устраивается по этой части, каждый находит некое нужное его душе равновесие. Один господин обер-полицмейстер посадил себе в голову вздор и делает дурачества. А вот того, за что получает немалое жалование, не делает. До сих пор не изловлен кавалер де Берни, бесследно пропали князь Горелов-копыто и юный граф Михайла Ховрин. Эти-то, князь и граф, могли, несколько отсидевшись в подмосковных, разведать, что никто из знатных посетителей притона не пострадал, да и вернуться. А кавалера упустили, сдается, навеки…

Но князь Горелов-копыто, кажись, опять объявился.

Архаров вспомнил Федьку и несуразный рассказ о том, как девица Пухова с кем-то подралась в карете.

Но ежели вдуматься - на что князю Горелову девица Пухова? На что он ей - понятно: станет княгиней, будет принята при дворе. А она - ему?

Что у нее за знатная родня такая, ради коей князь готов жениться на девице с попорченной репутацией? И нельзя ли, сообразив насчет родни, таким образом поставить ловушку на князя? Ведь не странно ли - как пропал чуть ли не год назад, так и по сей день не объявился! Чем же это он занимался, бросив свой московский дом, привычные занятия и развлечения? А ежели девица Пухова сейчас в Москве, да еще с князем Гореловым, то, выходит, они все же повенчались? Девица, конечно, отчаянная, да ведь одно дело - тайком сбежать к жениху, другое - открыто поселиться с мужчиной. И никакая знатная родня бы ей подобной эскапады не позволила. Но старая княжна не утерпела бы, похвасталась бы замужеством воспитанницы, рассказала бы про венчание - неблагодарной свиньей нужно быть невесте, чтобы не пригласить на такое торжество свою воспитательницу…

Федькина тревога, похоже, имела основания.

Архаров перебирал листки, рассматривал подписи, а в голове у него выстраивался план действий. И весьма решительных действий. Когда он добрался до векселей недоросля Вельяминова, то уже знал - дело о шулерском притоне будет иметь продолжение. Князь Волконский, поди, о нем забыл, да и не обо всем следует докладывать градоначальнику.

А коли довести до конца - хоть не стыдно будет перед старым пройдохой Каином.

- Эй, есть кто живой? - заорал Архаров.

Живым в коридоре был Харитошка-Яман.

- Особняк Ховриных в Зарядье знаешь? - спросил Архаров.

- Как не знать, ваша милость.

- Беги туда, разберись - когда в последний раз молодого графа Михайлу видели. А коли он там сейчас обретается - так не бывал ли у Ховриных гость, князь Горелов-копыто. Может, он и по сей день там обретается. И коли князь там бывал - то один ли, или с дамой. Пошел.

Когда Харитон убрался, Архаров удовлетворенно подумал, что поступил на удивление правильно. Ну кто такой, в самом деле, этот Михайла Ховрин? Недоросль вроде Вельяминова, может, годом или двумя его старше, службы даже не нюхал, московское дитятко… Какого черта его беречь? На том лишь шатком основании, что…

Нет для такой дури оснований. Нет. И более никогда не будет.

Наконец день кончился, Архаров отправился домой.

Левушка навстречу не вышел, он был у Анюты, которую навестили какие-то дальние родственницы. Ну и ладно, что не вышел, подумал Архаров, которому более всего хотелось сейчас одиночества. Он поднялся в свои покои, переоделся в домашнее, Никодимка распустил и расчесал ему волосы, переплел косицу.

- Ты давно в последний раз в Марфы был? - спросил Архаров.

- Давно, зимой, поди, - отвечал камердинер.

- До того, как Каин объявился, или после того?

Про явление бывшего Марфиного сожителя Никодимка знал и, помнится, отметил это событие так:

- Ну вот и на эту сатану нашлась управа…

- До того, ваша милость. На Масленицу, на блины звала.

- Слушай, дармоед, она ведь и тебе про Каина сказки сказывала. Как, ты полагаешь, она к нему на деле относится? Точно ли его боится?

- А как не бояться, когда он ее оставил свое добро охранять, а она иное продала, деньги в оборот пустила, иное дочери отдала? Опять же - с кем только не жила! Меня ей, вишь, мало было, христианского детинушки, - нехристь-француз полюбился! - в который уж раз пожаловался Никодимка.

- Неужто никого из старых товарищей не оставил за ней присмотреть?

- За ней присмотришь! Она самого Камчатку ухватом из дома выставила, на все Зарядье крик подняла.

- Какого еще Камчатку?

Никодимка заткнулся.

- Коли начал, так продолжай.

- Так у этого чертова Ивана Ивановича незабвенного два лучших дружка были, Камчатка да Мохнатый. Потом, как его в Сибирь сослали, оба куда-то подевались. А я-то знаю, что на Москве остались и тайно проживают.

- Ты их в лицо знаешь?

- Камчатку видывал, - неохотно признался Никодимка.

- Когда, где? У Марфы, что ли?

- Нет, ваши милости… Мне Машка показала. Бабу Марфа при себе держала, того самого блядского разбору, она много чего при Марфе повидала. Она меня на торг взяла, потом к Покрову зашли, она Богородице свечку поставила, я Никодиму-праведнику, память второго августа, она и говорит тихонько: глянь-ка, жив еще, черт колченогий… Это она Камчатку заметила, тоже кому-то, видать, свечку ставил. Глянь-ка, говорит, мы-то думали, он деру дал, а он где-то прячется… и как Марфа его ухватом выставляла, рассказала…

- Прелестно…

Конечно же, Архаров, узнав про явление Каина в Москве, первым делом тщательно расспросил своего камердинера, но ему важнее было знать, нет ли с Марфиного двора каких-то тайных выходов, чтобы не проворонить, если Каин отправится куда-то шастать, или если к нему кто-то пожалует. Никодимка побожился, что все выходы ему известны, и Архаров на том успокоился. Конечно, и под Зарядьем могут быть норы прорыты, но Демка утверждал, что или они под Варваркой, или их там вовсе нет, а этот выкормыш московских шуров во всякие земляные дырки лазил. Однажды рассказал, как его еще крошечным парнишкой, обвязав веревкой, в лаз запускали. Но он в погребе никакого ценного добра не обнаружил, одни сундук со старыми книгами, а кому они нужны?

Сейчас обер-полицмейстер услышал примерно то же, что уже знал. Он и не ожидал, что Никодимка вспомнит особо важные сведения. Просто ему хотелось, говоря о Каине, ввести себя в то мыслительное состояние, когда всякие затеи в голове рождаются. Сегодняшняя трапеза и посылка шести сотен блинов к Марфе с Каином непременно должны были иметь какое-то диковинное продолжение! Вот он и пытался изобрести это продолжение, но пока плохо получалось.

А звать на помощь Шварца после сегодняшней нелепой стычки он не желал…

Когда он уже лежал в постели, Никодимка доложил о приходе Тимофея. Тот был впущен прямо в спальню.

- Позже притащиться не мог? - спросил Архаров.

- До последнего караулили, ваша милость, - должен же этот сукин сын на ночь хоть до ветру выбежать, - объяснил Тимофей. - Или его дома не было, или Марфа для него урыльник завела… хотя урыльник тоже выносить надобно, чтоб не смердел.

- Докладывай, как полагается.

- А чего тут докладывать - она нас и в дом не пустила. Спит-де Иван Иванович, будить не велел. А он доподлинно не спал.

- В окно, что ли, выглядывал?

- В окне его поганой рожи мы не приметили. Да только Марфа, когда нас прочь гнала, и меня костерила, и Клашку с Михеем, а Клавароша словно бы не видела. Боялась, что коли его заденет - он ей что-нибудь этакое скажет… а тот и услышит…

- Вот чертова сводня… да и я хорош! - вдруг осознав свою ошибку, воскликнул обер-полицмейстер. - Блины, выходит, приняла?

- И с коробом вместе, а там, как вы приказали, еще сметана, пастила яблочная, меду два горшка…

- Кисет кожаный приняла?

- Думал, придется его на завалинке оставлять. Уперлась проклятая баба - не велено-де от чужих ничего брать, кричала, чтобы с собой забирали.

- Как кричала? Для виду, или не на шутку струхнула?

- А струхнула, поди, - не сразу ответил рассудительный Тимофей.

- Прелестно… Ступай. Завтра в канцелярии продиктуешь… Стой. На поварню загляни, вели, чтоб покормили. Не зря ж Аксинья на ночь глядя кашу варит.

Ошибка Архарова была в том, что он недооценил память Марфы.

Когда Клавароша привезли с Виноградного острова на Пречистенку, то Архаров на следующий день сообщил о неприятности Марфе, и она примчалась ободрить любовника. После чего, когда он уже начал говорить, приходила еще несколько раз. То есть, историю полицейского налета на остров и гибели разбойничьей шайки она знала доподлинно. Клаварош обыкновенно, рассказывая, как вышло, что на Мостовой башне обнаружили Левушку Тучкова с Анютой, говорил про выехавшие с острова сани и про то, как он их задержал. Ежели в тех санях был Каин - то Марфа, увидев у себя на дворе архаровцев с коробом, догадалась, что Клаварош не только способен опознать ее былого сожителя, но даже с этим заданием прислан.

Марфино склочное поведение как раз подтверждало домыслы Архарова. Она не допусила архаровцев к Каину - стало быть, Каин был на острове! И шесть сотен блинов блистательно оправдались!

Архаров засмеялся - вот Каин и узнал, во сколько его голова оценена московским обер-полицмейстером! И, умащиваясь под одеялом поудобнее, он был страшно доволен своей проказой. Другое дело - что скажет, когда узнает, Шварц.

Вот о Шварце думать совершенно не хотелось…

Все это время между ними, Архаровым и Шварцем, было нечто непроизносимое - и оба соблюдали уговор о молчании касательно деятельности Шварца. Немец просто приносил сведения, не допуская обер-полицмейстера до неприятных его взгляду зрелищ. Но при этом, оказывается, несколько презирал начальство, не желающее пачкать белые ручки. Архаров же сведения принимал, тщательно обходя стороной вопрос о том, как они добывались. Сам же примерно так же презирал подчиненного, добровольно выбравшего себе в качество служебного поприща нижний подвал. Вот оно все и вылезло на свет Божий, не могло не вылезть…

Проснулся Архаров от довольно громких воплей. За окном была ночь. Опять в его особняке стряслось нечто такое, за что в приличных московских домах дворню принято пороть, не добираясь, кто прав, кто виноват.

- Никодимка! - крикнул Архаров. Камердинер обычно спал в гардеробной - этим словом называл помещение, где висели кафтаны и хранилась обувь, Архаров, хотя многие называли его, подражая прелестным дамам, имеющим в виду хранение своих уборов, - уборной.

Дармоед не отозвался.

Архаров встал, сам надел шлафрок, сунул ноги в пантуфли, зажег свечу и пошлепал разбираться.

Его спальня и кабинет находились во втором жилье, шум шел снизу. Архаров вышел на лестницу и, насколько позволяли проклятые пантуфли, поспешил вниз. Он не любил такой обувки - разве что на ножках прекрасных дам туфелькам без задника было место, а для размашистой мужской походки они совершенно не подходили, - и боялся попросту свалиться в них с лестницы.

Когда он одолел первый пролет и был уже на середине второго, перед ним оказалась беззвучная тень с черным лицом. Тень эта имела прямое намерение воспарить во второе жилье, может, и в третье, а там - на чердак, и безвестно скрыться. Но напоролась на обер-полицмейстера, который, со свечкой в правой руке, касаясь перил рукой левой, остановился - и лицо его, освещенное скачущим огоньком, не обещало ничего хорошего.

Чернолицый господин, видать, был особо хорошего мнения о своих кулаках - он напал на Архарова, имея правильное намерение выбить у него из руки свечу и сбросить его с лестницы.

Однако многие, имевшие намерение запросто одолеть этого плотного, мало похожего на бойца, кавалера уносили с поля боя расквашенные носы, переломанные челюсти, треснувшие ребра и тому подобные трофеи.

Архаров, поухватистее вцепившись левой рукой в перильца, ударил, как на Москве заповедано, с носка. Пантуфля слетела с ноги, шлепнув нападающего по лицу, сбив с него атакующий пыл, и тут же прямо в горло пришелся тяжкий удар обер-полицмейстерской босой ноги. Рука со свечкой при том отмахнулась назад, свеча вылетела из подсвечника, огонек вспорхнул вверх, низринулся вниз, стало темно.

То, что нога Архарова оказалось босой, спасло жизнь чернолицей фигуре. Она просто скатилась со ступенек и пропала…

- Имай вора! - заорал Архаров во всю глотку.

Сбросив и вторую пантуфлю, он босиком одолел лестницу, едва не сверзившись и призывая дворню поименно - Михея, Ивана, дармоеда Никодимку… Все они, коли судить по крикам, были где-то поблизости.

Вдруг полоса света легла на пол, и Архаров устремился к ней, как мотылек на огонек, не выпуская из руки уже совершенно не нужного ему подсвечника.

- Имай вора! - услышал он медвежий рев слева, и кто-то шустро цапнул его за ворот шлафрока.

Архаров обухом левого кулака приласкал этого незримого благодетеля и тогда лишь был освещен двумя свечками, которые торчали из подсвечника, а подсвечник возвышался над сенями в руке выездного лакея Ивана, верзилы замечательного - Архаров был ему едва по плечо. Вокруг Ивана теснилась прочая дворня.

Первым делом обер-полицмейстер обернулся глянуть - кого это он так славно угостил. Возле стенки, ощупывая щеку, стоял повар Потап.

- Ахти мне, барин! Жив, цел! - взвился торжествующий женский голос. Судя по его силе и радости, это могла быть только прачка Настасья. И, наконец, пред архаровским взором предстал Меркурий Иванович, тоже в шлафроке распояской и с обнаженной шпагой.

- Не ори, дура! - коротко приказал обер-полицмейстер. - Что там у вас стряслось?

- Немец пропал! - отвечал Меркурий Иванович.

- Какой немец?

- Да один у нас немец!

- Говори внятно! - и Архаров, не в силах еще поверить, что парализованный исчез, пошел к его каморке. Меркурий Иванович поспешил следом, за ним - Настасья, не выпускающая из рук паркетную щетку, за Настасьей - привратник Тихон, за Тихоном - истопник Михей, за Михеем - Иван с двусвечником.

В иное время Архаров бы задумался, как вышло, что Настасья оказалась в сражении вместе с мужиками, в то время, как ее товарки, спящие вместе с ней в девичьей, Иринка и Аксинья, даже не высунулись. И додумался бы до того, что либо Тихон, либо Иван сманил прачку побаловаться в тихом уголке. Но сейчас было не до амуров. Потому что немец из каморки действительно исчез. Да и не один - вместе с одеялом…

- Прелестно, - сказал Архаров. - По дому бродят какие-то злоумышленники, каким бесом они сюда забрались? Тишка! Твоя дурость?! Ты двери запирать разучился? С утра пойдешь, сукин сын, в полицейскую контору, скажешь Шварцу - велено с тебя шкуру спустить!

- Ваша милость, батюшка, не виноват, Христом-Богом - не виноват! - завопил привратник, падая на колени, и тут же вся дворня коленками об пол грянулась.

- А второго Никодимку к Шварцу отправлю! - продолжал, не обращая внимания на Тихонов ужас, Архаров. - Не погляжу, что он вольный! Мещанин московский, конем его мать! Диво, что меня самого из постели не вынесли!

- Так он же сам ушел! - воскликнула Настасья.

- Как это - сам ушел?! Что ты врешь?!

- Не вру, батюшка-барин, как Бог свят - сам ушел!

- Так он, по-твоему, притворялся, будто двинуться не может? - недоверчиво спросил Архаров, а дворня тихонько перевела дух - кажись, грозу пронесло…

Настасья подползла к барину поближе. В иное время она и на архаровской постели вольготно раскидывалась, но сейчас была всего лишь крепостной девкой - и разницу в поведении прекрасно разумела.

- Притворялся, уж неделю, как притворялся, - подтвердила она.

Настасья ходила за обездвиженным, уж ей-то было виднее - так подумал Архаров, но приказывать встать с колен не стал.

- Знала, а не сказала? - сурово спросил он.

- Так батюшка-барин! Матвей Ильич его смотрел, сказывал - его уже сажать можно, дед Кукша его трогал - сказывал, может, через месяц с постели встанет, что я против них-то? Как они порешили - так, выходит, и есть…

- Дура ты, баба, - и Архаров собрался уже расспрашивать о признаках, по которым прачка определила способность немца к хождению, но ему помешали.

- Ваши милости! Николаи Петровичи! - раздался заполошный вопль, а одновременно с ним - топот. - Ваши милости! Караул! Вставайте все! Ваши милости!…

- Сыскался, - хмуро сказал Архаров и, растолкав коленопреклоненную дворню, вышел из опустевшей каморки. Иван на коленях пополз следом, вздымая над головой двусвечник.

Никодимка выскочил из-за угла, попытался остановиться, сделал курбет, достойный венской школы конной езды, и едва не грохнулся к архаровским ногам, выронив что-то длинное, тяжелое, судя по звяку - железное.

- Ваши милости!… Вот же сволочи!… И ваших милостей туфельки… Ахти мне! Господи-Иисусе, услышал мои молитвы!

- Стой, подлая тварь, стой! - донеслось издали. - Стой, говорю!

- Слава те Господи! - продолжал выкликать, глядя на Архарова изумленными глазами Никодимка. - спас, сохранил, Господи, чудо!

Дворня же окаменела, решительно ничего не понимая.

- Попался! - с таким отчаянным криком подбежавший Левушка схватил Никодимку за шиворот левой рукой, правой же поднес к его горлу обнаженную шпагу.

- Проснись, Тучков. Своих-то не режь, - посоветовал юному другу Архаров. - А тебя, дармоеда, нелегкая где носит?

- Ахти мне! - вытаращившись на него, и совершенно не замечая Левушкиного присутствия, отвечал Никодимка. - Ваши милости! Слава те Господи!

Похоже было, что камердинер спятил.

Левушка, опустив шпагу, оглядывал полуодетое население архаровского особняка с большим недоверием, готовый бежать, рубить и колоть по первому же сомнительному поводу.

Архаров наконец отбросил пустой подсвечник, взял Никодимку за плечи и как следует потряс - до зубовного треска. Тогда лишь камердинер несколько опомнился.

- А вы чего, дурачье, встали! - вдруг заорал он на дворню. - Бегите скорее, я там немцев убил!

- Огня! - отпустив Никодимку, приказал Архаров. - Живо! А ну, веди, показывай, кого ты там убил!

Камердинер выхватил у Ивана двусвечник и понесся вперед, оберегая огоньки ладонью.

Архаровский особняк до сих пор не был обжит окончательно. В третьем жилье несколько комнат Архаров уже распорядился обставить, в них часто ночевали полицейские, второе жилье тоже уже кое-как походило на покои человека зажиточного и светского, но в первом жилье правого крыла особняка пока не было ничего путного - Архаров просто не мог придумать, на что бы эти помещения употребить. Туда-то и повел всех Никодимка, довольно бессвязно рассказывая о своих похождениях.

Он проснулся от шума внизу. Насчет шума у него было особое подозрение - от кого-то он слыхал, что будто бы Настасья завела по соседству кавалера и приучила его залезать через окошко. Ему такие амурные проказы не понравились потому, что они не понравились бы их милостям Николаям Петровичам (камердинер несколько раз заставал Настасью в господской спальне), поэтому он поспешил вниз - дать кавалеру по дурной башке чем-нибудь тяжелым, а Настасью назвать блядью и пригрозить, что обо всем узнает барин.

Но вот только в качестве чего-то тяжелого он прихватил здоровенный палаш, стоявший в углу гардеробной уже не первый месяц. Это страшное ржавое орудие было найдено истопником Михеем на чердаке, когда он лазил смотреть печные трубы, отдано барину, барин же про него то вспомнит, то забудет.

И верно - внизу, в правом крыле, была какая-то суета. Никодимка заглянул - как раз у окошка! Заорав матерно, он кинулся вперед и некую темную тень благословил палашом по голове, другая же рухнула на пол сама. При этом Никодимка услышал голос - оказалось, в помещении был еще и кто-то третий.

Призывая на помощь и в свидетели беспутства дворню, Никодимка попытался добраться до этого третьего, но упустил - незваный гость побежал куда-то в глубь особняка и, как Никодимке показалось, взбежал по лестнице. Тогда камердинер понесся следом, взбежал аж в третье жилье единым духом, это по темной-то лестнице, и, размахивая палашом, обследовал две комнаты, третья оказалась заперта…

Осознав на скорую руку обстоятельства, он испугался, что визитер доскакал лишь до второго жилья и приперся прямиком в архаровскую спальню. Вообразив, как наутро Архаров будет разбираться с дворней, Никодимка помчался в спальню, а там - никого! То есть, никаких признаков барина - пантуфли и шлафрок тоже исчезли! Камердинер зажег огонь, кинулся в гардеробную и даже заглянул за ширмы, где стояло кресло с дыркой для известной надобности. И тогда он понял, что московского обер-полицмейстера, тридцатидвухлетнеего увесистого мужчину с чугунными кулаками, похитили и убили.

Этот домысел подтвердился немедленно - выскочив со свечой на лестницу и спустившись на один пролет, Никодимка увидел внизу архаровские пантуфли. Тут он поднял крик по-настоящему.

Дворня, выскочившая на его самые первые вопли, вразнобой подтверждала - да, камердинер точно с кем-то воевал, потому все, кто выскочил на голос, вооружились чем ни попадя.

- Стой! - прервав шум, крикнул Архаров.

В пустой комнате у открытого окна лежали двое - один лицом вверх, другой лицом вниз.

- Вот они, вот! - воскликнул Никодимка. - А что я говорил!

Архаров подошел поближе к тому телу, что лицом вверх, и принял любимую позу - сел на воображаемый стул, нагнувшись вперед и упершись кулаками в колени.

- Прелестно, - сказал он. - Вот мы и снова вместе. Можешь не жмуриться, чучела немецкая, я-то вижу, что ты все слышишь и разумеешь.

- Батюшки, точно он! - опознала подопечного Настасья. - И одеяло вот! На нем наверчено!

- С этим вертопрахом все ясно - Тишка, Иван, свяжите-ка его для порядка… Настасья, уберись. Никодимка, что там со вторым?

Камердинер потрогал лежащего мужчину пальцами босой ноги за плечо, пошевелил ему таким же манером руку.

- Господи Иисусе, так ведь я его убил, поди… - прошептал он.

- Да, ты уж хвастался. Поверни тело образиной вверх, - велел Архаров.

- Господи Иисусе, как же это? Господи… - очевидно, Никодимка лишь теперь перепугался. - Не мог я его убить! Я по плечу бил, Господи! Когда же по плечу убивают?!

- Ты ему, поди, чуть башку не снес, - вставил Потап, опустился на колени и перевернул тело на снину. Меркурий Иванович, нагнувшись, посмотрел и кивнул угрюмо. Ему можно было верить - в отличие от прочих он служил не по санкт-петербургским гостиным и на полковых плацах, а изрядно понюхал пороху.

- Да-а, тут и Матвей уж не поможет. Царствие ему небесное, - пробормотал Архаров. - Настасья, куда ты там убралась? Принеси тряпицу - лицо ему закрыть.

Вдруг он вспомнил важное.

- Никодимка! Опомнись, дурак, и говори - где ты третьего потерял?!

По всему выходило, что преследуемый камердинером злоумышленник где-то затаился, а потом, боясь поднятого дворней шума, попытался подняться во второе жилье - и свел близкое знакомство с архаровской пяткой. Но куда он подевался далее - понять было невозможно.

Подняли на ноги всех. Зажгли свет во всем доме, обшарили закоулки, смотрели во дворе и на чердаке, даже в бане. Человек, о коем Архаров знал лишь то, что рожа черная, как сквозь землю провалился. Были основания полагать, что сперва где-то затаился, а потом выскочил в окно.

- Тряпицу ищите, он, сдается мне, рожу черной тряпицей обмотал! - велел обер-полицмейстер, но поди сыщи черный лоскут в огромном особняке. И, коли злоумышленник умен, то свою тряпицу он с собой и уволок.

На рассвете все угомонились - поиски оказались бесполезны. Тогда лишь Архаров при дневном надежном свете разглядел Никодимкину жертву.

Это был мужчина простого звания, лет тридцати, плохо выбритый, в коричневом кафтане с простыми пуговицами - обтянутыми тканью, в старых башмаках и в коричневыхже суконных штиблетах, прихваченных под коленом ремешками - они были сняты с кого-то более длинноногого и сползали на башмаки немилосердно, замохнатившись по краям. Обыскав покойника, Тихон нашел немного - нож, табакерку, грязный платок. Несколько смутила Архарова прическа ночного гостя - волосы были не такой длины, чтобы гнуть букли и заплетать косицу, но и не настолько коротки, как у человека, который нарочно их стрижет, чтобы носить парик. Также все отметили большой острый нос покойника. Были высказаны предположения о его происхождении, однако нос - не паспорт, может и соврать.

Далее его тормошить не стали. Архаров сказал, что пришлет за ним телегу, чтобы отвезти в мертвецкую, и позвал Никодимку. Время было такое, что ложиться обратно в постель - бессмыслено. Стало быть, пора собираться на службу. Даже любопытно, чем там спозаранку занимаются.

- За Настасьей ты, стало быть следил? - спросил обер-полицмейстер.

- За ней, за мазовкой, ваши милости Николаи Петровичи. Кто ж еще, стыд и срам позабывши, станет чужих кавалеров в ваших милостей покоях через окошко вовнутрь амурно принимать! - отвечал нахватавшийся красивых слов Никодимка.

- А более никто из наших баб с соседями не амурится? Погоди, не вопи. Эти наши кавалеры, что за немцем приходили, больно уж хорошо знали, где его чулан. Кто-то ведь научил либо показал.

- Ахти мне! - тут лишь до Никодимки дошло, что своими подозрениями он подводит Настасью и других дворовых женщин под плети в нижнем подвале.

- Меркурия Ивановича кликни.

Домоправитель явился - тоже уже одетый и причесанный.

- Когда вернусь - чтоб дознался, кто из дворни чужих в дом пускал, - сказал Архаров. - Кого, когда, по какой надобности. Особливо баб допроси…

И тут он вспомнил Шварца.

Немец еще зимой говорил, что надобно следить за бабами, правильно говорил, а кто его тогда послушал? И про кобелей толковал! После того, как приведенные Сенькой псы на Пасху пропали, новых так и не появилось. Представив, как Шварц выслушает про события минувшей ночи и ограничится лишь качанием головы, Архаров содрогнулся. Кто ж виноват, что по дому обер-полицмейстера шастают загадочные злоумышленники? Да он сам!

Никодимка умело сдернул с барина пудромантель, и Архаров встал - свежевыбритый и аккуратно причесанный (Никодимка не сразу наловчился обходиться с его вьющимися светлыми волосами, но теперь зато и букли, и косица, прихваченная черным бархатными бантом, ему удавались не хуже, чем парикмахерам-французам).

Перед выходом из дома он заглянул к немцу. Тот лежал, укрытый одеялом, а рядом сидел Михей.

- Стеречь тебя, враля, до завтрева будем, - сказал Архаров. - А завтра, уж не погневайся, поедешь на Лубянку к Карлу Ивановичу Шварцу. Так что думай, любезный. Сдается мне, ты уж и говорить наловчился, и ноги тебя кое-как слушаются. Коли надумаешь говорить - послушаем твоего вранья… Не надумаешь - пеняй на себя. Сашка, пошли.

Секретарь торопливо пошел за обер-полицмейстером, вслед за ним забрался в карету.

- Что скажешь? - спросил его Архаров.

- Ничего не понять, Николай Петрович, - признался Саша. - Отчего это он у нас лежал-лежал, а теперь вдруг его вытащить пытались?

- Сие - первый вопрос. В меня стреляли еще когда, зимой… И лишь теперь он кому-то вдруг потребовался.

- Злодеи прознали, что он стал поправляться, и побоялись, что выдаст. Мы же к нему милосердно отнеслись, лечили его, он бы из благодарности выдал, - предположил Саша.

- Нет, он с ними, видать, заодно… Хотя у Шварца заговорил бы непременно. Он у нас, вишь, сытый, жирный, такие плохо плети выдерживают, не говоря уж про кнут. Проведали, что он уже способен языком шевелить, говоришь? А как полагаешь - кто из наших дураков проболтался?

Саша пожал узкими плечиками - этого он знать никак не мог.

На Лубянке у двери кабинета его ждали десятский Толкунов и Тимофей в неком смурном состоянии духа.

- Вот, ваша милость, послушайте, чего скажет, - не особо почтительно буркнул Тимофей. - Докладывай, как полагается.

- Мы, ваша милость, с Иваном Авдеевым ночью по Воздвиженке и по переулкам ходили, смотрели, кто без фонарей, как положено, с литерами… Уже светало, мы домой собрались, тут шум услышали, побежали на шум, глядим - тело…

- И что за тело?

- Феди тело, Савина… мы тут же признали…

- Что?!? - зарычал Архаров. - Федьку убили?!

- Нет, ваша милость, Боже упаси, а только очень плох! - воскликнул Толкунов. - Мы его тут же перевязали кой-как… там княжны Шестуновой двор, мы сторожей кликнули, туда перенесли! И тут же я на Лубянку, пока добежал - гляжу, светает…

- Дурак, на Пречистенку бежать надобно было! Ты что, позабыл, где мой дом? Кляп отмороженный! - Архаров в отчаянии орал так, что самому было противно, и не умел себя усмирить. Все, кто был поблизости, шарахнулись, у одного лишь Саши Коробова как у человека, на которого Архаров никогда даже не замахивался, хватило мужества встать лицом к лицу с обер-полицмейстером.

- Ваша милость! Дайте я съезжу, заберу его! И тут же - к нам!

- Бери мой экипаж, живо! - приказал Архаров. - Харитон, Толкунов - с ним, перенесете в экипаж бережно! Ехать - медленно, не растрясти! Толкунов, как он ранен? Пуля?

- Нет, ваша милость, шпага или нож длинный!

- Шпага? И подняли возле дома старой дуры? Пошли вон! Шварца ко мне! Мать честная, Богородица лесная, что-то же он мне толковал про эту девицу Пухову!…

Произошло то, что должно было произойти, - Федька сделал более, чем требовало служебное рвение, он ночью околачивался возле дома княжны Шестуновой, на кого-то напоролся, что-то увидел - и за это поплатился.

- Ваша милость… - неуверенно позвал обер-полицмейстера десятский Толкунов. - Он ведь тоже кого-то ранил, при нем шпага была, мы ее обтерли, я сюда принес, угодно видеть?

- Пошел вон! - крикнул Архаров. - Да где же проклятый немец?

Толкунов шарахнулся в сторону.

- Тимофей! Найти Матвея, из-под земли выкопать! - продолжал орать Архаров. - Пусть сидит с Савиным день и ночь!

Тимофей поспешил из кабинета. Саша схватил Толкунова за руку и потащил прочь - вслед за Тимофеем.

Архаров остался в кабинете один.

Бурной ночи должно было соответствовать именно такое утро.

Шварц вошел с большим достоинством, поклонился и стал ждать, пока начальство, кончив сопеть, пыхтеть и шагать от стенки к стенке, изволит молвить мудрое слово.

- Что молчишь, черная душа? Про Федьку слыхал? А что ночью у меня немца чуть не утащили, слыхал? - вдруг напустился на него Архаров. - Что все сие означает? Невдомек тебе?

Шварц не ответил. Он смотрел в пол, не желая встречаться взглядом с обер-полицмейстером, и пережидал неожиданно бурную вспышку архаровских чувств.

- Да говори же ты!

- Сие не может быть совпадением.

- Совпадением! Эк молвил! - возмутился Архаров. - Видывал я таковые совпадения… Так что скажешь?

- Нам, сударь, объявлена война.

- Именно так!

Загадки этой ночи явно увязывались в один узелок - хотя на первый взгляд было непонятно, что общего между зимним покушением на жизнь обер-полицмейстера и странной суетой вокруг девицы Пуховой, Архаров чуял: эти предметы даже не ниточка связывает, а здоровенный канат. И тот незримый враг, что зимой, когда самозванец одерживал победы, тоже затеял свое наступление; тот враг, что весной, когда самозванца стали одолевать регулярные части, затаился; тот самый враг вдруг дерзко перешел к прямой атаке.

Архаров наконец поймал взгляд Шварца.

Вот теперь можно было говорить о подробностях.

- Садись, черная душа. И давай думать. Кто, как ты полагаешь, приходил за немцем?

- Коли ваша милость помнит, в сем деле с самого начала был немецкий след, - сказал Шварц. - Всего же врагов у нас четверо.

Архаров помолчал, припоминая.

- Голштинцы, обиженные армейские поручики, фабричные и староверы, - произнес он. - Но, Карл Иванович, ты наших знатных бояр позабыл.

- Отчего ж? Их, сударь, я причисляю к обиженным армейским поручикам, ибо ума у них не более или даже менее, - отвечал Шварц. - Двенадцать лет таить в душе зло против государыни - на такое способен лишь житель удаленного гарнизона, у коего нет в жизни иных развлечений.

- Коли голштинцы - откуда им знать внутреннее расположение моего дома?

- Так, сударь. Резонно. Не угодно ли послать наши экипажи за вашей дворней?

- Погоди, черная душа, до вечера. Может, мой Меркурий Иванович и без плетей докопается. Коли бояре наши беспокойные - какого черта они посылали стрелять в меня немца? Природного русака не сыскали?

- Во-первых, сударь, мы доподлинно не знаем, кто он таков. То, что при нем были счета из лавочки на немецком языке, еще мало что значит. Просто вам и вашим людям показалось, что он лучше разумеет немецкую речь, нежели русскую.

Архаров задумался. Ему не больно нравилось, что Шварц противоречит, но иного способа выйти на вражеский след он пока не видел: отсечь все лишнее и поглядеть, что останется.

- Однако следует быть готовыми и к появлению голштинцев, - продолжал Шварц. - Далее следуют поручики. Кто-то из армейцев мог устроить покушение на вашу милость и исчезнуть из Москвы, вернувшись лишь теперь и как-то разведав, что ваш пленник жив и выздоравливает. Что же касается московских бояр - иные из них бывали со своей челядью в вашем доме, сударь, и ваши же люди могли исправно доложить про такую диковинку, как обездвиженный и лишенный дара речи немец.

- Ты желаешь сказать, что за немцем могли прийти все? И те, и эти, и фабричные вдобавок?! - возмутился Архаров.

- Те, кто пожаловал за вашим постояльцем, применили старый кундштюк. Они сперва несколько дней следили за домом, а потом, составив план, сманили ваших кобелей. Днем кобели сидят на цепи, да и по улицам ходит немало народа, однако ночью, когда их с цепи спускают, весьма удобно подвести к воротам суку в соответствущем телесном состоянии…

- В течке? - догадался Архаров. - Ох, мать честная, Богородица лесная… И найти место, где забор пониже… А ты как, черная душа, додумался?

- Чего ж не додуматься - московские мазы издавна такое проделывают. Армейский поручик не догадается, а маз или шур с детства сию ухватку знают.

- Карл Иванович, а ведь ты мне сейчас Каина подставляешь, - сказал Архаров, причем сказал тихо и на удивление спокойно.

- Каин хитер. И его замыслы нм пока непонятны. Может статься, его кто-то нанял. Может статься, он сам кого-то нанял. В том мире, откуда он родом, нужного человечка либо за деньги покупают, либо испугом в ловушку загоняют. За деньги он вас, сударь, не купит…

- А пытался! - усмехнулся Архаров. - Ох, что за изумруды были в Марфином фермуаре - ей назло следовало бы изумруды себе оставить… Где сел Каин - там и слез. Но ты о нем не жалей, я ему в утешение блинов послал шесть сотен. На всю ночь жевать стало!

Шварц подождал - не будет ли продолжения. Но Архаров считал, что сказано достаточно, и немец встал.

- Никоим образом не хочу насильно внушать вам мысль, якобы за покушением и за попыткой выкрать вашего постояльца стоит Каин. Однако вспомните, сударь, Виноградный остров.

- А я его и не забывал.

- Я бы настоятельно рекомендовал показать вашего покойника тем налетчикам, что до сих пор у меня под замком сидят без толку. Может статься, признают.

- Да его должны сейчас привезти. Показывай кому желаешь - был бы прок. Статочно, вечером я и немца своего к тебе отправлю. Пусть переночует, а утром ты, когда твой Кондратий или Вакула примутся кнутами правду добывать, вели, чтобы его там же на тюфяк положили. Пусть призадумается. Что же касается моей дворни…

- Подождем, что выяснит почтенный Меркурий Иванович, - подытожил Шварц. - Позвольте откланяться.

- Ступай, черная душа.

Шварц вышел, Архаров же полез в стол - искать векселя.

Война объявлена, думал он, война объявлена, и осажденным приходится держать круговую оборону. Голштинцы, бояре, староверы, о коих вообще ничего не известно, армейские поручики, замысловатый Ванька Каин - отбиваться надобно разом от всех. Да еще раненый Федька Савин…

Вот тут следов точно следует искть в московским высшем свете!

- Дементьева ко мне! - крикнул Архаров.

Канцелярист явился и получил задание - изготовить дюжину небольших конвертов из плотной бумаги.

Когда экипаж, доставивший Федьку на Пречистенку, вернулся, кучер Сенька доложил о состоянии раненого. Федька, к счастью, много крови не потерял - десятские прибежали вовремя. Но сама рана в грудь была малоприятна, он то и дело проваливался в забытье, и даже когда глаза бывали открыты - вряд ли понимал, с какими словами к нему обращаются. Так что расспрашивать, пока не приедет Матвей и не займется им основательно, никак нельзя.

- Шпажная, говоришь, рана? - уточнил Архаров.

- Его Меркурий Иванович перевязывать изволил, а он в ранах малость разбирается. Сказывал - вроде шпажной, а нам невдомек, - сказал Сенька. - Коли бы по лошадиному делу, тут мы знаем, а то - человек…

- Вот только дуэлистов мне на Москве недоставало…

Поединки пока что были привилегией санкт-петербужских вертопрахов, и то - самовольно присвоенной привилегией. Гвардейская молодежь после шелковой революции до того воспряла духом, что почитала шпажный бой более подходящим средством защиты своей дворянской чести, нежели кулачный. И то - кулаками мужики машут, а шпагу дворянин на то и привесил, чтобы охранять свою честь. Опять же - на границей на шпагах вовсю дерутся! И старики, бывавшие там еще чуть ли не по собственному распоряжению государя Петра Алексеевича, все подробно рассказывают - каковы правила, как делается вызов, что полагать истинной сатисфакцией.

Архаров надеялся, что до Москвы сие дурное поветрие не доберется. Фехтование - достойное занятие для молодого человека, вон Левушка фехтует - любо-дорого поглядеть, но дуэлей быть не должно, дуэль - дело против совести…

Однако не Федька затеял драку - это было ясно. Он фехтованию не обучен, разве что успел нахвататься от Левушки. И драка возле дома старой княжны Шестуновой после того, как Федька видел в карете девицу Пухову, наводит на нехорошие мысли о князе Горелове. Вот он уже более отчетливо обозначился…

- Харитона ко мне! - крикнул Архаров.

Харитошки-Ямана не сыскали - он убежал с десятскими. Стало быть, и сведения о Мишеле Ховрине, приятеле князя Горелова, тоже пока недосягаемы. Архаров ругнулся и велел везти себя к Волконскому.

Князь куда-то укатил, но Архарову, собственно, не он был нужен. Велев доложить о себе княгине, он поднялся в гостиную и был прелюбезно встречен Елизаветой Васильевной и Анной Михайловной. Одеты они были по-домашнему, хотя и довольно ярко - на княгине был наряд жонкилевого цвета поверх розового платья, отороченный темным мехом, княжна также была в розовом, весьма воздушном, и обе подстать платьям премило нарумянены. Вот только прическа княжны делалась день ото дня все выше - Архаров по природному любопытству тут же задумался, что такое подкладывают под волосы, чтобы они лежали пышно и гладко?

После обязательных словесных реверансов, в которых он был не мастак, однако сейчас очень постарался, Архаров был усажен в кресло, а мать с дочерью расположились на канапе, и туда же лакей поставил большие стоячие пяльцы Анны Михайловны.

- Я, сударыни, в вашей помощи нуждаюсь, - сказал Архаров. - Вы обе - столичные жительницы, дамы придворные, много такого знаете, о чем мы тут и не задумываемся, особливо - когда кто с кем машется…

- Николай Петрович, батюшка, тебя ли я слышу? - удивилась княгиня. - Что это ты вздумал, Господь с тобой!

- Матушка Лизавета Васильевна, рад бы всех этих проказ не знать. Служба! - прямо отвечал Архаров, чем крепко насмешил княгиню и княжну. Наконец ему удалось задать свой вопрос - не известны ли дамы, откуда у старой княжны Шестуновой взялась воспитанница Пухова.

- Эта хворая девица? - спросила Анна Михайловна. - Так о ней в столице, поди, никто не знает. Да и тут тоже - она же почти не выезжает, и не слыхать, чтобы ее с кем сговорили. Тут, поди, надобно старую грымзу Долгорукову спрашивать, она так со своей девичьей невинностью носится, что поневоле задумаешься!…

Архаров насторожился, но виду не подал.

- Охота тебе, мой свет, господина Архарова с толку сбивать, - возразила княгиня. - Долгорукова столь своим родом горда, что разве до особы царской крови снизойдет, и то - чтоб венчаться непременно. Грехов за ней, выходит, не водится.

Княжна рассмеялась.

Архаров знал, что светские дамы жеманничают лишь для кокетства, а когда им надобно что сказать напрямик - то и говорят.

- Не слыхали ли вы, Лизавета Васильевна, кого в свете считают родителями девицы Пуховой?

- Да в свете о ней и не знают… - княгиня задумалась. - А что, Николай Петрович, ведь и впрямь она может быть знатного роду. Весьма знатного. По сей день ведь не открылось, были ли у покойного государя Петра Федоровича дети - а кого только к нему не возили… Распустеха Романовна и кричала на него, и за косу оттаскать могла, и оплеухи, говорят, отвешивала, а он все как-то исхитрялся. При нем немцы служили, с которыми он вместе пил, так те его из беды выручали - немецких театральных девок привозили…

- Петр Федорович? - переспросил Архаров. - Да полно, матушка… уж больно несуразно… да и кто бы стал актеркино дитя в Москве прятать?…

- Актеркино дитя не стали бы, а ты послушай, что мне вспомнилось. Всякий скажет - покойный государь, чтобы досадить государыне, увивался за ее фрейлинами и, сдается, в исканиях своих не был безуспешен, - сказала Елизавета Васильевна. - Не помню, в котором году, а помню лишь, что на Масленице враз при дворе три свадьбы сыграли, трех фрейлин спешно под венец повели. Анету Воронцову, дочку вице-канцлера, отдали за графа Строганова, великий конфидент государыни Лев Нарышкин взял Закревскую, и в тот же день повенчали графа Бутурлина на Машеньке Воронцовой. По случаю этих свадеб гетман Разумовский держал пари с датским министром графом Остеном - кто из новобрачных первым покажется с рогами. Сдается, кое-что оба знали. Вот тебе, Николай Петрович, три дамы, которые могли бы тайно родить дитя от покойного государя. А родила ли хоть одна - одному Богу ведомо. Я при них со свечкой не стояла.

Архаров потрясенно уставился на княгиню - она так просто, шутя, изложила суть события, которое могло перевернуть вверх дном судьбу всего царства. Дочь покойного государя - это же сейчас подарок небес тем смутьянам, которые подбрасывают самозванцевы манифесты…

- Это непременно княжна Долгорукова должна быть! - вмешалась Анна Михайловна.

- Да Бог с тобой, Анюта. Николай Петрович, сколько девице Пуховой лет?

- Девятнадцать или двадцать, - отвечал Архаров.

- А княжне уж под шестьдесят, поди. Неужто она в сорок лет рожать собралась? В такие годы уж хватает ума… - и тут княгиня замолчала, не желая, видимо, смущать дочь-девицу.

- Так то и было бы прелестно! - воскликнула Анна Михайловна, явно за что-то невзлюбившая княжну Долгорукову.

- А как бы про сие в столице разведать? - спросил Архаров.

Княгиня задумалась.

- Есть там старушка одна, при дворе служила и многое знает, коли не померла… Я, коли тебе, сударь, угодно, записочку к ней напишу. Пелагеей Лесиной ее звали. Может, при внуках обретается, может, в богадельне.

- Надобно ей рекомендовать не меня, а Преображенского полка поручика Тучкова, - подсказал Архаров. - Он завтра в ночь в столицу едет…

- И Анюту везет? - догадалась Елизавета Васильевна. - Не опасно ли?

- Доктор Воробьев опасности уже не видит. А лучше бы девице быть у родни, - заметил Архаров. - Потом можно будет похлопотать, чтобы в Воспитательное общество приняли, хотя по годам уж великовата. Однако сирота и дочь армейского майора - государыня непременно покровительство окажет. И прошу о любезности - одолжить вашу берлину, князь сказывал, более покойной берлины он во всю жизнь не имел. Желательно девицу доставить к родне в наилучшем виде.

- Присылайте своего человека с лошадьми, - сказала княгиня. - Весьма рада вам услужить, господин обер-полицмейстер. Уж не знаю, гордость ли у вас столь велика, или иная какая причина, а просите вы о чем-либо так редко, как лишь Касьяновы именины бывают.

- Да, я таков, - согласился Архаров.

Получив письмо к старушке, Архаров поехал на Лубянку, там призвал к себе Харитошку-Ямана.

- Я, ваша милость, сам молодого графа не видал, а дворня сказывала - живет-де не дома, а у приятеля на Сретенке, от нас по соседству, и давненько не объявлялся.

- С родителями, что ли, не поладил?

- Играет, ваша милость. Какие ж родители будут рады?

- С кем ты там толковал?

- Коли помните, ваша милость, когда в Кожевниках французский притон брали, дворню отпустили…

Архаров вспомнил - Шварц потребовал тогда от перепуганных кухонных мужиков и баб, чтобы всякий приказ с Лубянки выполняли неукоснительно.

- … так там Фома Аникишин был, он к купцу в сидельцы пошел и господам Ховриным товар носит, чего приказать изволят - и полотно, и сукно верблюжье, и разное шитье на выбор, его дворовые бабы любят…

Харитошка невольно усмехнулся.

- Прелестно, - сказал Архаров. - Вели ему за домом присмотреть - как молодой граф объявится, так бы дал знать в полицейскую контору. Дементьева кликни!

Старый канцелярист принес дюжину небольших конвертов из коричневой бумаги, и Архаров разложил по ним векселя и расписки из ларца, что хранился в шкафу у Шварца.

Встав, он повернулся к образу Николая-угодника и размашисто перекрестился.

Первым в его умозрительном списке значился недоросль Вельяминов.

Архаров полагал, что в такое время всякий человек, даже проведя ночь непотребным образом, уже хотя бы умыт и причесан. Оказалось - недоросль еще только изволит принимать услуги парикмахера. И услуги весьма длительные, намекнул не посмевший оставить на крыльце такого гостя, как обер-полицмейстер, домоправитель.

- Ничего, докладывай, - велел Архаров и, подождав минуты полторы, преспокойно вошел в комнату, где сидел укутанный в пудромантель Вельяминов. Аромат вокруг витал - не приведи Господи, сладко пахло французской пудрой, помадами, румянами, еще какой-то дрянью из открытых баночек на туалетном столе.

- Ваша милость! - воскликнул, дернувшись, недоросль.

- Доброго вам утра, сударь, - сказал, глянув на часы, Архаров. - Я к вам с просьбой, господин Вельяминов.

- Чем могу быть полезен? - спросил недоросль. Садиться, однако, не предложил.

- Пошли вон, - велел Архаров парикмахеру и лакею, уставившись на них тем своим тяжелым взглядом, при котором даже слов не требовалось. Когда же эти двое, переглянувшись, убрались, повернулся к Вельяминову.

- Полезны можете быть в важном деле. Дайте слово, что все, сказанное тут, между нами и останется.

Недоросль хотел было взбрыкнуть, но напоролся на тяжелый взгляд полицмейстера. Да и голос Архаров сделал внушительный.

- Parole d'honneur, - буркнул недоросль. Эти французские слова Архаров знал и не возражал - да хоть по-китайски, лишь бы соблюл обещание.

- Некоторые особы в Санкт-Петербурге полагают, что отступление самозванца есть лишь временная мера, и он вскорости двинется на Москву.

- Чтобы это понять, не нужно быть некоторой особой, - дерзко отвечал Вельяминов. - Что, разве Москва так уж беспомощна?

Архаров удивился было такой прозорливости, но тут же сообразил - беспокойный юноша нахватался чужих слов.

- Что проку в укреплениях и пушках, коли орудуют предатели? - вопросом же отвечал он.

- Как предатели? Откуда ж им взяться? - в голосе недоросля Архаров почуял любопытство. Пока - не тревогу, а праздное любопытство. Уже кое-что.

- Некоторые особы полагают, что маркиз Пугачев уже вступил в сношения с московскими раскольниками. Но сие вас, господин Вельяминов, не касается. Сторонники самозванца есть и в высшем свете. Это господа, начитавшиеся дурных книг и наслушавшиеся дурных советов. А также интриганы, помышляющие лишь о своем сомнительном благе. Стало быть, прошу о содействии.

- Какого же содействия вам, сударь, угодно?

- Очень просто - держите ушки на макушке! - неожиданно весело посоветовал Архаров. - И коли что подозрительное, так без промедления ко мне в полицейскую контору жаловать извольте.

- Доносчиком не буду, - отрубил недоросль.

Архаров внезапно помрачнел.

- Я ожидал такового ответа, - сказал он. - И раз он в вашей голове, сударь, образовался, стало быть, нечего и толковать с вами про опасность для Москвы, про долг дворянина, про те ужасы, которыми сопровождается всякое новое завоевание маркиза Пугачева. Все упрется в отвратительное для вас слово «донос».

Недоросль промолчал. Он глядел мимо стоящего Архарова, преисполненный удивительной спеси - спеси честного человека, отвергшего пошлое предложение. Кабы еще не был закутан в пудромантель - так прямо тебе герой из трагедии, вот-вот стихотворным монологом разразится.

- Коли так - не смею более отвлекать вас от важных дел, - любезно сообщил Архаров. - Мне еще много визитов наносить. Собираюсь и к вашей тетушке заехать.

- Неужто попытаетесь завербовать?

Недоросль перешел в наступление. Конечно, сделать осведомительницей восьмидесятилетнюю старуху - мысль забавная. Но Архаров не к тому клонил.

- Зачем же? Мне общество вашей тетушки приятно, она все анекдоты минувшего царствования отменно помнит. Ну а я ее новыми анекдотами снабдить могу. Она им будет рада.

- Да, этого добра у вас, должно быть, довольно. И из столицы получаете? - полюбопытствовал недоросль.

- Зачем же? И в Москве немало анекдотов случается. Вон везу вашей тетушке одну штучку… - из глубины большого кармана Архаров добыл стопку коричневых конвертов, выбрал нужный. - Вексельков там у меня парочка. Общей суммой на тридцать две тысячи рублей.

Недоросль окаменел - он понял, о каких векселях речь.

Коли богатая, но в старых понятиях живущая тетушка узнает, какие суммы способен проиграть наследник, то первым делом - завещание в клочья!

Тут господин Вельяминов сделал глупость - ни слова не сказав, вскочил и прямо в белоснежном пудромантеле, как красавица в накидке-»адриенне», кинулся отнимать у Архарова пакетик. Разумеется, был одним лишь единственным коротким тычком отброшен в сторону.

- Ты, сударь, видать не знал, что мой кулак на всю Москву славится, - сказал Архаров, повернулся и вышел из гостиной.

Прощаться было рано.

Он довольно быстро спустился по лестнице в сени, и там его догнал лакей.

- Барин просят вернуться!

- Барин знает, где я проживаю. Спроси на Пречистенке дом Архарова - всякий покажет, - не оборачиваясь, сказал Архаров.

Он знал, что, вернувшись к себе, обнаружит в гостиной юного господина Вельяминова - да, сдается, не только его. Разбираться с недорослем сейчас не было времени - Архарову предстояло объехать еще несколько неудачливых картежников.

Карета колыхалась на московских колдобинах, обер-полицмейстера мотало по широкому заднему сиденью. Он стал было готовиться к следующей малоприятной беседе, но, разыграв ее в лицах до середины, сбился. Память стала выкидывать картинки, но, понятное дело, задом наперед - от штурма притона в Кожевниках, отдельно предъявив внутреннему взору шкатулку с документами, к рулетке в Дунькиной гостиной, и, понятное дело, к тому вечеру, когда Дунька прибежала в старом своем сарафане возвращать долг. Далее память опять устремилась вперед - к тому разговору под лестницей, когда Архаров пытался подарить Дуньке золотые браслеты, она же неизвестно почему отказалась их принимать. Наконец карету особо крепко тряхнуло, и Архаров заорал Сеньке, что не дрова-де везет, негодяй!

То, что Дунька вспомнилась так ярко, почти ощутимо, вполне могло означать, что шальная девка где-то поблизости, может, даже помышляет про обер-полицмейстера. Архаров ухмыльнулся - обоим было что вспомнить после той занятной встречи. Дунька ему нравилась своей простотой - кабы еще не кобенилась и взяла браслеты, нравилась бы более.

И тут архаровская память резко вильнула в сторону. Вернее, ход ее мог быть разложен на картинки: Дунька, браслеты, необходимость платы женщинам за услуги, мешочек с деньгами, до сих пор лежащий в бюро архаровского домашнего кабинета… ночь, окно, гуляющий по гостиной свет от факела, музыка…

Тереза Виллье показалась перед внутренним взором, как живая, в белой накидке, с распущенными черными, мелким бесом вьющимися волосами, бледная, высоко задравшая от избыточной гордости острый подбородок… не женщина - диковина, ночное существо, коему днем - не время и не место, может, даже не человеческого роду-племени…

Вот ее только сейчас недоставало!…

* * *

Клаварош навещал Терезу нечасто. Во-первых, особой необходимости не имелось - он знал, что дочка его крестной хорошо пристроена, дела в лавке идут прилично, в советах мадемуазель не нуждается. Во-вторых, других забот хватало.

Но внезапная сердечная болезнь странно на него повлияла. Он сделался тревожен и склонен отовсюду ждать подвоха. Когда Архаров наорал на подчиненных, грозя им появлением маркиза Пугачева во главе огромной армии, не все отнеслись к выкрикам начальства с должным почтением. Клаварош же поверил безоговорочно - ибо вся эта история просто не могла завершиться хорошо, непременно должны были случиться новые неприятности.

Он крепко призадумался.

Если сбудутся сердитые предсказания Архарова, все Терезины покупатели в последний миг удерут из Москвы кто куда - к родне в Санкт-Петербург, в те подмосковные, что к востоку от первопрестольной, а то и вовсе за границу подадутся. И останется она, как рак на мели - выражение, часто употребляемое Марфой. А коли все будет совсем скверно - что ждет ее в городе, зхваченном бунтовщиками?

Выбрав свободный час, Клаварош отправился в гости.

Тереза и сама ощущала изрядное беспокойство и неуверенность. Она знала - в городе неладно. Катиш, напротив, очень довольная всей тревожной суетой и слухами, пыталась ей растолковать про идущую на Москву армию государя Петра Федоровича, но получилось невнятно - она сама толком не знала, как вышло, что государь очутился в башкирских степях.

Катиш весело успокаивала - государь милостив, будет жаловать за верную службу, и показала листок, исписанный по-русски; сама его прочесть она, впрочем, не умела. Но, будучи спрошена, сочтет ли он управление модной лавкой за верную службу, ответа не дала. В манифестах, что тайно передавались из рук в руки и читались с большой осторожностью, ничего про модные лавки не говорилось. А знающие люди советовали ожидать государя Петра Федоровича к окончанию Петровок и никак не позднее.

Примерно то же самое доносили хозяйкам французских и немецких лавок на Ильинке из русские служанки. И кое-где уже двери были на запоре, окна и днем скрыты ставнями - иностранки покидали сомнительный город.

На всякий случай Тереза убрала с консолей и из-под стекол самые дорогие товары.

Клаварош, войдя, застал ее в лавке одну, занятую рукоделием. Она вышивала в больших стоячих пяльцах шерстью, у ног стояла корзинка с клубками.

- Добрый день, дитя мое, - сказал Клаварош. - Как дела?

Тереза подняла глаза, сперва ощутила неудовольствие - она не то чтобы недолюбливала Клавароша, а просто все время помнила, какой он видел ее в ховринском доме. Чувство неловкости было едва ли не сильнее чувства благодарности.

Клаварошу было предложено кресло, он осторожно уселся, скрестив перед собой длинные ноги, так, что свободного места в модной лавке почитай что не осталось. Тереза хотела было сказать ему об этом, да собралась с силами и промолчала.

- Плохо. Из-за войны я теряю покупателей. Вот сейчас нужно заказывать новый товар, а я в растерянности - что брать, сколько брать? - пожаловалась она. - Коли угодно, я закрою лавку, поднимемся наверх, и я сварю кофей.

Тайный смысл приглашения был: внизу останется Катиш и, коли придут покупательницы, примет их со всей любезностью. А если сидеть с Клаварошем в лавке, то покупательницы заглянут и уберутся прочь.

- Нет, благодарю, - отказался Клаварош. Марфа избаловала его крепким и ароматным кофеем, у Терезы так не получалось. К тому же, он разлюбил лестницы - сразу после того, как начал вставать с постели, он по привычке хотел было взбежать по ступеням, но сердце напомнило о себе.

- Могу предложить ликер и бисквиты.

- Тереза, тебе пора собираться в дорогу. Положение таково, что опасность с каждым днем растет, - прямо объявил Клаварош.

Он не собирался пугать Терезу - то есть, прямого намерения вызвать у нее ужас Клаварош не имел. Но он ощущал ее легкое раздражение, вызванное его приходом, он ощущал ее холодность, и обида взяла свое: нельзя же, право, так говорить с человеком, который спас тебя от смерти да и сам недавно чудом уцелел. Клаварошу лишь хотелось разрушить это искусно сотворенное спокойствие. Но подлинного спокойствия в Терезе не было - сразу увидел это по глазам, по стремительному наклону стана вперед, по выпавшей из пальцев иголке.

Тереза понимала, что Клаварош знает больше, чем московские обыватели, больше, чем ловкая Катиш, и не стала задавать глупых вопросов: как, откуда?

- Но что мне делать с лавкой? Кому продать товар? - спросила она так сердито, как ежели бы Клаварош был виновником войны.

Француз задумался.

- Если ты хочешь вернуться домой, в Лион, то положение у тебя скверное - ты сама знаешь, несколько лавок на Ильинке и в Гостином ряду уже закрылось, твой товар никому не нужен. Если же ты, хорошенько подумав, переберешься в Санкт-Петербург и там откроешь свое дело, то я найду возможность отправить и тебя, и твое имущество под охраной.

Клаварош знал, что Архаров, не говоря лишнего слова, поможет в этом деле.

- В Санкт-Петербург?… Нет. Лучше я вернусь домой. У меня отложены деньги, должно хватить на дорогу и на первое время…

- А потом? Давать уроки музыки? Тереза, ты два года не садилась за инструмент. Теперь придется искать, кто бы тебе самой давал уроки музыки.

Она встала, чуть не опрокинув пяльцы, хотела выпалить нечто гневное - и вдруг поняла, что Клаварош ни в чем не виноват, он лишь опять сказал правду. Ту правду, которую знал. И так, как говорил правду в особняке, совершенно не беспокоясь, что она может огорчить и даже оскорбить возвышенную душу музыкантши.

Тереза никому не рассказала, что минувшим летом музыка вернулась в ее жизнь - влетела, как птаха в окно, пометалась в отчаянии, натыкаясь на стенки и сбивая наземь все, что подвернется, ударами крыльев, а потом выпорхнула, оставив после себя пустоту и осколки…

- Перестань, - сказал Клаварош, - успокойся. Подумай лучше, как убраться из Москвы с наименьшими потерями. Поверь мне, здесь становится слишком опасно. Когда придешь к решению, найди меня, я помогу тебе.

- Хорошо, - ответила она.

Но на самом деле все было плохо.

Проводив Клавароша, Тереза оделась и побежала через дорогу к мадам Лелуар. Та тоже была в великом недоумении - как быть? Но, в отличие от Терезы, она не собиралась возвращаться во Францию. Там, во Франции, она не могла бы так зарабатывать деньги, как в России, да и было в ее прошлом нечто сомнительное - возможно, мадам провела несколько месяцев в работном доме, куда отправляли за распутное поведение…

- Но коли вы возвращаетесь в Лион, я могла бы взять ваши товары по разумной цене, - предложила Лелуарша. - В Петербурге модных лавок хватает, но я узнавала - есть города Псков и Новгород, куда нетрудно добраться. Можно переехать в Ревель или в Ригу. Это предпочтительнее, потому что они портовые города, при опасности можно сесть на корабль и уплыть. К тому же, в портовом городе умной женщине легко устроиться…

- Возможно, мы договоримся, - сказала Тереза.

Вернувшись, она долго смотрела на свое маленькое, с таким трудом налаженное торговое хозяйство. Ей хотелось плакать над каждой ленточкой, над каждой пуговкой. Все эти мелочи, сперва казавшиеся ей нелепыми, как-то незаметно приросли к сердцу. Они спасли ее в трудное время - когда, похоронив музыку, Тереза начинала новую жизнь, приняв слова Архарова за приказ судьбы.

А теперь лавку приходилось бросать. Не зная, что после болезни Клаварош сделался тревожен и мнителен, Тереза полагала, что он не стал бы пугать зря - даже когда в особняке Ховриных поселилась шайка мародеров, он не стал рассказывать ужасы - а просто оберегал Терезу, как мог, вплоть до той ночи, когда особняк был взят штурмом и некрасивый сердитый офицер с обнаженной шпагой, отправив Клавароша на расстрел, никак не мог уйти из темной гостиной, где звучала музыка…

Вот уж о чем не следовало вспоминать!

Векселя…

Непонятно почему и непонятно зачем он прислал ей векселя Мишеля. Чего добивался? Чтобы Мишель перестал беспокоиться о карточных долгах, и они вдвоем, успокоясь, жили счастливо? Как если бы он считал ее законной супругой графа Ховрина… не настолько же он глуп!

Или же умысел был куда хитрее - показать ей, с кем она по своей преступной глупости связалась? И тем отомстить за визит в олицейскую контору, когда она бросила на стол мешок с деньгами и убежала? Он же мог приказать, ему довольно было одного слова - ее бы задержали, не отпустили…

Он этого слова не сказал.

Так началось прощание Терезы Виллье с Москвой - началось внутренним спором с московским обер-полицмейстером. «Я не могла ничего сказать, потому что меня послали выпытывать у вас, сударь, как ведется охота на парижских картежников, - объяснила Тереза Архарову свое молчание. - Немалые деньги были хорошим предлогом для такой беседы, моя благодарность переросла бы в ненавязчивые расспросы, и я вовремя бы поправила кружева на груди, показав гладкую смугловатую кожу. Вы же Бог весть что подумали… так для чего же вы послали мне те векселя?… Вы полагали, что с их помощью я смогу удержать в руках своего любовника?…»

Архаров, понятное дело, не отвечал.

«А теперь я уезжаю, - продолжала Тереза, - и никогда не узнаю, что это означало. И никогда не скажу вам, сударь, даже простого «благодарю», потому что мне просто стыдно смотреть вам в глаза, меня присылали к вам выведывать и вынюхивать, слава Господу, давшему мне тогда силы уйти…»

Вдруг вспомнился Левушка - как он, отдав векселя, уезжал по Ильинке, а она глядела вслед.

«Второго такого утра я не переживу, - сказала неизвестно кому Тереза. - И ни одна женщина не пережила бы…»

В то утро начались дни, заполненные одним - прощанием с Мишелем. Он окончательно скрылся из жизни Терезы вместе со своим подозрительным приятелем. Проводив Левушку, вернувшись в лавку и не найдя там Мишеля, Тереза поняла: вот уж на сей раз - навеки.

Вплоть до осени она приучала себя к этому «навеки». Всю зиму она пребывала в пасмурном состоянии «навеки», и даже весна не обрадовала ее.

А коли так - чего еще ждать в Москве, где она не живет полноценной жизнью - где она лишь застряла, вот именно - застряла, хотя нужно было бежать сразу, не раздумывая! На следующий день после того, как исчез, не прощаясь, Мишель!

И пусть бы осталось за спиной все вместе - и город, где на неведомом кладбище лежит сестра Мариэтта, и воспоминания, встающие поперек пути, стоит лишь подумать о чем-то новом и радостном.

Тереза решилась. И тут же выругала себя за промедление.

Прожив в России десять лет, Тереза знала, что тут зима - наилучшее время для путешествий. Сани быстро несутся от одной почтовой станции к другой, не подскакивая на ухабах, как дорожная карета, и никакой пыли, никакой слякоти, никаких луж, в которых колеса вязнут по ступицу. Сесть в сани, хорошенько закутаться, зажмуриться…

А через месяц открыть глаза и ахнуть - Париж!

Теперь же путешественницу ждут и пыль, и слякоть, и ухабы. Впрочем, так ей и надо…

Со всем пылом души Тереза взялась за сборы. Но не столько увязывала и укладывала вещи, сколько бегала к Лелуарше. Та, поняв, что бывшая соперница спешит, принялась, разумеется сбивать цену. А многое из товара сочла немодным и пригодным только для замоскворецких дьячих. Тереза и сама знала, что модные оттенки лент устаревают с неслыханной быстротой, она и сама бы не отделала себе чепец ленточкой, залежавшейся с лета и даже с осени. Но Лелуарша еще и новую блажь придумала - принялась врать, будто дорогой товар ей тоже без надобности, он слишком долго ждет своего покупателя, у нее самой такого добра полно, что не знаешь, как его с рук сбыть.

Тереза растерялась.

До сих пор она вела свои дела, не слишком ссорясь с товарками. Те француженки, что поселились на Ильинке, подругами не были, но по-приятельски забегали в гости полакомиться конфектами или крендельками, выпить вина, закусить бисквитами. Теперь же из-под ангельской улыбки вылезла весьма хищная и зубастая мордочка. Слишком поздно Тереза догадалась, что Лелуарше нужно было лгать, лгать напропалую - изобрести причину, по которой надобно избавиться от части товара без суеты.

Будь она по натуре более склонна к коммерции, будь она хитрее - смогла бы, то наступая, то идя на попятный, договориться с Лелуаршей на своих условиях. Ведь и та была не в лучшем положении. Ведь и той предстоял, судя по всему, спешный отъезд. А в таких обстоятельств лучше брать с собой товар дорогой и много места не занимающий - вроде часов с эмалевой крышкой, на которой искусно изображено похищение Европы. И на фальшивые жалобы, будто бы эмали не в цене, Тереза могла бы возразить жестко: коли так, она сама спустит цену и продаст эти часы кому-то из постоянных своих покупательниц.

Но Терезу захватила мысль о побеге из Москвы, который странным образом увязался в голове с мыслью о музыке. Ей вдруг показалось, что в другом месте и в другое время года она вернет себе прежнее состояние души, давнее, девическое, главное же - покинуть Москву.

Наконец они с Лелуаршей пришли к соглашению и прозвучала цифра - за весь товар, что оставался в лавке, Тереза получит тысячу двести тридцать рублей. Она знала, что этого мало, что Лелуарша ее бесстыже надувает, но устала от торговли и согласилась.

Выйдя из лавки мадам Лелуар на Ильинку, Тереза встала в задумчивости - к себе идти не хотелось, там ей уже не принадлежало ничего, мебель она обещала оставить Катиш и так расплатиться с девушкой, а срок, на который сняла помещение, подходил к концу.

Печально ей сделалось - хоть плачь. Десять лет жизни стремительно улетали в пустоту. Десять лет, проведенные даже не в государстве Россия, не в городе Москва, а в помещениях, убранных то побогаче, то победнее, из коих она крайне редко выходила на улицу. Тереза даже не знала, что в какой стороне. Именно поэтому ей захотелось хоть издали взглянуть на ховринский особняк - проститься с единственным местом, где она была так отчаянно счастлива и так беспредельно несчастна.

Тереза знала, что особняк находится в Зарядье, знала также, что до Зарядья можно дойти по широкому переулку, пересекающему Ильинку. И она пошла, ни у кого не спрашивая дороги, пошла, зная, что в последний раз вот так ходит пешком по Москве. Ей казалось, что даже ежели, увидев тот дом в Псковском переулке, она прямо на морозе разрыдается - все равно от этого ей сделается лучше и легче.

Прощание должно было стать настоящим прощанием, торжественным и возвышенным - как кода в сонате. А не впопыхах, когда несут и укладывают узлы, привязывают сзади сундук, когда соседки вручают гостинца на дорожку и желают счастливого пути.

Эти торжественность и возвышенность момента до того затуманили Терезе голову, что она не заметила толпы, катившейся прямо к ней, гомоня на все лады - тоже своего рода музыкальное явление эта московская возмущенная толпа! - и, получив толчок в плечо, еле удержалась на ногах.

- А ты ее в подвал, в подвал, к душегубу! - услышала Тереза. - Сгиньте, сволочи! Дорогу! Ахти мне, ноженька моя! Тетка не виновата! Убью! Он сам мне дал!…

Все это звучало разом, яростно и буйно, толпа единым тяжелым многоногим телом протопотала мимо Терезы и вдруг встала.

- Расходись! - зазвенел молодой мужской голос. - Кому сказано?!. В полиции вас еще недоставало!

Тут же раздался бабий визг.

- А не воруй! - весомо сказал случившийся рядом с Терезой мужик в коричневом армяке. - Вот и попалась, сучка драная.

Тут только Тереза догадалась прислушаться - и поняла, что ноги непостижимым образом занесли ее на ту самую Лубянку, где в палатах Рязанского подворья расположилась московская полиция…

Воровку, пойманную в Охотном ряду, втащили в двери, молодой десятский еще раз крикнул расходиться, и народ побрел прочь, совещаясь о судьбе преступницы. Кое-кого радовало, что с подлой бабенки в подвале шкуру спустят, иные жалели дуру. Тереза, не все понимая, стояла и думала: как вышло, что она, спеша к Зарядью, оказалась совсем в другой стороне?

Она была склонна во всем на свете видеть перст судьбы-Фортуны, причем представляла эту судьбу с перстами неким высшим существом, озабоченным именно ее, Терезы Виллье, будущим. Все, что ни затевала судьба, должно было закручиваться вокруг Терезы, ее отношений с Мишелем, ее отношений с музыкой. И особенно явно француженка почувствовала внимание Фортуны, когда Левушка привез в ховринский особняк драгоценности от Архарова. Меньше всего она думала о намерениях Архарова, который был для нее безымянной особой. И ей даже не хотелось знать имени особы, вмешавшейся в ее жизнь. Человек, приказавший забыть о музыке, был посланцем судьбы - этого довольно!

И Клаварош, не давший ей погибнуть в чумном городе, тоже был посланцем судьбы. И Катиш, взявшая на себя немалые хлопоты по модной лавке, тоже. Сами по себе они не представляли для Терезы особого интереса. Разговор о музыке и совместное музицировние с ними были невозможны.

Вот и сейчас за собственной своей рассеянностью, направившей ее шаги в неверном направлении Тереза пыталась разглядеть подсказку судьбы: может быть, нужно проститься с обер-полицмейстером и поблагодарить его наконец за все, что он для нее сделал?

Мысль показалась правильной. Тереза решительно направилась к зданию полиции.

Толпа уже разбрелась, подойти к дверям можно было без суеты - но Тереза ощутила взгляд. Она повернула голову и увидела стоящую напротив карету, а в окошке, среди раздвинутых занавесок, глядела на Терезу в упор круглолицая русская красавица с раскосыми темными глазами.

Взгляды встретились.

Тереза вспомнила ее - эта девица жила тут же, на Ильинке, у самых ворот, и как-то заходила в лавку, но всего раз - предпочитала покупать у Лелуарши и мадам Симон. Очевидно, и девица ее узнала. Но почему-то глядела, не отрываясь.

Тереза остановилась.

Этот взгляд мешал ей идти дальше. Да и нужно ли было идти? Что им сказать друг другу? Тем более, что долг свой Тереза уже вернула…

Как раз об этом ей меньше всего хотелось вспоминать.

Внутренний спор с московским обер-полицмейстером возродился в душе. «Да, я уезжаю и совсем было собралась проститьтся с вами, сударь, но что-то мешает мне сделать еще хотя бы один шаг. Возможно, это - необходимость объяснять вам мои поступки. А также то, что вы будете вынуждены объяснять мне свои поступки, - так мысленно обратилась Тереза к Архарову. - И для чего нам это? Вот я сейчас стою, гляжу на ваши окна, не ведая, за которым из них - вы, а может статься, вы и вовсе в тех страшных подвалах, слухи о которых доходят даже до меня. И я прощаюсь с вами, а окончательно прощусь, когда приду домой и сожгу те векселя, чтобы уж ничто и никогда не напоминало мне ни о Москве, ни о вас, сударь, ни о… Да, теперь я поняла - вы, посылая мне векселя, как раз и хотели, чтобы я их уничтожила. Как странно, что лишь теперь я это поняла. Как странно…»

Тереза повернулась и пошла прочь.

Прощание в ее душе состоялось, больше незачем было тут оставаться. Встреча со странным человеком в полицейской конторе уже не требовалась… тем более, что поглядеть ему в глаза все еще было бы стыдно.

Чем ближе к Ильинке - тем более Тереза ускоряла шаг. Она уже не просто шла - ее несло. Мысль о том, что надобно сжечь и векселя, и некоторые иные бумаги, сама стала огнем и опалила жаром душу. Ведь все еще лежали в ящичке бюро несколько записок Мишеля! Огонь, огонь - вот что должно было избавить Терезу от них обоих, от безликого и бестелесного, тучей нависшего над ее судьбой обер-полицмейстера и от живого, пылкого, смуглого и светлоглазого, опьяняющего лучше всякого вина Мишеля! Душа радовалась, душа брала торжественные аккорды!

Она вбежала в лавку. Катиш сидела с рукодельем, ожидая покупательниц, и поднялась было навстречу, но Тереза пробежала мимо нее в задние комнаты и к себе, наверх.

- Мадам, мадам! - кричала сзади Катиш.

Тереза, не раздеваясь, влетела к себе в спальню, до бюро оставалось два шага, шаг…

И тут она угодила в объятия.

Сильные руки сомкнулись, две ладони крепко легли ей на спину, дохнуло жаром…

- Тереза!

- Мишель!…

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Светская жизнь удалась - несколько человек скрепя сердце согласились извещать Архарова о всех подозрительных разговорах. Архаров же взамен обязался вернуть векселя - во благовременье, когда минует опасность, или же за действительно важные сведения.

Недоросль Вельяминов явился не на Пречистенку, а на Лубянку. И сидел там, голубчик, как миленький, дожидаясь возвращения обер-полицмейстера. Далее беседа была презабавная - Вельяминов все еще кривился от слова «доносить», употребляемого Архаровым теперь уже нарочно, и божился, что все его знакомцы - люди достойные, и делал вид, будто впервые слышит про маркиза Пугачева. Но в конце концов пообещал, что, услышав подозрительные речи, тут же пришлет человека на Пречистенку, чтобы условиться о встрече.

Архаров искренне наслаждался его испугом.

Домой обер-полицмейстер прибыл довольно поздно - и был ошарашен встречей. Дворня, ожидавшая его в сенях, разом повалилась в ноги. Один только Меркурий Иванович стоял прямо и твердо. Он и вышел навстречу.

- Это что еще за всемирное покаяние? - спросил Архаров.

- Не желают ехать к Шварцу на Лубянку, ваша милость, - объяснил Меркурий Иванович. - Всех я допросил, бабы клянутся и божатся, что чужих в дом не пускали. Авдотья… чего прячешься, дура?… Авдотья повадилась на соседский двор бегать. Землю, говорит, есть буду - сюда никого не водила.

- Ох, Авдотья… - только и сказал Архаров невысокой плотной девке, плосконосой и узкоглазой, с огромными красными ручищами. - Еще раз услышу - быть тебе поротой. Мое слово крепко.

И посмотрел своим особенным мрачным взглядом - девка ахнула и съежилась.

- А коли бабы не врут - по моему разумению, в указанное время в доме один лишь чужой человек и был.

- То есть как? - Архаров был несколько удивлен, ведь и гости порой к нему жаловали, и людей с записками к нему присылали.

- Я имею в виду того, кто доподлинно знал, где у нас лежит немец, - объяснил Меркурий Иванович. - И это, ваша милость, тот костоправ, коего прислала Марфа.

- Дед Кукша! - воскликнул обер-полицмейстер. - И точно! Вставайте, дурачье. Вот теперь все сходится.

Дед появился в особняке на Пречистенке задолго до того, как Марфа сообщила о прибытии Ваньки Каина. Однако старик вполне мог быть давним знакомцем этого каторжника - потому его и Марфа знала… И где доказательства, что Каин не торчит в Москве еще с зимы? Опять же - если он тут уже давно, то, может статься, обер-полицмейстер, сам того не ведая, помешал ему в его злодейских планах, за что едва не схлопотал пулю в свою упрямую голову.

- Что изволите приказать? - спросил Меркурий Иванович.

- Немец молчит?

- Все молчит, ваша милость.

- Пошли к нему.

Архаров встал в дверях каморки и долго смотрел на лежащего.

- Ну что, говорить будешь? Нет? Прелестно. Ивашка, Михей! Тащите его в сени! Велите Тихону извозчика поймать! И живым духом - к Шварцу!

- Ваша милость, коли за домом следят - могут отбить, - подсказал Меркурий Иванович.

Архаров усмехнулся.

- Или мы с тобой не архаровцы? - спросил он вдруг бывшего моряка. - Никодимка, беги, вели Сеньке седлать Фетиду и Агатку. Сами отконвоируем. Заодно перед ужином моцион совершим.

Он редко садился в седло, так что Сенька даже жаловался - верховые кони застаиваются, им того, что конюшонок Павлушка их проезжает, заведомо мало.

Сейчас на Архарова накатило - от потребовал пистолетов, приказал также седлать гнедого мерина для лакея Ивана, здоровенного детины. И они целой экспедицией отправились к Рязанскому подворью, причем к извозчику в последнюю минуту присоседился Никодимка, вооруженный тем самым ржавым палашом, что сыскался на чердаке. И, горя бдительностью, ждал нападения из каждого переулка.

Эта буйная деятельность вышла ему боком - когда обездвиженного и молчащего, как колода с глазами, немца сдали с рук на руки Кондратию Барыгину, а потом такой же кавалькадой вернулись домой, Архаров усадил камердинера чистить оружие - раз уж за него к месту и не к месту хватаешься, должно сверкать. Никодимка принес со двора толченого кирпича и, причитая, что не камердинерское это дело, взялся за работу.

- Вишь, испугали мы их, - сказал Архаров Меркурию Ивановичу. - Вперед буду умнее - не всякого болезного прикажу в своем доме выхаживать… Мать честная, Богородица лесная - про Федьку-то я и забыл. Как он там?

При Федьке были обнаружены Матвей и Левушка. Матвей доложил, что положение архаровца незавидное, однако могло быть хуже. Коли ночь хорошо пройдет, то наутро можно попытаться осторожно его расспросить.

- А что Анюта?

- Анюта, слава Богу, уже третий день встает, ходить может, только слаба стала. И с тебя, Николаша, причитается - боялись же, что хроменькой останется, так нет - обошлось!

- Чего вдруг с меня? Я ей не жених, - отвечал Архаров. - Вон с Тучкова за лечение взымай. Слушай, Тучков. Тебе надобно в полк возвращаться.

- Сам знаю! - отвечал Левушка. - Так ведь Анюта…

- Слушай, говорю. У князя Волконского есть большая покойная берлина. Я у него уж попросил. В ней Анюта доедет превосходно. Туда же посадим Настасью, она уже привыкла за девицей ходить. И поедете втроем в Санкт-Петербург. Оттуда ты Настасью обратно отправишь, а сам пойдешь в Главную полицейскую канцелярию, я тебе письмо дам. И дам другое письмо - мне его сегодня княгиня Волконская написала. Но, кроме того, посоветуешься со своей матушкой. У нее там родня, и при дворе, и всюду. Тебе надобно разобраться - чья дочь Варвара Пухова. Кто ее двадцать, или сколько там, лет назад тайно родил…

- Николаша, да ты сдурел! - воскликнул возмущенный Левушка. - Да кто ж это знать теперь может?!

- Бабы могут. У них другой заботы нет - кто за кем машет да которая от которого забрюхатела, - по-простому объяснил обер-полицмейстер. - И тебе в помощь дадут хороших сыщиков. Ступай, собирайся.

- Так что, прямо сейчас ехать? Нет, ты точно сбрел с ума.

- Завтра, Бог даст, берлину привезут, Сенька ее приведет в божеский вид, я тебе подорожную выправлю. Матвей для Анюты все нужное в дорогу даст, мази там, бинты, травки - заваривать. Слышишь, Матвей?

- Жаль, недолечил, - сказал Воробьев. - А то было бы чем похвалиться. Случай просто замечательный - пуля, затронув мышцы…

- Молчи, Христа ради. В Санкт-Петербурге долечат.

Архаров присел на корточки у Федькиной постели, вздохнул, покачал головой. Знать бы, что такое стряслось у дома старой княжны Шестуновой… Но Федька молчал и тяжко, с хрипом и свистом, дышал.

- Пошли ужинать, - сказал, выпрямившись, Архаров. - Денек был - и Боже упаси, проголодался хуже волка.

Но на самом деле он вовсе не устал, настроение было бодрое. Враг, доселе видевшийся расплывчатым силуэтом, черным на фоне черной же ночной темноты, и такое случается, стал обретать четкие очертания. Имя ему было - Каин. Многие непонятности, собранные вместе, взаимно друг друга объясняли.

Стало быть, бывший и нынешний хозяева Москвы скоро столкнутся на узкой дорожке…

Архаров пожелал Левушке приятных сновидений, велел Меркурию Ивановичу отправить Матвея домой на извозчике, а сам пошел в свои покои, соображая, чем займется наутро. Он полагал вызвать к себе тех из архаровцев, кто, с его соизволения, не открещивался напрочь от мира московских шуров и мазов, а при необходимости знал, где их найти, чтобы вступить с ними в переговоры. Это были Демка Костемаров, Яшка-Скес, Харитошка-Яман. Немало пропаж возвратила полиция обывателям лишь потому, что ловкий Демка умел договориться с бывшими своими приятелями-шурами. Теперь же Архарову требовалось узнать, когда Каин в действительности заявился в Москву, с кем из давних дружков имеет дело, что затевает.

Кроме того, на ум обер-полицмейстеру пришло и амурное соображение. Коли он отсылает Настасью с Анютой, то по меньшей мере две недели быдет лишен возможности звать ее в опочивальню. Случалось, что, занятый службой, он ее и долее не звал, однако сейчас две недели показались большим сроком, и он, на ходу зовя Никодимку, уже собирался отправить его за своей красавицей-прачкой.

- А к вашим милостям особа дамского сословия, - сказал поджидавший его у дверей спальни камердинер.

- Кто такова?

- То вашим милостям самим ведомо, - выкрутился Никодимка.

- Ты что же, болван, сразу ее в спальню впустил?

- А куда же еще? Сами же изволили!…

Сильно недовольный таким сюрпризом, Архаров быстро вошел в собственную спальню, намереваясь назвать ночную гостью любезной сударыней и тут же выставить ее вон, коли понадобится - в тычки. Он знал обыкновение московских, да и петербуржских чиновниц: коли муж попал в беду, пробираться в дом к человеку, решающему его судьбу, и на постели купить хоть какое послабление. Но сейчас в полицейской конторе как будто не было дел, связанных с чиновниками…

В спальне горели две свечи, а на постели сидела Дунька. На сей раз - не в сарафане, а в богатом наряде дорогой мартоны. То есть, не побоялась, что ее похождение сделается известно господину Захарову.

- Не бей Никодимку, Николай Петрович, я ему сказала, будто ты сам велел мне прийти, - объяснила она.

- Да Бог с ним…

Никодимка застрял было на пороге, но Архаров махнул ему рукой, и камердинер, войдя, принял на руки сброшенный обер-полицмейстером тяжелый кафтан, тут же помог вдеть в рукава большущий розовый шлафрок. И исчез.

- Иди, сударь, сюда. Сядь тут.

Архаров послушался. Грузно сел рядом. Положил кулаки на колени. Дунька была какая-то странная - невеселая, готовая на что угодно, лишь не на амурные шалости. Сдвинутые брови ему сильно не понравились - такой он эту девку еще не видывал.

- Дай денег, - сказала Дунька.

- Сколько?

- Сколько-нибудь. Пятак. Грош.

Он вынул из кармана кошель, положил ей на край юбки.

- Бери сама.

Дунька выбрала самую мелкую монету, посмотрела на нее задумчиво.

- Видишь - взяла.

- Вижу.

Она запустила кошельком в стену, деньги полетели по всей комнате. Монетку же сунула в ложбинку низко открытой груди, под большой зеленый бант.

- Коли ты таков… пусть будет за деньги!

Архаров даже не понял сперва, что это за умственный выверт. И молчал, соображая, пока не вспомнил, как пытался расплатиться с Дунькой браслетами. Еще раз спросил себя, чем мог ее обидеть в тот вечер, - и сам себе доложил, что обижаться ей не следовало, а коли браслеты плохи - так и сказать.

Однако до сих пор девка вела себя вполне разумно, ничего лишнего не выделывая… так чего же вдруг примчалась?…

- Зачем я тебе, Дуня? - спокойно, словно в благопристойной беседе, спросил Архаров.

- Кабы я знала… А что, не хочешь? Не угодила?

- Угодила…

- А ты, сударь, закрой глаза и думай, будто это она, - вдруг решительно предложила Дунька. - Нельзя же столько времени в себе эту амурную дурь таскать! Она же тебе жить не дает! Разве я не вижу?

Это был второй умственный выверт, требующий хоть недолгого размышления. Во-первых, что Дунька назвала амурной дурью? Во-вторых, откуда Дунька взяла, будто Архарову нечто мешает жить? И что за «она»?…

Коли бы такое брякнул Левушка, Архаров бы тут же отвечал, что ту французенку из ховринского особняка давным-давно позабыл. Дуньке же знать про Терезу Виллье вовсе было неоткуда - и точно ли она имела в виду эту давнюю занозу, сидевшую в душе незримо, ощутимую лишь изредка, и всякий раз - как если бы накатывала тоска о несбыточном?

Архаров хотел было сказать девке, что она вконец сбесилась, но промолчал. Не пожелал докапываться, как и что ей сделалось известно. Ни к чему это было… особенно сейчас…

- Устала ты, гляжу, от своего сожителя, - почти по-товарищески сказал он.

- Да ну его. Ему немного и нужно… Иди ко мне. Ну, иди.

Она встала, повернулась к нему спиной - и он увидел, что шнурование уже ослаблено, совсем немного требуется, чтобы высвободить Дунькин стан, чтобы платье рухнуло, шурша, к ее ногам, а сама она вышла из голубовато-зеленых волн и белых кружев, как Венера из морской пены. Вот разве что на Венере не было тонкой вырезной рубашечки по колено, с рукавом по локоток.

Он справился не сразу - ему редко доводилось раздергивать дамское шнурование. Дунька же, отпихнув ногой платье, опять села на постель - изогнувшись и облокотившись о подушку.

- Подвинься, Дуня, - сказал Архаров, закинул на кровать ее ноги, стряхнув с них сперва башмачки, и сам лег рядом на левый бок. Но ласкать все не начинал. И она тоже не спешила.

Архаров видел, как меняется ее лицо. Злость первых минут встречи прошла - Дунька расслабилась. Она не услышала того, что было бы ей неприятно, и даже одержала какую-то свою, крошечную, невразумительную, бабью победу.

- Вот чудно, - заметила она. - Мы с тобой как сто лет назад повенчаны. Вот сейчас потолковать о хозяйстве да и задремать потихоньку.

Архаров удивился - ему на ум пришло то же самое. Приподнявшись на локте, он посмотрел на Дунькино запрокинутое лицо. Нет, она не хотела сейчас амуриться, она чего-то иного хотела, неужто разговоров?

- Коли тебе охота о хозяйстве… Прачка у меня сбесилась. Для людей прачку держал, Настасью, она не справлялась, белья много, еще одну взял - Авдотью, хотел ее за Тихона отдать, а она себе любовника завела, стала к нему бегать.

- А много у вас стирки?

- А посуди сама - двенадцать человек дворни. На меня, на Меркурия Ивановича и на Сашку Михеева жена Дарья стирает, она же тонким столовым бельем заведует.

Дунька устроилась поудобнее, распахнула на Архарове розовый кафтан и забралась в него, накрылась огромной толстой полой.

- Как тепло, - сказала она мягким, засыпающим голосом. - Ты сказывай, сказывай. Я слушаю.

- Про прачку, Дуня?

- Можно и про нее.

Дунька прижалась, как малое дитя, и коли правда, что в таких случаях налетают амуры с луками и ядовитыми стрелками, то в архаровской спальне тем часом не было ни единого. Архаров рассказал про новые стулья, про Никодимкино злоумышление купить большой серебряный сервиз из полусотни предметов, чтобы было как в богатых старинных фамилиях, про лошадей, про дырявую крышу в каретном сарае. Она слушала, спрашивала, дала дельный совет - где взять серебро, чтобы без обману. А потом как-то неожиданно подалась наверх и уложила его крупную голову к себе на плечо.

- Вот так, - сказала. Он ждал еще слов, но она задумалась. И трудно было понять, чего ей в конце концов надобно.

Это сделалось ему подозрительно.

Женщина ни о чем не просила и ничего не брала - спрятанный на груди пятак не в счет. Сколько он знал свет, всякая женщина чего-то от него - да хотела. Матушка - примерного поведения, молодая нянька Акулька - чтобы молчал о ее шашнях с конюхами, тетка Авдотья Борисовна - чтобы при каждой визитации слушал, как она государю Петру Алексеичу чарку водки выносила и поцелуя в уста сподобилась.

Знакомая сводня в Петербурге просила и брала деньги. Дамы в светском обществе ничего от него не просили и не желали - это и на высокомерных личиках было написано. Ну так ни одна ж и не забралась к нему в постель, как сейчас шалая Дунька.

Чего ж она хотела, чего добивалась? Известных приятных действий? Так нет же, даже не пыталась его расшевелить. Может, все-таки нужно было настоять и дать ей деньги? Крикнуть Никодимку, чтобы подобрал разлетевшиеся из кошелька монеты?…

Неприятно пребывать в таком озадаченном состоянии, лежа на постели с двадцатилетней красавицей, которой почему-то пришла охота болтать о прачках и столовом серебре.

Может, ее Марфа чему-то этакому обучила, подумал Архаров и вдруг понял: ловушка! Не может быть столь расслабляющих бесед, заменяющих в постели все иное, не должно быть! Дунька хитрит, чего-то ей все же надобно, хотя по лицу не скажешь… впрочем, притворство у этих девок - в крови…

Он забарахтался, освобождаясь от подбитого мехом кафтана. Дунька пискнула - и тут же настал ее черед. Архаров высвободил ее тело настолько, насколько было ему необходимо, и взялся было домогаться, но она удержала его, а руки у девки из Зарядья, которая с детства и вилами в хлеву намахалась, и вязанки дров привычна таскать, сильны. Дунька остановила его, упершись в плечи и глядя снизу с удивившей его тревогой. Он знал, что орудует правильно, как оно и полагается с девками, однако Дунькин взгляд смутил его.

Вдруг стало ясно: она, как и он, способна читать по лицу. И полагает, будто на широком тяжелом лице любовника написано: он в растерянности, он не выдержал необъяснимого тепла, возникшего между ними двумя, он не в состоянии держать оборону и потому в панике переходит к жестокому нападению.

Объяснять Дуньке, насколько она ошибается, Архаров не мог и не желал. Ее догадка была оскорбительна, а почему - он докапываться опять же не желал. Он страсть как не любил открывать в себе слабинки и достойные сожаления душевные загогулины. И потому он сломил легкое сопротивление, он всего себя выплеснул в бездумном торжестве мужской силы и потом только совесть подсказала: коли не денег, хоть поцелуя не пожалей, дурень.

Он, уже расположившись хоть немного полежать рядом с Дунькой без движения, приподнялся на локте и чмокнул ее в щеку.

И этот приятельский жест был для него самого необычайно странен. Как если бы только что не было всей пылкой суеты, на несколько минут объединяющей мужчину и женщину, как если бы продолжалась занимательная беседа о простых вещах.

- Вот как ты, оказывается, целуешься, - прошептала Дунька. - А хочешь - научу?

- В иной раз.

И впрямь - только того недоставало, чтобы девка обучала его этому мастерству!

Архаров хмыкнул - сам себя поймал на логической неувязке. И впрямь, не у мужчин же брать уроки. Эти дела вызывали в нем брезгливость, хотя был случай, было легкое помутнение рассудка…

Это случилось после драки, на манер той, что сделала Архарова любимцем графа Орлова, только задолго до нее. И тоже, как ни странно, в бильярдной. Противник был большой, тяжелый, вызвал почему-то злость более высокого накала, чем полагалось бы, и когда его удалось наконец успокоить, когда он в кровавых соплях валялся на полу, а Архаров стоял над ним, расставив ноги, и молча требовал признания поражения, возникла дикая мысль: чтобы поражение этой скотины было полным, окончательным и бесповоротным, нужно сделать с ней то, что мужчина делает с женщиной…

Конечно же, мысль была изгнана, но Архаров ничего не выбрасывал из головы окончательно, вот и она засела где-то в глубине. Может, и хорошо, что засела: теперь он знал про себя, что и на такие затеи может оказаться способным, коли не станет сдерживаться.

Но была и другая сторона дела: какое-то время Архаров в каждом яростном противнике подозревал намерение поступить с собой в случае поражения точно таким же образом.

Так что пришлось задуматься.

Он знал, что обучающий на время приобретает некоторую власть над учеником, пусть символическую. Он вправе давать столько знания, сколько считает нужным, и ставить свои условия. Зависеть от Дуньки Архаров не желал. И опять логическое мышление подсунуло задачку: коли придется однажды добиваться женщины, куда более недоступной, чем Дунька, мастерство ведь потребуется.

О том, что оно может родиться на устах само по себе, Архаров и не подозревал.

Но и логике не посчастливилось: Архаров тут же возразил ей, что в свете нет, быть не может и быть не должно таковой особы. А коли вспоминать всяких Жанеток с их клавикордными затеями, то раскиснешь и будешь дурак дураком.

Тут Дунька, видно, вспомнив что-то, тихонько рассмеялась.

Ее лицо было лицом счастливой женщины, и Архаров невольно улыбнулся в ответ.

- Хочешь апельсина? - спросил он. - Я велю Никодимке принести.

- И верно, есть хочу, - согласилась она.

Тут же Архаров почувствовал себя куда свободнее. Покормить женщину, с которой делишь ложе, - это было правильно, разумно, даже радостно.

- Постой, тут где-то был шнурок, подвинься…

Никодимка устроил шнурок с колокольчиком, подвешенным снаружи. Архаров все никак не мог понять, для какой надобности, - ведь камердинер все равно входил в спальню незваный, чтобы разбудить его, а вечером и ночью его общество не требовалось. И вдруг осознал тонкий Никодимкин замысел, всю его скрытую пикантность. Осознал - и расхохотался.

Дунька уже знала этот его внезапный заливистый смех, который так противоречил вечно насупленной физиономии и подозрительному взгляду.

Архаров не заметил - но был миг, когда она залюбовалась его оживленным лицом, изменившимся ровно на то время, что длился хохот. И вдруг совершила запретное, непозволительное, опасное - погладила его по щеке.

Тревога и ощущение ловушки тут же вернулись.

Он стряхнул руку и быстро встал.

Все было безнадежно испорчено…

Дунька посмотрела на него озадаченно. Что-то с этим любовником было не так… Но вставать с постели не стала. Ей еще были обещаны апельсины, можно попросить сладостей, орешков, сухого варенья. В этой суете Архаров, глядишь, успокоится и позволит понять, что с ним такое творится.

Никодимка, похоже, ждал за дверью. Тут же, выслушав приказание, скрылся, явился так скоро, как будто поднос с апельсинами и конфектами стоял тут же рядом, на подоконнике. И его красивая физиономия выражала полное удовлетворение от происходящего: их милости Николаи Петровичи не простую девку к себе приблизили, а амурятся с настоящей мартоной, Марфиной выучки!

- Угощайся, Дуня, - сказал Архаров, собственноручно очистив ей апельсин. - А хочешь, Никодимка самовар вздует, кренделей притащит.

- Садись, Николай Петрович, - она уселась на постели, указала ему место рядом с собой и взяла апельсинную дольку. - Слыхал, кто к Марфе-то нашей приплелся?

Лицо у Дуньки при этом было хитрое-хитрое.

- Как не слыхать. Она этого купидона, поди, лет двадцать дожидалась, - отвечал Архаров.

Дунька рассмеялась.

- Ох, дождалась, ох, дождалась! - воскликнула она. - И сама уж не рада! Видел бы ты его, сударь!

- А ты видела?

- А я к ней по дельцу забегала, за травками, она хорошие травки знает… Гляжу - кавалер по горнице босиком ходит! Ахти, думаю, Клаварош-то отставку получил!

- Она тебе что-нибудь про Каина рассказывала?

- Раньше-то - да, только и речи, что о нем. Такой-то дивный кавалер! А теперь - только и шепнула, что вернулся…

- Ты, Дуня, вот что сделай. Ты к ней вдругорядь приходи, исхитрись, чтобы его не было рядом, скажи - о бабьих делах потолковать надобно, понимаешь? Расспроси хорошенько.

- А о чем расспрашивать-то?

- А о старых Каиновых дружках… Да и не только. Она мне костоправа присоветовала, деда Кукшу, так вот о нем - где квартирует, как сыскать. Что проведаешь - тут же ко мне беги, я в долгу не останусь.

Архаров здраво рассудил, что Каин вряд ли свяжет гостевание беспутной девки Дуньки с событиями в доме московского обер-полицмейстера.

- Коли просишь - схожу, разведаю. А долг вот чем отдашь… - тут Дунька призадумалась. - Хозяйка моя прежняя сгинула, госпожа Тарантеева. Как корова языком слизнула.

- На что она тебе? Или у господина Захарова плохо живется?

- Да нет, Николай Петрович, живется-то сытно… а только скучно…

- С той госпожой веселее, что ли?

- Так она ж актерка! - воскликнула Дунька. - Героинь на театре представляет! Кого я только дома не повидала, пока у ней служила! Она и меня обещалась выучить! И начала было учить, да пропала!

- Как пропала?

- Жила она на Сретенке в хорошем доме и меня туда привозила. А потом - нет ее и нет, нет и нет… Я туда ездила, так и не впустили. Привратник говорит - такая-де гостила да съехала. Я к ней на старую квартиру - и там ничего не знают. А она ролю учила, играть собиралась, сказывала - в новом театре на главных ролях будет. И пропала…

- Подобрал кто-нибудь твою актерку и увез, - сказал Архаров. - Это для них обычное дело.

- Нет, Николай Петрович, - твердо сказала Дунька. - Моя Маланья Григорьевна сказывала - скоро на Москве будет новый театр, и ей там обещали всех героинь играть. А я ее знаю, она, чтоб быть на первых ролях, всех любовников к черту пошлет! И она мне трагедию показала, с которой театр откроют. Раньше-то ей в той трагедии ничего не перепало бы, а теперь - саму княжну играть собралась.

- Новый театр? Что-то не слышал я про такое… разве что какой бешеный помещик из своих Степок да Акулек навербует Венер с купидонами да велит в гостиной плясать…

Домашний театр, по мнению Архарова, был глупейшей забавой, бездарным переводом денег, развращением дворни, особливо девок, которые вместо своих обязанностей твердили дурацкие вирши и скакали, задрав юбки.

- Да нет же, сударь, какие Акульки? Там славную трагедию ставить хотят! Видел бы ты, какие платья госпоже Тарантеевой для этой трагедии сшили! Не хуже, чем у государыни! - храбро заявила Дунька.

- Ну, стало быть, к богатому господинчику на содержание пошла.

- Да коли так - зачем же ей от меня-то прятаться? Я ж все ее затеи знаю!… - тут Дунька призадумалась. - А, может, и верно? Коли она в генеральши собралась - я для нее уже моветонное знакомство…

- Никодимка! Самовар тащи, дармоед! - крикнул Архаров, тем самым прекратив рассказ о госпоже Тарантеевой с ее главными ролями и новыми платьями.

Дунька надулась и потребовала, чтобы Архаров помог ей надеть и зашнуровать платье - хоть кое-как, только чтобы добраться до дому. Архаров запутался в шнурках и вынужден был звать на помощь камердинера. Никодимка помог, да заодно и выручил - спросил, не бежать ли за извозчиком.

Архаров понимал, что Дунька обиделась, сама уж не хочет оставаться, и чувствовал некоторую неловкость - любую другую девку выпроводил бы, не задумываясь, как ту же прачку Настасью, а вот с Дунькой так поступить уже не получалось. Причину ее обиды он, однако, не понял.

Но расстаться с ней так, как расставался среди ночи с прачкой Настасьей, он не мог. Дунька означала для него не только воплощенную возможность выплеснуть свою мужскую силу, эта девка задела душу - пусть даже самый краешек души, но для Архарова и это было много. Ровно настолько она прилепилась в душе, чтобы он мог честно себе в этом признаться. А вот коли бы она заняла чуть больше места - тут бы он и не пожелал знать правды… имел уж такой опыт неприятия правды, имел, куда от этого денешься…

- Ты, Дуня, еще приходи, - сказал Архаров, - ты будь без чинов… запросто…

Дунька, уже шагнувшая к дверям, обернулась, посмотрела на него внимательно, подошла. Судя по лицу, простила.

Что-то следовало сказать или совершить. Возможно, поцеловать. Но он не мог. Да и ей бы не позволил.

Дунька молча смотрела ему в лицо и дождалась - глаза встретились. Надолго. Он не думал, не ожидал, что когда-либо в жизни сможет вот так, длительно и спокойно, смотреть в женские глаза. А это оказалось возможно.

Странное чувство посетило архаровскую душу - то ли благодарность, то ли безмерное облегчение, словно у человека, сбросившего с плеч тяжкий груз. Оно продержалось ровно столько времени, сколько потребно для двух вдохов и выдохов, а потом растаяло.

- Бог даст, еще приду, - отвечала Дунька. С тем и ушла, не оборачиваясь. Никодимка поспешал впереди нее со свечой, и Архаров проводил взглядом улетающий, исчезающий в сумраке большого дома свет.

Вот теперь день был завершен окончательно.

Можно было лечь, раскинуться на смятой постели, вспомнить Дунькино тело и свою власть над ним, глубоко вздохнуть. И, не задаваясь лишними вопросами о причинах неожиданного Дунькиного визита, закрыть глаза и ощутить блаженство. Как будто самое сладкое в мире - уплывать в сонное царство, позволяя голове медленно кружиться и возноситься, пока не исчезнут все ощущения.

Наутро Архаров еле дождался, пока Никодимка уберет ему голову, - так хотелось поскорее узнать, что там, в полицейской конторе, с безгласным немцем.

Нетерпение оказалось столь велико, что он сам полез было в подвал, но был перехвачен Шварцем.

- Рано, сударь, - сказал немец. - Он еще ничего толком не видал. К вечеру созреет.

И Архаров пошел в кабинет - заниматься делами. Мало было хлопот - так теперь еще следовало наладить более основательное наблюдение за домом Марфы, откуда Каин и не собирался никуда уходить.

Он вызвал к себе Демку Костемарова, Харитошку-Ямана и Яшку-Скеса.

- Ступайте куда хотите, ройтесь в любом дерьме, а докопайтесь, кто чего слыхал про былых дружков Каина, - приказал он. - Вот на пропой.

И вручил им на троих два рубля.

- Ваша милость, маловато, - сказал дерзкий Демка. - Прибавить бы.

Архаров дал еще рубль и погнал было эту троицу вон из кабинета, но вспомнил про деда Кукшу. Деда на Пречистенке видал один лишь Демка. Он, заведя глаза к потолку, вслух перечислил приметы Каинова лазутчика, особо выделяя желтизну его седины и малиновый нос. Харитошка с Яшкой вполголоса их повторили. Архаров еще велел Демке забежать в канцелярию, продиктовать описание костоправа, чтобы снабдить им всех полицейских и десятских, а потом потребовал в кабинет Клашку Иванова. Тот был в отсутствии, явился не сразу.

- Помнишь, ты с тетрадкой бегал в театр? Ну-ка, отправляйся туда вдругорядь, поузнавай - не собирается ли кто из московских бояр у себя дома трагедию ставить.

- Какую трагедию, ваша милость?

- А бес ее знает. Любую. Актеришки должны знать, коли где любитель завелся. Ступай.

Отправив Клашку, Архаров счел, что сделал для Дуньки все, что в его силах. Иного пути отыскать пропавшую актерку он не видел. Впрочем, на успех не рассчитывал - Маланья Григорьевна могла и наврать, что взяли в новый театр на первые роли. С беспричинным бабьим враньем Архаров уже не раз сталкивался и даже уяснил себе его механизм: баба есть существо, не видящее дальше собственного носа, и для нее имеет смысл лишь то, что творится сию секунду, а как ее слова отзовутся в будущем, ей невдомек. Особливо когда хочется показать свое превосходство - по части богатства ли, знатной родни ли, махателей ли, придворной фортуны ли…

Впрочем, он был готов и на дальнейшие поиски госпожи Тарантеевой - лишь бы Дунька выпытала у Марфы, где искать чересчур ловкого деда Кукшу.

Вечером, когда Архаров уже засобирался домой, в кабинет заглянул Вакула.

- Вашу милость просят вниз пожаловать.

- Заговорил? - не веря чуду, спросил Архаров.

- Да как будто пытается, только ни хрена не понять, - попросту отвечал Вакула.

Архаров вслед за ним спустился в нижний подвал, а там его встретил Шварц и, взяв со стола свечу, повел в дальний угол.

- Извольте убедиться - пусто, - сказал он, освещая лежащий на полу тюфяк.

- Сбежал, что ли? Ну, черная душа…

- Далеко ему, сударь, не убежать. Вон он где, под лавку закатился.

И точно - доставленный с Пречистенки безгласный и недвижимый немец был обнаружен под лавкой. Архаров, присев на корточки, долго смотрел, как горемыка, раскрывая рот и корча гримасы, пытается беззвучно сообщить нечто важное, колотя вдобавок кулаком по полу.

- Как он сюда забрался? - спросил Архаров Шварца.

- Мы его, коли вы, сударь, изволили заметить, так уложили, чтобы он весь ход допроса хорошо видел. А сегодня Ваня с Кондратием налетчика Лодыгина маленько постегали, не кнутами даже, плетьми. А оный Лодыгин голосист до полной невыносимости, его послушать - так словно ржавой пилой поперек брюха пилят. Всего-то ничего, двадцать пять плетей вкатили, а шуму поднял - словно две сотни. И на то был мой главный расчет. Наш гость с перепугу выздоравливать принялся. У него уж и левая рука, и левая нога шевелятся. Коли его поставить - так он, сдается мне, на левой ноге уж превосходно стоять может и даже прыгать. Те, кто его похитить пытались, про это, видать, знали, потому и смогли доставить до окошка…

- Стало быть, встать не мог, так хоть уполз?

- С перепугу, сударь, с перепугу. Ясно же, что от нас ему никуда не деться. И говорить он согласен.

- А как ты с ним говорить собираешься, черная душа?

- А мы уж припасли грифельную доску. Ванюша, доску сюда неси. И стул для его милости.

- Мне так удобнее, - сказал Архаров. Он хотел непременно видеть лицо дающего показания безъязыкого немца. Шварц, догадавшись, потребовал еще свечей, установил доску, прислонив ее к стулу, велел положить рядом мокрую тряпицу - стирать написанное, и дал перепуганному немцу в левую руку грифель.

- Ваня, поддержи под локоток его, да бережнее, - велел напоследок Шварц Ване Носатому, и тот, опустившись на колени, выполнил приказание. После чего все поглядели на Архарова.

- Ну что, братец, долго ты колодой с глазами притворялся, пора и честь знать, - сказал обер-полицмейстер. - Начнем с того, как твои товарищи меня зимой пристрелить хотели. Коли ты с ними оказался, стало быть, знаешь поименно. Ну-ка, кто у вас был за старшего?

Рука с грифелем дернулась, провела кривую линию снизу вверх, неловко ее перечеркнула.

- Это ты «како», что ли, изобразить желаешь? - спросил Архаров. - Прозвание тому человеку, стало быть, с буквы «како» начинается?

- Вы, сударь, не с того конца начали, - заметил Шварц. - Коли он, как и я, из лифляндских немцев, то русской грамоте плохо разумеет, для него что «како», что «рцы», что «мыслете» - пустой звук.

- Так ты с ним по-немецки потолкуй, - велел Архаров. - Перечисляй буквы, пусть он знак подаст, когда услышит нужную.

- Ваши милости, гляньте! - гнусаво сказал Ваня.

На грифельной доске уже было изображение - кривой, хуже некуда, кружок, и в нем фигура, несколько похожая на крест.

- Это у него немецкая буква, что ли? - недоверчиво спросил Архаров.

- Нет, сударь, на букву что-то непохоже, - произнес озадаченный Шварц.

- Знак это, - вмешался Ваня, - что на заборах ставят.

- Сотри, - велел ему Архаров. - Послушай, голубчик, нам тут не до шуток. Нам нужно знать прозвание главаря, что велел в меня стрелять. Давай-ка еще раз, буква за буквой, хоть по-немецки, хоть по-русски, мне все едино. Ваня, подсоби…

Лишенный речи немец попытался изобразить лицом некое отрицание, рука же вывела кружок, несколько более ровный, и вписала в него крест.

Архаров и Шварц переглянулись.

- Знак-то знак, - сказал Архаров. - А к чему сие?

- Очертаниями на мальтийский крест походит, - заметил Шварц, взял грифель и изобразил мальтийский крест, вписанный в круг. - Так, что ли?

- Он именно это и хотел начертать, - глядя в лицо безгласному немцу, определил Архаров. - Ты что же, не ведаешь, как вашего предводителя звать? Ага, не ведает! А сие - на воротах, что ли, было намалевано? Нет? А где же?

- Изволите видеть, сударь, он уже охотно дает показания, - произнес Шварц. - Так что ступайте наверх, а мы тут сами понемногу выпытаем правду.

Архаров выпрямился. Он был несколько огорчен - крест в кругу пробудил его неуемное любопытство.

- Не извольте сомневаться, ваша милость, - знак это, - сказал ему Ваня. - Сам сколько таких понаставил…

Если бы не дела - черта с два выманили бы Архарова из подвала. Но слишком много их накопилось - пришлось лезть наверх по высоким каменным ступеням.

Следующие дни прошли в суете. Было не до крестов в кругах - Архаров затеял нешуточную охоту на Каинову братию. Привели ему бабу, которая была несколько лет назад сожительницей Мохнатого, баба побожилась, что он от нее ушел к молодой вдове куда-то чуть ли не в Ростокино. Привели другую бабу, травознайку, эта клялась, что костоправ дед Кукша на прошлый год как раз на Филипповки помер. И до того убедительно толковала про похороны, что Архаров даже ежился - вранья в ее рассказе не ощущалось ни на грош, так что на Пречистенку, судя по всему, являлось привидение. И еще много всякого народа таскали в полицейскую контору архаровцы, стараясь проделать это как можно более незаметно. Харитошка-Яман сыскал конюха, служившего у Каина, когда тот жил в Зарядье, в собственном дворце, по коему так тосковала Марфа. Конюх промышлял ныне цыганскими штуками с крадеными лошадьми - так умел перекрасить скотину, что собственный хозяин, прицениваясь, не признал бы. Харитошка с ним потолковал и понял, что старик что-то знает. Решили за ним присматривать - коли Каин чего на Москве затевает, то без лошадей не обойдется.

Наконец Демка затребовал подкрепления - по уговору с Герасимом, хозяином славного кабака «Негасимки», что на Васильевском спуске, чуть ли не под самым Покровским собором, как нора без окон, кто-то из архаровцев должен был постоянно сидеть в углу, изображая выпивоху, и при появлении некого Бухарника (крестильного имени Герасим не знал, да и на что ему оно?) спешить за подмогой. Поскольку оный Бухарник похвалялся, что будто бы старый Каинов дружок Камчатка - ему кум и сват.

Архаров не удержался - сам, когда стемнело, отправился к Герасиму. Они были знакомы еще с чумного времени, когда обер-полицмейстер, будучи капитан-поручиком Преображенского полка, затеял в «Негасимке» драку. Герасим Архарову понравился - был он мужик спокойный, понятливый, и хотя ростом почти вровень с Архаровым, из-за ширины своей казался низким, приземистым, а усугубляла это впечатление сивая борода, торчащая не вперед, а в стороны.

Герасим тоже по-своему был расположен к обер-полицмейстеру и не раз после той драки говаривал, что сразу распознал в офицере, знающем московские ухватки кулачного боя, настоящего начальника, которому лучше не перечить.

Архаров, невзирая на теплую погоду, явился в епанче и в надвинутой на брови треуголке, полагая, что тем достаточно себя обезопасил от проницательных глаз. Ни у кого в полицейской конторе, включая Шварца, еще не хватило мужества сказать обер-полицмейстеру, что его несложно опознать сзади по широкой спине и особой манере чуть наклонять вперед плечи.

С собой Архаров взял Степана Канзафарова, переодетого извозчиком, что имело особый смысл - почти у самых дверей «Негасимки» архаровцы привязали лошадь, запряженную в бричку, так что при необходимости Степан мог произвести столь любимое Шварцем наружное наблюдение с высоты кучерскох козел, преследовать беглеца или же везти начальство, куда будет велено.

- Добро пожаловать, ваша милость, - сказал, опознав обер-полицмейстера и выйдя ему навстречу, Герасим. - Не побрезгуйте угощеньицем.

- Когда же я твоим угощением брезговал? Неси, - позволил Архаров, садясь с краю длинного стола. Степан, войдя следом, молча уселся за другим столом, как будто даже не глядя на Архарова, но не упуская из виду ни его, ни Герасима, ни входную дверь.

- Солонина есть, бочечная и копченая, - предложил Герасим, - спинка свиная копченая, полотки гусиные и утиные, семга соленая, водка приказная, водка коричная и, не извольте гневаться, водка своего сиденья…

Это был непоказанный товар, но Архаров на такую деятельность кабатчика смотрел сквозь пальцы.

- Свою тащи. Она у тебя славная. И полоток гусиный. Сам себе налить не забудь.

Когда Герасим самолично выставил на стол водку и закуску (к полотку гусиному много чего впридачу на большую тарелку уложил), Архаров велел ему самому сесть напротив.

- Стало быть, Каиновы дружки так все это время на Москве и обретались? - спросил он.

- А кто их знает. Может, когда Каина в Сибирь повезли, они и разбежались. А про Камчатку Бухарник не врет - Камчатка тут. Я не от него одного слышал.

- Деда Кукшу знаешь?

Герасим покивал.

- Что о нем скажешь?

- Вам, ваша милость, охота знать, не кум ли он Ванюшке Каину?

- И это, и многое другое.

- Каин его с Волги привез, тому уж лет двадцать.

- Разве он с Волги? - удивился Архаров, собственноручно разливая водку.

- Да нет, Каин-то здешний. Только соскучился на Москве, решил в иных местах пошалить. Молод был, на месте не сиделось. Как он армянских купцов на Макарьевской ярмарке обобрал - по сей день рассказывают. А потом подался на Волгу.

- Я так разумею, он смолоду был клевый маз, - сказал Архаров, - а мазы по городам промышляют.

- А он всего попробовал. На Волге уж так погулял. Вот хоть Камчатку спросите, он знает, - спервоначалу при нем шестеро молодцов было, а когда за ним уж драгуны гонялись - сотни две, поди.

- На Волге? - переспросил Архаров. Про эти Каиновы подвиги Марфа ни разу не обмолвилась.

- А куда ж еще молодцу податься? Винный завод он там штурмом брал, несколько деревень пожег… Да против него сговорились, как где появится - тут же во всей округе на колокольнях в набат бьют. Так-то ему несподручно было, покончил с новым ремеслом.

- А люди? На Москву привел?

- Ан нет, ваша милость, людишки на Волге и остались.

- Точно ли?

- Ну, может, с десяток и привел, врать не стану. А было у него там войско.

- Как у самозванца?

Герасим задумался.

Он догадался, к чему клонит обер-полицмейстер.

- Каин, ваша милость, хитер и опасные игры любит, - сказал он осторожно. - В какую игру на Москве-то сыграл - и насилу одолели.

- Полагаешь, он меня переиграет?

Герасим крепко подумал, прежде чем дать ответ.

- С него станется, ваша милость, уж больно хитер. И коли опять на Москве объявился - то неспроста. Хочет еще тут похозяйничать.

- А ты? - вдруг спросил Архаров. - Коли бы Каин сюда явился Москву взбаламутить, ты бы к кому пристал?

- Ох, ваша милость… - только и промолвил, растерявшись от напора, Герасим.

- К нему, стало быть. Ну, выпьем уж, что ли! - Архаров лихо, одним глотком, опорожнил стопку и закинул в рот крошечный соленый огурчик, потом взял двумя руками, по-простецки, гусиный полоток и выдрал из него зубами, из самой середки, клок плотного темного мяса.

- Выпьем, коли на то пошло, - согласился Герасим и тоже выхлестал стопку, но не закусил, а занюхал хлебцем. - Прямизны в вас многовато, ваша милость, не выучились еще петли вить.

- Ох, что за водка, давно такой не пивал… Гляди, детинушка, коли Москва взбунтуется - первым делом пойдет кабаки крушить, - предупредил Архаров. Все его лицо уже было перемазано в гусинов жире, но он сердито выгрызал из полотка все новые куски.

Герасим глядел на него, склонив лохматую башку набок.

- А с чего Москве бунтоваться-то? - спросил он вроде бы и не обер-полицмейстера, а самого себя. - Плохо, что ли, живется?

- Ты самозванцевых манифестов, что ли, не читал? Вся Москва ими полнехонька. Обещает всякие милости и велит ему навстречу выходить с образами. А ну как и впрямь покойный государь?

И тут Герасим тихо засмеялся.

- Плохо вы Каина знаете, ваша милость! Служил он однажды государыне, да зарекся! Под государеву руку уж не пойдет.

- А с самозванцем поладил.

- Черт его душу ведает, может, и поладил…

Они уставились друг на дружку - обер-полицмейстер с бритой физиономией, перемазанной в гусином жире, и кабатчик, детина - клейма ставить негде, у которого из бороды лишь нос и торчал. Глаза же у обоих были одинаковые - глубоко сидящие, внимательные, настороженные.

Архаров видел, что все в его умопостроениях сошлось - Герасим возражал лишь для виду, и Каин действительно зимой прибыл в Москву, а шайку налетчиков, с которой свел знакомство по дороге, отправил на Виноградный остров, готовя ее для каких-то тайных и малоприятных дел. И все это попахивало бунтом, чтобы при нужде открыть московские ворота самозванцу… скорее всего, и свеженькие манифесты маркиза Пугачева тоже попадают в столицу благодаря Каину, вселяют смуту в умы, готовят обывателей и дворян к явлению мнимого государя…

- Ну, гляди. За угощение спасибо, - Архаров встал и вытер рот рукой. - Как, наводить на Бухарника не раздумал?

Встал и Герасим - негоже сидеть при особе обер-полицмейстера.

- Присылайте человека, ваша милость, - сказал он. - Я уж не выдам.

- Оттого, что водку вместе пили?

Густые усы шевельнулись - Герасим ухмыльнулся.

- Вовремя бас, талыгай, масова сиденья гомыру похвалил, ох, к месту похвалил…

- Бас пулец пельмистый, стремайся, - соблюдая мазовский этикет, на байковском же наречии отвечал Архаров. - Не облопайся.

- Не обначит масу Каин.

Степан, прислушиваясь, не сразу понял эти слова. Кое-чему архаровцы его уже обучили. Гомырой мазы и шуры называли водку, талыгаями - военных людей. Кто таков пулец пельмистый - Степан не понял, но сказал Архаров эти слова явно в похвалу. Облопаться - значило попасться на горячем. Обначить - как будто обмануть…

А коли судить по лицам да по голосам - Архаров с Герасимом поладили.

Обер-полицмейстер пошел из «Негасимки» прочь, Степан молча вышел следом.

- Видал, Канзафаров? До чего ж хитрый бес, - пожаловался Архаров. - Бухарника-то он нам сдаст, коли обещал, да и затаится. Ни нам, ни Каину служить не станет, пока не разберется, что к чему.

- Бухарник, ваша милость, из того же наречия? - спросил Канзафаров.

- Откуда ж еще? Посудина, из коей водку либо пиво пьют. Тот еще, видать, трезвенник…

Степан улыбнулся шутке, а вот Архарову было не до смеха.

Он шел мимо кладбищенской ограды, время было вечернее, тихое, но тишина не радовала, не радовал теплый летний вечер. Душа уловила летящий издалека сигнал тревоги - что с архаровской-то обычной подозрительностью было и немудрено. Даром что военные реляции были сплошь победными… Присутствие Каина в Москве и заплетаемые им интриги свидетельствовали - война не окончена.

Каких же неприятностей теперь ждать?

Архаров полагал, что неприятности будут откуда-то извне, с разных сторон, однако рухнули они на него сверху.

Он сидел в кабинете, слушая доклад Шварца. Тот подробно повествовал, как немец (из нижнего подвала его перетащили в чистую каморку) по буквам составил фамилию, над которой чуть ли не полдня трудился: Лилиенштерн.

- Кто таков? - тут же спросил Архаров, и Шварц начал было объяснять, каким путем надеется отыскать носителя сей превосходной фамилии, но тут прибыл человек от князя Волконского с запиской. Князь срочно требовал к себе господина обер-полицмейстера. Пришлось ехать.

К некоторому удивлению Архарова, князь встретил его в гостиной один - княгиня с княжной даже не вышли.

- Угодно вам проследовать в кабинет? - хмуро спросил князь.

Обращение было неожиданным - не «ты, сударь», не «Николай Петрович», а словно Волконский вынужден принимать у себя неприятеля.

Архаров вошел вслед за хозяином, не показывая тревоги. А основания для нее были - Волконский, жестом заставив лакея попятиться, сам закрыл дверь и не предложил сесть. Сам тоже остался стоять.

- Дошло до меня, что вы, господин Архаров, странствуете по домам почтенных людей, предлагая им стать полицейскими доносителями, - сразу и прямо объявил князь.

Архаров не ответил - ждал, не прозвучит ли еще чего важного.

- Стало быть, правда… Я не спрашиваю, как вы до этого додумались, я прямо запрещаю вам подобное безобразие. Тут же поезжайте и принесите оскорбленным вами господам свои извинения, - приказал князь.

Архаров молчал.

- Вам Бог весть что мерещится! Вы за призраками уж гоняться стали! Как еще вы меня не догадались нанять в осведомители?! Господи Иисусе, благородным господам предлагать доносительство… Я полагал, от стыда сгорю, когда мне про сей ваш демарш доложили.

И на это Архаров тоже ничего не ответил.

Хотя мог бы напомнить, что сии благородные господа выбраны им неспроста, но потому, что их долговые обязательства были в свое время отняты у французских шулеров, и роль благородных господ в деятельности притона все еще представляется полиции весьма сомнительной.

- Чего ожидали вы услышать от этих господ, сударь? Что московское дворянство на стороне самозванца, коего уже давно в башкинских степях разгромили? Когда еще были реляции, что ему под Троицкой окончательное поражение нанесли! А вам все неймется! Более заняться нечем? Пьяны вы были, когда додумались до такого вздора?! Или разума вовсе лишились? Ступайте и уладьте это дело миром.

Архаров поклонился и вышел.

Иного от князя ждать не приходилось - когда можно было по горячим следам добраться до благородных господ, бывших пособниками шулеров, он распорядился оставить их в покое - отчего пришлось упустить и князя Горелова, и молодого графа Михайлу Ховрина, а вместе с ними - и кавалера де Берни, коему они наверняка помогли скрыться и из притона в Кожевниках, и из Москвы, а статочно - и из России.

Неудивительно, что кто-то из господ, видевших у Архарова в руках свои расписки, сперва струхнул и обещал содействие, а потом, вспомнив, что за него непременно вступится московский градоначальник, завизжал от возмущения и понесся по родне жаловаться на спятившего обер-полицмейстера.

Архаров приказал везти себя обратно на Лубянку.

Сдаваться он не собирался. Вот именно теперь он точно знал, что тревога не напрасна. Тот, у кого совесть нечиста, и додумался жаловаться князю Волконскому, упреждая события. Прочие пошумели бы да перестали… хотя от Москвы всего можно ожидать…

Вот она, Москва… Коли угодно, можно задернуть занавески и не видеть ее из экипажа. Но она-то видит эту дорогую карету, знает - вон поехал обер-полицмейстер, который всюду разослал своих соглядатаев и доносителей, уж лишнего слова не скажи… И кабы всякое слово обретало плоть, то карета, и версты не проехав, была бы облеплена толстым слоем дерьма.

О том, что он совершил ошибку, Архаров и помыслить не желал. Ошибка между тем уже обрисовалась четко - карточный долг, пусть даже игра велась в притоне, считался долгом чести, и потому был плохим поводом для вербовки в доносители… тем более - столь общирной вербовки… нетрудно же было догадаться, что кто-то один опомнится…

На Лубянке он спева заперся было в кабинете - потом понял, что от такого сидения на душе легче не станет. Ездить с извинениями он, понятное дело, не собирался. Наконец призвал канцеляриста и, сверяясь с бумажками в коричневых конвертах, продиктовал список причастных к притону господ. Кто-то из них мог быть близок сейчас к очагу опасного возмущения… к князю Горелову?…

Некая смутная мысль стала было оформляться в голове - да развеялась.

Архаров прикинул - коли князь Волконский не остынет, то дня через два-три он полюбопытствует, были ли принесены достойные извинения. Обнаружив непослушание обер-полицмейстера, князь будет сильно недоволен. Стало быть, придется прятаться… Москвичам-то хорошо - они в таких случаях отсиживаются в своих подмосковных! А как быть бедному обер-полицмейстеру, обремененному прорвой забот? Где прятаться? У Герасима в «Негасимке»?

В дверь постучал и тут же вошел Шварц.

- Ну что, черная душа? - напустился на него Архаров. - Хранил, хранил вексельки - а знаешь ли, что из этого вышло?

- Не имею чести знать, - сдержанно отвечал немец.

- Пустил я их в ход - да разве ж эти проклятые бояре умеют держать язык за зубами? Какая-то сволочь князю наябедничала… - тут Архаров сообразил, что ябеда шла не от одного человека, ведь и князь тольковал не о господине, а о господах.

- Коли так, сударь, придется установить, кто был сей доносчик, - преспокойно сказал Шварц. - К нашему счастью, из московских жителей многие имеют нечистую совесть. Потому тут и оказались. И коли для них карточное мошенничество - предмет незначительный, придется нам поискать более значительные предметы.

Архаров поднял голову.

- Ты о чем это, Карл Иванович?

- Много ли вам, сударь, известно о Тайной канцелярии и ее архивах? - спросил Шварц.

Архаров пожал плечами - он всегда был совершенно законопослушен и с этим учреждением не сталкивался вовсе. Тем более, что в то время был еще очень молод.

- Государыня, сколько помню, ее упразднила, - осторожно сказал он. Осторожность была благоприобретенная - всякий раз, когда обер-полицмейстер обнаруживал прореху в знаниях, Шварц делал многозначительную паузу и продолжал затем беседу, как ни в чем не бывало, и архаровское самолюбие от тех пауз несколько страдало.

- Да, вскоре после того, как изволила взойти на престол. А как вы полагаете, куда подевались все те дела, что сохранялись в ней со времен государя покойного Петра Алексеевича? Их же набралось немало пудов.

- Где-то, поди, лежат в Петербурге.

- Нет, Николай Петрович, многие из тех дел лежат у нас, в Москве. Очевидно, мне следует рассказать все, чему я был свидетелем…

- Ох, черная душа, уволь! - Архаров даже руками на него замахал. - Коли вспомнить все, чему ты был свидетелем, так ночью с перепугу и не заснешь!

- Касательно бумаг, сударь. Не более того.

- Ну, сказывай…

- Как было при государе Петре Алексеевиче, я не помню, ибо не был еще рожден. Но старые служители сообщали, что многими делами занимался Преображенский приказ. Он ведал полками, Преображенским и Семеновским, а поскольку государь преображенцам и семеновцам доверял, то они исполняли поручения, связанные с сыском.

- Вот оно откуда пошло, - вспомнив, как шутил Орлов о тяжком кресте преображенцев - в трудное время заниматься сыскными делами, буркнул Архаров.

- Когда завели дело на царевича Алексея Петровича… - тут Шварц замолчал, внимательно глядя на Архарова, но ничего у него в лице не высмотрел; очевидно, обер-полицмейстер и впрямь ничего толком не знал о тех печальных событиях. Кашлянув, чтобы оправдать молчание, Шварц продолжал: - Тогда в Петропавловской крепости была устроена самая первая Тайная канцелярия. Она имела в Москве отделение, но никого из служителей я уже в живых не застал. Затем ее упразднили, дела передали Верховному тайному совету, затем возродили, назвали Канцелярией тайных розыскных дел, и оставили в Москве. Потом опять главную контору в Петербурге устроили, а здесь, в Преображенском, московскую контору. А над ней начальником - графа Салтыкова, батюшку нашего бывшего главнокомандующего, царствие ему небесное.

Шварц перекрестился по-православному, однако никакой скорби на лице не показал. И то - накрепко Москва запомнила, как в самое трудное время, при первой яростной вспышке чумного бунта, главнокомандующий попросту сбежал из столицы в свою подмосковную - Марфино.

- Затем Канцелярия снова была назначена к истреблению, уже покойным государем Петром Федоровичем, и ныне здравствующая государыня Екатерина Алексеевна сие подтвердила. Служащие Тайной канцелярии переведены были в иные учреждения, в их числе и ваш покорный слуга.

- Так я и знал, - заметил Архаров.

- Но я не собираюсь обременять вас подробностями своей карьеры. Я имею в виду нечто иное - те дела, которые постоянно предавались по высочайшему повелению вечному забвению, на деле же сохранялись, связанные стопками, невзирая на то, что по розыску явилось в них немало зловредной клеветы.

- Ну так для чего нам с тобой эта клевета? Тут князь из-за правды взбутился, а из-за клеветы головы с нас поснимает.

- Клеветы и наветов немало, однако и правдивых сведений о многих лицах там тоже в избытке.

- А ты берешься отделить одно от другого?

- Берусь.

Вопрос был задан отнюдь не в расчете на ответ - Архаров хотел показать подчиненному, что по прошестии стольких лет в тех бумагах до правды уже не докопаться. И, получив это краткое «берусь», только вздохнул - чего еще он мог ожидать от Шварца…

- Впоследствии создана была Тайная экспедиция при Сенате, - продолжал Шварц.

- Знаю. Это что при сенатской конторе якобы колодниками ведает.

- А первым ее делом было дело помещицы Салтыковой, Людоедки.

- Приятельницы твоей? - невольно усмехнулся Архаров.

- Шесть лет его вели, однако справедливость восторжествовала, - тихо сказал Шварц. - Но старыми делами Тайная экспедиция уж более не занималась, ей хватало новых. Старые же в немалом количестве хранятся у нас в Москве, в селе Преображенском. Я отроком был, копиистом, видел те связки - их еще при первом моем начальнике, господине Хрущеве было превеликое множество. Мы со Степой Шешковским, он меня несколькими годами моложе, помню, как-то их перетаскивали. Но Шешковский ныне - обер-секретарь Тайной экспедиции Сената, я же оказался в полиции.

- Ты клонишь к тому, что надобно добывать те заплесневелые дела и в них откапывать людей, которые могли бы стать осведомителями? Побойся бога, черная душа! Там, поди, с сотню сундуков этого добра! Кто их разгребать станет?! Эти многие тысячи дел?!

Архаров при одной мысли, что придется копаться в бумагах, читать их или же слушать, ощущал натуральный озноб.

- Коли бы соблюдать правильный порядок, то следовало бы посадить канцеляристов составить реестр тех дел, - заметил Шварц. - Но я вам и без реестра скажу - одних дел, веденных при покойном государе Петре Алексеевиче, под семь тысяч наберется. И после того, надо думать, вдвое более приросло.

- Двадцать тысяч дел? - уточнил Архаров. - Ежели по десять дел в день переворошить, то это будет, будет…

- Поболее пяти лет это будет, - сказал хорошо считающий в уме Шварц. - Но ведь нам все дела и не нужны. Нам нужны дела, коим не более двадцати лет.

- Утешил!

- Вы, сударь, здесь надолго. И коли не сейчас, так в грядущем вся та правда не раз пригодится. Тому, кто хочет быть на Москве хозяином, следует знать все уязвимые места на полвека вглубь и держать вожжи крепко, в ином случае подлинным хозяином станет именно тот, кто…

- Каин, что ли? - перебил Архаров.

- Каину все в устном виде досконально старые дружки доложат. А нам, сударь, не доложат, нам придется в пыльных бумагах копаться.

- Не успеем… Слушай, черная душа, у тебя ведь нюх имеется. Как полагаешь - может, я с ума сбрел?! Может, беда миновала, а я все, как Матвей в горячке, чертей ловлю?

- Поезжайте домой, сударь, - сказал Шварц. - Возьмите Никодимку своего, человека четыре из дворни и поезжайте ну хоть в Донскую обитель Богу помолиться. Там и заночуете. Да и пробудете какое-то время безвестно, пока все не утихнет, чтобы некоторых приказов не исполнять. Можно бы и куда подальше, только трудновато будет с вами связь держать, эстафеты слать.

Архаров изумился - как немец мог пронюхать, что князь требовал от него непременных извинений? Но Шварц глядел, как всегда, невозмутимо.

- Прелестно… - пробормотал он наконец. - Прелестно…

Потом встал и прошелся по кабинету.

- Что безъязыкий наш? Еще каких крестов намалевал?

- Старается, сударь, очень старается. Понять же можно вот что - он не знает имени и прозвания предводителя, знает лишь человека, который привел его в некое собрание, где ему предложили исполнить обязанности кучера. Человек сей то ли давний знакомец, то ли родственник, тут мы с Ваней не докопались…

- Его Ваня допрашивает?

- И не поверите, сударь, с каким похвальным прилежанием он сию обязанность исполняет. Прошу отметить, добровольно.

- Не иначе, сладкого пряничка домогается…

- Кабы не рваные ноздри, был бы у нас не из последних.

- Да-а… с его норовом в подвале сидеть - тяжко, а ведь не убегает… Так что крест в кругу означает?

- Ваня всех расспрашивает. Наши молодцы в один голос твердят - знак, что мелом где-то поставлен. Ваня даже не поленился, дошел до церкви, там узнавал, крест все же. И там только руками развели. На образах крест в круге, случается, написан, но не мальтийский.

- Мать честная, Богородица лесная, вот чего нам во всей этой суматохе недоставало - так это мальтийских крестов. Ладно, ступай, Карл Иванович.

- А о Преображенском вы, сударь, - подумайте все же. Не сейчас, так вдругорядь пригодится.

С тем Шварц и ушел.

Архаров сидел, сидел - да и понял, что немец прав. И ежели князю Волконскому вдруг потребуется обер-полицмейстер Архаров - пусть он того обер-полицмейстера еще поищет. А заодно призадумается, кто ему и Москве более нужен - склочные ябедники или особа, до сих пор честно поддерживавшая в городе порядок.

На Пречистенке он наведался к Федьке и матерно изругал отсутствовавшего Матвея. Федька лепетал невнятное - возможно, бредил. Меркурий Иванович получил инструкции и кратко ответил, что все будет исполнено. Никодимка собрал два баула с имуществом, свой узелок, Саша прихватил сундучок с бельишком и с книгами, лакей Иван тоже как-то снарядился. И поехали, как придумал Шварц, прямиком в Донской монастырь.

Место сие Архарову было памятно по чумному бунту. Здесь был похоронен злодейски убитый митополит Амвросий - который и в страшном сне не увидел был, что своей мученической кончиной столь причудливо посодействует архаровской карьере.

Новоявленного богомольца приняли любезно, определили на постой вместе с челядью, пригласили на чаепитие к отцу игумену, и Архаров, ожидавший обнаружить в обители постные лица да вековечную тишину, был расспрошен о всех столичных новостях, чистосердечно обласкан, получил в дар образок своего святого угодника, был усажен за общую трапезу - время пролетело незаметно. К тому же, никто его не неволил стоять службы - и он, выспавшись, добровольно пришел в храм, несколько угрызаясь совестью за то, что так редко посещает литургию. Вместе с ним неотлучно пребывал Никодимка в том же состоянии духа, судя по вырвавшимся от чистого сердца словам:

- Ахти мне, детинушке, совсем одичал, не было бы счастья, да несчастье помогло.

- Какое тебе еще несчастье? - тут же спросил подозрительный даже в храме Архаров. Никодимка смутился и ничего толком не ответил. Но, глядя, как он шепчется с Иваном, Архаров понял: дворня вообразила, будто хозяин не на шутку разругался с князем Волконским и дело пахнет сибирской ссылкой. Разочаровывать дураков не стал - им побеспокоиться о своей судьбе не вредно, горячее будут грехи замаливать.

Несколько раз Шварц присылал парнишек - то Максимку-поповича, то Макарку, они привозили краткие записки, исполненные мелким, но причудливым почерком. Архаров читал их сам. Князь Волконский посылал за ним и на Лубянку, и на Пречистенку, с его гонцами беседовали Меркурий Иванович и Шварц. Меркурий Иванович, в соответствии с указаниями, повернул дело так, будто хозяин уехал, получив некое важное послание - вот теперь и гадай, Михайла Никитич, не сама ли государыня в сие дельце вмешалась, как не раз в московские дела письменно вмешивалась Волконский должен был помнить, как она в первую после чумы зиму из столицы эпистолярно руководила поимкой фальшивомонетчика Пушкина. Шварц же самостоятельно, не нуждаясь в указаниях, сделал намеки на некие дела государственной важности.

На четвертый день в монастырские ворота влетел белобрысый всадник на взмыленном коне.

- К господину Архарову меня ведите! - закричал он, соскакивая наземь и бросая перекинутые через конскую голову поводья случившемуся рядом иноку. - Води, пока не остынет!

Этот лихой всадник был Демка Костемаров. Он ворвался в келью, где Архаров лежа слушал, как Саша читает философическое письмо из какого-то старого журнала, в надежде тихо задремать под прописные истины. Он блаженствовал - в легком шлафроке, нечесанный, босой, он наслаждался цветочными запахами с монастырских огородов, а не сладковатым ароматом осточертевшей французской пудры.

- Ваша милость, беда! - крикнул Демка с порога, но лицо, узкое, бледное, остроносое, сияло улыбкой от уха до уха.

- Чего еще у вас стряслось? - спросил Архаров.

- Господин князь реляции получили! Вас по всей Москве с собаками ищут, ваша милость! Сами в полицейскую контору приезжали - велели из-под земли вас откопать!

- С какой такой радости?

Архаров недооценил своих архаровцев - они догадались, из-за чего не поладили градоначальник с обер-полицмейстером, хотя и не знали подробностей. И теперь, когда оказалось, что прав был Архаров, они открыто и беззаветно торжествовали.

- Ваша милость, самозванец с огромными силами взял крепость Осу и движется на Казань! Все, как вы сказать изволили!

- Прелестно, - сказал Архаров и сел на узком для него топчанчике. - Весьма прелестно. И как - ты князюшку видел?

- Видел - когда они на Лубянку заявиться изволили. Ваша милость!… Потом даже Шварц смеялся!… Вид-то - как у воеводы, а перепуган до полусмерти…

- Что ты врешь! - одернул его Архаров. - Сашка, кончай на меня уныние наводить, беги, вели, чтоб запрягали. Князя Волконского, Демка, не так просто испугать. Он не придворный человек, он из армейских. Не будь шмуром - он клевый талыгай. Кликни-ка смуряка Никодимку…

- Ухряем! - воскликнул, все еще не угомонившись от скачки, Демка.

- Ухряем, - подтвердил Архаров. - Где там мои чулки?

Радость была нехорошей - он сам это сознавал. Продолжение войны - чему ж тут радоваться? И все же он имел на это право - как всякий боец, который наконец-то увидел вышедшего на свет противника, потому что маяться, следя за невнятным шевелением во тьме, - отвратительно…

* * *

Устин был почти счастлив. В Сретенской обители ему жилось не больно сытно, зато покойно.

Он даже был рад послушанию - работать на огороде.

Сперва, когда его расспрашивали о прежней жизни, он, всячески скрывая службу в полицейской конторе, сказал, что грамоте знает и почерк имеет неплохой. Но начальствующие решили, что сейчас важнее иметь лишнюю пару рабочих рук на огороде. Землей монастырь владел немалой - огороды простирались до Рождественской обители, хорошо хоть не до Неглинки, к Неглинке же подходить было даже неприятно - река понемногу превращалась в стоячее болото, несло от нее нестерпимой вонью и самое время было засыпать ее наконец песком и землей.

Отец Аффоний заботился о нем - сперва помог обустроиться в келье, подарил лампадку, подавал гвозди, когда Устин приколачивал полочку для книг, потом наставлял, присоветовал взять в духовники строгого отца Флегонта, затевал беседы о божественном, предсказывал немалые монашеские подвиги и последующее прославление Устина.

- Тебя к нам сам Господь привел! - говорил он проникновенно. И до того растрогал бывшего дьячка, что тот однажды, едва не разревевшись, назвал себя великим грешником, недостойным даже таскать ведра с водой к монастырскому огороду.

- А ты поведай, чадо, поведай мне, в чем твой грех? - ласково попросил отец Аффоний.

- Гордыня, честный отче, гордыня неуемная, - сказал Устин. - А она - матерь всех грехов на свете… Это вам лишь кажется, будто я кроток… а во мне-то гордыня… я-то возомнил о себе…

Под сиреневым кустом была узкая лавочка. Сирень уже почти отцвела, только и радости оставалось, что тень. Туда-то и привел Устина отец Аффоний. С лавочки они видели огороды, службы, яблони в саду, и картина была до того мирная - словно бы и не в Москве, а где-то далеко-далеко, там, куда московская суета и не залетает.

Они уселись и оба, словно сговорившись, блаженно вздохнули. И впрямь, чего им тут, в Сретенской обители, недоставало? Лето, можно по огороду ходить босиком, в стареньком подряснике, вервием подпоясанном, - как в древности благочестивые отцы-подвижники хаживали, можно сладким воздухом дышать, можно цветами и всяким листвием любоваться, осознавая, как прекрасен Божий мир…

Румяный отец Аффоний повернулся к молодому послушнику и взглядом пригласил его к беседе.

- Это, свет мой, не исповедь, ты не кайся в грехе, ты просто сказывай, да и только…

- Нет, отче, гордыня - грех, - заладил свое Устин.

Отец Аффоний еще не ведал, что этот несколько суматошный дьячок имеет свойство полностью отдаваться всякой благородной мысли, и даже не своей собственной, а любой - лишь бы требовала от него принести свою жизнь в добровольную жертву. Вот сейчас Устин обнаружил причину своих неудач - гордыню, которая, оказывается, подстегивала его, когда он вздумал служить Митеньке, потом - когда вздумал спасать беспутную Дуньку, да и сейчас, осознав эту беду и предаваясь раскаянию, он сильно боялся - не собрался ли принять монашеский обет из той же гордыни.

- Возомнил о себе, якобы достоин служить,- и друга единственного своего, самую чистую душу, какая только в мире бывала, погубил, - так отвечал он на расспросы инока. - Возомнил, якобы могу, наподобие преподобного Виталия, блудниц спасать!… Что, как не гордыня?!

- Вот про блудниц, голубчик, поведай-ка с толком, - попросил, оживившись, отец Аффоний.

- Да что про нее толковать? Бес в нее вселился, поучений не слушает, - пригорюнившись, сказал Устин. - Девка еще молодая, со стариком живет во грехе, а скажешь ей про грех - еще и кричит… А я ей денег дать хотел…

- Это за что же ты ей хотел дать денег? - вдруг забеспокоился отец Аффоний.

- Чтобы разврату не предавалась, - уныло объяснил Устин - Возомнил о себе, будто могу ее душу спасти, от разврата ее отвадить, чтобы стала, как преподобная Марья Египетская, славы мне, дураку, возжелалось…

- Славы?

- Да, моя гордыня жаждала не спасения ее души, а славы, - сказал Устин. - И для нее славы, и для меня, многогрешного. Вот почему Господь мне не дал ее спасти, теперь я понял. И я уж этой своей гордыни боюсь - ведь непременно еще где-то проявится…

- Это тебя нечистый искушает. Видит, что ты уже на верном пути стоишь, и норовит камень под ноги бросить. А ты не думай о своей гордыне…

- Как же не думать, коли это грех?! - воскликнул Устин. - О чем же мне теперь и думать, как не о своих грехах?

- Дурак, - сказал тогда отец Аффоний. - Вот ты начинаешь думать о гордыне, олух малосмысленный, и о том, как хотел преподобного Виталия превзойти, и тут же ты ту беспутную девку вспоминаешь со всеми ее телесами… ведь пышна телесами, а? Пышна?

- Ох, отче… - пробормотал Устин и вспомнил, как среди кружев ныряла и появлялась соблазнительная ножка в белом чулке. Покраснел он так, что невольно схватился за щеки.

- Вот! Вот так дьявол и подкрадывается! - провозгласил отец Аффоний.

- Так что, выходит, и думать о грехе - грех? - Устин уже вовсе ничего не понимал.

- Незачем тебе тут думать. Вон поливай огород да Иисусову молитву тверди, дьявол и не привяжется.

Отец Аффоний отправил Устина с ведрами к колодцу, но от его поучений бедняга совсем сбился с толку - некстати пришедшая на ум ножка потащила за собой много иных картинок. Тяжек был Устинов путь к святости, но он вознамерился пройти этот путь непременно - и до того увлекся, ведя борьбу с блудными помыслами, коих до беседы на лавочке как будто и не было, что упустил ведро в колодец.

Вечером в келье, вычитав монашеское правило, он лег, но сон все не шел. Устину померещилось, что это - от духоты, тогда он встал и подошел к окошку.

Ночь еще не наступила, было то время, когда сгустившийся внизу сумрак и еще светлое небо как-то уживаются. Устин глядел на огороды и вздыхал. Ему вдруг сделалось очень грустно. Прав был отец Аффоний - бесы имеют способность пробираться в кельи и задавать простодушным послушникам разные вопросы. Вот и Устину вопрос был задан: что ж ты в жизни видел, горемыка, и от чего в обитель убегаешь? Устин возразил бесу, что это не побег, что было в жизни немало хорошего - вон дьячком во Всехсвятском храме служил, да и в Рязнском подворье, кстати, сам Архаров несколько раз его похвалил, так что не бегство, а свободный выбор души… Опять же - где еще смирять гордыню, как не тут?

Но мысль, расслоившись так, что одновременно звучали в голове и вопросы, и ответы, вдруг оборвалась - на огородах в темноте возникла светящаяся точка. Некто перемещался, покачивая фонарем, и фонарь то нырял, то возносился ввысь. Устин сперва развеселился было - что за дикая мысль ночью хозяйничать на грядках? Потом пригляделся и увидел, что прыготня фонаря совершается по неким правилам: вверх-вниз, потом из стороны в сторону дважды, и, малость погодя, вновь то же самое. Тут уж сомнений не было - фонарем подавали знак. После чего его понесли с огородов к каменным зданиям келий, и он пропал из виду.

Устин, приоткрыв рот, следил, что будет дальше, и дождался - увидел весьма смутный силуэт всадника.

Уж кому-кому, а конным на монастырском огороде ночью было не место.

Всадник беззвучно шагом проехал открытое место и исчез.

Устин перекрестился, решив, что все это, возможно, померещилось. Не должно в обители быть таких странных явлений. К тому же, он был непривычен к огородному труду, а сегодня, после поучений отца Аффония, взялся за него со всем пылом и сейчас пребывал в том обалделом состоянии, когда от усталости и сон нейдет. Надо полагать, всадник как раз был вестником одолевающего душу сна, и Устин опять лег на свой топчанчик.

Он прочитал молитву к ангелу-хранителю, закрыл глаза и услышал стук копыт. Всадник был совсем рядом, он проехал мимо здания, где были кельи, но где остановился - Устин понять не мог.

В конце концов он неожиданно для себя уснул.

Наутро, едва открыв глаза, он вспомнил про всадника. Был лишь один способ убедиться, что конь - не сонное видение. Вычитав правило и отстояв службу, позавтракав и получив благословение отца-настоятеля на огородную работу, Устин поспешил к грядкам. Он обошел едва ли не все хозяйство, пока нашел отпечатки подков. И призадумался - они вели от Рождественского монастыря вверх, к каменным зданиям Сретенской обители, вниз же следов не обнаружилось, как будто всадник вместе с конем остался в обители. Устин задумался - человека можно спрятать в келье, но куда же отвели коня?

Три года в полицейской конторе дали себя знать - он испытал безумное желание разгадать сию загадку. И не ради какой-то возвышенной цели, а просто потому, что проснулось любопытство.

Устин знал, как допрашивают свидетелей - он столько этих опросных листов переписал, ссорясь и мирясь со стариком Дементьевым, что получилось бы много больших книг, как в нетронутой архаровской библиотеке. Знал он, как ставятся словесные ловушки. Знал, как обыскивают, знал, как сопоставляют разноречивые сведения. Сам всем этим, правда, не занимался, но - знал. А память он имел неплохую.

Он не завидовал архаровцам, прибегавшим в Рязанское подворье с горящим взором и трепещущей добычей. Эта бурная жизнь со всеми ее синяками и шишками, архаровскими нагоняями и дешевой водкой, была ему чужда - он всегда предпочитал деяния духа деяниям тела. Он наблюдал - и только. Но именно теперь любопытство погнало его по следу…

Однако докопаться, куда подевались всадник с конем, ему не удалось - он был выловлен отцом Аффонием и препровожден сперва к рукомойникам - вымыть руки, а затем и в келью.

- Радуйся, свет мой, теперь-то ты и Господу, и обители послужишь, - сказал инок. - Огород поливать всякий трудник может. А ты грамоте знаешь.

Без стука вошел отец Флегонт, положил на столик стопку бумаги, рядом поставил чернильницу.

- Сейчас перья принесу, - сказал он. - Зачинишь сам, как тебе угодно. В трапезную сегодня не спускайся, я к тебе Никитку с обедом пришлю. Потрудись, чадо, тебе зачтется.

- Да что делать-то? - спросил немало удивленный Устин.

- Копии снимать. Вон, видишь, лист с двух сторон исписан? И ты так же пиши. Такое тебе вышло послушание. Сам знаешь - нам государыня лишней копейки не даст, доходы невелики - на пропитание бы хватило, а тебе к зиме сапоги надобны, а отцу Онисиму - рясу новую, да дрова, да иконостас отец архимандрит решил подновить, а денег где взять? Треб ты не отправляешь, остается трудоделание. Радуйся - в келье сидя, не на солнцепеке, послужишь. Нам не впервой такой заказ исполнять, а платит благодетель хорошо. Отец игумен завтра молебен хочет отслужить ему во здравие. Ну, Господь с тобой, трудись.

Он перекрестил склонившегося перед ним Устина и вышел.

Устин взял бумагу, прочитал несколько строк и замер, приоткрыв рот.

- Пойду и я, мой свет, - промолвил отец Аффоний. - Говорил же я - сам Господь тебя к нам направил. Из шестерых иеромонахов письму только трое обучены, вот ты четвертый. Обитель у нас скудная, опять же, иной купец на храм и деньги, и мучицу, и крупы жертвует, а иной, мимо пройдя, не перекрестится. Благодетелю угождать надобно. Так что сиди, чадо, и перебеляй бумаги, благо ты тому обучен. Вон и отец Алипий сидит, усердно копии снимает, и отец Евмений, и отец Онисим - все труждаются на благо обители, и ты также себя утруди, зачтется!

- Я все сделаю, честный отче, - сказал Устин. - Да только мне выйти из обители надобно, крестную навестить в Ивановской обители. Она, чай, беспокоится за меня, я ведь у нее с самой Пасхи не был. Схожу, вернусь, да и сяду писать.

- Навещать отец архимандрит не благословил, - строго отвечал отец Аффоний. - Велено тем, кто копии снимает, сидеть по кельям безвыходно, а прочие за них в храме молиться будут. Потом ужо сходишь к крестной, гостинец отнесешь.

Он также перекрестил Устина и вышел.

Устин в отчаянии уставился на бумагу. Начиналась она внушительно: «Великим Богом моим на сем свете я, великий государ, император Петр Феодорович, ис потеряных объявилса…» Он прочитал манифест до конца. Ошибок в нем было более, чем смысла.

При всей своей простоте, Устин, служа на Лубянке, нахватался каких-то понятий о законности. Во всяком случае, указы покойной и нынешней императриц читать ему доводилось - вслух, для Архарова. И манифесты маркиза Пугачева также, да еще слушать, как Архаров со Шварцем их обсуждают. Он понимал, что словотворчество самозванца гроша ломаного не стоит - да только писано оно было так, что простому человеку все насквозь понятно: его жаловать будут «пахатными землями и водами» (тут Устин при всей трагичности своего положения фыркнул, вообразив «пахатные воды»), «и солью, и законами, и всем екипажем».

«Молитесь Богу за меня, и буду вам отец», - коротко и точно определил суть отношения государя с народом самозванец. А тем, кто не желал молиться за него, маркиз Пугачев собирался рубить головы, все очень просто…

Устин сел к столу и переписал самозванцев манифест, не выправляя ошибок. Когда бумага высохла, он ее сложил и спрятал за пазуху.

От Сретенской обители до Лубянки было совсем близко - выйдя на Сретенку, да прямиком, да бегом! В трех словах объяснить первому попавшемуся архаровцу, что тут творится, и сразу же назад. И пусть бывшие товарищи выслеживают загадочного благодетеля, коему вдруг понадобилось более сотни манифестов.

Но, выйдя на двор, Устин тут же напоролся на отца Флегонта. Пришлось, как это ни было ему отвратительно, соврать - что по малой-де нужде выскочил. Отец Флегонт, даром что пожилой человек, известный молитвенник, не поленился присмотреть, чтобы Устин вернулся обратно в келью.

Усевшись за стол, Устин затосковал. Необходимость соврать отцу Флегонту была какая-то странная. С одной стороны, ложь - грех, и теперь в ней придется ему же каяться на исповеди. С другой - Устин просто был обязан донести о новом промысле насельников Сретенской обители Архарову. И мирское вдруг показалось важнее духовного…

Размышляя об этом, Устин испортил два листа. Душа все не унималась, и он, встав, преклонил колени перед старыми своими образами, еще родительским благословением. Это был Спас Нерукотворный и Богородица, потом, уже в дьячках, он выменял Пантелеймона-целителя и своего небесного покровителя Иустина-Философа. Очень ему нравился этот святой мученик, поставивший изощренный свой разум на службу вере, и Устин втихомолку надеялся, что имя дано не понапрасну, что Господь сподобит его пройти тем же путем, сперва ума-разума набраться, потом вере служить, вот только все никак не получалось…

Помолившись, Устин подошел к окошку.

Он видел огород, видел немногих трудников, которые жили в обители летом, работая по обету. Ежели попытаться бежать сейчас, уходить огородами, переулками и, заткнув нос, улочкой Грачевкой, что вдоль Неглинки, - увидят, выдадут. Выдадут - а далее? Ведь худшее, что может произойти, - Устина в тычки выставят из обители, и придется опять возвращаться в мир, искать себе занятие, беспокоиться о куске хлеба насущного…

Ох, нет, не выставят, подумал Устин, не могут так запросто отпустить человека, который знает, что в обители монахи переписывают манифесты самозванца. Не таков же дурак отец Флегонт, чтобы не ведать о маркизе Пугачеве! Иноки превосходно знают, что творится за воротами их обители.

Сразу вспомнилась вся суета Рязанского подворья вокруг подметных манифестов, вспомнилось, как кричал обер-полицмейстер на архаровцев, требуя бдительности именно тогда, когда самозванец был разгромлен. Устин даже головой замотал от осознания собственной дурости - кто ж ему мешал хоть самую малость следить за событиями? Всего-то ничего - с одним, с другим словечком перемолвился, вот уже и знаешь, что в мире деется! Да до сего дня и выходить никто не препятствовал! Дойти до Лубянки - там в пять минут новости расскажут. Нет же - вознесся духом, вообразил себя старцем-затворником, дурак, болван! А все - гордыня проклятая…

Сведя все к новоявленному своему греху, гордыне, Устин даже несколько успокоился. Грех следует замаливать, это само собой, но следует и исправлять его последствия.

Он переписал манифест дважды, а тут и отец Аффоний пожаловал - поглядеть, как продвигается дело.

Устин взмолился, чтобы выпустили в храм на литургию. Растолковал, что без этого ему тяжко. Опять же, его очередь Псалтирь читать. Отец Аффоний стал утешать - за Устина-де всем миром помолятся, а его послушание ныне - письменное. Даже посетовал - сам пишет плохо, ему делать копии не доверяют. И пообещал, что, как только письменное послушание кончится, они вместе отслужат молебен преподобной Марии Египетской - во спасение Дунькиной души.

День тянулся невыносимо долго. Устин десять раз переписал треклятый манифест, поел, помолился, особо прося Господа, чтобы ночь наступила поскорее. Ночью он мог исхитриться и сбежать. На Лубянке всегда есть дневальные, впустят. И даже можно оставить там целое послание!

Обрадовавшись удачной мысли, Устин тут же отложил манифест и вывел на чистом листе обращение: «Его Милости Господину Обер-Полицмейстеру в Собственные Руки…» Он изложил все события - фонарные знаки, явление ночного всадника, переписывание манифеста в количестве не менее сотни копий, упоминания иноков о неком благодетеле, который уж не впервые заказывает оные копии… Наконец задумался - как подписаться? Вывел: «К сему смиренный Устин руку приложил». Как-то не по-полицейски гляделась такая подпись. Пришлось поправить: «К сему смиренный Устин Петров руку приложил». Тоже вышло плохо. Вспомнив воркотню старика Дементьева, Устин вставил еще слово. Вышло: «К сему смиренный подканцелярист Устин Петров руку приложил». Перечитав эти слова, Устин поймал себя на вранье - он более не подканцелярист, он послушник, почти инок!

Дальше опять была морока - переписав письмо к Архарову набело, Устин стал прятать черновик. Сперва хотел порвать, а клочки - в окошко. Но коли его стерегут, то могут клочки подобрать. Под тюфяком черновик прекрасно помещался - но, когда обыскивают помещение, первым делом туда лезут, уж это Устин знал доподлинно. Сжечь разве?

Он подпалил черновик от лампады, сжег на подоконнике, пепел пустил по ветру и вздохнул с облегчением. Письмо сунул было туда же, на пазуху, где уже лежал переписанный манифест, но вдруг задумался - что, коли его при попытке бегства изловят и обыщут?

Кончились же все эти мучения очень просто - пришел отец Аффоний, вывел Устина в отхожее место, привел обратно в келью и там запер. Ночью-де молиться и спать положено, а не шастать Бог весть где. Опять же, послушание дадено - и коли удастся исполнить его к рассвету, то тут же замок будет снят, путь в храм Божий свободен.

Устин сел на топчан и долго с ненавистью глядел на запертую дверь.

Что-то в речах отца Аффония навело его на мысль, что еще не скоро будет снят замок, не скоро раба Божия Устина выпустят хотя бы отстоять службу. Чем-то он внушил подозрение отцу Флегонту и отцу Аффонию. Кабы они не понимали истинного смысла заказа - то все было бы хоть малость иначе, без излишних строгостей. И все это делается с ведома отца игумена, по его благословлению.

Ох, как тревожно сделалось Устину… даже озноб прошиб, хотя ночь была отнюдь не прохладная…

Он вскочил, опять подошел к окну, невольно прислушался.

Какие-то люди ходили меж строений Сретенской обители, но только разобрать, о чем говорили, Устин не мог. А время было такое, что ходить незачем, самое ночное время. Не спится кому-то…

Квадратики света на траве свидетельствовали - по меньшей мере в двух кельях инокам не спалось. Устин сообразил - это отец Алипий и отец Анисим. Тоже сидят, копии снимают. Отец игумен благословил ночью потрудиться.

А назавтра всю их работу, и Устиновы труды тоже, кто-то разнесет по Москве, и будут самозванцевы манифесты возникать - иной на торгу, иной - на церковной ограде, иной - из рук в руки полетит по городу, смущая простой народ, приуготовляя его к отчаянным событиям. И ведь с отца игумена вполне станется держать копиистов под замком, снабжая их все новой работой, вплоть до того дня, как самозванец с барабанным боем войдет в Москву.

Как же быть-то? Хоть ты подскажи, святой Устин-философ!…

Очевидно, небесный покровитель все это время наблюдал за Устином с небес и ждал только пылкой к себе молитвы, чтобы наставить на ум.

Мысль пришла в голову внезапно и радостно: да вот же я, выход из положения, вот же как все просто!

Устин широко улыбнулся - воистину, просто!

Он сел за стол, разложил перед собой чистый лист, обмакнул гусиное перо в чернильницу, дал стечь тяжелой синей капле, изготовился писать.

Главное теперь было - в точности припомнить ту науку, которая ему не давалась в Рязанском подворье…

* * *

Архарова встретили в полицейской конторе сдержанно, однако он видел - это на самом деле сосредоточенность, означающая готовность тут же выполнить любой приказ. Он прошел в кабинет, вызвал Шварца, Тимофея Арсеньева, Захара Иванова, Степана Канзафарова, из старых полицейских - Абросимова.

- Знаю, что без меня не бездельничали, - сказал он, полагая, что иной похвалы архаровцам не требуется. - Сегодня в ночь взять всех! И Камчатку, и Мохнатого, и Бабая, и Ежа, и Бухарника, и деда Кукшу этого, будь он неладен. Всех. Карл Иванович, вели подготовить внизу им апартаменты.

- Ваша милость, нам оружия не хватит, - сказал Тимофей. - Они-то поди, все при оружии.

Архаров задумался.

- Карл Иванович, у тебя в заветном чуланчике ничего не сыщется?

Шварц припасал все, что могло бы пригодиться в полицейской деятельности на случай переодевания, а также на иные случаи, и ежели бы Архаров обнаружил у него там однажды мортиру, то подивился бы лишь тому, как пушку удалось спустить в подвал по узкой лестнице.

- Есть старые кавалерийские пистолеты, сударь, - тут же отвечал Шварц. - Трость есть раздвижная, а в ней - шпага. Кистени есть в некотором количестве.

- Выдай, потом проследи, чтобы вернули. Абросимов, вооружить следует всех.

До темноты еще оставалось довольно времени, Архаров поехал к себе на Пречистенку, там Меркурий Иванович доложил - гонцы от князя Волконского все пороги истоптали, в кабинете на столе два нераспечатанных письма от его сиятельства.

- Прелестно, - сказал Архаров, - а как Федька?

- Полегчало Федьке, все о вашей милости спрашивает. Матвей Ильич дважды в день навещает. Старается…

- Еще бы он не старался, старый черт! Опозорился с немцем, теперь выслуживается! - буркнул Архаров, совсем забыв, что сам отстранил доктора Воробьева от лечения обездвиженного пленника, доверив его целиком деду Кукше.

Федька лежал, обмотанный бинтами, как будто ему всю грудь картечью расковыряло. Увидев Архарова, попытался приподняться.

- Лежи, дуралей, - сразу велел ему обер-полицмейстер. - Говорить-то можешь?

- Ваша милость, девица Пухова…

- Да я уж сам догадался, что девица Пухова, за кем бы ты еще по ночам гонялся?

- Убежала… успела… я задержал их… ваша милость, я его тоже ранил…

- Погоди, Федя. Ты ночью слонялся возле дома старой княжны. Ты думал, что твоя девица Пухова где-то поблизости. И откуда ж она появилась?

- Пришла… сама… еле дошла, бежала… а за ней - они…

- Она хотела попасть в дом Шестуновой? Думала, что там она в безопасности?

- Да… они из кареты… я ей - беги… я тоже его ранил…

- Чем, Федя?

- Ножом… а тот - со шпагой… я - на него…

- С ножом - против шпаги? Ох, Федька, бить тебя некому, смуряк ты охловатый.

- Она успела… - повторил Федька, - не догнали…

- Значит, она уж не пошла к старой княжне, а куда-то убежала?

- Да…

- Кто за ней гнался? Сколько их? Какого звания? Ты лица видел? Опознать сможешь?

- Со шпагой… дворянского, в кафтане… дорогом, галун золотой… Кучер тоже… со шпагой… Третий… не знаю… в черном… я его ранил…

- Которого?

Федька задумался.

- Господина генерала…

- Какого еще генерала? - удивился Архаров.

- Звали его… тот господин звал… господин генерал…

- Прелестно, - пробормотал обер-полицмейстер. Докопаться, есть ли в Москве отставные генералы, несложно. Да только если вышел в отставку по старости или увечью - не станет на рассвете со шпагой скакать. А коли армейский генерал - какого черта он тут, а не на войне?

- Она сказала… маман… маман… - вдруг произнес Федька.

Слово Архарова озадачило. Так по-французски знатные девицы к матерям обращались.

- Княжна ей маман, что ли?

- Да… нет…

- Бредит он, что ли? - спросил Архаров Меркурия Ивановича.

- Может, и бредит. Я велю кушанье подавать. Потом, после ужина, попытайтесь, Николай Петрович, еще расспросить.

Шагая в столовую, Архаров выстроил из отрывочных Федькиных слов развитие событий. Околачиваясь на Воздвиженке, Федька дождался-таки счастливой минуты - туда прибежала Варенька Пухова. Что-то она успела ему сказать про некую «маман». Потом подкатила карета, выпрыгнул некто в дорогом кафтане, выпрыгнул некто в черном кафтане, оба, судя по всему, при шпагах, и один из них «генерал». Они хотели задержать Вареньку, но Федька беззаветно кинулся наперерез. Пока он с ними сражался, девица убежала. В дом к старой княжне она уже боялась идти - или же, где-то спрятавшись, переждала сражение. Спасли Федьку прибежавшие десятские. Они спугнули господ, прикативших в карете, и отнесли раненого архаровца в дом княжны. Вопрос: куда девалась Варенька Пухова? Она могла скрыться там, куда шла, - у старой княжны Шестуновой. А могла и в ином месте…

В том, что мужчиной в дорогом кафтане был князь Горелов, Архаров почти не сомневался. И вдругорядь похвалил себя за разумное решение - отправить в Москву Левушку Тучкова с письмом княгини Волконской. Если выяснить, кто родители Вареньки, то станет ясно, что за суету вокруг нее затеяли старая княжна и Горелов-копыто. Маман… уж не приехала ли в Москву матушка этой беспокойной девицы?…

Поужинав, Архаров отправился в кабинет, где Саша разбирал полученные им письма. Выслушав новости, обер-полицмейстер засобирался было обратно в Рязанское подворье, но в последнюю минуту одумался. С утра он должен быть свеж и бодр, потому что с утра-то и начнется настоящая война между полицией и Каином… да кабы только с Каином!…

Утром же в полицейской конторе было весело. Архаровцы наперебой пересказывали подробности - кого и как брали. Канцеляристы, забросив все дела, восхищенно слушали - не каждую ночь удается повязать столько бывалых мазов. Архаров, приехав, тут же это безобразие прекратил.

- Взяли вы их - вот пусть и сидят, у вас других забот полно. Тимофей, помнишь пропажу нашу - князя Горелова? Где-то он по Москве околачивается. Ч-черт, едва не забыл… Харитона ко мне.

Харитошка-Яман явился и был строго спрошен о молодом графе Ховрине, узнать о коем ему было велено.

- Так как же, ваша милость?! - в отчаянии возопил архаровец. - Я и в Зарядье торчи, я и за Камчаткой гоняйся, я и Ежа хватай? Я-то - один, ваша милость! В два места сразу не поспеваю!

- А должен, - не растерявшись, отвечал Архаров. - Еж и Камчатка уже давно в подвале сидят - а ты все еще тут? Живо в Зарядье.

Не успел взяться за дела - Харитошка-Яман появился, был впущен, но выглядел озадаченным.

- Ваша милость, велите господина Шварца позвать. При нем говорить буду.

Шварц явился, ничем не показывая своего недовольства.

- Тот человек, который с ховринской дворней о молодом графе толковал, - предатель, ваша милость! - объявил Харитошка-Яман. - Он их предупредил, что кто-то из Рязанского подворья желает знать про графа. Граф приезжал в карете, к нему туда старый камердинер Еропка лазил, так граф и из кареты не вышел, куда-то укатил.

- Так-то, Карл Иванович, - сказал Архаров. - Разберись со своим человечком.

- Будет исполнено, ваша милость, - бесстрастно отвечал Шварц. - Дайте мне экипаж и людей, через два часа доложу, что сие означает.

Поклонившись, он вышел.

- Этого еще недоставало… Перекупили его, как ты полагаешь? - спросил Архаров Харитошку.

- Ховряка-то он по Кожевникам знает, подслужиться решил, довандальщик хренов, думал - тот ему бабок зашлытит…

Архаровцы переходили на байковское наречие не просто так, а чтобы подчеркнуть значение своей речи. Архаров обычно не возражал - он уже и сам наловчился толковать по-байковски. Польза от этого была немалая - он мог при посторонних отдать приказание, которое никем не бывало понято, кроме полицейских.

Хотел было обер-полицмейстер спросить Харитошку-Ямана, почему он непременно должен был сообщить о предателе обер-полицмейстеру и Шварцу разом, да передумал. Рожа у архаровца, когда он выпалил свое требование, была довольно злая - очевидно, у него случилась какая-то стычка с немцем, и он желал опозорить врага в глазах начальства.

Мирить подчиненных же Архаров не собирался. Не младенцы - сами разберутся. Мордобой в полицейской конторе никто устраивать не станет, а что делается за воротами - обер-полицмейстера не касается. Если же словесное побоище заведут при нем - достанется и правому, и виноватому. Он полагал такое поведение наилучшим способом гасить все свары и склоки в зародыше.

К вечеру, когда Архаров уже собирался к князю Волконскому - ужинать и читать присланные из столицы важные письма, из подвала поднялся Шварц.

- Я, сударь, разобрался, что к чему. Молодой граф Ховрин приехал откуда-то нездоровый, жар у него, отчего - никто не знает. До того он в Псковском переулке месяц или даже полтора не показывался. Он, не выходя из кареты, послал за камердинером. Тот прибежал и что-то такое сказал, от чего граф, даже не показавшись родителям, велел везти себя далее, куда - никто не знает. Мой человек полагает, что граф приехал раненый после дуэли. А дуэли его сиятельством князем Волконским отнюдь не одобряются.

- Сдается, не дуэль то была… - пробормотал Архаров. - Ты полагаешь, черная душа, что у твоего человека совесть чиста?

- Его и поблизости-то не было, когда граф приезжал, - твердо сказал Шварц. - И графа он не видел. Даже коли бы захотел ему услужить в память о былом, то не ведает, где его сыскать.

- Бережешь ты своих довандальщиков…

- Берегу. Коли был бы виновен - своими бы руками шкуру с него спустил.

Архаров кивком отпустил немца и позвал Абросимова с канцеляристом. Продиктовал письмо, поставил росчерк и отправил полицейского в острог - взять оттуда троих налетчиков, приведенных еще зимой с Виноградного острова, в любую минуту могут понадобиться. Потом поехал к князю Волконскому.

Там его ждали с нетерпением.

Князь, чувствуя свою вину, на сей раз выпустил вперед дам - Елизавету Васильевну и Анну Михайловну. Княгиня была любезна беспредельно - будучи светской дамой, всячески заглаживала трещину между градоначальником и обер-полицмейстером. Княжна же, Анна Михайловна, была, при всем гостеприимстве, обеспокоена чем-то иным, и Архаров понимал: возвращение жениха, князя Голицына, все откладывается и откладывается.

Вспоминать про тот нагоняй не стоило. Архаров поклонился князю и тут же спросил, что в письмах и реляциях.

- Страшно сказать, Николай Петрович. Вот, изволь, - распечатанные письма лежали тут же, в гостиной, наготове, оставалось только взять и прочитать отчеркнутые строки. - Есть сведения, что Бибиков тогда, в апреле, принял яд.

- Генерал-аншеф Бибиков? - Архаров ушам не поверил. - Что за вздор? Был он нездоров…

- Не настолько, чтобы помирать. Я не хуже твоего Александра Ильича знаю, понятие о чести у него высокое. Вот, изволь… так и пишут - встретился-де тайно с самозванцем, но признал в нем подлинно государя Петра Федоровича. От стыда, что против законного государя шел, и отравился.

- Да что ты, душа моя, такое повторяешь? - вмешалась обеспокоенная княгиня.

Волконский повернулся к ней и, не сразу справившись с волнением, произнес:

- Лизанька, друг мой… кабы я обнаружил, что против законного государя выступил… как же иначе бесчестие свое покрыть?…

- Ты же христианин, ты в Бога веруешь! - не на шутку испугавшись, крикнула Елизавета Васильевна. - Ты что же, душу свою навеки погубить бы решился?… Николай Петрович, хоть ты ему скажи…

- А как быть, коли честь погублена?… Уйди, сделай милость, не дамские это дела.

- Погоди, Михайла Никитич, - вмешался Архаров. - Бибикова еще в апреле не стало - а про яд только теперь заговорили? Враки. Языки без костей.

И тут он понял, что не только это обеспокоило князя.

- Какие еще слухи шлют нам из столицы?

- Кабы только из столицы! Крепость Осу взял в осаду, да тут же парламентеров прислал: коли есть кто, видавший его прежде, пусть выходит и признает! Нашлись какие-то инвалиды, признали - а он среди своих казаков стоял, одет на казачий лад, в бороде. Признали его - и в крепость впустили! И дорога н Казань ему открыта! А взяв Казань, куда он пойдет? Как ты полагаешь?

- Не пойдет, - хмуро сказал Архаров. - На Казани зубы сломает.

- А коли и там его признают?

Архаров прошелся по гостиной. Елизавета Васильевна встала с канапе, устремилась к нему, схватила за руку.

- Николай Петрович, батюшка мой, ты-то хоть в своем рассудке? Не может государь быть жив! Даже коли в Ропше кого другого задавили, а его спрятали - значит, потом, втихомолку, от него избавились!

- А коли бежал? Ведь и у него верные люди были! - возразил князь. - Ступай ты, матушка, да и Анюту забирай с собой.

- Нет, Михайла Никитич, я тут останусь, - сказала решительная княгиня. - Ты все твердишь - голштинцы-де исхитрились его увезти! Да они и знать не знают, ведать не ведают, какая такая Башкирия на свете есть! Ты тогда с прусским королем дрался, а я-то в столице жила, я их помню! Никто его спасти не мог - уж коли Алехан Орлов за него взялся, так что твои голштинцы, что твои немцы?

И она смотрела на него, взволнованная беспредельно, так что Архаров, глядя на ее лицо, даже несколько смутился. Ввек бы он не сказал, что княгиня может быть так предана своему старому, усталому, высокомерному и растерянному супругу.

- До таких лет дожил… - прошептал князь Волконский. - В мои-то годы…

- Ты, батька мой, государыне присягал, - напомнила княгиня. - Николай Петрович, что ж это делается? Мне сегодня манифест злодейский привезли, показывали! Неужто найдутся такие бешеные, чтоб его в Казань и в Москву впустить?

- Бешеных на Москве немало, - согласился Архаров. - Михайла Никитич, ваше сиятельство! Мои люди всюду, и на торгах, и в кабаках, и в банях, всюду следят, готовы всех смутьянов тут же выловить и к Шварцу в подвал доставить. Гарнизон московский никуда не делся. Коли беда надвинется - государыня еще полки пришлет. Этот маркиз Пугачев не может быть государем императором. Я покойного Петра Федоровича помню - он не стал бы вешать офицеров и стариков, он в офицерских жен стрелять бы не приказал. Да и манифесты окаянные… грамотнее бы он их сочинял.

- По-русски он плохо писал, уж я-то знаю, все больше по-немецки, а то и по-французски, хотя с ошибками, - отвечал князь. - И верю тебе, и не верю. А наиболее всего боюсь для себя бесчестия.

Архаров только вздохнул - уж больно старого князя взволновал странный слух об отравлении Бибикова.

Потом Волконский, несколько успокоившись, показал письма. В них было мало утешительного - подполковник Михельсон маркиза Пугачева упустил, князю Щербатову догнать самозванца не удается. Ужин вышел печальный, чуть ли не скорбный.

А на Пречистенке Архарова ожидал сюрприз.

В доме был пойман неведомо как туда забравшийся дед Кукша.

Его привели в архаровский кабинет, поставили перед столом, и некоторое время обер-полицмейстер и костоправ молча и несколько озадаченно глядели друг на друга.

- Сам пожаловал, - молвил Архаров.

- Так время ж, - отвечал дед Кукша. - Каждый день к нему не хожу, а вот сейчас самое время.

- А какого черта ты во втором жилье делал?

- Хворого искал, - недружелюбно отвечал костоправ.

- Пришел, стало быть, ремеслом своим заняться, а хворого-то и нет? - уточнил Архаров.

- Думал, перетащили. Домина большой, мало ли где…

- А спросить? Полон дом дворни! Там же и спросил бы, что да как!

- Никого не случилось, - буркнул дед Кукша.

- Как в дом-то попал?

- Как всегда попадал - с черного двора.

- Так прямо и прошел, никто тебя не окликнул?

- А чего меня кликать, я всем ведом…

И верно - костоправа можно было всегда признать издали по удивительной полосатой бороде и желтой седине.

- Знал, что кобелей там более нет?

Дед Кукша не ответил. Может, придумывал, как бы поразумнее сказать, может, пытался определить истоки этого вопроса.

- Иван, Тишка, заприте его в чулане, да чтоб не ушел, - распорядился Архаров.

- Я дурного не сделал, чтобы меня запирать! - заартачился костоправ и стряхнул с себя норовившую вцепиться в плечо руку. При этом особый поворот его стана не ускользнул от Архарова…

Обер-полицмейстер встал и вышел из-за стола.

- Ты, дед, хитер, да на каждую твою ухватку у меня две найдутся. Меня ведь тоже на Москве биться учили. Что, померимся силенкой?

- Стар я силенкой мериться, - глядя, как встал перед ним в известную у знатоков охотницкого боя стойку Архаров, отвечал дед Кукша.

- Вот то-то же. Ведите его вон. Завтра с ним разберемся.

Присутствоваший при сем Саша Коробов уставился на обер-полицмейстера с восторгом.

- Что, не понял? - спросил его Архаров. - Так это знать надо… Он своему костоправству на собственной шкуре, поди, учился. Где кулачные бойцы - там всегда такие вот дедки водятся, из бывших забияк. Многое, черти, умеют! Вели Никодимке вздуть самовар, что-то чаю захотелось.

И пошел в спальню - избавляться от тяжелого кафтана, от чулок, за коими нужен вечный присмотр - не сползли бы, от туфель на двухвершковом каблуке. Подумал было, что неплохо бы велеть истопить баню, но посмотрел на часы и понял - поздно, днем еще следовало о бане побеспокоиться.

Настроение было не радостное и не печальное - а как должно человеку, который занят делом. Сон тоже был делом наинужнейшим - при том распорядке дня, который судьба устраивает обер-полицмейстеру большого и бестолкового города, способного на опасные глупости, нужно непременно заботиться о себе, чтобы голова с утра была свежая, а тело - готовое к движению. Так постановил сам для себя Архаров - и попив чаю с Сашей и Меркурием Ивановичем, завалился спать.

Наутро он велел подать себе обычный фрыштик - кофей со сладкими сухариками. Отхлебнул из серебряной чашки, посмотрел на сухарь - и понял, что съесть его не сможет. Беспокойство всегда первым делом атаковало у него желудок - архаровский желудок и без того просыпался весьма неторопливо, а от волнения впадал в некий паралич.

Кое-как допив кофей, обер-полицмейстер взял с собой Сашу, на переднее сиденье кареты велел усадить крепко связанного деда Кукшу и поехал на Лубянку.

Архаровцы встретили его в коридоре перед кабинетом подозрительно веселые и все, как один, при оружии.

- Что это вы тут делаете? - спросил Архаров. - Пошли все вон. Мою добычу из кареты достаньте, сопроводите в подвал…

- Охраняем, ваша милость!

- Какого черта?!

Распихав полицейских, он вошел в кабинет и даже присвистнул от удивления. В кабинете - хорошо хоть, не за начальственным столом, а за другим, для канцеляриста, - сидели Клаварош и Марфа.

- Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Ты-то здесь чего забыла, кума?

- Батюшка Николай Петрович, спаси от изверга, на тебя вся надежда, век буду Бога молить, пешком к Троице пойду, в Киев на богомолье, забери его у меня, сделай милость, спрячь меня от него! - на одном дыхании выпалила Марфа и рухнула перед Архаровым на колени, протягивая голые по локоть толстые руки.

На руках были сине-лиловые браслеты…

- Лихо он тебя. И по хватке видать - изрядный кавалер, - заметил Архаров.

- Насилу вырвалась! Он за мной гнался, да нога у него запинается! Господь уберег - насилу ушли! Да и сюда! Наташка меня за собой тащила, а я одно твержу - Господи, до Лубянки бы добежать!…

Тут Архаров заметил в самом углу красивую девчонку, очередную Марфину воспитанницу.

- А Ванюша твой где? - спросил он, еле удерживая смех.

- Так окрест шатается! Мы-то с Наташкой сюда заскочили, а он не посмел.

- Клавароша, что ли, у тебя застал?

- Нет, батюшка Николай Петрович, а он кричал, будто я его старых дружков выдала. Да знать не знаю никаких его дружков! А он кричит - ты-де обер-полицмейстеру подстилка, ты все ему донесла!

Вот тут Архаров уж не выдержал.

- Вишь, и блины не помогли! - отхохотавшись, сказал он. - Не полюбил меня твой Ванюша. Да и что во мне доброго? Вот он - так доподлинно ядреный кавалер. Окрест шатается, говоришь? Как же его в гости-то заманить? Эй, кто там за дверью? Все заходи!

Увидев коленопреклоненную Марфу, архаровцы ошалели и застряли в дверях, являя обер-полицмейстеру дивное зрелище: дюжина лиц в три яруса.

- Каина все видели, в лицо его все знают? - спросил Архаров. - Живо на Мясницкую! Где-то он тут бродит. Статочно, в «Татьянке» сидит. Не хватать, не тащить, подойти любезно, сказать галантно: обер-полицмейстер-де к себе просит. Он, понятное дело, идти откажется. Тогда растолковать, что зову в гости, как войдет, так и выйдет. Я-то у него в гостях был, теперь его черед. Вот только с блинами туго - некому в Рязанском подворье печь блины, Чкарь, поди, отродясь не умел… Пошли вон! Клашка, стой! Спустись к Шварцу, вели ему подарочек приготовить… Марфа Ивановна, вставай, наверх тебя отведем.

Клаварош помог Марфе подняться.

- Ты, мусью, останься тут, - велел Архаров. - ты сего кавалера еще не видал. Вон, сядь за стол, возьми перо, сам приглядывайся. Ступай, кума. Для тебя у нас всегда место найдется, хоть наверху, хоть внизу, у Шварца. Вот уж к нему тебя давно пора отправить, чтобы поумнела…

Очевидно, Каин предполагал нечто подобное со стороны Архарова - его привели довольно быстро, и глядел он не испуганным пленником, а уверенным хозяином, пришедшим защищать свои законные права. Был он одет весьма пристойно - в коричневом кафтане, в чулках и башмаках, в голубоватом камзоле, волосы убраны в косицу, на вид - чиновник из незначительных, вот только рябая рожа какая-то сомнительная.

- Садись, Иван Иванович, потолкуем, - сказал Архаров.

Каин преспокойно сел. И стал ждать, не показывая ни любопытства, ни страха.

- Напрасно ты Марфу гонял. Чтобы до твоих дружков добраться, мне Марфа не надобна. Слава Богу, людей в полицейской конторе хватает.

- Твое счастье, коли так, - отвечал Каин. - Да мне-то что? Нужны они тебе - ты их у себя и держи.

- Придется подержать. Авось и растолкуют, какую кашу ты с ними собрался на Москве заварить, - прямо выразился Архаров.

Каин несколько помолчал, но он не ответ обдумывал, а ждал, не скажет ли обер-полицмейстер еще чего важного. Архаров внимательно следил за его лицом. Каин, собравшись отвечать сперва опустил глаза. Явственно готовился врать.

- Стар я стал, чтобы кашу заваривать, - произнес он. - Не для того из самой Сибири приплелся.

- А что, Иван Иванович, как ты из Сибири шел? Каким путем?

- Со знающими людьми шел, они путь знали, куда они - туда и я.

- И долго добирался?

Каин опять посмотрел на затянутую красным сукном столешницу.

- Кое-где по два, по три месяца жили, так сразу и не сказать.

- И у яицких казаков пожить довелось?

- Это которые?

- Это - те, что взбунтовались, - голосом кротким и несколько укоризненным, как будто беседуя с шаловливым младенцем, сказал Архаров. - И бунтовщик Емелька Пугачев из них же… не твой ли, часом, приятель?

- А я-то голову ломаю, за каким бесом тебе понадобился! - сразу разглядев ход архаровской мысли, воскликнул Каинт - Ведь ты, господин обер-полицмейстер, меня самозванцу в пособники записал, э?

Сие треклятое «э?» сильно Архарову не понравилось. Сразу, кстати, не понравилось, и он решил изъять ехидный звук из своей с Каином беседы. Но как - пока не знал.

- Чего ж не записать? Так ведь оно и есть, Иван Иванович, - сказал он задумчиво. - Был бы я самозванцем - лучшего пособника ввек бы не сыскал. Москву ты, Иван Иванович, знаешь как облупленную, старые дружки тут же к тебе понабегут, и даже коли пожелаешь целый полк тут спрятать - спрячешь, хотя бы на том же Виноградном острове. И умен ты, мне про твои затеи и проказы кто только не рассказывал.

Архаров знал, что упоминание о Виноградном острове несколько озадачит Каина. И тот действительно уставился на обер-полицмейстера с великим подозрением.

- Так ты, сударь, полагал, что я на старости лет лазутчиком нанялся? - спросил, помолчав, Каин. - Дуришь! Я сам лазутчиков держал и денежки им платил. Наниматься более ни к кому не стану. Я - сам по себе, понял, сударь? Я хочу тут жить - вот и вся недолга. И смекаю - позволишь ли. Э?

Одновременно с этим «Э?» Каин прищурился и наклонил голову вправо. Лукавство явно имело некую подоплеку.

- А сам рассуди. Коли дружка твоего самозванца до Москвы не допустят, кем ты тут будешь? Так и станешь до смерти за Марфиными юбками прятаться? - прямо выразился Архаров. - А коли самозванец одолеет, ты вовсю развернешься. Марфа-то твои подарки припрятала. Будешь жить открыто. Он тебя, гляди, градоначальником поставит. Снова на Москве хозяином будешь. Или не так? Э?

Архаров невольно передразнил Каина - не смог удержаться, и все тут.

- Так, - согласился Каин. - И не только подарки. Клад прикопан. Ей ведомо, где. Потому и не убирается из Зарядья, сторожит. Я ее знаю, она верная. Она меня и похоронила, и свечки за упокой ставила, а клада все равно не тронула - выходит, ждала. Вот я к ней и явился. И к тебе послал. Стосковался я без Москвы, а ты уж решай, как со мной быть. Э?

Архаров усмехнулся - старый черт не пожелал говорить о своих чаяниях и замыслах. Ничего удивительного - странно было бы, кабы Каин немедленно принялся каяться в своей связи с маркизом Пугачевым.

- Что я? Я-то тебе как раз тут ни к чему, - отвечал Архаров. - Я-то, коли тебя опознают и донос настрочат, должен тебя схватить и в Сибирь отправить. А самозванцу никто на тебя доноса не понесет. Так что выбирать между нами - невелика наука. Э?

- Я лишней крови не лил, - сказал на это Каин. - По молодости шалил, это было, мой грех. А потом - нет, не лил. Не люблю крови. Я девок люблю, баб горячих, лошадей… ананасы… звон колокольный… Я сюда пробирался и думал - неужто опять услышу, как в пасхальное утро колокола трезвонят? За этим шел, а не за кладом, вот те крест. Клад, коли хочешь, могу отрыть и тебе на Пречистенку притащить. Э?

Сия возвышенная речь, хоть и прозвучала с известным вдохновением, вся дышала невыносимой ложью. Каин, очевидно, был обманут сравнительно молодыми годами и гвардейским прошлым Архарова. А тот и смолоду таких рацей не уважал.

- Шел бы ты через два хрена вприсядку!

А что иное тут можно было ответить?

Каин во второй уж раз предложил знатную взятку - ничего другого, как видно, изобрести не умел. Это и имела в виду государыня в своем трогательном пассаже насчет необходимости назначать на важные посты людей богатых - для избежания того, что может повредить чистоте их совести. А что могло повредить чистоте архаровской совести?

Неожиданно для Каина он крепко задумался - ему вдруг самому сделалось любопытно, в какую сумму он мог бы оценить себя, свою должность, свое полковничье звание, свою офицерскую и дворянскую честь. Тысяча? Мало. Десять тысяч? Тьфу. Сто тысяч? Хороший бриллиант-солитер может столько стоить, но на хрена Архарову бриллианты? Миллион? Ох, сколько же это - миллион? Что на него можно купить? А есть еще десять миллионов… сто миллионов… тысяча миллионов… Да нет же, вся Россия тысячи миллионов не стоит!

Он расхохотался - как всегда, неожиданно для собеседника. Каин, только что посланный матерно, никак не ожидал этого смеха. Потому невольно отшатнулся.

Отсмеявшись, Архаров уставился на Каина очень внимательно. Он видел, что Иван Иванович сильно от его хохота растерялся. Он ждал, что скажет этот затейливый собеседник, и хотел, как привык, разглядеть в его лице признаки лжи.

Но мог ли ловкий ворюга, клевый маз, каторжник хоть раз в жизни сказать правду? Да еще где - в полицейской конторе?!

- Веселишься, сударь… Ну-ну, повеселись, - с некой скрытой угрозой сказал Каин. И Архаров тут же понял - грозить ему нечем.

- Повеселюсь, когда твои дружки у Шварца в подвале доложат, какие ты тут интриги затеял, - ответил он. - Тебя, Иван Иванович, не трону, не зря ты меня блинами угощал… так ведь и я тебе блинов послал шесть сотен, в расчете мы, что ли?… Коли сам хочешь чего поведать - в любую минуту приходи на Лубянку, потолкуем. А Марфу обижать не смей - не она твоих дружков сдала. Это мои молодцы их выследили и враз взяли. Не всех, правда. Деда Кукшу мои лакеи в моем же доме повязали. Иван Иванович, скажи прямо - какого черта ты его ко мне вчера подослал?

- Деда Кукшу? - вот тут уж растерянность Каина была неподдельной. - Побойся Бога, сударь! С чего мне вообще его в твой дом подсылать?…

- А особливо - вчера, когда все твои дружки уже в нашем подвале сидели, одного этого беса старого мы нигде сыскать не могли. Подарок ты мне, что ли, сделать решил? Э?

Каин встал.

- Не пойму я, чего ты тут толкуешь, милостивый государь Николай Петрович. Коли хочешь сперва надо мной натешиться, а потом меня, как беглого каторжника, взять - так грех тебе! Я уж стар, болен… когда прежней силы нет, всяк пнуть норовит! Попался бы ты мне двадцать лет назад - поглядели бы, кто над кем потешится!

- Сказано ж тебе - ступай с Богом! - Архаров также встал. - Хоть к Марфе, хоть в «Негасимку», хоть в самый Кремль. Гоняться за тобой не стану.

Каин медленно отступил к двери кабинета.

Распахнулась она сама. На пороге стоял Ваня Носатый и глядел на Каина, ухмыляясь.

- Вот ты каков, - произнес он. - Ваша милость, как велено - притащили! Заводить?

- Заводи, Ваня, - сказал Архаров. - Вот сюда, к стенке, станови.

Кондратий Барыгин, любимец Шварца, привезенный им еще из Санкт-Петербурга, загнал в кабинет троих связанных мужиков, от коих сам же старался держаться подальше, чтобы не нахвататься вшей - в тюремном сидении эта скотинка и у чистого человека заводится весьма быстро, а налетчики с Виноградного острова почитай что с начала Великого поста в бане не были. И пахло от них соответственно.

- Ну, Иван Иванович, на прощанье повернись-ка ты к этим молодчикам, дай им на тебя глянуть, - попросил Архаров.

Каин невольно повернул голову. И тут случилось нечто, для Архарова вовсе неожиданное. С диким криком «Он! Он самый!» все трое повалились на колени. Указать на Каина руками они не могли, руки у каждого были связаны за спиной, и потому указывали всклокоченными бородами.

Всякому, кто ведет следствие, приятно, когда предполагаемого преступника всенародно опознают его сообщники, но Архаров вдруг увидел лицо Вани Носатого. Ваня, казалось бы, ничуть не удивленный этими криками, стоял у той же стенки, что налетчики, и покачивал головой, при этом усмешка у него была весьма критическая.

- Он! Он, злодей! Он в санях приезжал! Он с атаманом шептался! Он хлеб и сало привозил! - наперебой докладывали налетчики, Каин же стоял, остолбенев и даже приоткрыв рот. Наконец он опомнился.

- Ну, ваша милость! Утешил! - крикнул он Архарову. - Самых голосистых, небось, выбрал!

- Ваня… - сказал Архаров.

Ваня Носатый не услышал - а лишь увидел движение губ. Нисколько не помедлив, он кинулся усмирять налетчиков - и в четыре оплеухи покончил с шумом.

- Прикажете увести, ваша милость? - обратился он к Архарову.

- Уводи, Ваня, - сказал обер-полицмейстер. Ваня посмотрел ему прямо в глаза. И если мысль через взгляд передается, то архаровскую мысль бывший каторжник прекрасно уловил. Это была безмолвная благодарность.

- Им бы на театре злодеев представлять, - презрительно молвил Каин, когда налетчиков выпихнули из кабинета. - Что это ты, сударь, таких дураков выбрал? Да и не научил толком.

- Не бывал ты, выходит, на Виноградном острове? - спросил Архаров.

- Бывал смолоду, знаю, что за место.

- Да и не только смолоду…

Архаров был страшно зол и на дураков-налетчиков, и на Каина, сумевшего соблюсти достоинство и не поддавшегося страху, и на самого себя - мог же задуматься, как будет выглядеть таковое опознание…

- Ты, сударь, не тот след берешь, - сказал неожиданно Каин. - Под плетьми мои дружки бывали… гляди - наврут с три короба!… А вот как Бог свят - зря ты меня обвинил. И дурачье это зря приводил. Никто меня в Москву не прислал, никому не служу! Попомнишь мои слова!

Он открыл дверь и замер на пороге.

Архаров понял - там, в коридоре, торчит его буйное воинство, включая канцеляристов. Всякому любопытно, о чем будет беседа у обер-полицмейстера с Ванькой Каином.

- Пошли вон, сукины дети! - рявкнул он и, сжав кулаки, продолжал весьма миролюбиво. - Иван Иванович, не обижайся - на тебя поглядеть сбежались. Давно такого дива на Москве не бывало. Надумаешь что рассказать - приходи. А сейчас мне недосуг. Абросимова ко мне! Щербачова ко мне с бумагами!

Каин, не прощаясь, вышел.

Клаварош, молча сидевший в уголке, встал, но не подошел - стало быть, сказать ему было нечего. Архаров поглядел на него - француз картинно развел руками.

- Тот человек, кажется, ростом был выше. Но я, ваша милость, сидел на лошади…

- Ступай, мусью.

Клаварош тут же выбежал из кабинета и увидел спину Каина. Каин медленно шел по коридору, ставшему удивительно узким - столько туда набилось народу. Молча вышел, спустился с крыльца, обернулся - во всех окнах торчали любопытные рожи.

И ушел в сторону Никольской.

- Ну, будет, будет! Пошли, пошли! - так приговаривая, Тимофей разогнал архаровцев и, пока Щербачов с бумагами входил в кабинет, заглянул туда. Архаров сидел за столом, крепко задумавшись.

- Пошли вон, - вдруг сказал он Абросимову и Щербачову. - Ваню ко мне Носатого.

Шварцев подручный вошел и встал перед столом. Он глядел на Архарова сверху вниз, как глядит наставник на не выучившего урок ученика - без злобы, с некоторой укоризной.

- Ваня, что это они как с цепи сорвались? - тихо спросил Архаров. - Сбесились? Думали, опознают - и тут же я их развязать велю?

- То-то и оно, что вы, ваша милость, в остроге не сиживали, - отвечал Ваня. - Народишко глупый, угодить вам они решили. Их ведь только о том и спрашивали, и в подвале, и в остроге, кого видели на острове. Вот и вздумали, что коли им кого показывают - тот человек, стало быть, и на острове бывал.

- Соврали, значит?

- Соврали, ваша милость. И будут врать… даже коли им подлинного злодея предъявить, скажут, что признали, хотя в глаза его ни разу не видывали…

- Вот ведь сукины дети…

Ваня подождал, не будет ли еще чего сказано. Однако Архаров молчал, и Ваня отступил к дверям.

Он прекрасно понимал состояние души обер-полицмейстера. Архаров в глазах Каина блистательно опозорился. И объяснять теперь, что никто не научил налетчиков этим крикам, было нелепо. Ване было несколько обидно за начальство и в то же время он обер-полицмейстером был недоволен - мог же, должен же был Архаров предвидеть, что налетчики устроят из опознания дурацкую комедию. То-то теперь потешается Каин…

В Ваниной жизни случались и победы, и поражения. К сорока годам он и от тех, и от других порядком устал. Захотелось не взлетов и падений, а основательности. Архаров ему эту основательность обещал и дал. Пусть в подвале у Шварца - уж какую мог, такую и дал. А теперь вот опозорился… хотя Ваня-то мог предвидеть подобное, он-то уж знал, чего ждать от острожных сидельцев…

- Ваша милость, - сказал Ваня.

- Чего тебе?

- Каин-то - чистая крыса в кафтанишке этом…

Архаров удивленно посмотрел на него. В полицейской конторе не было заведено, чтобы подчиненные без спросу обращались к обер-полицмейстеру со всякими затеями и примечаниями. Особливо те, что служат в подвалах.

Страшная Ванина рожа с двумя черными дырками на месте ноздрей не выражала ни угодливости, ни простой глупости. Вдруг до Архарова дошло.

- А кот - я, полагаешь?

- Никуда он, ваша милость, не денется. Потому что крыса, - тут Ваня счел, что сделал для начальства все возможное, поклонился и, не дожидаясь обычного «пошел вон», скрылся за дверью.

- Потому что они - крысы, а я - кот, - пробормотал Архаров. - Ну, пусть так… Абросимов! Где ты там шляешься?!

Абросимов доложил о расследовании дивного дельца. Нет хуже вора, нежели домашний вор, - и в благородном семействе все едва с ума не посходили, пытаясь понять, куда пропадают то серебряные ложки, то перстенек, то прекрасная немецкой работы табакерка. Правду разведал Яшка-Скес - барыня втихомолку сошлась со здоровенным кучером и тайно делала ему дорогие подарки.

Архаров не посмеялся, как следовало бы, он вообще слушал вполуха. Опять встал, прошелся по кабинету, опять сел. Что-то в разговоре с Каином было не так. Еще до того, как привели налетчиков.

Он махнул рукой - известный жест, высылающий всех из кабинета, - и остался один. Сперва беседа шла правильно. Разумно шла беседа. Потом же был некий сбой, после которого Архаров усомнился в своих действиях. Каин, отпущенный на волю, должен был повести себя как-то иначе… если бы не это дурачье!… Теперь все неправильное, что было в беседе, для Архарова сошлось клином, как сошелся пресловутый свет из поговорки, на обезумевших налетчиках, а правда оказалась временно недосягаема. И последние слова Каина - а мог ли старый бес сказать, уходя, нечто иное?

Будь он неладен! И с дружком своим, самозванцем, вместе!

Архаров посмотрел на стопки бумаг, вздохнул - проклятый самозванец и знать не желал, что в Москве и без него полно хлопот, и воровство, и грабежи случаются, и у полиции из-за него, подлеца, до многого руки не доходят. Задумавшись, обер-полицмейстер взял верхний лист со стопки, в коей, как сказал Абросимов, были записи опроса свидетелей по делу о новом воровстве, и уставился в него, не читая, погруженный в свои непростые раздумья.

Воровство было совершено шайкой - напали на купеческий склад, вынесли немало китайских шелковых материй. И, главное, приказчики этих людей видели! А не сообразили вовремя дать от ворот поворот. Ну и что они там наговорили?

Архаров читать страх как не любил, но сейчас ему захотелось поскорее узнать главные подробности дела. Он вздохнул, уставился в исписанный лист, и, шевеля губами, прочитал вслух:

- «Великим Богом моим на сем свете я, великий государь, император Петр Феодорович, из потерянных объявился, своими ногами всю землю исходил…»

Дальше читать не стал - и так ясно, что за грамота. Но с грамотой был какой-то непорядок, какая-то неправильность - и весьма значительная!

Архаров, зажмурясь, покрутил башкой, снова вытаращился на до отвращения знакомое начало подметного манифеста. И вдруг заорал не своим голосом:

- Эй, кто там есть?! Дементьева сюда! Шварца! Сейчас же!

За дверью раздался топот, крик «Дементьева в кабинет!», еще какой-то шум.

Архаров смотрел на манифест, от всей души желая… проснуться. Или же обнаружить в себе временное помутнение рассудка.

- Где старый хрен слоняется?! - заорал он еще громче. - Чтоб тут же сюда пригнали!

Опять топот пролетел по коридору, опять незримые архаровцы загалдели. Дверь распахнулась.

На пороге стоял старик Дементьев. Сделал два шага - да и бухнулся в ноги:

- Простите, батюшка, не погубите! Всю жизнь, всю жизнь служил…

Архаров даже несколько обрадовался - выходит, или сон, или помутнение рассудка, но уж никак не правда.

- Вставай и объясни внятно - что ты натворил?

- Сам не ведаю! - с колен возопил канцелярист. - Бегут, кричат! К господину Архарову тебя, кричат! Гневен, кричат, того гляди, пропишет тебе батогов! А я коли по старости описку сделал - так я заново перепишу! Дозвольте только переписать! А я более - ни в жисть, вовеки!…

- Какую еще описку?

- В государевом имени… в титуле…

- Вставай, Дементьев, - раздался знакомый голос, и в кабинет вошел Шварц. - Тут тебе не Тайная канцелярия.

И, обратясь к Архарову, продолжал:

- Это он, ваша милость, видать, молодые годы вспомнил. Я-то знаю, где он служил.

Архаров посмотрел на коленопреклоненного Дементьева даже с некоторым уважением.

- Неужто? - переспросил он.

По голосу и лицу начальства Шварц догадался, что обер-полицмейстер несколько смущен.

- А было бы вам, сударь, ведомо, что по меньшей мере три четверти дел, что Тайной канцелярией велись, выеденного яйца не стоили, - вдруг сообщил Шварц. - Канцеляристов почем зря драли. Видать, и господину Дементьеву как-то досталось… Иной писарь в государевом титуле ошибется - подскоблит ножичком, выправит, и та бумага идет незамеченной из рук в руки, а иного на том ловят. Много дел, сказывали, было при государыне покойной Анне Иоанновне - когда государыню Елизавету в бумагах попросту «царевной» писали, а не «цесаревной». А то букву пропустят, а то еще в титуле слово забудут - как-то «Величество» написать забыли. А как-то было дельце - не знали, как и выговорить…

- С матерными словами, что ли? - спросил Архаров.

- Еще хуже, нежели ругань по-соромному, сударь. Привезли из Тамбова некого дьячка. Как оно и полагается, пьющий человек. Когда из Петербурга рассылали указы о поминовении сестрицы покойной государыни Анны Иоанновны, царевны Прасковьи, ему пришлось тот указ переписывать. И он по дурости своей вместо «ее высочества» вывел «ее величества». Так и это еще не все. Вместо «Прасковьи» дурак дьячок «Анну» вписал. Получилось такое, что служащие вслух произнести боялись: октября не помню которого дня ее императорское величество Анна Иоанновна от временного сего жития, по воле Божией, преселилась в вечный покой. А государыня-то жива! И еще десять лет после того прожила. Потом, при государыне Елизавете еще того хуже вышло. Прямо в Кремле, в Архангельском соборе вечную память здравствующей государыне провозгласили - спутали «Анну Петровну» с «Елизаветой Петровной». А провозгласил сам епископ Лев, прозвания не помню. Ему плетей не прописали, а только от служения за старостью лет отставили, но вообще за таковые дела коли кому батоги доставались - считал, что дешево отделался. Больше все плети.

- Давно про такие дела не слыхано, - заметил Архаров.

- Царствие небесное государыне Елизавете Петровне, - и Шварц с самой неподдельной благодарностью возвел глаза к небу. - Ваше счастье, сударь, что ныне более нет «слова и дела». Отменила его государыня, за что пошли ей Господь долгой жизни. Хлопот с тем «словом и делом» было поболее, чем с ворами и налетчиками. Один дурак уронит монету с портретом царствующей особы, другой дурак тут же вправе заорать «слово и дело!», а полиция - разбирайся, был ли злой умысел, или не было. А доносов получали - пудами мерили. И все по пустякам. У государынина указа край надорвали, кто-то, спеша мимо, остановиться слушать указ не пожелал, кто-то до того на свадьбе допился, что за здоровье государыни выпить был не в силах…

- Да помню я, - проворчал Архаров. - У нас в полку на коновала донос был - зимой, слушая указ, шапки не снял. Хороший коновал, еле отстояли. Зато радости, поди, было, как «слово и дело» отменили?

- Ох, сударь, одним мановением пера государыня превеликое множество дел о непристойных словах погасила. Прелюбезное было зрелище - как сии доносы охапками выносили и костер из них жгли.

Далее Шварц, поднапрягши память, сообщил Архарову год - кажись, пятьдесят четвертый, когда государыня Елизавета, составляя свое Уложение, велела писать царский титул отменно крупными буквами и осторожно, а при ошибке переписывать, порку же и ссылку в Сибирь отменила.

- Как же… - проворчал не встающий с колен Дементьев. - Долго еще потом…

- Не ври, - сказал ему Шварц. - Для чего звать изволили, ваша милость?

- Вон, взгляни, - Архаров протянул ему подметный манифест. - Тебя в сей грамоте ничто не смущает? Коли нет - я, выходит, из ума выживать начал. Рановато, ну да что ж поделать?

Шварц взял лист, начал про себя читать - и вдруг рассмеялся.

Смеялся он редко - куда чаще в комических случаях воздевал вверх перст и произносил ехидное нравоучение.

- Чего ты там вычитал? - спросил Архаров. - Дементьев, вставай, оставь дурачество…

- Извольте радоваться, - охотно отвечал Шварц. - «Я, подлинный император Петр Феодорович, государь, своим языком именно указ во всю Россию публикую, кто моего указу не слушает: и прочая, и прочая, и прочая». Точка. Именно так, как я прочитал.

- Твое мнение?

Шварц просмотрел подметное безобразие до конца и задумался.

- Ваша милость, я в русской грамматике не профессор, однако сдается мне, что при всей глупости сочинения в нем нет ни единой грамматической ошибки. Очевидно, маркиз Пугачев завел-таки себе толкового секретаря.

- Не то!

Шварц опять углубился в документ - и вдруг понял.

- Ваша милость, Николай Петрович, соблаговолите объяснить, для чего вы сей указ нашим канцеляристам переписать давали? Для какой надобности?

- Вот! - воскликнул Архаров. - Стало быть, я еще в своем уме! На наш лад писано! Карл Иванович, вот как Бог свят - никому переписывать не давал, а как сей указ на стопку наших бумаг взгромоздился - понятия не имею. Дементьев! Встанешь ли ты добром, или тебя за ворот вверх тянуть?!

Канцелярист с кряхтеньем поднялся, и тут же ему был сунут под нос подметный манифест.

- Точно, у нас писано, моя наука, моя школа… - пробормотал он.

- Ваша милость, не извольте беспокоиться, - быстро сказал Шварц. - Я сейчас же докопаюсь. Это может выйти нешуточное дело.

Выхватив у Дементьева манифест, он прямо на глазах исчез - только дверь хлопнула.

- Поди за ним, Дементьев, - распорядился Архаров. - Он, я чай, сгоряча у всей канцелярии почерка сличать примется. Помоги там ему.

Но Шварц поступил иначе - он собрал всех бывших в палатах Рязанского подворья архаровцев и стал дознаваться - был ли сегодня принесен очередной манифест от самозванца. Клашка Захаров вспомнил - точно, кто-то из десятских прислал сие художество, отобрав у купца в лавке, и там же должна была быть записка о купце и его местожительстве. Пошли в канцелярию искать записку.

Окончательной правды, конечно же, Шварц не узнал - а предположил, что записка и манифест на чьем-то столе потеряли друг дружку. И кто-то из канцеляристов, увидев бумагу, писаную принятым на Лубянке почерком, не мудрствуя лукаво, положил ее на стопку других деловых бумаг - чтобы не болталась где попало и не завалилась под стол.

Обо всем этом он четверть часа спустя доложил Архарову.

- То есть, некто из наших канцеляристов подрядился у предателей копиистом служить? - уточнил Архаров. - Тогда требуется более тонкое дознание. Тащите сюда Дементьева! Он всех на свой лад писать выучил - он пусть и ищет виновника!

Дементьев вдругорядь приплелся в кабинет и получил задание. После чего был усажен в отдельной комнате со стопками тетрадей для сличения и время от времени вызывал туда очередного канцеляриста или подканцеляриста.

Архаров полагал, что эта суета - надолго, но старик довольно скоро попросился к нему на аудиенцию.

- Ваша милость, сдается мне, это знаете кто писал? Злодей мой Устинка Петров!

- Устин? - переспросил озадаченный Архаров. - Ты же сам его матерно ругал за то, что он твоего почерка перенять не умеет!

- Не умел - да, гляньте, и перенял! Вон я сыскал его рукописанье… вон, гляньте, «рцы», вон, «мыслете», вон росчерк…

Архаров задумался.

- Выходит, кто-то его нанял пугачевские указы переписывать? Но какого ж черта?…

Он хотел спросить: какого ж черта Устин, за два года не приспособившийся к требованиям Дементьева, вдруг принялся писать не обычным своим, а дементьевским почерком? Но вопроса не потребовалось - он понял и так.

- Архаровцы, ко мне! - крикнул он. И, когда в кабинет прибежали несколько человек, задал всем один общий вопрос:

- Кто знает - в какую обитель поплелся спасаться этот обалдуй?!

Молчание было ответом - сдается, нового местожительства Устина никто из архаровцев не знал.

- Господи! Как хорошо мне жилось без этого бешеного дьячка! - вспомнив чумную осень, пожаловался Архаров. - Канзафаров, чеши живо на его бывшую квартиру! Захар - во Всехсвятский храм, там что-то могут знать. Клашка - наверх, к Марфе! Она все на свете знает…

- Он, ваша милость, за горничной одной увивался, - подсказал Демка.

- Устин - за горничной? Дивны дела твои, Господи! Демка, ищи эту дуру! Клашка, погоди. Откуда тот десятский манифест приволок? Клаварош, к Марфе пойдешь ты, утешь ее там, а Клашке - дознаться, как к купцу попал манифест. Все! Кыш отсюда!

Архаровцы вышли, но сразу по заданиям не разбежались - обер-полицмейстер слышал, как они галдят в коридоре, перемывая косточки Устину.

Он вышел и разогнал всех, последним же заметил Макарку и уставился на него, глазам своим не веря - на поясе у парнишки в веревочной петле болталась шпага без ножен.

- А ну, поди сюда. Это ты где взял?

- Здесь же, ваша милость… всем же велели быть при оружии… - с тихой гордостью отвечал Макарка. Он был в той команде архаровцев, что взяла матерого зверя - бывшего матроса, ставшего Каиновым подручным, по кличке Камчатка. Отбивался он бешено, на помощь ему поспешил, не разобравшись, сосед, а Макарка, размахивая шпагой, удержал от лишней суеты соседову жену.

Решив, что оружие - из Шварцева чулана, Архаров велел именно туда его сдать, сопроводив распоряжение подзатыльником. И вернулся в кабинет, где опять занялся с Абросимовым и Тимофеем неотложными делами. Вдруг вспомнив, распорядился, чтобы Марфу с ее девчонкой сопроводили к Дуньке - та уж не откажет своей былой покровительнице в пристанище.

Подумав о Дуньке, обер-полицмейстер несколько отвлекся от дел. Все-таки эта лихая девка ему нравилась, и хотя деловитая покорность Настасьи казалась ему для постельных дел наилучшей, иногда требовалась, очевидно, непредсказуемость Дунькиных проказ и даже то, что понять ход ее мыслей порой было вовсе невозможно. Правда, не в меру осторожный и подозрительный Архаров чувствовал в Дунькиных дурачествах некоторую для себя опасность - как ежели бы гость, которого положено принимать в гостиной, диванной или кабинете, вдруг без спросу полез в гардеробную хозяина, туда, где за ширмами стоит стул с дыркой…

Потом явился Сергей Ушаков, доложил - Каин, прогулявшись, засел в Зарядье и, сдается, пьет. Инвалида Тетеркина дважды гонял за водкой. Это Архарова обрадовало - стало быть, гонор у злодея был напускной, а вот страх на него теперь напал настоящий.

- Дружков своих оплакивает, - заметил он. - Спустись вниз, Ушаков, скажи Шварцу - пусть их пока не трогает. Два-три дня подержим - авось на Каина от водки просветление найдет. А не найдет - тогда начнем дознаваться.

На следующий день, сведя воедино все, что наговорили и Степану, и Захару, и Клашке, Архаров понял: его бывший писарь спасается в Сретенском монастыре, что от Лубянки - в пяти минутах ходьбы.

Обер-полицмейстер присвистнул - под боком, можно сказать, целую злодейскую типографию развели!

А вот теперь следовало действовать весьма осторожно.

Архаров вызвал Демку Костемарова, Яшку-Скеса, Харитошку-Ямана - все трое были ростом невысоки, худы, жилисты, не писаные красавцы, и виду самого неприметного.

Они выстроились в ряд. Обер-полицмейстер внимательно их оглядел. Демка был в мундире, Яшка с Харитошкой - в обычных кафтанах, в том самом виде, в каком могли без помех замешаться в любую толпу, дже самую простонародную. Яшка-Скес, разбиравшийся с той амурной покражей, изобразил из себя при сборе сведений дьячка, и еще не сбрил смешной рыжей бороденки. Харитошка-Яман также был небрит. В иное время ему бы за это досталось, но сейчас Архаров не сказал ни слова.

- Демка, будешь за старшего, - сказал обер-полицмейстер. - Взять у Шварца три подрясника и прочее. Пусть он из вас сделает богомольцев. Обойти Сретенскую обитель со всех сторон, выяснить все ходы-выходы. Внутрь пока не соваться. Пошли вон.

Когда они вышли из кабинета, он задумался. Следовало бы собрать все подметные манифесты, которые десятские понатащили на Лубянку, и усадить старика Дементьева сличать почерка. Тогда, взяв монахов-копиистов с поличным, удалось бы, пожалуй, и доказать, что они не первый день этим промыслом занимаются, и сообразить, когда все началось…

Посреди размышлений раздался стук в дверь. Вошел Шварц, ведя за ухо Макарку. В свободной руке он держал обнаженную шпагу.

- Добродетель должна быть вознаграждаема, - нравоучительно сказал он Архарову, - а вранье караемо. Сей будущий полицейский служитель утверждает, якобы взял в вашем, сударь, кабинете стоявшую в углу за шкафом неведомо чью шпагу. Поскольку сего нонсенса быть не могло, я принес и оную шпагу, дабы вы, сударь, ее при возможности опознали.

- Ты что, Макар, сдурел? Какая это шпага у меня за шкафом? - спросил сильно удивленный Архаров. До сих пор парнишка в столь нелепом вранье не бывал замешан.

- Ваша милость, когда всем велели быть при оружии, я ее без спросу взял, простите Христа ради! - воскликнул Макарка. - А потом, как вы приказать изволили, Карлу Ивановичу вниз понес! А он глянул на нее - и меня тут же за ухо!

- И опять вранье, - возразил немец. - Я спросил, где ты взял оную шпагу, и ты мне ответил. Тогда я велел тебе дождаться меня и отошел. Ты же не соблаговолил меня дождаться. И лишь сейчас, встретивши нечаянно, я взял тебя за ухо и повел к его милости.

- Не было у меня в кабинете никаких шпаг, окромя моей собственной, - сказал Архаров. - С чего бы мне оружие за шкафом прятать, а, Макар? Говори прямо - где взял?

- Ваша милость! - кривясь и едва не шипя от боли, воскликнул парнишка. - Точно вон там она стояла! А как туда попала - того не знаю! Я и взял!

- Ладно уж. Бог с ним, Карл Иванович, отпусти его, он не врет, - велел немцу озадаченный Архаров. - Покажи-ка мне, может, вместе догадаемся, что за шпага…

- Сие было бы весьма полезно при поиске злодеев, зимой стрелявших в вас, сударь, - заявил Шварц. - Ибо, увидев на эфесе ее сей странный знак, я тут же понес шпагу к нашему безъязыкому узнику и показал ему. И он всем видом дал понять, что именно это и имел в виду, рисуя свои каракули.

Он протянул оружие, как полагается, эфесом вперед, и Архаров увидел привинченный круглый знак - посреди колесика красный мальтийский крест.

- Мать честная, Богородица лесная! Ну, черная душа, вот это так подарок! Макарка, не бойся, дурак, говори прямо - где взял. Карл Иванович тебе пряник даст!

Парнишка перекрестился на образ Николая-угодника.

- Вот как Бог свят - тут же, за шкафом!

Архаров посмотрел на Шварца - тот только развел руками.

- Порядок у нас, увы, таков, что оная шпага могла тут и полгода за шкафом простоять незамеченной, - укоризненно промолвил Шварц.

- Ну, это ты уж махнул… Тимофей! Ушаков! Кто там еще есть! Всех звать ко мне!

Оружие было предъявлено архаровцам, но опознать его никто не смог.

- Дивны дела твои, Господи! Вот уж и шпаги с неба прямо за шкаф валятся, - сказал Архаров. - Думайте, идолы! Кто ее, мать бы вашу конем, сюда притащить мог?!

- Ваша милость, - вдруг сказал Тимофей. - А сдается мне, я понял, что это за шпага такая. Она или не она - не скажу…

- Ну?!

- Десятские, что Федьку нашли, рядом с ним какую-то шпагу подобрали. Толкунов ее сюда приносил, а куда подевалась - того не скажу. Потом же ваша милость изволили уехать в обитель, и кабинет заперт был.

Тимофеева неторопливая рассудительность всегда действовала на Архарова успокаивающе. Кому другому он бы за медленную речь и в ухо заехал, но Тимофей умел так говорить, что обер-полицмейстера это не раздражало - а просто приятно было ощутить непоколебимую основательность Тимофеева нрава.

- А ты мне про порядок толкуешь, - сказал Архаров Шварцу. - Всего-то неделю она за шкафом и простояла.

Шварц выразительно вздохнул.

- Все вон пошли, - распорядился Архаров.

Стало быть, тот, кто преследовал девицу Пухову (а это мог быть князь Горелов-копыто), имел при себе шпагу со странным знаком. Или же кто-то из его приспешников имел эту шпагу. И ее видел горемыка, нанятый в кучера. И это - единственное, что он знает о главаре. Его же о предводителе и расспрашивали! Вот он и сообщил то, что знал.

Но коли так - то Каин, сдается, не имеет отношения к зимнему покушению. И ему незачем было посылать людей, чтобы выкрасть обездвиженного соучастника. Более того - вновь является на свет вопрос: почему между покушением и этой дурацкой попыткой прошло столько времени? И еще нелепый вопрос: почему попытку не повторили?

Архаров положил на стол поверх бумаг загадочную шпагу и стал изучать круглый знак на эфесе. В то же время память его напрягалась в попытках извлечь из себя нечто важное. Архаров не считал нужным помнить то, что его особо не касалось, но тут было ощущение, что необходимые сведения о знаке ему все же известны.

Что-то такое толковала… княгиня Волконская?…

И он наконец вспомнил - когда обсуждали анненскую звезду, с коей сочинитель Сумароков повадился шляться по кабакам, вроде он сам хотел что-то спросить об анненском кресте. Сам Архаров того креста не видел, но про обычай носить его на шпажном эфесе от кого-то слышал.

- Эй, есть кто живой? - позвал он. На зов явились сразу Тимофей и полицейский Жеребцов.

- Жеребцов, бери шпагу, бери извозчика, езжай к его сиятельству, покажи - пусть растолкует, что за знак, - велел Архаров.

Оставшись в одиночестве, он опять принялся соображать - что в возведенном из улик против Каина сооружении было не так, где прорехи?

Коли не Каин вздумал зимней ночью стрелять в обер-полицмейстера, а кто-то иной, а затем тот неведомый злодей отказался от своей гнусной мысли, что сие означает?

Вздохнув, Архаров принялся собирать новые кирпичики, чтобы из них возвести новое здание. Первым делом вспомнил про тетрадку с сумароковской трагедией. Тетрадка потащила за собой и самого полупьяного Александра Петровича Сумарокова. Тогда Архаров велел следить, не появится ли благородный кавалер, заказавший ему переделку трагедии о самозванце. Кавалер все не появлялся, да и не был ли он порожден воображением драматурга, не примечтался ли, как некий прекрасный образ просвещенного вельможи, что печется о российских поэтах?

Засим выстроилась цепочка: обездвиженный и безгласный кучер, трофей архаровцев после покушения, затем мальтийский крест на грифельной доске, примета предводителя злодеев, и, наконец, шпага с этим крестом, найденная у дома старой княжны Шестуновой, где Федька так беззаветно защищал девицу Пухову; шпагу, стало быть, потерял или князь Горелов-копыто, или кто-то из его сообщников, если только не произошло путаницы и в брачную суету вокруг девицы Пуховой не замешался еще один претендент.

Коли это князь, то где-то поблизости от него должен быть его товарищ по шулерскому притону Михайла Ховрин. Не Федька ли нанес ту рану, после коей Ховрин разъезжал в карете по Москве, ища тихого пристанища? Такое предположение у Архарова уже появлялось - и оно нуждалось в проверке.

Только вот первое, что пришло тут на ум, заставило его поморщиться.

Граф Ховрин не пожелал отлеживаться дома - камердинер предупредил его, что кто-то выспрашивал о нем дворню. Он уехал в иное место - но раненый человек не станет долго разъезжать, он хочет поскорее лечь в постель и предоставить рану заботам врача. И желательно, чтобы как можно менее болтунов знало о случившемся. Так где же та постель?

Архаров знал ответ на этот вопрос.

И хотел бы не знать, однако правда - она и есть правда, прятаться от нее нелепо. Граф Ховрин изволит отлеживаться на Ильинке во французской лавке.

Посидев несколько в раздумии, Архаров решил, что ему начхать на все французские лавки, сколько их есть на Москве, и на всех Жанеток, которых сюда понаехало неисчислимое множество. Сказал он себе также, что коли надобно знать, где находится раненый граф Ховрин, так он это и узнает, все прочее - дурь, вздор и околесица.

Умнее всего было бы командировать на розыски Клавароша. Но Клаварош слишком много знает об этой истории с драгоценностями из сундука, Клаварош посмотрит понимающим взглядом, и от этого взгляда тут же захочется наорать на француза…

На Ильинку Архаров отправил разбираться Сергея Ушакова.

Не успел опять приняться за дела - явился Жеребцов со шпагой.

- Его сиятельство велели передать - орден-де, анненский крест третьей степени.

- Ничего более?

- Смеяться изволили. Сказывали - выдумщик-де наследник цесаревич. Еще сказывали - до сих пор лишь слыхали про орден, который к эфесу привинчивают, а ныне сподобились…

- Ч-черт! Давай сюда шпагу, сам убирайся.

Архаров вспомнил-таки, что это за крест.

Наследник Павел Петрович стал после покойного отца гроссмейстером ордена святой Анны и отнесся к сему званию весьма своеобразно. Он сделал из орденского креста (не звезды, ее кому попало не дашь) знак отличия для тех, кого полагал преданными слугами и чуть ли не сердечными друзьями. Но, ведя нешуточную войну с матерью, войну, в которой она, кстати, и не участвовала, Павел Петрович до того додумался, что награда из его рук сулит получившему немилость государыни. Благородство души подсказало ему выход: награждать тайно. Так он и изобрел крест, который посредством винта крепится на сабельном или шпажном эфесе, чтобы его легко было прикрыть рукой.

Но коли так - следует звать Шварца!

Немец отсиживался в подвале - чуял свою косвенную вину в том, как дураки-налетчики испортили беседу Архарова с Каином. Наверх он выбрался очень неохотно.

- Карл Иванович, а ведь ты прав оказался, - сразу сказал ему Архаров. - Голштинский след - вот что это такое!

Шварц взял в обе руки шпагу и выслушал все, что обер-полицмейстер вспомнил про анненский крест.

- Заговор, - подумав, произнес он. - Заговор, сударь, в кой вовлечен, статочно, сам наследник-цесаревич. Голштинцы, пересидев пору его отрочества и дождавшись его возмужания, хотят сделать его соучастником в возвращении самозванца, коего он, возможно, родным отцом ныне почитает. А коли явится, что маркиз Пугачев все же самозванец, то наследник-цесаревич будет скомпрометирован соучастием и станет игрушкой в их руках, пока жива государыня, а может, и далее…

- Этого нам только недоставало, - подытожил Архаров. - Постой, постой, постой…

Мысль ускользала, мысль никак не давалась, чего-то недоставало, чтобы она воплотилась в слово. Архаров с неожиданной для Шварца поспешностью вскочил.

- Карету! - крикнул он. - Живо! Ну, черная душа, моли Бога, чтоб я угадал! Реляции! Вот в чем загвоздка - понял?

- Я всегда за вас, сударь, Бога прошу, ибо неблагодарность есть тягчайший из грехов, - сообщил Шварц.

Архаров пронесся мимо него забавной своей побежкой, выскочил в коридор, на крыльцо и разразился бранью - каждый миг промедления казался ему преступным.

Помчался он к князю Волконскому. У того дома хранились присланные из Москвы письма и военные реляции. Увидев гору бумаг, Архаров охнул и едва удержал в себе матерный комментарий. Но милостив Бог - и часа не прошло, как искомое сыскалось.

Двадцать второго марта самозванцева фортуна временно от него отвернулась - регулярные части отвоевали крепость Татищеву и погнали маркиза Пугачева, отбирая крепости одну за другой. Ежели бы тот, кто затеял стрелять в Архарова, желал лишь погибели обер-полицмейстера, и не более того, покушения бы продолжались и после того числа. А меж тем даже ни одно подозрительное рыло не было замечено поблизости от Пречистенки. Стоило самозванцу перейти в наступление и взять крепость Осу - тут же состоялась попытка похищения бессловесного горемыки.

Все увязывалось вместе, все перепуталось между собой, но стали уж выявляться некие новые связи, не менее опасные, чем предполагаемая попытка Ивана Ивановича Осипова, он же Каин, вновь воцариться на Москве.

Архаров поехал обратно к Рязанскому подворью. Там его ждал Ушаков.

- Ваша милость, французенка по прозванию Фонтанжева домой уезжать собралась и все имущество свое по дешевке уступает, - доложил он. - Товар там разный, всякое добро из лавки, с собой только ценное берет. Домохозяин уж других нанимателей ищет. Мебели она девке Катерине, что у нее в услужении была, оставляет. Не сегодня-завтра уедет - лавка уж закрыта.

- И давно собралась? - спросил Архаров.

- Я спрашивал, ваша милость. Недели две, как засуетилась. Да не она одна - иные мадамки тоже в дорогу собираются. Да вы у Клавароша спросите, ваша милость. Он к ней приезжал, а потом она и засобиралась.

- Откуда такие сведения? - удивился Архаров.

- Так бабы ж друг за дружкой следят - кто к кому ездит да не остается ли на ночь. Клавароша они видели, знают, что француз и что служит в полицейской конторе. Приезжал на извозчике, извозчик его ждал.

- Стало быть, сразу, как начал на ноги вставать… Прелестно.

Новость была странная - как же так? Жила себе, жила, вдруг - хвост трубой, куда-то понеслась! И все… и уедет в свой Париж, или откуда там ее принесла нелегкая…

Архарову почему-то казалось, что их безмолвное противостояние будет вечным.

- Другой кавалер там не появлялся? - сделав над собой некоторое усилие, спросил он.

- Бабы знали бы. Никого у нее нет, одна живет. Они бы и рады приврать, но тут, видно, все чисто. Я в окошко заглядывал - точно в дорогу собирается, лавку уж разорила…

- Хорошо, ступай…

Все было не так, как следует… Все обстоятельства, словно кто нарочно так подстроил, сложились во вред обер-полицмейстеру. И это последнее… хотя, казалось бы, какое оно теперь имеет значение? Да никакого, однако ж царапнуло по шкуре, по той толстой шкуре, которую должен отрастить всякий, собравшийся следить за порядком в таком богоспасаемом месте, как Москва…

Ошибки, сбившись в ком, наподобие тех, что скатывают зимой ребятишки, забили путь к подлинному состоянию дел, не давали Архарову двигаться вперед, - значит, усилием воли нужно было усадить себя за умственную работу, сие весьма полезно, отвлекает от неприятных пустяков. Он вновь перебрал в памяти все события, которые так удачно дополняли друг друга, и нашел трещинки, нашел несуразности, даже обрадовался, закричал, чтобы позвали снизу Шварца.

Шварц явился, готовый слушать и понимать. За что его Архаров и ценил - понимание, может, раньше, в златом веке, встречалось повсеместно, а в восемнадцатом стало крайне редким явлением.

- Слушай, черная душа, я докопался. Ошибка моя вот в чем, - сказал Архаров. - Камчатка и Мохнатый со товарищи после того, как Каина в Сибирь повезли, затаились на Москве и, я чай, тут и чуму пересидели. Когда я в должность вступил, они через верных людей непременно про меня узнавали, кто таков да чего от меня ждать. Тот же наш Демка Костемаров, что от старых дружков-шуров не отстал - а кабы отстал, немногие покражи удалось бы нам сыскать, - непременно рассказывал, что новый обер-полицмейстер любитель кулаками помахать. Да я этой добродетели и не скрывал…

- Сие во многих случаях есть именно добродетель, - согласился Шварц. - Ибо, будучи применена, не позволяет злодею усугубить свои злодеяния.

- Стало быть, тот из московских мазов, кто ко мне вздумает сунуться, должен брать пистолет, или ружье, или шпагу, ну хоть нож… А кто рассчитывал со мной управиться голыми руками, тот на Москве человек новый, и совета ему спросить не у кого. Коли бы тот недоумок, что мне на лестнице повстречался, был послан от Каина - он бы, меня завидев, в драку не лез, а дал деру. Далее. Недоумок был с черной рожей. Тут я, признаться, не совсем в своем умопостроении уверен. Коли бы это был от Каина гонец, то замотал бы рожу тряпицей, сажей бы измазал. Это не была сажа - на пятке-то у меня следов не осталось, а я как раз в рожу угодил, очень уж он ловко на лестнице против меня встал. И тряпицы не потерял… Статочно, была на нем бархатная личина на манер машкерадной, что цепляется на веревочках, у тебя, поди, таких в чулане полно… Каин сам в давние годы машкерады в Зарядье устраивал, но снабжать бархатными личинами своих головорезов он бы, поди, не додумался.

- Вы, сударь, не ко времени сии изыскания затеяли, - вдруг сказал Шварц. - Потом, когда злодеи будут изловлены, вы, коли угодно, можете пригласить меня в свой кабинет и в приятной беседе счесть свои оплошности. Сейчас же вам в сем упражняться не след. Ибо надобно действовать, а не уверять себя в своей глупости и нерасторопности. Всяк, излишне преданный розыску своих несовершеств, бывает угнетаем страхом и мало успевает совершить…

- Что же, по-твоему, делать с Камчаткой, Мохнатым, Кукшей и прочей братией? - спросил несколько удивленный этим рассуждением Архаров.

- А чего с ними делать? Сидят под замком - и прекрасно, там им самое место, - отвечал немец. - Таким образом мы избавляем себя от беспокойства, ибо время наступает смутное, чем Каин не преминул бы воспользоваться, будь его дружки на воле. А их мы избавляем от повреждения их совести…

Узнав занятный пассаж государыни, столь ловко примененный, Архаров расхохотался.

- Ступай, Карл Иванович, утешил ты меня…

Немец вышел не сразу - он словно бы ждал, что к нему обратятся еще с каким-то вопросом. Это Архарову не понравилось - Шварц слишком хорошо выучился читать по обер-полицмейстерскому лицу, пусть даже, как казалось Архарову, совершенно спокойному.

Когда дверь все же захлопнулась, обер-полицмейстер подумал, что обязанность брить бороду при его ремесле приносит более вреда, чем пользы. Это при дворе кавалеры должны блистать гладкими, как у девиц, образинами, полицейскому же следует прятать лицо - вон, как приведут злоумышленника, у коего один кончик носа торчит из нечесанной волосни и даже глаз не разглядеть под кудлатыми бровями, так черта с два прочитаешь, что у него на роже написано, он же читает без препон и помех…

Много еще было в тот день разнообразных дел, за которые он брался охотно, однако душа к ним почему-то не лежала. А почему - Архаров бы вовеки даже на исповеди не признался. Он и домой ехал, не чувствуя усталости и не радуясь отдыху. Было такое ощущение, словно бы ум и тело, сговорившись, работали дружно, в одной упряжке, совершая все необходимое по службе, а душа как-то устранилась…

На Пречистенке Архаров встретил в сенях собравшегося было уходить Матвея и оставил его на ужин. Тут-то тело наконец поссорилось с умом и потребовало вознаграждения. Длился еще Петров пост, поэтому обер-полицмейстер приналег на рыбное. Он от волнений, считай, весь день не ел - а тут Никодимка, обрадовавшись, что их милости Николаи Петровичи нагуляли изрядный аппетит, понесся на кухню к Потапу требовать новых разносолов.

Обычно архаровский ужин состоял из четырех блюд, главным из которых была каша. Он даже часто не велел готовить для себя одного, а чтобы принесли с людского стола. Тут же, казалось, он решил вознаградить себя и за беседу с Каином, и за все прочее. Ему подали икру, нарезанный провесной балык, вязигу с хреном, грузди с маслом, семгу, грибы с луком, Потап на скорую руку приготовил грибы в тесте и уху на сковороде, и все это обер-полицмейстер съел быстро, почти не ощущая вкуса, и ел бы еще, да Матвей, опомнившись, закричал на него, грозясь несварением желудка.

Нельзя сказать, что Архаров от этого шума опомнился. Он хотел было как-то ответить Матвею, но не нашел слов. Сытная еда привела его в полусонное состояние - всякое движение казалось невозможным, в том числе и движение языка для выговаривания слов. И это было прекрасно - он отдыхал, душа молчала, ум блаженствовал в приятном безделии. Даже глаза сузились, как будто тело всерьез вознамерилось спать в столовой на стуле.

- Да ты и дышать уж от обжорства своего не в силах! Ты же как загнанный конь дышишь! - продолжал возмущаться Матвей.

Архаров, словно в подтверждение, громко вздохнул и стал вылезать из-за стола. Тело отяжелело до неимоверной степени. И что-то, видимо, стряслось с лицом - Архаров понял это по тому, с какой тревогой Матвей, подойдя и удержав его за плечо, глядел на него.

- А ведь вроде и не пил, - сказал доктор. - Что с тобой такое творится? А, Николашка?

- Да здоров я, здоров, только проголодался, - тихо отвечал Архаров. - Вот что, у меня дельце для тебя имеется. Матвей, узнай, кто из докторов лечил колотую рану. От ножа, от шпаги… Дуэлиста одного изловить надобно.

И он побрел в свои покои - грузный, сгорбившийся, как пузатый дед, это в тридцать два-то года, и лестница скрипела под ногами, и зеркало случайно отразило проносимое мимо лицо - отупевшее от сытной еды, крупное, некрасивое лицо, неправильного вида - одна бровь нависала чуть более другой, отчего казалось, будто обер-полицмейстер так всю жизнь и глядит на мир с неприятным подозрительным прищуром…

* * *

Демка Костемаров Москву знал так хорошо, как только может знать человек, с детства прибившийся к шурам. Он умел запутать след в кривых и коленчатых переулках, он помнил, где можно пролезть земляной норой, в каких кабаках есть тайные входы-выходы, бывал он и в монастырях - но отнюдь не по богомольным надобностям. Шуров привлекали не столь образа, сколь богатые оклады и прочее церковное добро. Доводилось Демке бывать и в Сретенской обители.

Он знал, что обитель небогата, что иноков там немного. Постороннего человека, стало быть, сразу приметят. Можно прийти открыто и попроситься в трудники - немало народу так делает, и иной раз плечом к плечу копают монастырский огород инвалид, который еще с фельдмаршалом Ласси тридцать лет назад на шведов ходил, и богатейший купчина, который пошел в трудники по обету - за то, что Господь долгожданного наследничка даровал.

- Там по хозяйству так наломаешься, что уж не до розыска будет, - возразил Харитошка-Яман. - И спят, поди, трудники все вместе.

- Зато трудники непременно и утреню стоят, и вечерню, и всех чернорясых в церкви они видят, - сказал Демка.

Яшка-Скес молчал - он вообще жил вне всякой веры и не знал, каково монастырское житье. Но слушал товарищей внимательно.

- Коли Устин сам не мог до Лубянки добежать, то его там взаперти держат, - сказал Яшка. - И ничего удивительного…

- Не может быть, чтобы в церковь не пускали! - Харитону было трудно поверить, что человек, живя в обители, может быть лишен богослужения.

- Сходи, убедись, - посоветовал Яшка.

Ночью они забрались в монастырские владения, нашли удобное место, чтобы проникнуть туда незаметно из Кисельного переулка, поспали малость в чьем-то сарае, спозаранку обследовали Грачевку и берега речки Неглинки. Речка эта пересекала всю Москву и сильно страдала от обывателей: чего только туда не кидали! А она и без того была болотистая, с неторопливым течением, так что в летнее время подходя к ней, впору было нос затыкать. Побывали также в Рождественской обители, поглядели, как отуда можно попасть в Сретенскую. Словом, задание обер-полицмейстера выполнили, после чего Демка отправился на литургию в пятиглавый каменный собор и едва не был выставлен из храма в тычки - мешая богомольцам, он бродил, ставил свечи ко всем образам и высматривал Устина. Даже никого похожего не нашлось. На всякий случай Демка заглянул и в храм преподобной Марии Египетской - там Устина тоже не обнаружил. Тогда он понял, что Яшка прав.

Ближе к вечеру пошли докладывать Архарову. В кабинет был впущен Демка, Яшка и Харитон пошли в гости к канцеляристам.

- Возьми у Шварца в чулане котомку, натолкай в нее чего положено, провианта, книжек божественных, и Яшке с Харитошкой вели то же сделать, - распорядился Архаров. - Ночью вас полицейские драгуны подберут у Сретенских ворот, довезут до Ростокина, там дождетесь богомольцев, идущих скопом от Троице-Сергия, пристанете к ним, с ними дойдете до Сретенской обители и попроситесь на ночлег. Заодно к богомольцам прислушаетесь - мало ли какой народ среди них затесался… В обители притворитесь, что захворали, и ищите Устина!

- Будет исполнено, ваша милость, - отвечал Демка.

До ночи у архаровцев было время, чтобы отдохнуть, и они решили пройтись, привыкая к своему новому виду. Яшке уже доводилось ходить в подряснике, но Демка чувствовал себя в этом одеянии, с двумя сумами, лямки коих перекрестили грудь, нелепо и боялся налететь на кого-то из знакомых особ женского пола - их у него на Москве было немало, в том числе и одна вдовая попадья из Китай-города. Встреча с ней была бы весьма некстати.

- Братцы, а ведь у нас что-то не то творится… - задумчиво сказал Харитошка-Яман, глядя на удивительную колымагу, по всем приметам построенную еще в минувшем веке. - Гляньте-ка, сколько народу понаехало…

Московские улицы были заполнены экипажами, и отнюдь не новомодными. Казалось, все окрестные помещики, обитатели подмосковных и более дальних деревень, снялись с места и, вытащив из сараев все, что лишь имело колеса и верх чуть лучше рогожного, устремились в Москву.

На запятках древнего экипажа, едва умещаясь сбоку от привязанного здоровенного сундука, окованного железными полосами и весившего не менее четырех пудов, стоял лакей, молодой парень в ливрее, которая была ему безнадежно мала, и вместо туфель с чулками - в смазных сапогах. Он вертел головой, ахая и приговаривая: «Ишь ты!…»

- Откуда, молодец? - обратился к нему Демка.

- Владимирские мы, - отвечал парень. - Ишь ты, глянь-ка! Домы-то в четыре жилья!

- А чего сюда подались? - шагая рядом с медленно продвигающимся по Мясницкой экипажем, продолжал расспросы Демка.

- Так злодей же на Москву идет! Барин сам не верил, а к нам из Михайловки человек прискакал. Сказывал, коли сейчас не выедем - так он наутро тут и будет!

- Врет твой человек. Злодей в другую сторону двинулся, - припомнив, что в полицейской канцелярии толковали про Казань, сказал Демка.

- Какое врет! Кабы врал! Ты, дяденька, глянь - все баре с места поднялись, все тут, ни проехать, ни пройти! - разумно возразил парень, хотя по виду был - простак простаком.

- Пошли, братцы, - сказал Харитошка-Яман. - Яманная мастыра…

И никто не возразил ему.

Прозвище свое Харитон за то и получил, что много в жизни виделось ему дурным, скверным и безнадежным - по-байковски яманным. Однако сейчас он был прав - если нашествие беженцев на Москву и не означало немедленного появления самозванца, то нарушение порядка и праздник для мазов и шуров были обеспечены. Наивные деревенские жители и не подозревали, на какие тонкости способен опытный московский шур, положив глаз на имущество - драгоценности или кошелек.

- Возвращаемся на Лубянку, - вдруг сказал Демка. - Может, там уже что известно.

- Нельзя там мельтешить, мало ли что, приметят, - отвечал Яшка-Скес.

- Как же быть?

Демка не то чтобы расстроился или испугался - а просто желал знать, не было ли новостей, отменяющих план проникновения в Сретенскую обитель. Обстоятельства-то вон какие… нашествие!…

- Не до нас там теперь, - утешил Яшка и протянул вязанку баранок. - Ломай, ешь.

Откуда она у него в руках взялась - никто и не заметил. И весьма сомнительно было, чтобы Яшка за эти баранки хоть полушку заплатил.

Они еще некоторое время послонялись, наблюдая за приезжими и даже давая советы кучерам сцепившихся экипажей или застрявших на неудобном повороте фур. Но хотя советы были развеселые, порой даже непристойные, на душе у них было все мрачнее и мрачнее. Наконец начало темнеть, и они пошли к Сретенским воротам - ждать полицейских драгун. Уселись у ворот под высокой, в полторы сажени, монастырской стеной, под самой надвратной колокольней, и даже беседовать не стали. Каждый думал о своем - Харитошка о том, что вот уже скоро его Харитоном Осиповичем впору будет звать, а ни кола, ни двора; Демка - о том, как бы хорошо докопаться, что за дела творятся в Сретенской обители, да и доказать Архарову, что он - пронырливее, осторожнее и сообразительнее буйного Федьки Савина; Яшка-Скес вспоминал красивую девку, племянницу Герасима, увиденную как-то в «Негасимке»…

Глухо застучали копыта - драгуны ехали шагом. Демка поднялся, вышел им навстречу.

- Вы, что ль, архаровцы? - спросил офицер. - Садитесь сзади, держитесь - рысью пойдем.

Неловко задирая длинные подолы, архаровцы уселись на конские крупы поверх небольших вальдтрапов.

Драгуны довезли их почти до Ростокина, там спустили с коней.

- Ну, с Богом, - сказал офицер.

Никто никого ни о чем не расспрашивал - у каждого своя служба. Драгуны растворились в ночном мраке, стук копыт растаял. Архаровцы остались в чистом поле. Огляделись - увидели несколько стогов. Погода стояла довольно сухая, самое время косить да сено ворошить, а не от самозванца бегать. Забрались в стог, заснули…

Утром с превеликим удовольствием они лежали на сене, грызли баранки и играли в карты, в модную игру под названием «мушка». Демка, который мог бы стать замечательным шулером, кабы не попал сперва - в колодники, потом - в мортусы, и, наконец - в архаровцы, перенял правила игры у некой девицы с Ильинки. Правда, костяных фишек, которые положено складывать в корзиночку, архаровцы не имели - вместо них были обычные полушки.

Время от времени Яшка приподнимался и поглядывал на дорогу. Харитошка-Яман не выспался, сбился с толку и проиграл две копейки. Это его сильно возмутило - он сказал, что Демка в прошлый раз показывал иначе и уж во всяком случае не менял положенных ему по правилам пяти карт на другие пять из прикупа.

- Так коли я сдаю - я и могу поменять, - внушал ему Демка. - А тогда сдавал Ушаков, он мог поменять, да не стал.

- Стрема, - сказал Яшка-Скес. - Хляют.

Он разглядел вдали на дороге не экипаж помещика или провинциального чиновника, а неторопливых путников.

- Им еще шилго хлять, - отвечал Демка. - Харитон, теперь бас сдавай лащелки. Не журбись, не на сверкальцы с рыжевьем, чай, играем.

Харитошка-Яман стасовал колоду и быстро раскидал по пять карт. Поглядев в свои, заменил их из прикупа, но это ему не помогло…

Архаровцы пропустили мимо себя богомольцев, которых, по их соображениям, было поболее трех сотен, и пристроились сзади. Понемногу они обогнали самых медленных, оказались где-то в середине влачащейся по пыльной дороге колонны и уже были там своими - кого-то поддержали под локоть, чтобы не шлепнулся, шепнули нечто скоромное молодой бабе, дали баранку шестилетнему парнишке, шагавшему за руку с бабкой. Утро было ясное, едва ли не с каждым шагом становилось все теплее, и Харитошка, который ночью озяб, уже чувствовал себя вполне сносно.

У тех архаровцев, которых привел в московскую полицию Архаров, в силу их прежнего ремесла было хорошее свойство - где бы они ни оказались, вскоре там осваивались и чувствовали себя своими. Демка пристроился к монахам, которые на ходу исполняли духовные песнопения, а поскольку голос у него был молодой, звонкий, не испорченный табачным дымом, то скоро он, вслушавшись и приловчившись, и повел распев, словно бы не замечая, как молодые богомолки стали подтягиваться поближе. Демка не был так хорош собой, как Федька Савин, но вот голос имел завидный - не одна девка ночью плакала в подушку от этого проникновенного голоса…

Плохо было лишь то, что богомольцев то и дело обгоняли экипажи, заставляя глотать пыль. Казалось, все Подмосковье снялось с места и устремилось в Первопрестольную. И от этого на душе делалось беспокойно - плетясь среди стариков и старух, приноравливаясь к шагу детей, взятых старшими на богомолье к Троице-Сергию, архаровцы ощущали себя вне обычной жизни, они уже целую вечность не знали, что творится, и тихо злились, и не могли показать своей злости.

Яшка-Скес присоединиться к Демке не мог - голос не позволял, да и распевов он не знал ни одного. Харитошка-Яман несколько осточертел ему еще в стогу, когда не мог управиться с пятью картами. Поэтому Яшка шагал сам по себе, поглядывая по сторонам и прислушиваясь к разговорам. Разговоры были самые разные - он услышал про явление нечистой силы зимой в овине; про чудо, сотворенное Иверской Богородицей, - слепой прозрел и принялся всех хватать на радостях, после чего иные недосчитались кошельков; про какого-то старца, предрекающего нового царя…

Вот это было уже любопытно, и Яшка постарался оказаться поближе от рассказчика.

Про старца негромко повествовал красивый парень, одетый по-крестьянски, в длинный домотканый кафтан и лапти с онучами. Яшка, слушая, внимательно разглядывал оратора. На вид парню было около двадцати пяти - в такие годы селянин уже имеет семью, жену с детьми, и считается именно мужиком, и полагается ему по званию окладистая борода…

Этот же имел бороду вроде Яшкиной - как будто лишь недели две назад додумался ее растить.

Богомольцы принялись на разные лады толковать о новом царе, и Яшка понял - они ровно ничего не имеют против воскресшего Петра Федоровича, эко дело - царь воскрес… вон в селе Петровском покойная барыня на вечерней заре бегает по улицам, обернувшись черной свиньей, и ничего - привыкли…

Слушать про покойного барина, который продолжает шастать по бабам, Яшка не пожелал - ему было куда любопытнее разобраться с красивым - ну прям тебе девичья погибель, - светловолосым парнем в лаптях. Он пристроился возле и навострил ушки.

Рядом с красавчиком шел еще богомолец, постарше и волосом потемнее, бубнил себе под нос молитву, но, видать, наизусть ее еще не заучил - то и дело поглядывал в бумажку, а бумажку от держал как-то воровато - в ладони, и когда в ней не нуждался - никто бы не сказал, что рука богомольца чем-то занята.

Яшка прислушался.

Молитва была страшная, но странная.

- А люди моего гнушаются и виду, - бормотал богомолец. - Смотрю прибежища, не зрю, в геенну сниду. Во преисподнюю ступай, душа моя… Правитель естества, и там рука твоя…

Яшка, пребывая вне веры, какое-то темное понятие о ней все же имел - и сильно усомнился, чтобы хоть в одной молитве собственная душа посылалась в ад. Дальше было совсем страшно.

- Исторгнешь мя на суд из адския утробы, суди и осуждай за все творимы злобы, и человечества я враг и божества… - не выражая ни лицом, ни голосом, хоть малейшего страха или раскаяния, твердил богомолец.

Решив, что услышанное следует поставить в один ряд с барыней-свиньей и барином-шалуном, Яшка потихоньку отстал и оказался рядом с Харитоном.

- Ну и народ, - прошептал он товарищу. - Я думал, на богомолье не так ходят…

- А как? - уныло спросил Харитошка-Яман. - Пошли Демку спасать, не то охрипнет. Надо же, где на него святость напала…

Вечером архаровцы вновь оказались у Троицких ворот и вместе с двумя десятками мужчин-богомольцев вошли в Сретенскую обитель - просить ночлега. Яшка тщательно проделывал все то, что прочие, - крестился и кланялся, не забывая поглядывать по сторонам. Он отметил, что оба статных богомольца, вызвавшие в нем любопытство, также в этой компании, держатся вместе, а при них есть еще и третий - тоже весьма благообразный.

Демка, Харитон и Яшка опять собрались вместе и стали втихомолку друг дружку подбадривать, несколько тревожась, что столько верст вместе с толпой отшагали, но ничего подозрительного не высмотрели.

Маленький румяный инок, пожилой, но весьма бойкий, сперва обругал всех за позднее появление и шум, потом велел подойти к трапезной. Там им роздали по куску хлеба - а воду, сказали, можно в любом количестве черпать из колодца. Хлеб был тяжелый, плохо пропеченный, с мякиной, с какой-то трухой, и Демка уже решил отдать его кому-то, кто не имеет иных припасов - у архаровцев в котомках был хлеб и получше, они также взяли с собой дешевую ястычную икру, по две луковицы на брата и несколько печеных репок.

Точно то же пришло в голову Яшке-Скесу. Демка видел, как Яшка подошел к сгорбленной бабке, которая потащилась на богомолье то ли с внуком, а то ли с правнуком, как отдал ей хлеб, как бабка его перекрестила - и видел Демка Яшкино лицо при этом, несколько ошарашенное лицо…

- Верши… - вдруг услышал он шепот.

Харитошка-Яман, стоило Демке обернуться, указал глазами на высокого полного богомольца. Демка еле успел заметить, как богомолец пропал за углом.

- Кас подохлял, лох сумарь в кусты кинул и ухряли… - доложил Харитон.

Ежели бы услышал кто из богомольцев - ничего бы не понял.

- Мас всю истрегу за ним зетил, - продолжал Харитон таким же легчайшим шепотом, почти не шевеля губами.

- Стрема, - точно так же Демка шепнул Яшке-Скесу, и все трое как бы невзначай отошли в сторонку.

Возможно, Харитошка-Яман и врал, утверждая, что следил за тем богомольцем чуть ли не от села Алексеевского - коли так, отчего сразу не сказал? Возможно, он обратил внимание на молчаливого полного мужчину с короткой рыжеватой бородой в длинном, почти до земли, заплатанном черном кафтане, с холщевой сумой, Демке казалось, что он все же возник раньше. На одном они сошлись - когда возле Ростокина наблюдали из стога за богомольцами прежде, чем к ним присоединиться, этого человека не видели.

Его поведение было вроде и не слишком странным - мало ли, что маленький румяный инок оказался его знакомцем? Ну, подошел, ну шепнул нечто и увел с собой… Но то, как богомолец выбросил хлеб в кусты, архаровцам сильно не понравилось. Никто из них не мог бы припомнить такого за всю свою жизнь. Да, хлеб - как глина, липнет к зубам, и брюхо от него, того гляди, разболится, но бросать на землю?…

Тогда-то они и почуяли в этом человеке чужого. Если бы при них бросил кусок непропеченного хлеба какой-нибудь барин в богатом кафтане, они бы приняли это почти как должное - на то он и барин, чтоб дурить. Богомолец так поступить не мог - в хорошей семье упавшую корочку поднимают и целуют, потому что хлеб, какой бы ни был, Божье благословение. Даже Яшка - и тот не мог припомнить, чтобы хлеб нарочно выбрасывали.

Архаровцы не говорили о божественном - они деловито распределили места поиска и разбежались. Сойдясь, признались друг дружке в том, что успешно проворонили неправильного богомольца - маленький инок куда-то его увел. И не в трапезную, кормить ужином, а, сдается, сразу в большое каменное здание, где были монашеские кельи.

- Упустили, - сердито сказал Демка. - Придется ночью караулить.

- Думаешь, вылезет?

- А бес его знает.

- А с Устином как же быть? - спросил Яшка. - Нас за Устином посылали.

- Нас разведать посылали, что да как в этой обители. Устин-то что? Он свой долг исполнил, - сказал Демка, относившийся к Устину несколько свысока - странности бывшего дьячка были ему непонятны.

- Однако поискать надобно, - сказал Харитошка-Яман. - Коли он таков, что о себе известить догадался, то непременно тут что-то высмотрел.

- Это Устин-то?! Да ему только со стариком Дементьевым воевать… - согласился Яшка.

- Или с нищими у Варварских ворот, - припомнил Демка.

Если бы Устин слышал сию тихую, но язвительную беседу, то сперва, поди, обиделся бы, а потом возблагодарил Господа за новое и справедливое уязвление своей непомерной гордыни.

Но он был занят иными мыслями.

Во-первых, к нему приходил отец Флегонт, хвалил за усердие. Но за попорченные листы - пожурил. Во-вторых, отец Аффоний додумался до сорокадневного молитвенного подвига и сам пообещал вместе с Устином просить преподобную Марию Египетскую - но не о Дунькином исправлении, а об избавлении Устина от блудных помыслов и соблазнительных картинок в голове.

Устин, надо отдать ему должное, сперва никаких картинок не видел, но когда отец Аффоний ему все про них растолковал, они на следующую ночь и появились. И он, во всем виня лишь себя, уже который день подряд вечером приходил в храм преподобной, дабы приложиться к раке с мощами и просить об избавлении от этого сатанинского наваждения. Отец Аффоний ему сопутствовал, а о чем просил - того Устин не знал.

Они вошли в храм, отстояв службу в соборе, и отец Аффоний прошел вперед, а Устина оттерли какие-то пришлые богомольцы. Он же не хотел пихаться и толкаться - во-первых, тут храм, во-вторых, в том бы проявилась гордыня послушника, будущего инока, считающего себя выше неких бесприютных странников.

- Устин, Устин… - прошелестело прямо возле уха. - Не озирайся. Это я, Демка. Ступай вперед, бухайся на коленки…

Радость омыла душу искрящейся волной, в храме разом посветлело - хоть один из манифестов, переписанных лубянским почерком, попал по назначению!

Устин опустился перед ракой с мощами, справа от него, крестясь и кряхтя, - Демка. Слева, между Устином и отцом Аффонием втерся плечистый человек, старательно не поворачивавший головы к беглому канцеляристу, но Устин и так его признал - это был Харитошка-Яман.

- Господи, помилуй мою душу грешную, - пробормотал Демка и тут же зашептал, возведя глаза к потолку храма: - Ты все, что проведал, запиши и завтра передай мне, сможешь?

- Уж записал, - шепнул Устин. - Не знаю, сегодня выпустили помолиться, выпустят ли завтра - неведомо.

- А где окошко твоей кельи? Которое от угла?

Устин даже не знал, что ответить: ему и в ум не всходило считать снаружи келейные окошки.

- Помолясь, вставай и иди прочь, не озираясь, - шепотом велел Демка. - Как окажешься в келье, сиди и слушай. Запою тверским ямщиком - высунься в окошко. Потом что записал - сверни туго, в тряпицу увяжи, выбрось… Все, пошел…

Устин никак не мог взять в толк - что за тверские ямщики, как поют?

Он молился блаженной, шевеля губами, но при этом почему-то пытался вспомнить пение соловья, слышанного когда-то давно, и вместо пения память подсовывала какую-то девку, по ту сторону забора объяснявшую незримому парню, что замуж за него не пойдет, причем наивный Устин так и не понял, отчего вдруг их голоса прекратились, а соловьиным музыкальным упражнениям сопутствовало громкое дыхание.

Демка и Харитон ушли, а Устин продолжал сражаться с собой, пока отец Аффоний не положил руку ему на плечо.

- Пойдем, чадо. Потрудись еще малость и, благословясь, спать иди.

В келье Устину было не до трудов - он быстро дописал в донесении на имя Архарова от смиренного канцеляриста то, чего недоставало для полноты картины. И это были вчерашние впечатления - отец Флегонт требовал у отца Аффония ключи от некого подвала, когда же отец Аффоний отвечал, что к оному подвалу не подобраться - здание осело, дверь заколодило, - то отец Флегонт сильно и отнюдь не по-христиански возмутился. Поразило же Устина приказание: хоть порвись, а чтобы к полуночи вход в подвал был свободен…

Изложив сию диковинку, он просушил лист, свернул его и захотел, как было велено, увязать в тряпицу. Но тряпицы не сыскал. Зато снова пришли на ум давние соловьи и даже связанная с ними история. Он даже вспомнил, когда слышал про небывалого белого соловья - пятнадцатого мая, как раз на Бориса и Глеба, в день, когда этой птахе положено приступать к своим свистам, щелканью и коленцам. С этого дня тульские оружейники, бросив прочие дела, отправлялись в леса с целью изловить белого соловья, но и серыми не брезговали. Странствая длились месяц, после чего добычу приносили в Москву и продавали - курские соловьи были в цене… а вот белого никто и никогда не видал…

За окном засвистала неведомая птица, да с какими переборами, с каким щелканьем, с какими переливами! Устин ахнул - чудо! Словно бы ему, недостойному, показывают: всякая мысль имеет отзвук в заоблачных высях, о чем следует помнить постоянно, и коли размышление о никчемной, в сущности, птице получило такой ответ, то молитва - тем паче!

В таком состоянии души Устин возвел глаза к потолку в немой благодарности, но тут дивная птаха просвистала начало песни, которую в Демкином исполнении архаровцы особенно любили: «Я стояла у соборных у дверей, полюбился толстопузый архирей…»

Тогда лишь Устин вспомнил - тверские ямщики тем и славятся, что бесподобными птичьими высвистами представляют весну, для того их даже в богатые дома зовут - хозяев тешить, а кличут такого свистуна попросту «весной». И, стало быть, за окном - Демка, пообещавший пропеть тверским ямщиком.

Устин кинулся к окошку и тоже попытался засвистать. В детстве вроде получалось, но сейчас из правильно сложенных губ произошел разве что шип, слышный лишь самому Устину.

Дверь отворилась.

- Ты чего в окно уставился, чадо? - спросил отец Аффоний. - Отдохнул, да вновь садись писать. Не для себя труждаешься - для святой обители. Для себя и полениться можно, а для обители - грех.

- Сейчас еще помолюсь и сяду, честный отче, - отвечал Устин.

Он действительно сел к столу, выбрал самое лучшее перо и взялся за работу. Но, стоило двери захлопнуться, он снова кинулся к окну. На сей раз у него хватило ума взять со столика свечу и выставить ее - чтобы у архаровцев уж никаких сомнений не осталось.

- Кончай дурить, - долетело снизу. - Кидай…

Устин выбросил сложенный лист и, подняв свечу повыше, попытался разглядеть давних своих товарищей.

- Ты не ложись, жди, - сказал из темноты Демка. - Мы, может, вернемся.

И только легкий шорох остался от всех троих…

Устин вернул свечу на место и затосковал. Вроде бы все, что он мог сделать, успешно сделано, вот разве еще помолиться за архаровцев, что сейчас примутся разгадывать монастырские загадки.

Он помолился и сел за очередной манифест. Он даже написал первые несколько строчек. И вдруг он понял, что сейчас будет…

Устин отродясь не выражался матерно. Когда он окончательно решился покинуть Лубянку, то среди прочих поводов для радости едва ли не главнейшим был такой: в обители Устин не услышит более ни одного срамного слова. А коли какое и мелькнет - человек грешен! - то уж заведомо в меньшем количестве, чем обыкновенно их мелькало в дружеской беседе архаровцев.

Сейчас же, глядя на бумагу и на недописанную строчку, Устин едва удерживал нависшее над манифестом гусиное перо: из этого пера готовился излиться столь матерный поток, как-то очень естественно продолжающий обещания самозванца, что Устина прошиб холодный пот. И более того - он вдруг осознал, что именно так и следовало поступать со всеми переписанными манифестами!…

Слабый глас рассудка был заглушен мощным гласом верноподданнического прилежания: какой бы болван взялся проверять те сотни манифестов, что были изготовлены в обители?! Не нашлось бы такого болвана, а, значит, Устин упустил возможность внести истинный вклад в дело победы над самозванцем.

Он сунул перо в чернильницу, встал, прошелся по келье - три шага туда, три шага сюда. Понял, что работать более не сможет. Ибо выговорить вслух срамное слово - и то для него смертный грех, а уж написать?

Очевидно, в келью каким-то манером проскочил хульный бес - зловредный бесенок, из числа той сотни, что приставляется к каждому монастырскому насельнику для введения в соблазн. И сейчас нечистая сила уже вовсю торжествовала - бедная Устинова голова была полна удивительных непристойностей, там разом ожило все, что скопилось за три года лубянской жизни.

Устин принял наимудрейшее решение - пойти к колодцу и сунуть эту самую голову в холодную воду. А коли понадобится - и не только голову. Знающие люди говорили - от многой блажи ледяное купание избавляет. И Устин взялся за дверную ручку, собираясь трясти запертую дверь, пока кто-нибудь не услышит и не придет на помощь.

Но дверь неожиданно оказалась открыта.

Тут же Устин, как это с ним бывало, поместил себя в центр мироздания: добро и зло только что сражались за его бессмертную душу, и зло в образе хульного бесенка низвергло на него поток беззвучной матерщины, зато добро в образе ангела-хранителя беззвучно отворило запертую дверь!

Устин выбежал вон и опомнился уже у колодца.

Ночь стояла теплая, погружение головы в ведро ледяной воды не грозило простудой, вот только Устин не соразмерил величины головы и ведра - вода выплеснулась на живот и на ноги. Устин крякнул.

Возвращаться в таком виде обратно он не хотел, хотя как раз следовало бы: снять с себя все мокрое, опрятно разложить и развесить, самому сесть за работу. Но сидеть в келье полуголым - в этом было что-то неправильное…

Решив, что краткая прогулка еще лучше освежит его и настроит на спокойный лад, Устин пошел к огородам. Монастырские службы он миновал, размышляя уже о божественном. И, сделав круг, вернулся к каменному зданию, где была его келья, да только подошел к нему с непривычной для себя стороны.

По случаю жаркой ночи окна были открыты. И Устин услышал, как некий неизвестный ему инок молится вслух. Молитва, правда, была весьма странной, да и вмешательство другого инока тоже было каким-то неканоническим. Заинтригованный Устин, знавший и любивший богослужение, встал внизу, чтобы послушать еще.

Красивый и певучий голос произносил важно и возвышенно, разделяя слова выразительным молчанием:

- Во преисподнюю зрю мрачные ступени

И вижу в тартаре мучительские тени.

Уже в геенне я и в пламени горю.

Воззрю на небеса, селенье райско зрю:

Там добрые цари, природы всей красою,

И ангелы кропят их райскою росою;

А мне, отчаянну, на что надежда днесь!

Другой голос, более густой, взялся читать то же самое, но у него выходило иначе - сперва более устрашительно, затем вдруг более умильно, что соответствовало ангелам и райской росе, и, наконец, когда дошло до надежды, голос возвысился до настоящего завывания.

Тут Устину стало тревожно. Ад - он и есть ад, слово «тартар» ни в кондаках, ни в акафистах вроде не встречается. Опять же, отчаяние - смертный грех, а эти богомольцы им вроде бы даже гордятся. Да и молитва ли это?!

Стоило Устину задать себе такой вопрос, как все очарование летней ночи и кратковременный покой, происходящий от ведра холодной воды, разом пропали.

Странное ночное чтение каким-то образом соответствовало и манифестам, и фонарным знакам, и загадочному всаднику, что ночью разъезжал по монастырским огородам, и подвалу, который зачем-то понадобилось открывать к полуночи.

Устин постоял, подумал - и пошел наугад.

Где-то тут были архаровцы, три архаровца, которых сам же он своим ловким кундштюком призвал в Сретенскую обитель. Что-то они тут выясняли весьма важное. Свистать «весну», чтобы хоть так привлечь их внимание, Устин не умел.

И он сделал то единственное, что умел и осмелился сделать в таких обстоятельствах.

Решив для себя, что странная деятельность монастырских насельников сильно смахивает на козни нечистой силы, Устин добыл из памяти молитку святому Трифону, весьма к такому случаю подходящую.

- О, святый мучениче Христов Трифоне, скорый помощниче всем, к тебе прибегающим и молящимся пред святым твоим образом скоропослушный предстателю! - заговорил он, но несколько медленнее, чем это делается в храме. - Услыши убо ныне и на всякий час моление нас, недостойных рабов твоих, почитающих святую память твою. Ты убо, угодниче Христов, сам обещался еси прежде исхода твоего от жития сего тленнаго молитися за ны ко Господу и испросил еси у Него дар сей: аще кто в коей-либо нужде и печали своей призывати начнет святое имя твое, той да избавлен будет от всякаго прилога злаго.

Манифесты самозванца вполне могли сойти за злой прилог.

- И якоже ты иногда дщерь цареву в Риме граде от диавола мучиму исцелил еси, сице и нас от лютых его козней сохрани во вся дни живота нашего, наипаче же в день страшный последняго нашего, издыхания предстательствуй о нас, егда темнии зраки лукавых бесов окружати и устрашати нас начнут, - продолжал Устин все громче, насыщая молитву особой радостью человека, который знает, что таким образом творит доброе дело. - Буди нам тогда помощник и скорый прогонитель лукавых бесов, и к Царствию Небесному предводитель, идеже ты ныне предстоиши с ликом святых у Престола Божия, моли Господа, да сподобит и нас причастниками быти присносущнаго веселия и радости, да с тобою купно удостоимся славити Отца и Сына и Святаго Утешителя Духа во веки. Аминь!

Никто не отозвался. Если архаровцы и слышали голос бывшего канцеляриста - то, видать, были чем-то сильно заняты. Устин вздохнул - не вышло…

И тут крепкая рука зажала ему рот, другая вцепилась в плечо, что-то подшибло под коленки и он, даже не пискнув, был увлечен незримой, но страшной силой в сиреневые кусты…

* * *

Перед домом князя Волконского были установлены пушки.

Там же чуть ли не посреди улицы был устроен целый бивак - гарнизонные солдаты, полицейские драгуны, артиллеристы едва послушались Сенькиных криков и дали дорогу архаровскому экипажу.

В самом доме полно было взволнованного народа - родственники какие-то понаехали, никому не ведомые, уже толком не понять - чьи, царил всеобщий и повальный испуг. Где-то наверху истошно вопило дитя.

Архаров, сильно недовольный, прошел к князю в кабинет. За ним проскочил Саша с кожаным портфелем, где лежали бумаги, и остался у дверей, стараясь не слишкоми обращать на себя княжеское внимание.

- Изволь радоваться, - сказал князь, - пишут! Казанский губернатор-де семейство свое из города вон отправил, в Козьмодемьянск. И прочие чиновники - также! Дороги забиты - все в Москву бегут! Казанского гарнизона, почитай, более нет - батальоны розданы по разным командам. Кто ж мог предвидеть? Пишу государыне - прошу, чтобы прислала полки… хоть какие… Кабы не война!…

Архаров покивал - армия была на юге, била турок, и сильно ее сейчас недоставало…

- А мне пишут - город укреплять! Укреплять? Тут всю фортификацию заново строить надобно! А есть у нас время? Если Москве что и грозило, так при царе Горохе. После того, как полячишек из Кремля прогнали, а тому уже лет… ох много…

- Сашка, потом докопайся, когда поляки были в Кремле, - обернувшись, велел Архаров, глядя при этом на князя несколько недоверчиво: в глубине души он не мог поверить, что Кремль когда-либо отдали - и кому?!.

- Полтораста? - сам себя спросил Волконский?. - Или поболее… Да какая разница?

Он швырнул на стол письма и прошелся по кабинету, пытаясь обрести хладнокровие.

Он не был трусом или паникером, он был боевым офицером, воевал и с турками, и с пруссаками, в 1736 году отбыл в действующую армию подпоручиком, и чины свои добывал в боях. Но он был стар, он сознавал это и боялся, что задача удержать Москву окажется ему не по плечу.

- Да стой ты, не шарахайся, - сказал он отступившему на шаг назад Саше и, похлопав архаровского секретаря по плечу, вернулся к столу, где лежал, свисая, большой план Москвы.

- Гляди, Николай Петрович. Еще при царе Петре, сколько я разумею, Москва была невелика, и валов, что вокруг Белого города, было довольно - вся она в тех пределах помещалась, - княжеский палец обвел по плану дугу, - а далее - слободы, стрелецкие и прочие, да деревни. Теперь же разрослась. Вон я по Сретенке проезжал, так раньше, помню, за воротами тут же избы начинались, а теперь - все каменные домы, лавки, фабрики!

- То бишь, там фабричные живут? - уточнил Архаров, тут же вспомнив, сколько неприятностей было в чумной бунт от работников с кирпичных заводов.

- Фабричные, да не пришлые, - поняв, что волнует обер-полицмейстера, отвечал князь. - Свои, московские. Пушкари там спокон веку жили, колокола там спокон веку лили. Успокойся, Николай Петрович, эти не выдадут.

- Не выдадут, да ведь и не выстоят. Михайла Никитич, ты воевал, дело знаешь, вот и скажи - можем ли мы всю Москву от злодея оборонить? Тем более, что он придет с артиллерией? - прямо спросил Архаров.

Вопрос был неприятный. Но Архаров глядел спокойно - и спокойствие оказалось заразительным. Князь вдруг вспомнил, что сказать себе правду, пусть даже наигорчайшую, означает первый шаг к успеху.

- Мы можем оборонить лишь ту часть Москвы, что за валами, - так же прямо сказал Волконский. - Новых укреплений настроить не успеем. Ты представь, во сколько верст длиной должны быть те укрепления, дабы охватить всю Москву!

- Всю не всю, но с востока и с юга…

- А кто тебе сказал, что злодей непременно притащится с востока и с юга? Коли он из яицких казаков, то способен на хитрости, особливо имея при себе штаб из боевых офицеров…

- Где ж он их бы набрал?

- Николай Петрович… - Волконский вздохнул. - Мне и про это писали. Он немцев-колонистов на службу берет, а среди них всякие людишки попадаются. И гарнизонный офицер иной тоже… на добычу польстится…

- Худо.

- И я говорю - худо. А коли у него еще есть хоть один опытный минер…

- Иное худо, - сказал Архаров. - Сдается есть у него в Москве сообщники, кои встречь ему подымут в условленный час бунт и впустят его в город. А у нас - сам ведаешь… Донесения об его успехах - и то не все получаем.

- Будет тебе стращать…

- Не я стращаю, ваше сиятельство, - злодей…

И оба крепко задумались.

- Мои люди таких крикунов на Лубянку притаскивают - не то что волосы, у моего Шварца парик, поди, дыбом становится, - пошутил Архаров.

Волконский стал копаться в бумагах, ворча, что развелось их, как тараканов в мужичьей избе, только что не ползают. Наконец добыл искомые и протянул обер-полицмейстеру.

- Коли так, Николай Петрович, надобно будет народу память несколько освежить.

Сказать князю, как Левушке, «Волконский, читай», Архаров не мог, сам разбирать буквы не желал - это дело ему всегда плохо давалось, потому и спросил, держась от князя с бумагами подалее:

- Что это?

- А это, сударь, наш знаменитый «Указ о неболтании лишнего»! Вот именно так он и называется. Хотя есть и иное название - «Манифест о молчании». Государыня его опять обновить велела. Вон, нарочно о том пишет… Велю свезти на печатный двор, пусть размножат, и пошлю людей с солдатами, чтобы на торгах и всюду, где толпа, читали.

- Не поможет, - спокойно сказал Архаров. - Выслушают и тут же забудут.

- А сие уж не моя, а их, забывчивых остолопов, беда! - резко заявил князь. - Мы им напомним, чтобы языков не распускали, и предупредим.

«Указ о неболтании лишнего» возник по особому случаю. Когда Екатерина Алексеевна сделалась самовластной русской царицей, тут же обнаружилась ее связь с Григорием Орловым. Против самой связи с красавцем никто бы и не возражал - вон государыня покойная Елизавета жила же с Андреем Разумовским, как жена с мужем, и было ладно. Но Орловы вздумали возвыситься еще круче, еще бесподобнее, а для того - повенчать Екатерину с Григорием. Шуму вокруг той затеи сделалось много, а в итоге сплетникам удалось рассердить молодую царицу. Указ был написан яростно - люди развращенных нравов и мыслей, которые суют свой нос в дела, до них не принадлежащие, прямо именовались слабоумными, а их умствования - непристойными. После чего он не раз обновлялся, а за нарушителямии гонялись полиция.

- Как прикажешь, Михайла Никитич, - сказал Архаров. - Пошлем людей читать его на торгах.

- Есть у тебя голосистые?

- Есть, да мало. И те носятся, как ошпаренные. Которые в рядах, которые в кабаках, а которые и в банях ведут наблюдение…

- Мало, - повторил князь. - Побьют когда-нибудь твоих архаровцев, помяни мое слово, что делать будем?

- Этих так запросто не побьешь, - возразил Архаров и, подойдя, наклонился над планом Москвы. - А вот не надо было осенью отпускать семь полков в Казань, ваше сиятельство…

Продолжения этой мудрой мысли князь Волконский ждал довольно долго. Архаров увлекся картой.

Ое странствовал взглядом по нарисованным улицам, поворачивал голову то так, то этак, чтобы прочитать названия, потому что буквы следовали изгибам и поворотам; он тут же вдруг принялся сравнивать расстояния, потом потерял Большую Никитскую улицу и долго ее искал; словом, дал волю своему любопытству и несколько минут резвился, как дитя. Потом обвел пальцем ту же дугу, что и князь. И другую дугу - гораздо длиннее.

- Когда еще ваше сиятельство полков у государыни допросится… - сказал он. - А в Москве прорва народу, которому можно бы дать оружие…

- Сам же ты, сударь, фабричных боишься, - напомнил князь.

- В Москве довольно дворян…

- Вертопрахов и петиметров, на манер бездельника Кирилы Вельяминова!

- Есть и армейцы в отставке, есть чиновники.

Князь также склонился над картой, так что Саша, не отходивший от дверей, видел два зада в растопыренных полах кафтанов, один поуже, княжеский, другой зато пошире…

- А есть и сенаторы, - произнес вдруг князь.

Архаров тут же вспомнил бодрого и жизнерадостного Гаврилу Павловича Захарова.

- Иные даже в здравом рассудке, - подсказал он. - Так пусть уж послужат напоследок отечеству, что ли?

Князь задумчиво чертил пальцем по карте, деля Москву вдоль и поперек на угловатые фигуры.

- Вот, - он обвел Китай-город вместе с Зарядьем. - Не так чтоб много, а в самый раз. Поставить над каждой таковой частью по сенатору и обязать их составить списки дворян и верных им дворовых людей, кои должны быть вооружены… Продержимся, коли что, пока полки не подойдут?

Саша оперся плечом о косяк - незаметно так оперся, устав стоять и ждать. Вдруг дверь распахнулась, прижав его к стене, на пороге встал было лакей и тут же пропал - его оттолкнул входящий в кабинет курьер.

- Ваше сиятельство, злодей взял Казань!

- Господи Иисусе! - воскликнул, выпрямляясь, князь. - Николай Петрович!

- Так ведь мы это предвидели, - сказал Архаров. - К этому-то и шло.

- Давай эстафету, - князь протянул руку и взял большие конверты с печатями.

Обер-полицмейстер задумчиво глядел, как князь, щурясь, читает бумаги.

- Поеду я, Михайла Никитич, - сказал он. - Дел превеликое множество.

- Про староверов не забудь, - напомнил Волконский.

- Ваше сиятельство, сколько людей через Лубянку прошло - брехать брешут, а ни одной серьезной улики против староверов нет. Коли будет - доложу. Но мои люди и за ними приглядывают.

- Ступай, сударь. Господь с тобой.

Князь взял бумаги в левую руку, правой перекрестил Архарова крошечным крестом, как если бы желал благословить лишь его лицо. Архаров понимал, что следует сказать градоначальнику нечто утешительное, но никак не находил подходящих слов.

Пришлось обойтись.

- Пошли, Сашка, - сказал он секретарю, оба поклонились и вышли.

Тут же к ним устремилась княгиня Елизавета Васильевна.

- Неужто правда? - спросила она взволнованно.

- Да, бунтовщики взяли Казань, сударыня, - сдержанно отвечал обер-полицмейстер, очень не любивший бесед с трепещущими дамами.

- Я Анюту в Санкт-Петербург отправлю, тут я его послушаюсь, но сама и с места не сдвинусь, - объявила княгиня. - Пусть хоть плеткой из дому гонит - не уеду… О Господи, что там еще такое?

Она быстрее иной молоденькой поспешила к лестнице - и протрещали по ступенькам ее невысокие каблучки. Там ворвался кто-то перепуганный и недовольный разом, Архаров слышал, как княгиня, выставив крикуна, распоряжалась впредь незнакомцев, хоть бы и дворянского звания, в дом, а тем более к его сиятельству не пускать. И вдруг он позавидовал Волконскому - у Волконского была женщина, желающая подставить свое атласно-кружевное плечико под его нелегкую ношу, женщина, родившая ему детей, любившая его молодым офицером и не прекращающая любить по сей день… а Архарову где бы взять такую?…

На Лубянке обер-полицмейстер, послав Сашу с бумагами в канцелярию, направился было в кабинет, но его задержал Тимофей.

- Ваша милость, народ шумит - хлеба не хватает.

- Я бы удивился, когда б хватало, - отвечал Архаров. - Где, когда шумели? Велика ли толпа? Продиктуй Сашке, я подпишу, отправь к его сиятельству. Подвоз муки налаживать - не полицейское дело. Где эта драматическая чучела?

- Пробовали посадить в канцелярии - работать мешает, от его хвастовства уж уши вянут, старинушка наш не выдержал - я, говорит, при трех государынях трудился, имейте хоть к старости моей почтение! Ну, мы вывели…

- И куда?

- В подвал к Карлу Ивановичу определили было на постой. И Боже упаси, ваша милость, Карл Иванович поглядел на него и тоже: ведите, говорит, прочь, он мне подручных испортит. Они, говорит, у меня без затей, я их от всяческого разврата берегу.

Тимофей докладывал, как ему всегда позволялось, обстоятельно, и при этом явно баловался, говоря медленнее и весомее, чем следовало бы, баловство было в прищуре глаз, и хотя обстоятельства к шуткам не располагали, Архаров не возражал - он даже покивал, безмолвно соглашаясь с немцем.

- И где же наш вертопрах?

- Простите, ваша милость, а только кроме как в кабинет сажать было некуда. Там при нем Клаварош сидит, письмо на французский перекладывает, так что вреда от него не будет…

Архаров, не дослушав, повернулся и пошел к кабинету.

Там навстречу ему поднялся со стула недовольный и готовый разразиться гневной речью Александр Петрович Сумароков. Был он на сей раз в приличном дворянском кафтане и при ненаглядной своей анненской звезде.

- Простите, что заставил вас ждать, сударь, - сказал Архаров, проходя к своему креслу - огромному, тяжелому, с трудом передвигаемому, зато украшенному позолоченной резьбой. - Ступай, мусью.

- К чему сии извинения? Хватают - кого? Величайшего из драматургов российских хватают в доме его, увозят с позором в полицейском экипаже! Влекут - куда? Как только все фурии не вырвались из ада, дабы зреть мое унижение? В полицейскую контору!

- Садитесь, сударь, - предложил Архаров и уселся сам - плотно, увесисто, всем видом показывая, что готов к долгой беседе.

Драматург посмотрел на обер-полицмейстера сверху вниз и встал перед его столом вполоборота - причем повернувшись к Архарову именно тем боком, где звезда.

- Вы, сударь, были директором Российского театра, а ныне изволите проживать на покое в Москве, - справившись с заботливо подготовленным для него экстрактом, продолжал Архаров.

- Именно так, сударь, - соблаговолил ответить драматург.

- Трагедии ваши неоднократно поставлены были на театре и были признаны публикой…

- Признаны? Публика рыдала, внимая моим стихам! Восторги ее были неописуемы! Трагедии мои переписывались, не дожидаясь, что выйдут в книжках! Я первый привел на российскую сцену не греческих героев, а древних исконных русских князей, сударь! - сообщил Сумароков и, поскольку обер-полицмейстер не изъявил неописуемых восторгов, тут же перешел к материям, более понятным для полицейского ума: - Я в Шляхетном корпусе вместе с генерал-фельдмаршаром Румянцевым, князем Голицыным, графом Паниным Петром Ивановичем обучался. Я десять лет адьютантом графа Разумовского был, и до последних своих дней он меня своей заботой не оставлял. Меня при дворе знают и помнят как первого и наилучшего из российских драматургов…

- В Москву переселиться изволили пять лет назад, - уточнил Архаров. Намек на знатных покровителей нисколько его не растрогал, и лишь легчайшая усмешка раздвинула уголки рта - обер-полицмейстер вообразил, как драматург ошарашивал этими именами канцеляристов.

- Подлинно так.

- Да вы садитесь, сударь, - повторил приглашение Архаров. - Вы не древнего исконного князя на театре представляете, а я не публика в партере.

Сумароков подумал и сел вполоборота, опять же - звездой к единственному зрителю.

- Не далее, как зимой, незадолго до Великого поста, вам было заказано переписать вашу трагедию «Дмитрий, или Самозванец» сообразно вкусам некого господина. Он сам в тетрадке зачеркнул то, что, по его мнению, было излишним, и указал, какие стихи следует изменить определенным образом. Кто сей господин?

- Вы нелестного мнения обо мне, сударь, - сказал оскорбленный драматург. - Чтобы я согласился хоть строку изменить в своей наилучшей, наилюбимейшей трагедии в угоду кому бы то ни было?! Да вы умом повредились, сударь! Никто не смеет диктовать Сумарокову, как писать трагедии!

Архаров посмотрел на сумароковский профиль. Сдается, этот человек сам верил в то, что говорил. И кабы не было между ними двумя полупьяной кабацкой беседы со всей ее хмельной искренностью - пожалуй, можно бы и поверить в столь возвышенные чувства.

- Никто в вашем отменном таланте, сударь, не сомневается. Однако желательно знать - кто был тот господин. И как он объяснял необходимость исправлений. Только ли тем, что желает поставить вашего «Самозванца» на своем домашнем театре?

- Говорю же вам - всякая моя строка уже принадлежит потомству и истории российской. Как я могу что-то менять? Побойтесь Бога, господин обер-полицмейстер!

- Вот потому мне и желательно знать, кто сей невежа и неуч, посмевший просить вас об исправлениях, - с тем Архаров достал и раскрыл найденную в снегу тетрадку.

Сумароков заглянул в протянутую тетрадь из любопытства, перелистал ее - и вдруг принялся драть в мелкие клочья. Пока Архаров отпихнул свое мощное кресло, изодранные вирши разлетелись по всему кабинету.

- Вот как должно поступать с подобными мерзостями! - кричал драматург. - Оскорблений ни от кого не потерплю, ниже от самой государыни! Она уж оскорбила меня однажды, Бог ей судья! И вы, достойный клеврет! И вы! И вас обратили в свою веру враги мои! В отставку меня отправили! Проект мой о московском театре загубили! Теперь же издевательство над наилучшими стихами моими учинили! Для чего же смерть моя медлит? Мне впору смерть призывать, сударь!

И он немедленно начал читать стихи:

- Я тленный мой состав расстроенный днесь рушу.

Земля, устроив плоть, отъемлет плоть мою,

А, от небес прияв во тленно тело душу,

Я душу небесам обратно отдаю!

Архаров, ужаснувшийся было тому, что предстоит услышать длиннейшую оду, наподобие од господина Ломоносова, был приятно удивлен краткостью сей эпиграммы.

- Угомонитесь, сударь, вы не у себя дома, а в полицейской конторе, - напомнил он драматургу и вдруг остолбенел - по щекам господина Сумарокова струились доподлинные слезы. Он утер их кружевной манжетой, всхлипнул, бросился на стул, затем - грудью на архаровский стол, и продолжил свое занятие, ткнувшись мокрым лицом в суконный рукав кафтана.

Рыданий Архаров не терпел ни в каком исполнении - ни женском, ни тем более мужском. Кулаки зачесались, чтобы у буйного драматурга уж явился настоящий повод для слез. С трудом сдержавшись, Архаров вышел из кабинета.

На ум ему пришла большая и наглая обезьяна, которую он видывал в Санкт-Петербурге в неком богатом доме. Заморскую тварь хозяева запрещали обижать, не один лакей сподобился оплеухи за то, что недостаточно любезно отнял у нее серебряный кофейник или же господский башмак. Эта обезьяна, будучи недовольна, верещала и плевалась, чем сильно развлекала гостей. Наконец она разжилась бритвой и, видевши, как сие орудие держат, бреясь, в руке люди, пошла кромсать дорогие предметы - растребушила любимое хозяйкино канапе, радостно выдрав оттуда всю начинку, а потом, спрятавшись под барский модный кафтан, приготовленный для вечернего выхода в свет, да так, что и не сразу нашли, изрезала его весь изнутри, после чего парижский кафтан можно было сразу выбрасывать. Преследуемая, она как-то выбралась на крышу, а дело было зимой. Тем ее жизнь и завершилась.

Архаров всегда полагал, что несколько хороших ударов собачьим арапником пошли бы зловредной скотине на пользу. Глядишь, присмирела бы и осталась жива…

- Шварца кликни, - велел он дежурившему у дверей Клашке Иванову. - Потом вели наш экипаж подавать.

Он так и стоял в коридоре, пока наверх из подвала не выбрался Шварц.

- Боялся повреждения Вакулиного нрава от трагических виршей, черная душа? - спросил Архаров. - Уж мог бы предупредить, какое сокровище притащили мне на беседу.

- Он все еще в кабинете, сударь? - ничему не удивляясь, полюбопытствовал Шварц. - И, статочно, все еще читает вирши?

- Ревет белугой.

- Ответил ли хоть на единый вопрос?

- И менее того! Тетрадку с трагедией исхитрился изодрать. Теперь из клочков склеивать придется.

- Не так уж сие и безумно, - заметил Шварц. - Ступайте, Николай Петрович, в канцелярию, нехорошо обер-полицмейстеру пребывать у дверей собственного кабинета на манер просителя. Сейчас я его оттуда изыму.

- Отправь его домой, Карл Иванович… да не сразу. Клашка! Коли у тебя иного дела нет, займись-ка этим страдальцем. Ты ведь знаешь, где он квартирует?

- Знаю, ваша милость.

- Бери извозчика, поезжай туда, я тебе ну хоть Максимку в помощь пришлю. Когда его в нашем экипаже домой привезут, он, статочно, или кому-то записку пошлет, или сам побежит. Вот мне и надобно знать… Ступай.

- Сейчас пешком быстрее выйдет, чем на извозчике, - сказал Клашка. - Улицы забиты, прямо обозы по ним тянутся. Верхом бы лучше…

- Экий ты разумник. А лошадь сама обратно придет? Как хочешь, так и добирайся.

Шварцу удалось утихомирить драматурга и без особых воплей о гениальности сопроводить его в экипаж. Архаров велел канцеляристам заново склеить тетрадку и, поставив в мысленном списке против фамилии «Сумароков» крестик. Взялся за следующий пункт.

А следующим пунктом была Дунька.

Уже по дороге от князя Волконского, решившего занять делом сенаторов, Архаров повеселился - Дунькин содержатель будет так занят на службе, что оставит свою молодую мартону без внимания. Глядишь, и прибежит опять!

- Сашка! - крикнул он. И услышал, как где-то на поворотом коридора ответил голос: «Коробова к его милости!»

- Амурное послание писать будем, - обрадовал он секретаря. - Балду то есть.

Он баловался - он знал, что такие записочки по-французски называются «бильеду». Саша широко улыбнулся и сел за столик.

- Бумаги подходящей нет, - заметил он. - Тут бумага требуется красивая, с золотым обрезом и надушенная.

- Ты-то где таких галантонностей нахватался? Сойдет Дуньке и простая. Стало быть, пиши так…

Архаров задумался.

- А она читать умеет? - спросил Саша.

- Там Марфа при ней, Марфа умеет. Пиши… стало быть, так…

Саша не знал, что обер-полицмейстер впервые в жизни диктует послание любовнице. А это оказалось весьма мучительным занятием. Он даже не знал, как к Дуньке обратиться, - не сударыней же ее звать!

- Стало быть, - еще раз пробормотал обер-полицмейстер. - Погоди, не пиши. Дуня, надобно встретиться… Нет, не так. Сашка, сочини сам. Что желаю ее видеть по важному делу. И пусть Никишка отнесет. И чтоб дождался ответа.

Никишка был новым приобретением - его привел на Лубянку чуть ли не за шиворот Сергей Ушаков, отняв возле Казанского собора у каких-то воинственно настроенных слепцов. Парню было лет двенадцать, и откуда он взялся, как связался с поющими душеспасительные стихи слепцами, чем их разозлил - никто не понял. Шварц произнес перед ним краткую речь о добродетели и вознаграждении, после чего Никишку приставили к делу - бегать с мелкими поручениями. Поселили его временно у того же Ушакова, снимавшего комнату с чуланом, и Архаров сам выдал два рубля на его новые портки, рубаху и что там еще потребуется.

Когда записка была отправлена, Архаров взялся за обычные свои дела - выслушивал доклады полицейских, отдавал распоряжения, были также впущены в кабинет несколько десятских, по донесениям которых архаровцы взяли и привели в подвал новых болтунов. Наконец явился Шварц и обрадовал - дело о фальшивых векселях раскрыто, к виновнику даже не пришлось применять строгих мер - Кондратий Барыгин показал ему орудия своего ремесла, растолковал их применение, и оный виновник с перепугу тут же вступил на стезю добродетели.

Прибежавший Никишка доложил - Марфа Ивановна приняла записку, ушла с ней, вернулась в сени и сказала, что ответ-де не замедлит. Архаров усмехнулся - вообразил, как Дунька, примчавшись в его спальню, весело приступит к амурным забавам.

Ближе к вечеру в кабинет заглянул Клашка. Господин Сумароков действительно, вернувшись домой, тут же подался прочь. Но дошел до ближайшего кабака - где и заседает, употребляя коричную водку и произнося странные речи про древних исконных князей. Народ, взбаламученный последними событиями, смотрит на него косо, но бить пока не собирается.

- И еще, ваша милость, в коридоре кавалер дожидается. Доложить о себе приказал.

- Кто таков?

- Не сказался, а говорит, по государственному делу.

Тут Клашка почему-то радостно улыбнулся.

- Проси.

Архаровец отворил дверь, и на порог шагнул нарядный кавалер.

Был он хорош собой, как куколка - в ярко-голубом кафтанчике, меж бортами коего виден был розовый камзол, вышитый маленькими цветочками, в голубых же штанах, в белейших чулках, в башмаках с модными пряжками - Архаров по этой части полностью доверял Никодимке и, взглянув на собственные ноги, всегда мог сказать, какие пряжки теперь носят - квадратные, овальные или прямоугольные.

Кроме того, кавалер был при шпаге. Однако, войдя в помещение, он не снял треуголки.

Треуголка была большой бедой не только Архарова, но и многих дворян, пудривших волосы. Жирная пудра пачкала ее поля неимоверно. Коли не было особой необходимости надевать треуголку на голову, ее носили подмышкой. Но уж в комнатах-то приличный человек ходит с непокрытой головой…

- Кто вы, сударь? - спросил Архаров.

Кавалер молчал, набычившись и пряча лицо в тени треуголки.

- Коли еще не решили, как представляться будете, то ступайте в коридор, а мне недосуг, - сказал Архаров, уже начиная сердиться. Он не любил таких непонятных явлений.

- А иным разом и я скажу, будто мне недосуг, - звонким голоском ответил наконец кавалер и быстро подошел к огромному, крытому красным сукном столу. - Скажи ему, монкьор, чтобы шел прочь…

Жест и поворот головы указывали на веселого Клашку. Тот, засмеявшись, выскочил за дверь.

- Дуня, ты, что ли? - спросил потрясенный Архаров. Обычно он очень заботился, чтобы соблюсти невозмутимость в сомнительных случаях, но тут не мог скрыть изумления.

- Я, сударь, - отвечала Дунька. - Только сделай милость, не трожь меня! Мы с Марфой насилу мне волосы убрали! Не дай Бог, свалится шляпа - одна я ее уж не надену!

Коса у Дуньки была знатная - длинная и тяжелая русая коса, на солнце - с бронзовым отливом, и не нашлось бы такого замшевого кошелька, в который ее целиком упрятать, как прячут многие господа. Тот, что висел сейчас у Дуньки на спине, вместил лишь часть волос, прочие каким-то манером были затолканы под треуголку. К тому же, она не стала загибать непременных буклей - как всякой женщине, ей было жаль подстригать волосы справа и слева до такой длины, чтобы хватило лишь на полтора оборота щипцов.

- А сесть можешь? - совсем растерявшись, задал неловкий вопрос обер-полицмейстер.

Дунька подошла к стулу и, держа спинку пряменько, откинула полы кафтана и села.

Сейчас их лица была на одном уровне, Архаров видел без румян розовые Дунькины щеки, веселые раскосые глаза редкого темно-серого цвета, курносый нос, и удивлялся, как он мог принять ее за юного петиметра. Однако и женщиной она сейчас тоже не была… то, что делало ее женщиной, было скрыто под застегнутым камзолом, под в меру широким кафтаном, ног же Архаров не видел…

Эта двойственность оказалась весьма возбуждающей.

- Так зачем звал-то, сударь? - деловито спросила Дунька.

- Я, Дуня, хотел доподлинно все знать про твою бывшую хозяйку, госпожу Тарантееву. Где ты ее видела, куда она тебя приводила - все, что помнишь…

- Ахти мне! Убили ее! - воскликнула Дунька. - Тело подняли!…

- Не было никакого тела. Не вопи, Дуня. Помнишь, ты мне давеча сказывала, просила эту свою госпожу Тарантееву сыскать? Ну вот и повтори все внятно… Эй, кто там есть! Сашку сюда!

Дождавшись архаровского секретаря, Дунька повторила все, что помнила, добавив про красивого кавалера, который слушал и подсматривал из соседней комнаты.

- Где, ты говоришь, тот дом?

- Да тут же, на Сретенке, напротив Сретенской обители. А чей - не скажу.

- Показать можешь?

- Покажу, коли надобно.

- Сашка, вели Сеньке карету подавать.

Дунька рассмеялась.

- Да там, сударь, не проехать! По Троицкой дороге теперь столько народу к Москве бежит - всю дорогу забили, как еще только в воротах не застряли! И на Маросейке, и на Ильинке - такие экипажи, что и во сне не приснятся! Царь Горох в них еще катался!

- Как же ты-то добралась?

- Как? Добежала.

- Как добежала? - Архаров, привыкший в последние годы разъезжать в карете, даже помыслить не мог, чтобы столь огромное расстояние преодолеть пешком.

Дунька же почитала дальней дорогой лишь путь в те местности, что простирались за воротами Земляного города, прочие расстояния она обозначала просто - рукой подать. И то - коли ехать с Ильинки в карете к Марфе в Зарядье, со всеми поворотами, холмами и спусками, а также обязанностью пропускать другие кареты, то времени уйдет поболее, чем нужно, чтобы просто добежать.

Осознав, что Дунька собирается без экипажа добираться до Сретенских ворот, Архаров даже несколько растерялся. Хотя ее правота была ясна - экипаж, встречь коему идут целые обозы, застрянет, не проехав и сотни сажен.

- С тобой пойдут Клаварош и Ушаков, - сказал он. - Покажешь им тот дом, все растолкуешь - где была, куда окна выходили. Потом они тебя на Ильинку отведут. А коли изволишь ко мне в гости… словом, куда тебе будет угодно, туда и сопроводят.

Отправив Дуньку с архаровцами вверх по улице Лубянке, Архаров хотел заняться делами - но дела на ум не шли, а мельтешила в виде привидения, выглядывая из всех углов, Дунькина фигура, и особливо такие знакомые крепкие ножки с высоким подъемом, в беленьких чулочках, ножки, которые помнили, поди, как берется за щиколотку обер-полицмейстерская рука.

Почему-то в мужском костюме она была для него более соблазнительна, чем в синем сарафане с узкими лямками, с которым он так легко управился, когда Дунька прибежала возвращать долг за свое спасение. И даже - чем в богатом платье с большими рюшами, с широкими кружевами, низко открывающем грудь…

Продержался он недолго - схватил треуголку, которую возил за собой всюду, крайне редко надевая, и поспешил следом за Дунькой и архаровцами.

Они не успели далеко уйти - только перешли с Мясницкой на Лубянку, да там и встали, любуясь схваткой между двумя кучерами, непривычными к московским улицам. Те, ругаясь, хлестали друг друга кнутами на потеху прохожим, дававшим самые неожиданные советы.

- Что это ты, сударь? - спросила Дунька.

- С вами пройдусь. Устал с бумагами возиться, - отвечал Архаров.

Клаварош и Сергей Ушаков уступили ему место рядом с дамой, пусть и в маскарадном наряде, сами пошли сзади.

Дуньку это приключение изрядно обрадовало. Бегство из дому тайком от покровителя в мужском наряде и прогулка в нем среди бела дня, да еще в обществе обер-полицмейстера, составили целый праздник. Валяя дурака, Дунька заглядывалась на красивых девок, поворачиваясь на ходу и несколько шагов делая задом наперед, при этом снабжала каждую красавицу такими примечаниями, что Ушаков кис со смеху, а Клаварош хмыкал и крякал.

Очень скоро Архаров понял, что нужно делать что-либо одно - или идти, или беседовать с причудливой быстроногой Дунькой. Он отвык от такой ходьбы. Дунька поняла наконец, что обер-полицмейстер за ней не поспевает, пошла медленнее, но ей это надоело.

- Что ты, сударь, выступаешь, как архиерей? - съязвила она. И возразить было нечего. Сам виноват - от сидения в кабинете, пожалуй, и вовсе разучишься ногами пользоваться.

Но они добрались до искомого дома, и, проходя мимо него, Дунька еще раз поведала все подробности своего визита к актерке.

- И убраны комнаты прекрасно, мебели все дорогие, и место приличное, - сказала она в похвалу дому, который действительно гляделся достойным господским домом, еще сверкавшим чистотой - он был выкрашен в желтый и в белый цвет. - Я уж так радовалась, что они сюда перебрались. А то нашли сперва, где поселиться, - в Лефортове! Я туда бы поехала в гости. Да она не пожелала. Стыдно, поди, было - что же за покровитель, коли селит метресу в Лефортове?

Дунька почему-то применила к госпоже Тарантеевой не модное слово «мартона», а иное, французское, - «метреса».

- Не пожелала, чтобы ты побывала у нее в Лефортове? - переспросил Архаров, пытаясь припомнить, говорила ли об этом Дунька, когда просила поискать блудную актерку.

- Как будто тут поблизости негде было дом нанять! Вот ведь нашелся прямо на Сретенке. Может, покровителя подцепила женатого, и он ее потому спрятал? - предположила Дунька. - Но ведь потом он ее тут поселил… да только не часто, поди, у нее бывал, коли она молодого махателя себе завела… Дивно, что актерка согласилась жить в Лефортове!

- Чего же дивного? - вмешался Сергей Ушаков. - Там театр есть, я помню. Прямо над Яузой поставлен.

- Как театр? - Архаров от удивления даже не возмутился, что подчиненный так шустро влез в беседу. - Откуда он там взялся?

- Вот того не знаю. Ваша милость, а старый театр доподлинно есть, зовется Оперным домом, деревянный, большой, как еще только не сгорел… Дворец-то поблизости в чуму сгорел…

- Прелестно… - пробормотал Архаров. - Говоришь, обещали, что твоя госпожа Тарантеева на первых ролях будет? А что за роли такие? Вспоминай-ка живо!

- Княжну представлять… - Дунька несколько смешалась от внезапного напора Архарова. - Я почем знаю? И сказывала, что та роля ей не к лицу, а что потом будут другие, которые сама захочет…

- Сумарокова она не поминала?

- Поминала!

Архаров редко бывал до такой степени собой недоволен, как здесь и сейчас. Он обнаружил, что давно уже держал в руках многие нити этого странного дела - и что бы стоило сразу покруче взяться за драматурга, что бы стоило сразу внимательно выслушать Дуньку?

Он стал допытываться, каков был тот молодой кавалер, что подслушивал и подглядывал, когда Маланья Григорьевна учила Дуньку играть на театре. Но Дунька ничего толком объяснить не могла - она видели лишь его отражение в зеркале.

- Только что на генерала он вовсе не похож! - вдруг объявила она.

- При чем тут генерал?

- Так Маланья моя Григорьевна за генерала было собралась. Хотя, сказывали, теперь у государыни и молодые генералы бывают.

Архаров покосился на Дуньку - не принялась бы посреди улицы толковать о государыниных пристрастиях.

- А этот, сдается, немолод, - продолжала Дунька, вспомнив облезлые ватные накладки на икры. Все-таки молодой щеголь вряд ли станет такие носить.

- Ваша милость, негоже тут стоять, - подал голос Клаварош.

Архаров опомнился. Ежели злоумышленники, глянув случайно в окошко, увидят у своего крыльца московского обер-полицмейстера - на пользу розыску это не пойдет. Потому Архаров, махнув рукой, чтобы все следовали за ним, торопливо зашагал прочь, едва не срываясь на бег.

- Мусью, отведи сию сударыню на Ильинку, да не до самого дома, гляди, - сказал он. - Ступай с Богом, Дуня. Потом увидимся. Ты мне понадошься.

- А для чего? - бойко спросила она, поправляя кружевце на груди, поверх розового камзола.

Архаров вспомнил, как она прибежала на Пречистенку, переодетая мещанской девкой, - то же веселье в раскосых глазах… Но сейчас Дунька была куда более пленительна, уже не девица, еще не мальчик, а нечто иное, вызывающее куда более острые чувства…

- Увидишь, Дуня, - только и сказал он. - Марфе кланяйся.

- Марфа уж по дому тоскует, - отвечала Дунька.

- Чтоб с места двинуться не смела, не то я ее к Шварцу отправлю, - без тени улыбки пригрозил Архаров. - Ну, Дуня… С Богом…

Клаварош кивнул, что означало поклон, и вместе с Дунькой ушел, а обер-полицмейстер, глядя им вслед, ощущал смятение, равное тому, что охватило душу однажды в большой гостиной ховринского особняка.

Но там он был взволнован после боя, после победы, там еще был готов драться, коли потребуется, там душа воспарила ввысь еще до того, как явилась взору странная девица в белом, черноволосая и бледная, как смерть, еще до того, как зазвучала музыка.

Дунька того не стоит - этой разумной мыслью пытался Архаров усмирить себя, вернуть себя с небес на землю, в состояние деятельного покоя, когда душа, ничем не отвлекаемая, трудится и тем довольна. Однако плохо это у него получалось.

Он вернулся в полицейскую контору и еще какое-то время был обременен делами, а память жила самостоятельно, и в ответ на слово в списке украденного имущества, обычное слово - «атлас», выкидывала почему-то Дуньку, ее руку, теребящую кружевце, и тут же белизна того кружевца оборачивалась иной белизной - призрачной, какая бывает во мраке, и пролетали в памяти два или три такта мелодии, а когда Архаров пытался к ним прислушаться - тут же таяли…

В таком смутном состоянии духа обер-полицмейстер, кликнув Сашу, поехал домой и ехал довольно долго, при каждой остановке давая себе слово завтра пересесть из кареты в седло. Дунька, упрекнувшая его в малой подвижности, была тут, разумеется, вовсе ни при чем - а просто он не желал терять зря драгоценное время, потому и решил предпочесть верховую езду.

В сенях их встретил Меркурий Иванович.

- У нас гости, ваша милость.

- Кого еще нелегкая принесла?

У Архарова, как у всякого, кто принадлежит к дворянскому сословию, имелось немалое количество родни. Сейчас, когда окрестные помещики в суматохе кинулись спасаться в Москву, он уже приютил у себя весьма достойную пару старичков - как раз в том крыле особняка, которое не знал, на что употребить. Старенькие супруги с пожилой горничной и казачком, коему тоже было, поди, за пятьдесят, сидели там тихо, спозаранку выбирались в церковь, а потом их никто не видел и не слышал. Архаров молил Бога, чтобы только не рухнуло ему на голову какое-нибудь многодетное семейство, носящее ту же, что и он, фамилию.

- Господин Тучков прискакал. Сдается, всю дорогу в седле проделал.

- Мать честная, Богородица лесная! Что же ты сразу ко мне не послал?

- Господин Тучков даже во второе жилье подниматься не стал - внизу спит. Никодимка только разул его и укрыл.

- Что стряслось - не сказал?

- Нет, Николай Петрович, молчал. Съел пирог с капустой, брусничной воды отхлебнул - и чуть ли не за столом уснул…

Архаров пошел в комнату, где спал на диване Левушка, некоторое время смотрел на него, но будить не решился. Потом, тоже не находя в себе сил подняться наверх, послал Никодимку за пантуфлями и шлафроком. Позволив себя разуть и стянуть с себя тяжелый кафтан, он, отмахиваясь от желающего угодить камердинера, побрел на поварню и велел кормить себя тем, что готовили для дворовых людей.

- Кабы днем - так ботвинья у нас была, с луком и кореньями, - сказал повар Потап. - В жару ничего лучше ботвиньи не придумано. Еще у меня рыбный каравай на леднике стоит. На скорую руку Аксинья может оладий напечь, с медом, с вареньями.

- А каши не осталось? - спросил Архаров.

- Кашу съели, ваша милость. Едоков-то прибавилось, а мы…

Архаров поглядел на Меркурия Ивановича. Ему было странно, что домоправитель не озаботился этим. Но Меркурий Иванович ничего не сказал, и это было главнейшим обвинением Потапу и Аксинье. Это означало - говорил, разумеется, но в одно ухо влетело, в другое - вылетело. Нежелание домоправителя жаловаться, пусть даже на плохую погоду, Архаров уже отлично усвоил и даже молча одобрял.

- А коли бы я своих молодцов привел? Их бы чем кормить стали? А Сеньку с Ивашкой? Олухи царя небесного!

Архаров любил, когда дома в любое время можно и самому сытно поесть, и человек десять гостей попотчевать. Довольно часто архаровцы ночевали на Пречистенке - и обер-полицмейстер, изругав повара с «черной» кухаркой, пригрозил им хорошей поркой.

Тут же началась суета, забегала Потапова дочка Иринка, и заклокотало масло, щедро налитое на большую сковородку, и первые же румяные оладьи были выложены на тарелку, поданы хозяину дома, и Иринка, которую он по-своему любил и берег, тут же окружила тарелку раскрытым жбанчиком с медом, и банками с вареньями, и туда же поставила крыночку густой сметаны. Никодимка взгромоздил на стол самовар, и явилась тарелка с коврижками, и другая - с пастилой, и третья - с грушами в патоке. Архаров прикрикнул на Никодимку и велел перепуганной Аксинье дать тех же оладий Саше, Сеньке и лакею Ивану, а не плясать вокруг барина.

Глядя на свою дворню, Архаров успел еще подумать, что ее малое количество на самом деле для него - спасение. Было бы полсотни или сотня человек, как полагается в доме, где живут на широкую ногу, он бы вовеки не докопался, по чьей вине вышло на поварне таковое недоразумение, и распорядился бы высечь правого и виноватого. Теперь же он труды каждого видел и мог оценить.

Вспомнился князь Волконский, вспомнилась мудрая мысль, чтобы господа вооружили достойных доверия дворовых людей, и Архаров уже начал было прикидывать, сколько человек получит в свое распоряжение Волконский, а ежели их будет несколько тысяч - где для них для всех взять оружие, как успеть их хоть чему-то обучить…

Но тут на поварню прибыл завернутый в одеяло Левушка.

- Сиди, Николаша, сиди, - сонным голосом сказал он. - А мне оладий не дадут? Я трое суток святым духом питался, на постоялых дворах щи с тараканами - смотреть жутко, того гляди, брюхо от них схватит, хорошо, хлеб у нас был с собой, да еще валдайских баранок по дороге взял, так и скакал, к седлу связку прицепив…

Когда он завершил свой душераздирающий рассказ, перед ним уже стояла тарелка с горой жирных тонких оладий, расползающихся, свисающих, духовитых, с румяными краями.

- Ешьте, - сказал Меркурий Иванович. - Ешьте, ваша милость.

Глядя, как Левушка расправляется с оладьями, Архаров невольно улыбнулся.

Потом он повел друга к себе в кабинет и запер дверь.

- Докладывай, - сказал без церемоний.

- Уж и не знаю, как тебе сказать, Николаша… - Левушка был крепко смущен. - Видишь, сам прискакал, бумаге доверить побоялся…

- Да говори уж, не кобенься, - буркнул Архаров.

- Я перед отъездом узнавал - девица Пухова крещена в память великомученицы Варвары Илиопольской, а память сия совершается в начале декабря. В этот, стало быть, день ее крестили.

- Так.

- С записочкой от княгини я пошел к старушке Лесиной. Насилу сыскал. Она говорить тольком не пожелала. Вижу - боится. Хотя дитя вспомнила. Хворенькое, говорит, родилось, а с крестинами не спешили. Странно, Николаша? Погоди, то ли еще будет! От Лесиной толку не добившись, я - по своей родне, у меня же теток что в Москве, что в Петербурге…

- Вот ты мне сейчас еще теток считать примешься. Говори без экивоков.

- Вот тебе, Николаша, без экивоков. Наследника-цесаревича ты видывал ли? На которого из родителей он лицом похож?

Тут Архаров перепугался. Все, что касалось до царского семейства, было простому человеку опасно знать - и даже обер-полицмейстеру в те дела нос совать не пристало. Довольно было случаев, когда за чрезмерно длинный нос расплачивались спина с задницей, невзирая на дворянство, и хотя теперь телесные наказания для дворян давно отменены, Сибирь отменить государыня еще не догадалась - вон она, Сибирь, и трех тысяч верст не проедешь, как ты уж и в ней…

- Будет тебе врать! - прикрикнул Архаров на Левушку.

- Ни на единого не похож! - выпалил тот. - И в Санкт-Петербурге многие говорят, что государыня родила дочку, а покойной государыне Елизавете Петровне для престолонаследия нужно было дитя мужеска полу, вот и подменили, привезли чухонского парнишечку. А девочку отдали на воспитание надежным людям. Ты глянь… - Левушка быстро достал висевший на груди портрет, - глянь, говорю, она же с лица на государыню походит…

Архаров смотреть на портрет Вареньки наотрез отказался.

- Будет врать-то… - безнадежно сказал он.

- И родились они примерно в одно время, наследник-цесаревич и девица Пухова, - добавил Левушка. - Он - в конце сентября, а ее в начале декабря лишь крестили. Выждали время, словно бы следы заметая. Хочешь - верь, а хочешь - нет.

- Это лишь домыслы бабьи. Что еще?

- Вот и не домыслы - девица Пухова была доставлена в Воскресенскую обитель, в Воспитательное общество, неведомо откуда. Но тогда дело только начиналось, и брали туда девиц без разбора, лишь бы из природного дворянства. Но долго она там не пробыла по слабости здоровья - и тогда лишь ее увезла госпожа Шестунова… Я к тому клоню, что неведомо, с какими бумагами она туда попала, а забрали ее уже как девицу Пухову.

Архаров отошел к окну.

Петербургские сплетни были таковы, что волосы дыбом вставали. Но что покойный государь прямо говорил: сын-де не от него, Архаров знал доподлинно. Он и еще одну околесицу слышал: что покойная Елизавета Петровна подменила дитя престолонаследника собственным своим от Разумовского или кого иного рожденным младенцем.

История о том, что Варенька Пухова на самом деле - дочь государыни, была не лучше и не хуже прочих измышлений. Но коли так - она была формально и дочерью Петра Федоровича. Этого только недоставало…

Привезенная Левушкой новость объясняла суету князя Горелова вокруг Вареньки. Объясняла она также, кто хочет видеть девушку при дворе уже в княжеском достоинстве. Все увязывалось в единый узелок… но поменьше бы таких узелков!…

- Мать честная, Богородица лесная, так к кому же она побежала? - вот такой вопрос задал себе Архаров, а Левушка посмотрел на него с недоумением.

- Ты еще не знаешь, Тучков. Федька понемногу в себя приходит. Успел доложить - девица Пухова успела ему сказать, что спрячется у некой матери, своей ли, чужой ли - он не понял. Кого ж она матерью-то считает?…

- Федька! - воскликнул Левушка. - Ну что я за вертопрах! К Федьке не заглянул!

И побежал из кабинета прочь - туда, где в небольшой комнатушке кое-как выздоравливал архаровец Федор Савин.

- Стой, стой! Спит он! - кричал вслед Архаров. Но Левушка уже расспрашивал Никодимку, увлекая его за собой, уже несся по лестнице вниз - через три ступеньки, уже проснулся на ночь глядя!

Он ворвался к Федьке, увидел, что раненый не спит, сидит в подушках, а прачка Авдотья кормит его оладьями, и завопил восторженно:

- Федя, как ты, что ты?!…

- Господин Тучков! - с набитым ртом отвечал Федька.

- Ну что, как, говорить можешь, встаешь, когда выходить станешь, что Матвей Ильич говорит? - единым духом выпалил Левушка.

- А то и говорит, батюшка барин, чтобы болящего зря не беспокоить, - вместо Федьки ответила Авдотья. - Ступайте с Богом, а я за ним приберу да и спать его уложу. Так, Феденька?

- Я на два слова только! Федя, ты вот господину Архарову рассказывал, как из-за Вареньки… из-за девицы Пуховой в драку полез…

- Когда? - спросил Федька. Он за собой таких подвигов не помнил.

- Когда? - Левушка обернулся, зная, что Архаров пошел за ним следом и вот-вот появится. И замер, приоткрыв рот.

Архаров встал в дверях и кивнул Федьке.

- Пошла вон, - сказал он Авдотье. - Потом придешь.

И, когда прачка, возведенная в ранг сиделки, выскочила, обер-полицмейстер сам прикрыл дверь и сел на Федькину постель.

- Говорить-то можешь? - полюбопытствовал он. - К какой такой матери убежала девица Пухова?

- К матери? Ваша милость… отчего же к матери?…

- Сам сказал, когда опомнился. Ну-ка, соберись с силами.

- Я такого сказать не мог! - твердо объявил Федька. - Это уж было бы прямое вранье!

- Ну а к кому она тогда побежала?

Федька, похоже, действительно не помнил, что в горячке рассказал Архарову.

- Позови-ка, Тучков, Меркурия Ивановича. Он, коли не лег, песни поет, - распорядился Архаров, и точно - Левушка, отправившись на поиски, нашел домоправителя по звукам скрипки, на коей он пытался себе аккомпанировать, разучивая премилую песенку господина Попова «Полюбя тебя, смущаюсь».

Меркурий Иванович пришел, выслушал вопрос и дал точный ответ:

- Ты, Федя, по-французски выразиться изволил - она-де к «маман» побежала.

- Точно, - согласился Архаров. - Ну, давай еще вспоминай… Какая такая маман у нее в Москве…

Федька честно задумался.

- Стой! - вдруг приказал ему Левушка. - Николаша, я понял! Монастырки так начальницу зовут! У меня сестрица Мавруша в Воспитательном обществе в монастырках - у них так заведено! Не «сударыня», не по имени-отчеству, а именно по-французски - «маман». С того повелось, что государыня велела туда сироток брать, так пусть бы сия дама им мать заменяла… А она же в Воспитательном обществе побывать успела! Монастырка!

- Начальница, говоришь? - переспросил Архаров. - Слушай, Тучков, а ведь есть у нас такая начальница! Но тут Шварца спрашивать надобно. Он мне про эту даму что-то толковал.

И одновременно вспомнилось вранье старой княжны о том, что Варенька-де в столице и замужем. Уже тогда замаячил призрак некой особы женского пола, стоящей за этим делом, прямо тут, в Москве…

- Так пошли за Шварцем!

Архаров бы и послал, но сверху, из второго жилья, послышался бой больших стоячих часов. Оказалось - наступила полночь. Время было для совещаний уже неподходящее - все разошлись спать, наутро же Шварц действительно внес ясность в это дело.

- Княжна Долгорукова, господа, точно была начальницей Воспитательного общества, но подала в отставку и перебралась в Москву. Якобы нездоровье ей помехой стало, а как на самом деле - не мне судить. А была она сперва камер-фрейлиной, потом статс-дамой, немалую роль в свете играла.

- Ты все знаешь, черная душа, может, скажешь еще, когда сия особа Москву собой осчастливила? - спросил Архаров. - Да и когда у старой княжны воспитанница завелась, узнать не вредно.

- Про то сразу не скажу, надобно человечка одного спросить, а он у своих верных людей узнает.

- К обеду доложишь.

Шварц несколько встревожился - он не понимал, к чему такая спешка. Но Архаров шутить не любил - и Шварц ушел с Лубянки часа этак на полтора.

- Неужто у тебя не найдется приличного повода поехать к этой госпоже Долгоруковой? - спросил Левушка. - Неужели непременно сперва надобно совместить ее службу в воспитательном обществе и Варенькино появление в доме старой княжны? И так же ясно!

- Повод есть, - согласился Архаров. - Она важную бумагу утеряла, коли угодно - сам ей ту бумагу отвезу. Называется документ - манифест государя Петра Федоровича…

- Кто, княжна Долгорукова?…

- Так этих манифестов в Москве теперь - что грязи. Я чай, не у нее одной - у всех бояр сии крамольные глупости имеются. Вот тоже игрушку себе сыскали, будь они неладны… Хорошо, что ты приехал. Ты как-то умеешь с этими старухами любезничать, у меня не выходит.

- Меня скоро из полка выгонят. Только-только из отпуска вернулся, так опять ускакал.

- Про это мы князю Волконскому скажем, он уладит. А вот что… Захар, Тимофей, Ушаков, Степан! Кто там есть?!

В кабинет сунулся один лишь Максимка-попович.

- Заходи. Глянь, Тучков, что за красавец детинушка! Девки проходу не дают.

Максимка смутился. Так оно и было. И при наружном наблюдении, коему он был обучен, приносило некоторый вред - уже не он кого-то высматривал, а его самого высматривали и запоминали.

- Надобно узнать, не поселилась ли в доме княжны Долгоруковой некая девица, - сказал Архаров. - Приметы… Тучков!

Левушка снял с шеи ленту, на которой висел Варенькин портрет.

- Потеряешь - уши оборву, - пригрозил он Максимке.

Максимка вгляделся в портрет и попытался было вернуть его.

- Нет, забирай, потом вернешь. А что, Тучков, не желаешь ли прокатиться? Я велел Фетиду, Агатку и Фирса привести.

- У меня до сих пор задница не отошла.

- Ладно, кого другого с собой в Лефортово прихвачу.

- В Лефортово?

Левушка вспомнил чумную осень, вспомнил страшный пожар, едва не сгубивший врачей, вспомнил и себя - девятнадцатилетнего, одновременно перепуганного моровым поветрием и готового к любым схваткам не на жизнь а на смерть.

- Ну, коли ненадолго… - с сомнением, впрочем, произнес он.

- На часок-другой, там более делать нечего.

Им подали невысокую рыжую Фетиду, любимицу Архарова, темно-карего Агата, а на Фирса сел конюх Григорий.

Первое, что решил для себя Архаров, когда выбирались из Китай-города и торчали у Покровских ворот, ожидая, пока телеги и кареты, забившие проезд, будут хоть как-то раздвинуты, - почаще следует выезжать верхом и видеть вверенный ему город не только из каретного окна. В карете все больше думаешь, погружаешься в размышления, а в седле не больно-то поразмышляешь. Оно тому совершенно не способствует, опять же - после каретного расслабляющего бытия весьма трудно возвращаться к красивой гвардейской посадке, и в молодости ему не больно-то дававшейся…

Бывая у Волконского, Архаров слышал, как продвигается постройка нового дворца на месте сгоревшего, встречал также и архитектора Василия Ивановича Баженова, который не только дворец в Лефортове возводил, но и минувшим летом заложил основы нового дворца в Кремле. Теперь на пожарище уж год как строилось каменное здание, предполагаемой ценой в четыре миллиона рублей серебром. Назывался новый дворец Екатерининским - и Волконский прозорливо говорил, что не напрасно его тут поставили - сдается, государыня вскоре в Москву пожалует и надолго тут останется.

Полюбовавшись огромным зданием, поехали к Военному госпиталю - он тут, как объяснил Григорий, спокон веку стоит, огонь его не берет, там что-то могут знать о бывшем дворцовом смотрителе Афанасии Федорове.

И точно - дядя Афанасий нашелся. Там его и приютили, хотя с некоторой опаской - коли дворец, им охраняемый, столько раз горел, так не вышло бы новой беды…

Старик не сразу признал во всадниках своих давних знакомцев. Он помнил преображенцев - а тут явились к нему вельможа, сверкающий золотым галуном (Архаров как сидел в кабинете, поражая посетителей двухвершковой шириной этого галуна, так и на Фетиду взгромоздился) и молодой вертопрах в невзрачном кафтанишке (Левушка, наоборот, оделся в дорогу попроще, зная, что предстоит бешеная скачка).

- Ахти мне, сударики мои! - наконец обрадовался он. - Вспомнили, навестили!

- Ты нам, дядя, по одному дельцу надобен, - сказал Архаров. - Ты про здешние места все знаешь - а театр на Яузе тебе тоже знаком?

- Оперный дом, - подсказал Левушка.

- А как же! Его не просто так поставили - а когда государыня Елизавета Петровна короноваться тут изволила. На итальянском языке представляли, балет был дан знатный, назывался - «Радость народа», и точно была радость… И как нынешняя государыня короновалась - тоже всю зиму были увеселения. А теперь вот стоит заброшенный.

- Дядя Афанасий, а не хочешь с нами до театра прогуляться? - спросил Левушка. - Гриша, уступи ему Фирса.

- Да я так, мне пешком привычнее…

Старый смотритель привел всадников к деревянному зданию - довольно большому, в три жилья, в девять окон по фасаду, с высокой крышей, что означало огромный чердак.

- Вон там парадный подъезд, - показал он, - даже большой экипаж удобно подъедет, а сзади - парк, где гулять, и по нему можно до дворца дойти. А что тут еще показывать, я и не ведаю.

Архаров задумчиво глядел на театр. Место на отшибе, пока что - малолюдное, но ведь, коли бы улицы не были заполнены экипажами беженцев, добраться сюда, к тому же - летом и в сухую погоду, можно запросто. Добирались же знатные господа и при покойной государыне Елизавете Петровне, и при ныне здравствующей Екатерине Алексеевне, - и ничего, не жаловались…

Он чуть подтолкнул Фетиду каблуками под пузо и поехал к подъезду.

Там, подняв голову, он долго глядел на окна, словно надеясь увидеть человеческое лицо. Увидел же, что окна не столь грязны, как полагалось бы в доме, куда после чумы люди так и не вернулись. И дорожки убраны - а на них бы полагалось лежать слою палой листвы еще с той самой чумной осени…

- Дядя Афанасий, а что, можно ли тут дом снять? - спросил Архаров, вернувшись. - Большой дом, чтобы устроить его на барский лад?

- Тут-то? Нет, ваша милость. В Немецкой слободе разве. Или за Яузой - там напротив Анненгофского дворца недавно господин канцлер свой дворец поставил, и с флигелями, и с террасами, и гроты у него в парке, и фигурные пруды. А ведь был пустырь пустырем, одни хибары да болото замерзевшее…

- Какой еще канцлер? - удивился Архаров.

- Господин Бестужев Алексей Петрович…

- Так он уж помер давно.

Дядя Афанасий задумался.

- И верно, ваши милости, помер… Да и дворец сколько-то хозяев переменил, а построен он был… еще до войны, поди, был построен?

- Нынешней? - удивился Левушка.

- Нет, тогда не турку, а прусского короля воевать ходили.

- Так это когда было? Меня еще, поди, на свете не было! Недавно, говоришь, построен?!

- Ладно тебе, Тучков. Держи, дядя, - Архаров дал старику рубль. - Возвращаемся. Нам тут мельтешить не с руки.

Левушка расспрашивать не стал, а конюх Григорий - тем более.

На Лубянке же их ожидала странная новость от князя Волконского. Пугачев пробыл в Казани недолго - как будто брал город лишь для того, чтобы освободить свою первую, законную, жену Софью с детьми. Ее еще генерал-аншеф Бибиков покойный туда отправил на жительство.

Подробности были неприятны - сперва многие солдаты и казанские обыватели перешли на сторону самозванца, а генерал-майор Павел Сергеевич Потемкин (троюродный брат нового фаворита), только что возглавивший в Казани секретную комиссию, не растерялся и с командой в триста человек заперся в высоком казанском кремле. Завалив ворота бревнами, Потемкин оглядел крепость, и понял - в ней более семи дней не продержаться. Он ждал беды от пугачевской артиллерии, но все оказалось иначе - городской пожар подступил к кремлю, самозванец же, напротив, и войска отвел от него подальше, боясь огня, и артиллеристы его не сразу приноровились. Однако удалось им зажечь деревянные постройки и крышу спасского монастыря в кремле, чем немало перепугали маленький гарнизон. Солдаты заволновались, Потемкин велел казнить двух смутьянов и уж готовился пустить себе пулю в лоб. Тем временм войско самозванца грабило и жгло город, вешая без суда и следствия всех, о ком хоть кто-то сказал, что будто бы из дворян…

Но наутро к городу подошел отряд подполковника Ивана Михельсона.

Дальнейшее казалось то ли чудом, то ли какой-то непонятной и опасной ошибкой. Выходило, что восемьсот человек под командой Михельсона разгромили двадцатитысячное войско маркиза Пугачева.

- Мать честная, Богородица лесная, а куда же он, злодей чертов, подевался? - спросил Архаров.

А вот куда подевалось это войско, никто в Москве пока не знал. Отступило куда-то, рассеялось, но рассеялось в опасной близости от Москвы.

Но ломать голову было некогда - за дверью уже маялся Максимка-попович.

Он доложил: открыто никакая девица при княжне Долгоруковой не появлялась, но окна во втором жилье завешены, а хозяйка посылала человека с запиской к госпоже Шестуновой. Кроме того, она велела доставить свой экипаж к кузнецу, хотя никто из соседей не упомнит, чтобы карета ломалась. Стало быть, собирается в дорогу.

- Многие собираются, - сказал на это Архаров. - Неудивительно. Еще что?

- Еще во французские лавки посылала за лентами и шитьем.

- Она там, - заявил Левушка.

- Еще что? - продолжал расспросы Архаров.

- Письмо в Санкт-Петербург отправляли.

- Чего ж тебе еще? - Левушка, как всегда, был нетерпелив. - Едем к ней, заставим признаться!

- Погоди, Тучков, дело деликатное. Сам же вопил…

- Ни черта я не вопил, - обиделся Левушка.

Максимка-попович, видя, что между обер-полицмейстером и его лучшим приятелем затевается ссора, попятился к двери и выскользнул из кабинета.

Меж тем оба, и полковник Архаров, и поручик Тучков, понимали, что прикосновение к такой тайне, как происхождение Вареньки, с учетом привезенных из столицы сведений, может быть для обоих опасно. И потому они молчали, не обмениваясь никакими сомнительными любезностями.

Коли Варенька действительно дочь государыни, о чем помыслить даже жутко, то поди угадай - не потому ли статс-дама Долгорукова переселилась в Москву, что выполняла приказ царицы и присматривала за судьбой девочки, доверенной старой княжне Шестуновой? Причем Шестунова-то как раз и могла ничего не знать об этой интриге. А получать через Долгорукову приказания от неведомо благодетеля, в том числе - и касательно Варенькиного брака. Коли государыня хотела видеть Вареньку при дворе, дабы оказывать ей покровительство, - так нет ничего умнее, чем сделать ее княгиней Гореловой. А вот что она, сидя в своем Санкт-Петербурге, знает о тайных и темных похождениях князя Горелова?

А коли знает - то кто и на кого тут наладил ловушку?

- Ч-черт, пока не забыл… - пробормотал Архаров. - Максимка! Ну-ка сыщи мне!… Ч-черт, все в разгоне… Ну хоть кого-нибудь!…

Левушка вздохнул - хотелось что-то делать, а не торчать в архаровском кабинете, соответственно принятому у архаровцев определению: аки хрен на насесте…

Вошел Михей Хохлов - здоровенный дядя, на которого изначально весьма покушался Шварц, но Архаров оставил богатыря себе, решив, что в подвале и без того довольно народу.

- Слушай, Хохлов. Надобно докопаться, что делается в Лефортове, в старом театре. Кто-то там хозяйничает. Отправляйся-ка на ночь глядя.

- А где тот театр, ваша милость? - спросил Михей.

- Тучков, нарисуй ему, - распорядился обер-полицмейстер. - Ты там особо не воюй, только приглядись и доложи. Коли карету с гербом увидишь - герб запомни. Особливо наблюдай, нет ли там бабы, средних лет, одетой богато, тощей, как вобла, рожа с кулачок, ростом мне вот посюда, и все руки в перстнях…

Таким манером он свел воедино все, что наговорила ему про госпожу Тарантееву Дунька.

Левушка начертил на бумажке Яузу, мост, квадратик, обозначающий старый театр. Михей уточнил, сколько идти от моста, и нет ли там другого здания - а то и перепутать недолго. Левушка побожился, что второго столь огромного точно нет.

- Был бы Демка… - буркнул Архаров. - Где его черти носят? Собирайся, Тучков, поедем к этой госпоже. Попробуем хоть что-либо вызнать. Эй, кто-нибудь! Шварца сюда!

Шварц явился, не выказывая недовольства - а ведь Архаров вызывал его из подвала раз по десять на дню.

- Ну-ка, черная душа, будешь мне сейчас Тайной канцелярией. Повтори все, что рассказывал любопытного про княжну Долгорукову, я постараюсь запомнить… Тучков, сие и к тебе относится!

- Батюшка княжны, Сергей Петрович, от чрезмерной ловкости родни своей пострадал, когда открылось, что завещание покойного государя Петра Алексеевича, сего имени второго носителя, составлено к избыточной для рода Долгоруковых пользе… - вздохнув, заговорил Шварц. И говорил еще минут пять, причем Архаров то и дело шептал: «Запоминай, Тучков…»

Потом обер-полицмейстер сам зашел в канцелярию и потребовал, чтобы сыскали именно тот манифест, который случайно выронила княжна.

Жила она неподалеку, в Кривоколенном переулке, в самом конце оного, занимая флигель в доме дяди своего, Якова Петровича Долгорукова, ныне принадлежащем дядиной вдове. Казалось бы, проще всего по Дунькиному рецепту пешком добежать, но Архаров, зная от Шварца, какова спесь сей дамы, велел подавать карету.

- Николаша, мы час ехать будем, - сказал недовольный Левушка. - Как будто у тебя других дел мало, кроме как в экипаже заседать!

- Полагаешь? - Архаров хмыкнул и передал распоряжение для кучера Сеньки - посадить рядом на козлы Никишку, выезжать на Мясницкую и, оказавшись в Кривоколенном остановиться. Оттуда бы пусть Никишка бежал на Лубянку и докладывал, что экипаж подан.

Час не час, но полчаса Сеньке на маневры потребовалось. Архаров с Левушкой, сопровождаемые Степаном Канзафаровым, вышли из полицейской конторы и минут за десять - пешая ходьба по Москве уже не вызывала у Архарова тихого ужаса и даже стала нравиться - дошли до экипажа. После чего уселись и поехали, как достойные господа, - в Кривоколенном карета уже могла продвигаться вперед без помех. Вот только в карете были не одни лишь господа, а еще и полицейский, которому Архаров настрого запретил высовываться в окошко.

Привратник спросил, как доложить. Архаров назвался за себя и за приятеля - московский обер-полицмейстер господин Архаров и гвардии Преображенского полка поручик Тучков. Несколько минут спустя прозвучало привычное - «велено просить».

Архаров и Левушка вошли в гостиную княжны, тесную и довольно темную. Хозяйка сделала несколько шагов навстречу и остановилась - соблюдала некий малопонятный Архарову этикет.

Кабы Архаров не встречал хозяйку дома ранее - то, судя по тому, что говорил о хворобах и отставке княжны Шварц, обер-полицмейстер ожидал бы увидеть дряхлую старуху. И верно - княжна могла бы почесться старухой, было ей за пятьдесят, и она не пыталась как-то приуменьшить свой возраст. О том, что ее ненапудренные волосы уже пробила густая проседь, можно было судить лишь по приподнятой надо лбом широкой пряди - прочее прикрывал большой кружевной чепец. Домашнее платье было темным, ленты на нем - также темными, без атласного блеска.

Но взгляд княжны не больно соответствовал ее желанию показать себя почтенной пожилой девицей. Взгляд из-под темных бровей был острый и недоверчивый. Стан сохранял стройность, движения были еще быстры, даже резковаты.

- Сударыня, ваше сиятельство, Анна Сергеевна, - сказал Архаров, - рекомендовать меня некому, рекомендуюсь сам…

- Я знаю, кто вы, сударь, - отвечала княжна. - И не вижу, для чего бы вам наносить таковые визиты. Коли ко мне какое дело по вашему ведомству, то вы могли бы служителя прислать.

Архаров понял - эта особа любит противоречить.

- Дело деликатное, ваше сиятельство. Извольте, - он достал из кармана и развернул подметный манифест. - Что вы скажете о сей бумаге?

Княжна с явным отвращением взяла бумагу в руки.

- Для чего вы, господин обер-полицмейстер, показываете мне такое мерзкое сочинение? - спросила она, пробежав глазами первые строки.

- Дабы вы знали, сударыня, что речь идет о деле государственном. Те, кто разносят подобные листки, по справедливости могут быть причислены к преступникам, - держа на лице каменное выражение неуязвимой непогрешимости, произнес Архаров. - И те, кто читает и хранит, соответственно, тоже. Сие, надеюсь, у вас не вызовет сомнений?

- А коли вы сами, сударь, храните в карманах и разносите по Москве подобные творения… - прищурившись, сказала княжна и замолчала.

О язвительности Шварц тоже как будто предупреждал.

Архаров кивнул, как если бы оценил хорошую шутку.

- Что прикажете думать о персоне, которая теряет такие гнусные пасквили? - спросил он. - И как прикажете поступать полицейским служителям, видевшим это?

- Приказывать - ваше дело, сударь. Я же и прикасаться к вашей гадкой бумаге не желаю.

Она положила манифест на столик для рукоделия.

- Так, сударыня. Однако пособники преступников должны быть наказаны. Потому я здесь, самолично, не желая производить лишнего шума…

- Я женщина небогатая, сударь, одно лишь знатное имя своим богатством могу почесть, одну лишь славу прародителей и родителей моих, но вы ведь не о славе говорить со мной приехали?

Такая беседа Архарову определенно нравилась. Княжна чуть ли не в глаза объявила ему, что он домогается взятки. Но объявила не по-московски изящно.

- Отчего же, Ваше сиятельство? Как раз о славе прародителей ваших я был бы рад послушать. Не далее, как третьего дня его сиятельство князь Волконский батюшку вашего поминать изволил. Господин Тучков тому свидетель.

Левушка молча поклонился.

- Его сиятельство в те годы молод был, однако обстоятельства, с завещанием покойного государя Петра Второго связанные, помнит замечательно хорошо, и о тех, кои пострадали не совсем безвинно, толковать изволил… а также о многих соблазнах, возникающих, когда особы, близкие к трону, теряют чувство меры…

Левушка покосился на него - он сам вовеки не догадался бы определить попытку усадить юную родственницу обманом на царский трон как потерю чувства меры. Шварц же преспокойно называл вещи своими именами и то, как сорок пять лет назад пытались женить четырнадцатилетнего государя на Екатерине Долгоруковой, изложил без всяких экивоков.

Княжна Анна Сергеевна не хуже Шварца знала, за что ее батюшка угодил в сибирскую ссылку, и продолжать разговор о прародителях не пожелала. Однако по ее лица Архаров прочитал даже лучше, чем Левушка - по бумаге, что любимцем бывшей статс-дамы обер-полицмейстеру не стать вовеки.

- Так, сударь, - согласилась она, - однако ж не воспоминания князя Михайлы Никитича привели вас сюда.

- Да, ваше сиятельства, я прибыл к вам, чтобы узнать, кто из людей ваших мог иметь при себе и потерять сей разбойничий манифест. Вы, должно быть, уж знаете, что самозванец находится в опасной близости от Москвы, и разносчики подобных манифестов должны быть доставляемы в полицейскую канцелярию для дознания.

- Я понятия не имею, кто из моих людей выронил сию кляузу.

- Но, Анна Сергеевна, узнать это проще простого. Не все ваши люди грамоте знают, а носить при себе такую бумагу мог бы только человек грамотный… а коли вам не угодно помочь в розыске, я пошлю за своим служителем, чтобы он опознал человека, потерявшего сей манифест. Вы видите, я делаю все, что в моих силах, дабы избежать лишнего шума.

Княжна Долгорукова ничего не ответила.

- Знаете ли, какова наиглавнейшая трудность в моем ремесле? - вдруг спросил Архаров.

- На что мне знать это? - не замедлила с ехидной репликой княжна.

- Наиглавнейшая трудность - беседы с дамами, сударыня. Всякий раз, как розыск приводит меня в благородное семейство и обязывает задавать вопросы даме, я в доподлинной растерянности. Некоторое время назад пришлось мне беседовать с госпожой Шестуновой, и вообразите мое положение - не могу же я сказать княжне, что она лжет, а коли я не скажу, то и не смогу вынудить ее говорить правду.

- Вы, сударь, забываетесь, коли княжна Шестунова вам что говорит, так то, статочно, и есть правда.

- Ох, ваше сиятельство, рад бы поверить, да коли улики против нее свидетельствуют? У княжны есть воспитанница, девица Пухова…

- Какое дело может быть полиции до незамужней особы?

- Ваше сиятельство, рад бы ничего не знать про сию незамужнюю особу - вот поручик Тучков подтвердит! Однако один из моих служителей, Федор Савин его звать, получил тягчайшую рану, препятствуя похитителям увезти означенную девицу. Он с одним ножом отбивался от неких господ со шпагами, дабы дать ей возможность убежать. А когда я, ведя розыск… нападение на полицейского, ваше сиятельство, да еще в такое время, есть тягчайшее преступление… когда я делаю вопросы, надеясь, что госпожа Шестунова поможет выйти на след похитителей, то слышу одни отговорки да мнимые любезности… а то и прямую ложь.

- Полицейский погиб?

- Он жив остался, ваше сиятельство, и теперь лежит в моем доме. Когда пришел в себя, рассказал подробности похищения… а ведь я даже не подозревал, что девица Пухова в Москве, я полагал ее живущей в столице и едва ли уже не замужней особой…

- Это не могла быть девица Пухова, - сказала княжна. - Ваш служитель какую-то другую девицу спас, и это делает нашей полиции честь.

- Вышеупомянутую девицу полицейский Савин спас возле дома госпожи Шестуновой на Воздвиженке, оттуда же его сразу ко мне перенесли. К тому же, он хорошо знаком с девицей Пуховой.

- Полицейский знаком с девицей Пуховой? Какой вздор! Да я охотнее поверю, что он с испанской королевой знаком!

Архаров прямо наслаждался беседой. Он не так часто ощущал истинное сопротивление. Природный его азарт искал необычных выходов - было время, когда Архаров целыми вечерами пропадал в бильярдной, а вот карты он так и не полюбил. Но словесный поединок с княжной Долгоруковой был увлекательнее даже той бильярдной партии, что завершилась дракой с Григорием Орловым. Правда, Архаров был тогда гораздо моложе - ну так каждому возрасту положены свои развлечения. Сам себя он считал теперь человеком средних лет и искал удовольствий соответственно этому.

Княжне, очевидно, беседа нравилась меньше - ей приходилось скрывать сведения с некоторым для себя риском. Однако и она несколько увлеклась, оправдывая характеристику Шварца: особа надменная и остроумная, желающая верховодить. Ей хотелось одолеть Архарова в словесном поединке - и он прекрасно это видел. Если бы только поединок не имел отношения к заговору, в коем оказывались увязаны вместе Варенька Пухова и маркиз Пугачев, все было бы совсем прелестно…

- Они имели случай познакомиться в Кожевниках, - отвечал княжне обер-полицмейстер. - И хотел бы я узнать у девицы Пуховой приметы ее похитителей, но не могу же ради этого с вооруженными людьми врываться в дом княжны Шестуновой… Однако вернемся к злодейскому манифесту. Желательно мне отыскать человека, который его потерял, и с ним побеседовать у себя на Лубянке. Вы понимаете, сударыня, я не хочу унижать вас явлением полицейского наряда среди бела дня, опознанием виновника, всем прочим, что полагается в таких случаях по закону. Мой подчиненный в любой час готов выступить свидетелем, а также назвать других свидетелей. Потому я и прибыл к вам для приватной беседы.

- Да я-то что могу? - уже несколько беспокоясь, спросила Анна Сергеевна. И они некоторое время препирались, причем Архаров был настолько галантен, что Левушка еле удерживался от фырканья. Княжна же понимала, что свидетель, коли до того дойдет, опознает ее самое, и даже пыталась увести обер-полицмейстера в сторону от неприятного вопроса.

Наконец Архаров с горечью объявил, что княжне не угодно его понимать и что она, очевидно, желает покровительствовать преступнику, потому ему придется откланяться и уехать вместе с поручиком Тучковым и не осуществленными благими намерениями.

Княжна видела, что вздыхать с облегчением рано, однако задерживать обер-полицмейстера не стала - и тут проявила гордость, которая завтра же могла ей выйти боком.

Сойдя с крыльца и забравшись в карету, Архаров тут же велел Степану незаметно вылезать через противоположную дверцу. При этом ему мешал говорить разволновавшийся Левушка, пристававший с важным вопросом: почему не потребовали привести в гостиную девицу Пухову?

- Во-первых, мы с тобой не уверены, что она действительно там, улики-то косвенные, прямых нет, - отвечал Архаров. - А во-вторых, коли она в доме Долгоруковой, то прекрасно знает, о чем мы с княжной толковали.

Он был несколько недоволен Левушкиной горячностью, потому что забыл некое обстоятельство - все время после штурма шулерского притона, а это, почитай, год, поручик Тучков исправно таскал на шее миниатюрный портрет девицы Пуховой. Не то чтоб влюбился, как буйный Федька, не умеющий существовать спокойно, а вот просто надевал каждое утро тонкую ленточку, прятал позолоченный овал меж рубашкой и камзолом, и было в этом маленькое празднество души, жаждущей во всем видеть и слышать красоту.

- Ты полагаешь, она подслушивала? - недоверчиво спросил Левушка.

- Отчего бы нет? Но есть еще возможность - княжна, выпроводив нас, пошла к ней разбираться, как это незамужняя девица исхитрилась познакомиться в Кожевниках с полицейским? И, если Пухова там, то прибежала она туда спозаранку и как-то объяснила свое появление. Так что княжна понимает - то, о чем мы говорили, вполне может оказаться истиной…

- Истиной - и что же?

- То, что ты тут сейчас останешься с Канзафаровым. Я же поеду на Лубянку, оттуда вернусь домой на Фетиде, а карету пришлю в Кривоколенный. Так что когда эта сумбурщица выскочит из дому, чтобы бежать ко мне на Пречистенку, вы тут же ее остановите. Она тебя, Тучков, знает, ты там, помнится, за ней махал, так что привезешь.

- Архаров!!! - завопил Левушка, раскинув для дружеского объятия руки настолько, насколько позволяла внутренность экипажа.

- Пошел ты к монаху на хрен! - шарахнувшись, отвечал обер-полицмейстер.

Карета укатила, Левушка с полицейским успели заскочить за угол, чтобы никто из долгоруковской дворни их не заметил. Архаров задумался о делах своих нелегких и даже не сразу заметил, что экипаж уже давно стоит, Иван почти бесшумно открыл дверцу и пора вылезать.

Он прошел небольшое расстояние от экипажа до дверей и вспомнил Дуньку в голубом кафтанчике. Славно было, что она вытащила его на прогулку, славно… хоть вспомнилось, какое оно такое - лето…

Вернувшись на Пречистенку, обер-полицмейстер с известным лукавством пошел убедиться, что Федька лежит в чистоте и что в комнатушке нет дурных запахов. У раненого он обнаружил Матвея.

- Ужинать приехал? - тут же спросил Архаров. - Пошли скорее, я голоден, как черт. Ты мою комиссию исполнил?

- От меня уж извозчики шарахаются, - сказал Матвей. - Знают - с этим господином три-четыре часа ездишь, а платит мало. Побывал у немецких докторов, у тех, кто из себя знатную персону не корчит.

- Докладывай, - шагая к столовой, велел Архаров.

- А чего докладывать? Никому колотой раны не попадалось, - сказал Матвей. - И слуха о таковой не было. Либо врут.

- Либо ты расспрашивать не умеешь. Никодимка, дармоед! Вели стол накрывать!

Этот приказ сопровождался подзатыльником - умеренным, но необходимым.

- Николашка, побойся Бога! Вся Москва знает, что обер-полицмейстер мне брат и сват! Много ли мне скажут? - разумно возразил Матвей. - Да ведь кто лечил дуэлиста - тот не проболтается. Разве что за лечение не заплачено. А что, кто дрался-то?

- Граф Михайла Ховрин, помнишь такого? - спросил Архаров. - Он-то непременно хорошего врача к себе звал. А ты еще попробуй, докопайся. Дело важное.

- И куда ранен?

- Почем мне знать? В грудь, сдается, и много крови потерял. Постой… так ведь он, поди, у доктора своего и отлеживается! - догадался Архаров. - Матвей, вдругорядь поезжай! По всем домам!

- За каким бесом? - осведомился доктор Воробьев. - Праздников вроде нет, тезоименитство государыни и цесаревича нескоро… поздравлять не с чем…

- Да придумай же что-нибудь! Ты же не дурак! Случай, скажи, диковинный, посовещаться надобно… Ч-черт, как ты это называл? Когда врачи вместе сходятся? Меркурий Иванович, выставь-ка нам травничка, я сегодня заслужил.

- Если угодно, «ерофеича», - предложил домоправитель. И, получив задумчивое архаровское «угу» в ответ, направился к поставцу, где под замком хранились настойки.

- Консилиум, - догадался Матвей. - Ну, этак ты меня вообще среди всех докторов опозоришь. Скажут - что за дурака привез ты из столицы, сам не справляется, то и дело консилиумы созывает…

- А что, уж созывал?

Вот тут-то архаровская подозрительность и запела тихонечко, словно комар в темноте, вызывая невнятное, но ощутимое раздражение.

- Да тебе что до того? Надо было - и созывал, - отвечал, несколько смутившись, Матвей. - Сильно беспокоился, положил себе так - одна голова хорошо, а три не в пример лучше…

- О ком ты столь беспокоился?

- Об Анюте, - признался доктор. - Ведь рана-то была опасная, думал - так дитя хроменьким и останется, а она - девица, ее замуж выдавать. Что ты на меня уставился-то? Что - не прав я?

- Матвей Ильич, ты каких-то врачей в мой дом приводил, к Анюте, - сказал Архаров. - Что ж мне сразу не сказал?

- Да говорил же я тебе! Что за ножку боюсь! Сперва боялся - не пришлось бы отнять! Рана-то гноилась сильно! Потом гляжу - рана очистилась, другое неладно… Да что ты, право? Говорил же тебе, ей-Богу!

Матвей врал - это всякий архаровец сказал бы сразу. Но сейчас Архаров не стал допытываться, каким манером доктор Воробьев привел к Анюте и вывел еще каких-то докторов. И более того - он не хотел усугублять Матвеево вранье.

Потому он сел за стол и указал Матвею место напротив себя. Тут же Иринка забегала с мисками, плошками, тарелками, и Архаров, глядя на девочку, даже несколько отвлекся. Невзирая на тревожное зуденье умозрительного комара.

- Забыл, стало быть. И что - много тебе твой консилиум насоветовал? - полюбопытствовал он.

- Да немало, - туманно отвечал Матвей. - Вайскопф свое дело знает, да и Преториус - из полковых врачей, к ним у меня доверия поболее - тут же все-таки огнестрельная рана. Преториус мне приятель.

Архаров понял сразу - вместе пьют. Но сейчас и это не имело значения. Подозрительный комарик ныл все громче - сейчас, сейчас опустится на то, что почитает своей законной добычей…

- А славно, что ты в Москве приятелей добрых завел. Жаль, меня с ними не знакомишь, - пошутил Архаров. - Так что Преториусу с тебя причитается?

- Так он уж свое получил! - весело сказал Матвей. - Я уж его побаловал! Отродясь, сказывал, не видал, чтобы пуля столь занятно в позвонке засела!…

И замер доктор, поняв, что проболтался.

- К немцу ты их тоже водил? - без малейшего упрека спросил Архаров.

- Так напросились! Такой больной раз в сто лет попадается, чтобы пуля…

- Матвей, - перебил его обер-полицмейстер. - Кто из врачей был на этом треклятом консилиуме? Отвечай живо!

- Да Преториус и был! Вайскопф Генрих Петрович… Еще швед, тоже доктор известный, прозвание - Лилиенштерн… Что это ты, Николашка?…

- Лилиенштерн, - повторил причудливое прозвание Архаров. - Так он доктор… Вот он-то мне и надобен. Где проживает?

Доктор задумался. Осмыслял архаровскую просьбу он довольно долго. Наконец принял решение - молчать.

- Коли ты собрался его за то, что дуэлиста лечил, наказывать… Николашка, это противно совести! Его долг - лечить, невзирая ни на какие указы. Долг! И сам бы я поступил точно так же - кабы ты или Левка наш дрались на дуэли!

Выкрикивая сии прекрасные истины, Матвей приосанился, даже несколько похорошел. Но Архарову было не до восхищения.

- Угомонись, Матвей. Коли уж сказал прозвание, и адрес называй. Ты же моих молодцов знаешь, десятские за два дня мне этого доктора Лилиенштерна в лучшем виде предоставят, - сказал обер-полицмейстер. - От твоего запирательства никому лучше не станет, ей-Богу. Ешь-ка лучше. Тучкова ждать не станем - он еще, может, лишь к рассвету заявится.

- Тебя, Николашка, не понять… - проворчал Матвей. - Испортила тебя сия должность - то орешь, то грозишься… и еще полагаешь, будто тем способствуешь моему рвению?…

- Меркурий Иванович, налей сему эскулапу в большую стопку, у нас там где-то есть серебряные большие, - сказал Архаров, - а мне и малой довольно.

За ужином он более о консилиуме не вспоминал. И только по тому, как он рассеянно шарил ложкой или вилкой по пустому месту, можно было догадаться, что обер-полицмейстер уже не в нынешнем, а в завтрашнем дне и дает архаровцам приказание выследить, но ни в коем случае не вспугнуть доктора Лилиенштерна.

* * *

Тереза была в такой растерянности, что невольно вспоминались чумное лето, чумная осень, пустой ховринский особняк. Тогда ей казалось - невозможно человеку быть ближе к смерти, и наилучшее, что можно сделать - добровольно переступить порог, находящийся где-то высоко в небе…

Музыка укрепляла ее в этом намерении, и блаженное угасание было для нее угасанием музыкального аккорда в небесных сферах, что бы ни толковал, принося еду и питье, Клаварош.

Сейчас ей казалось, что выбор был неверным. Жизнь после штурма ховринского особняка потекла в неправильном направлении, наполнилась суетой и занятиями, которые отнимали время, давая взамен странную радость - Тереза ввек бы не думала, что будет испытывать такое унылое удовлетворение, подсчитывая в лавке дневную выручку. Все яснее становилось, что она живет какой-то чужой, не своей жизнью, жизнью вне любви и музыки, причем к той любви и той музыке, что владели ею, двадцатилетней, возврата уже не было и быть не могло.

И возвращение минувшим летом Мишеля Ховрина, хотя и сопровождалось музыкой, на самом деле уже было вне музыки, она понимала это вся яснее, пока он не исчез из ее жизни, как ей казалось, окончательно.

И Тереза продолжала, как механическая кукла, умеющая шевелить руками, управлять своей модной лавкой, читать журналы, советоваться с Катиш, одеваться со вкусом, варить кофей… продолжала, снова ощущая себя вне истинной жизни. Лишь когда явился Клаварош и посоветовал уезжать, ей показалось, что отъезд мог бы стать спасением.

К музыке она вернуться не могла - музыка жила лишь в душе, но не в пальцах, и чтобы снова стать музыкантшей, пришлось бы потратить много времени, брать уроки, и то еще неизвестно - для чего…

Мир знатных людей она отвергла раз и навсегда. Компаньонка, чтица, учительница музыки в богатом доме - все это было не для нее. А что для нее - одному лишь Богу было ведомо, но Тереза ни разу не спросила об этом Бога, ей дже в голову не приходило, что можно задавать такие вопросы.

Вдруг ей пришло на ум, что можно просто выйти замуж. Приехать в провинциальный французский городок, купить домик, завести хозяйство, вложить оставшиеся деньги в государственные бумаги, чтобы иметь хоть небольшую ренту, - и ждать первого, кто предложит руку и сердце. И не маяться несбыточными мечтаниями. Они не знала цен, не разбиралась в ценных бумагах, совершенно не желала доводить до блеска медную посуду, но ведь на что-то же следовало себя употребить!

Однако прежде всего следовало покинуть Россию.

Отъезд вдруг оказался делом затруднительным - многие примчались в Москву спасаться, но многие и покидали ее, а ведь следовало еще выправить бумаги, паспорт и подорожную, и хорошо, что Катиш, безмерно благодарная за оставленные ей мебели и посуду, взялась помогать. Она-то как раз имела хватку, желала проявлять эту хватку во всяких делах, желала набираться опыта, чтобы со временем, хорошо выйдя замуж, жить-поживать да добра наживать. Тереза маялась, ощущая себя неким двойственным существом в двойственном времени - в той поре меж вечером и ночью, или же меж ночью и утром, что зовется порой «меж волка и собаки». Она была здесь - и не здесь, собой вчерашней, умышленно погружающей душу в будничные хлопоты, и собой завтрашней, устремившейся прочь, прочь отсюда!

Но эта утомительная двойственность, изымавшая ее из окружающего мира, дававшая ей столько пищи для долгой внутренней беседы с воображаемыми Катиш, Клаварошем и даже Архаровым, стала казаться райским состоянием души на третий день после того, как к Терезе вернулся Мишель Ховрин.

Он пропадал целую вечность - и все же не столь долго, чтобы она, постоянно углубляясь в свое прошлое, разглядывая былые события то так, то этак, вычерчивая в уме своем новые пути, по которым следовало идти в давно минувшие времена, забыла о нем. Катиш, наблюдавшая за ней с любопытством, как за большой и причудливой птицей в клетке, объяснила бы это, догадайся Тереза спросить ее совета, просто и здраво: не завела себе другого кавалера, живого и горячего, ну так и любись с тоскливым воспоминанием!

Но Катиш могла лишь наблюдать и выполнять приказания. Поэтому, когда Тереза сбежала к ней из верхнего жилья, взволнованная и раскрасневшаяся, Катиш услышала приказание молчать о госте и кивнула. А ведь она превосходно видела, каков этот гость, а ведь она знала - таких гостей следует гнать в три шеи…

Вернувшись наверх, Тереза подошла к постели, на которой уже лежал Мишель, и присела сбоку. Она не поняла было, что это значит - кавалер лег, не сняв даже обуви, - но, когда в ответ на вопрос Мишель взял ее руку и приложил к своему лбу, ей все сделалось понятно.

- Боже мой, что с тобой? - спросила она. - Ты болен!

- Я давно уж болен, я едва остался жив, любовь моя, - сказал Мишель. - Не приходил я к тебе лишь потому, что лежал в доме своих родственников, терзаемый горячкой, в бреду, и когда я смог подняться на ноги - немедленно отправился искать тебя. Коли ты знала бы, сколько мне пришлось пережить со дня расставания нашего… Я не чаял найти тебя тут, мне сказали, что многие французы уезжают из Москвы, я ехал и думал - ты не такая, ты не можешь покинуть Москву… я знал, что увижу тебя…

Все это было произнесено единым духом и весьма смахивало на бред. Но рука Терезы так и осталась на лбу Мишеля, а в душе у нее все кипело и плавилось. «Он вернулся!» - пели золотые трубы, воздетые к небесам. «Должно случиться что-то страшное и непоправимое» - рокотал вдали огромный незримый барабан в такт биению крови. И высвистывала нечто насмешливое, издевательское, некая пронзительная дудка, даже не имеющая названия.

- Ты болен, - повторила Тереза. - Я велю Катиш позвать доктора Вайскопфа…

- Любовь моя, никто не должен знать, что я здесь. Доктор придет сам, доктор знает, где меня искать… Как хорошо…

Мишель закрыл глаза.

Тереза смотрела на любовника, не понимая, что творится. Он действительно весь горел - и даже непонятно было, как отважился в таком состоянии куда-то ехать. Вдруг он закашлялся - и кашлял очень долго, напрягаясь, мучаясь, пытаясь избавиться от чего-то, застрявшего в груди и сильно раздражающего дыхательные пути. Этот сухой кашель очень Терезе не понравился. А когда Мишель, успокоившись, убрал от губ прикрывавшую их ладонь, то оказалось - губы какие-то бескровные, едва ли не голубые…

Выгонять человека в таком состоянии она никак не могла.

- Я не знала, чтобы среди лета можно заболеть заболеть такой злой лихорадкой, - сказала она.

- Тереза, любовь моя, это случилось еще весной. Ты не представляешь себе, что я пережил… Я ехал в Москву, уладив свои дела в столице, я полагал немедленно явиться к тебе и сказать, что к прошлому нет возврата, что теперь мы можем быть вместе… Грабители напали на сани, мне пришлось отстреливаться, потом я бежал, заблудился в лесу, шел, сколько хватило сил, упал… Тереза, я повредил ногу, я едва не умер, я полз по снегу и думал о тебе… я уже не понимал, где явь, где бред, любовь моя, поверь мне - я видел тебя столь же явственно, как сейчас…

Она слушала эти волшебные слова, не дыша, не двигаясь, все чувства в ней умерли, разум отступился от нее. Рассказ Мишеля был составлен не из слов - он проникал в душу так, как проникает музыка, вызывая острую жалость к нему, к себе, к тем юным любовникам, которые прятались в ховринском особняке три года назад, слышать не желая строгого слова «будущее»…

- Меня подобрали добрые люди и довезли до родительского дома, но там я не мог оставаться. Любовь моя, мне пришлось жить у родственников, они платили врачу, платили за лекарства, я же не имел денег совсем, наконец я получил деньги и расплатился с ними за все, но больше оставаться там я не желал. Ты видишь, я уже довольно окреп, чтобы доехать до тебя и подняться во второе жилье. Но мне еще долго придется лечиться…

Все рушилось. Путешествие в дальний и родной край, где Господь поможет забыть Москву, откладывалось надолго, возможно, навеки. Деньги, полученные от мадам Лелуар, вкупе с накопленными деньгами, сохранить не удастся, - так подумала Тереза, и ей даже не стало неловко. Двойственность души давно была привычна - и вот теперь, гладя Мишеля по лбу и лаская любимое лицо взглядом, она думала о том, что через несколько дней придется по договору с домовладельцем съезжать, и если бы не Мишель - она бы уж лишнего дня в Москве не задержалась, теперь же она обречена искать новое жилье.

Тереза помогла Мишелю снять кафтан и камзол, повесила их на спинку кресла и, укрыв его, снова спустилась вниз.

- Он весь горит, - сказала она Катиш. - Надобно приготовить питье с лимонным соком.

- У нас готовят клюквенный морс, я до соседки добегу, у нее полбочонка клюквы еще осталось, - пообещала Катиш. - Травок достану, заварим… А с чего этот господин среди лета хворать выдумал?

- Я не знаю…

И Тереза действительно не знала. Дикая история, рассказанная Мишелем, о нападении разбойников, о бегстве через зимний лес, о любовном бреду среди сугробов, была слишком невероятна для лжи, но и правдой быть она тоже не могла.

Поздно вечером Мишелю стало хуже, он сделался беспокоен, то и дело просил пить. Катиш ушла - она уже почти перебралась на другую квартиру, ждала лишь отъезда хозяйки. Тереза осталась одна с больным и уже не знала, что предпринять - Мишель в полусне звал каких-то незнакомых людей или же бормотал русские ругательства. Приходя в себя, он просил Терезу не бояться за него, обещал, что самое страшное уже позади. И умолял - ежели кто к нему ночью придет, чтобы впустить того человека.

После полуночи, когда гасятся фонари, раздался стук в ставни, закрывавшие окна модной лавки. Тереза спустилась, задала вопрос - и с трудом разобрала ответ. Человек, сказавший ей по-русски, что ищет господина Мишеля, был иностранец - скорее всего, немец, и Тереза не сразу опознала знакомые, казалось бы, слова.

Она впустила этого человека с черного хода. Он оказался высоким плотным мужчиной, закутанным, невзирая на теплое время года, в длинную епанчу. Под епанчой на нем был черный кафтан без украшений. Лицом пришедший был широк и бледен, как человек, редко подставляющий себя солнечному свету. Но - странная особенность, отмеченная Терезой, - возможно, лицо не столь было широким, сколь казалось. Близко посаженные глаза, небольшой нос, рот - как у записной кокетки, делающей губки бантиком, сбились вместе и заняли крошечное пространство, а вокруг были высокий лоб, толстые щеки, достаточно тяжелый подбородок.

- Где больной? - очень отчетливо спросил этот человек, не кланяясь, не рекомендуясь, словом - по-дикарски.

- Наверху, сударь, - по-русски сказала Тереза и первая стала подниматься по лестнице. Невежа в черном кафтане, оставив внизу свою епанчу, топал следом.

Мишель, увидев его, обрадовался и сказал что-то по-немецки. Ночной гость, отвечая на этом же незнакомом Терезе языке, стал доставать из карманов пузырьки с микстурами. Затем Мишель сел, распахнул на груди рубаху и громко дышал, а незнакомец (Тереза уже поняла, что он доктор-немец), прикладывая ухо то тут, то там, слушал. Наконец он несколько раз принимался изучать пульс Мишеля.

Они негромко переговаривались, не обращая никакого внимания на стоящую в дверях Терезу. Она же наблюдала за ними и видела - они давние приятели, в показных любезностях не нуждаются, и беседовать привыкли весьма деловито. Наконец доктор собрался уходить.

- Больному вставать нельзя, - сказал он Терезе. - Грудь, легкие, горло беречь следует. Растирание скипидаром на шестяная тряпица применять. Спина, грудь, тепло возникало бы. Вы понимали меня?

- Да, сударь.

- Больной слаб. Беречь следует его.

- Что с ним было, сударь?

- Сильный холод, охладил ноги, грудь в снег, лед, был опасен, слаб. Буду приходить, стучать так - три стук, пауза, два стук. Доброй ночи.

Он ушел, а Тереза осталась думать о своем странном положении и ходить за больным, чего она, кстати, вовсе не умела. Но нужда научит - да и Мишель многое запомнил из того, что с ним проделывали более опытные руки.

- Кто бы мне сказал, что я более двух месяцев проведу в постели? - удивлялся он. - Но чудом можно почесть, что я не обморозил рук, что не заснул на снегу от усталости - вряд ли бы проснулся на этом свете. Любовь моя, побудь со мной, посиди немного…

Они брались за руки, и Мишель тихо говорил о странных вещах - о Париже, Венеции, Риме, он мечтал об Италии, теплый климат которой поставит его на ноги, и в этих мечтах непременно рядом с ним присутствовала Тереза. Ей даже стало казаться, что все они сбудутся - ведь не может же Бог так долго испытывать одиночеством свое блудное дитя?…

И как раз, когда она уже поверила в это диво, поздно вечером раздался условный стук в ставню. Несколько времени спустя он повторился. Полагая, что пришел немец-доктор, Тереза спустилась вниз со свечой и отворила двери.

Вошел мужчина, также в длинной епанче, в треуголке, но лицо было другим - черты правильные и крупные, хотя уже обличающие возраст каварера - ему было никак не менее сорока лет. И он мог бы почесться красавцем не только среди своих ровесников. Одна беда - Тереза сразу узнала этого человека. Имени и прозвания она, впрочем, вспомнить не могла, один лишь титул - князь. Именно так обращался Мишель к своему товарищу по несчастью, когда они виделись в последний раз перед долгой разлукой. И тогда же он предупреждал Терезу, что кавалер сей - обманщик и предатель.

- Что вам угодно, сударь? - уже жалея, что опрометчиво отворила дверь, спросила Тереза.

- Угодно видеть господина графа, - сказал князь.

- Господин граф спит, его нельзя будить, уходите, сударь, - потребовала она. Время было позднее, но еще не полночь, и Тереза стала вспоминать - сколько же показывали часы, когда она взяла свечу и пошла вниз?

В полночь уличные фонари по всей Москве гасили. Однако был полицейский указ - чтобы обывателям, имеющим нужду в ночных хождениях по улицам, иметь с собой ручные фонари. Как и всякий указ, выполнялся он прескверно, и Архаров нарочно обязал десятских ходить по ночам, ловить бесфонарных москвичей и облагать их штрафами. Десятские же, облеченные полномочиями, могли прибежать на помощь человеку, коему после полуночи вздумалось бы кричать «караул». Тем более - здесь, на Ильинке, где владельцы и владелицы лавок просили особо присматривать за своим имуществом за разумное вознаграждение.

Тереза была готова закричать - если бы точно знать, что кто-то прибежит на помощь.

- Господин граф, я уверен, сударыня, давно уж ждет меня, - сказав это, князь отстранил Терезу и направился к лестнице с видом человека, который сильно спешит. Тереза сразу закрыла дверь и, глядя ему вслед, пыталась вспомнить нечто важное.

Это были не какие-то сведения, даже не отдельные слова - это было ощущение, владевшее ею тем летним утром, когда Мишель, забрав все ее наличные деньги, чтобы умилостивить опасного князя, исчез вместе с ним, и исчез как-то нехорошо, недостойно… сбежал, попросту говоря… да еще и через черный ход…

В тот миг ей было весьма скверно. И молодой офицер, присланный обер-полицмейстером и опоздавший всего лишь на четверть часа, застал ее именно в таком состоянии духа. Страх и стыд - вот что угнетало ее, а когда она вскрыла присланный пакет и увидела векселя графа Ховрина, выданные парижским мошенникам, эти страх и стыд вдруг показались ей нелепыми, смешными, но ненадолго…

Мишель, очевидно, все еще полагал себя должником загадочного князя. А ведь векселя эти Тереза не сожгла, как собиралась, она для чего-то их припрятала, и припрятала даже не среди ценных своих вещей, а сунула на дно небольшого сундучка, удобного в дороге, сундучок же стоял внизу, в лавке, среди прочего уложенного добра.

Совершенно забыв о том, что тогда она, взяв в руки эти проклятые векселя, просто ощутила, сколько на них налипло разнообразного вранья, несмотря на свое внезапно острое понимание правды, с ними связанной, сейчас Тереза понимала лишь одно - этот человек хочет втравить Мишеля в какие-то новые неприятности. А Мишель еще не настолько здоров, чтобы выходить из дому, куда-то ехать, чем-то заниматься.

Векселя лежали в том же коричневом конверте. Тереза вытащила его и, взяв свечу, быстро поднялась наверх.

В спальне звучала русская речь - быстрая и не совсем понятная. Тереза вошла. Князь, стоявший у постели, повернулся к ней. Горела всего одна свеча, и потому лица она не увидела - лишь очертания головы в треуголке и широких плеч, с которых спадала епанча.

- Сударь, я прошу вас оставить господина графа в покое, - по-французски, уверенная, что ее поймут, быстро сказала Тереза. - Коли он вам должен деньги, то не извольте беспокоиться - я выкупила его векселя, вот они, у меня в руке!

Поставив свечку на бюро, она достала из конверта грязноватую бумажку и показала князю, в руки не давая.

- Что это, сударыня? - по-французски же спросил он.

- Векселя, сударь. Господин граф Ховрин более ничего вам не должен. И вы не можете ему ничего приказывать. Поэтому прошу вас уйти немедленно!

- Тереза! - воскликнул Мишель.

- Ах, вот оно что! - князь перешел на русскую речь. - Вот ты как, брат Михайла Иваныч… Я, стало быть, тебя, младенца несмышленого, обыграл и через это шантаж учинил? Хорош гусь!

- Ты не понял, Горелов! - воскликнул Мишель. - Я толковал ей, что проигрался в прах…

Тут лишь он, очевидно, задумался - как могли попасть к Терезе векселя, хранившиеся в Кожевниках?

- Ты и точно проигрался в прах, да не мне, а Перрену, - напомнил князь. - И было это задолго до того, как мы в том веселом доме встретились. Тогда ты уж стал его компаньоном, Ховрин. Стало быть, я во всех твоих бедах виноват? Сколь трогательно слышать сие от господина, который месяцами живет в моем доме, которого после его нелепых затей выхаживают, как недоношенное дитя, мои слуги…

- Горелов, не я, а она носится с этими векселями, не имеющими более никакой силы! Она не поняла, Горелов!…

- Зато я понял. И слава Господу, что понял именно в сей час… Лечись, Михайла Иваныч, а нам более не по пути!

Князь устремился к двери, тяжелая епанча ударила остолбеневшую Терезу.

По лестнице простучали уверенные шаги - князь, очевидно, хорошо видел в темноте.

- Господи, какая же ты дура… - по-русски сказал Мишель. - Все, все пропало, погиб я…

Тереза уже ничего не понимала. Коли векселя не имели более значения - для чего прислал их ей обер-полцймейстер?…

- Мишель, мой дорогой… - пробормотала она, - но ты же сам называл его обманщиком, ты же сам не хотел, чтобы он предъявлял векселя твоему батюшке, ты же называл немыслимые суммы…

- Кто тебя просил вмешиваться в это дело?! - закричал Мишель по-русски. - Это не бабье дело! Какие, к черту, векселя?! Засунь их себе!…Ты все погубила, что только могла погубить! Без него я ничего не могу! Все, все погубила!… Год трудов! Для чего я чуть не замерз насмерть в этом проклятом лесу?! Дура подлая!

До сих пор Тереза ни разу не слышала, чтобы мужчина так кричал, лупя при сем кулаком по своей постели. Немудрено, что она от неожиданности и великого непонимания онемела. Он же замолчал и тихо застонал от полного отчаяния.

И тут оба услышали шаги. Кто-то поднимался по лестнице, неторопливо, уверенно.

- Князь, князь! - закричал Мишель по-русски. - Я был неправ, я виноват перед тобой, но нам не время ссориться! Прости, Христа ради! Пусть все будет по-прежнему!

- Какой я тебе князь, сударь? - спросил вошедший. - Я не князь. Коли хочешь меня уважить, зови Иваном Ивановичем.

Мягкий и благодушный голос совершенно не соотвествовал такому появлению среди ночи и без спроса. Да и сам человек никак не походил на ночного грабителя - сразу можно было понять, что он уж в годах, да и, сдается, один.

- Как ты, дядя, сюда попал? - удивился Мишель.

- Дверь внизу была открыта - что ж не войти… дико вы тут живете, и лба перекрестить не на что…

- Ты не закрыла дверь?!

Тереза хотела было ответить - он сам своими обвинениями помешал ей быстро спуститься и запереть лавку, но незваный гость заговорил снова.

- Ты, сударик, мне известен, ты графа Ховрина сынок. Давненько я тебя искал, вот и встретились…

- Сударь, это мой дом, я вас не звала… - сказала Тереза и замолчала, выронив конверт с векселями.

Гость достал из-под скромного коричневого кафтана два пистолета. А держал он их так, что даже хозяйка модной лавки поняла - стрелять обучен и при нужде - не побоится.

- Сядь, сударыня, к любовнику своему на постель, - отчетливо произнес этот Иван Иванович. - Ты, сказывали, и по-русски славно разумеешь. Коли чего не поймешь - спрашивай, вдругорядь повторю. Э?

- Какого черта! - воскликнул Мишель. - Коли ты грабитель, так тут ничего для тебя ценного нет. Денег ровно столько, чтобы на неделю житья хватило, коли угодно - забирай их, дядя, и проваливай в тартарары! Дай ему денег, Тереза, и пусть убирается.

- Денег я тебе, сударик, и сам дать горазд. А пришел потолковать о деле. Глядишь, сговоримся. Ты на пистоли мои не гляди - без особой нужды стрелять не стану. А просто иначе ты меня слушать не пожелаешь - вот я их с собой и взял.

- Так ты от кого-то послан? - спросил Мишель.

- Сам от себя я послан.

Лицо странного гостя освещено было плохо - он, видать, сам об этом заботился, избегая попадать в круги света от горящих свечек, одной - на бюро, другой - на табурете у Мишелева изголовья. Однако Тереза вгляделась в его лицо - лицо порядком пожившего человека со странной формы носом - словно бы наскоро слепленным из темного крутого теста. И лицо ей не понравилось.

- Ну так потолкуем? Э? - наклонив голову по-птичьи вбок, полюбопытствовал гость. - Ты у нас Михайла Иваныч, я Иван Иваныч, глядишь, договоримся.

- Ну, сказывай, для чего приплелся, - позволил Мишель. - Тереза, молчи, ради Бога, не то опять…

Она поняла - Мишель боялся, что она опять сделает глупость. И запоздало кляла себя - вернее, двойственность души, от коей было ей столько хлопот. Одна часть этой души явственно ощущала в Мишелевых словах ложь, но вторая часть, первой наперекор, погнала Терезу спасать любовника, которому, видит Бог, решительно ничто не угрожало.

- А приплелся я издалека, из самой Сибири. И хотелось мне на старости лет пожить на Москве в тишине да благости. Однако взъелся на меня непутем московский обер-полицмейстер. Он мне, голубчик мой, немало насолил, да ведь и я не лыком шит. Донесли мне добрые люди, что дал-де он одной французенке денег на обзаведение, и лавку указали. Стал я узнавать - и сказали те добрые люди, что у французенки-де иной кавалер, имя назвали. Ну, думаю, дельце занятное. Еще стал вопросы задавать - кто таков, чем промышляет. Вот тут-то и порадовали меня добрые люди… Кавалер-то, сказывали, с французскими шулерами поладил, был им кум и сват, покамест полиция их не изловила. Вот я и думаю - а не подружиться ли мне с таким бойким кавалером? Мне обер-полицмейстер насолил, ему насолил, вот нам уж и нашлось, о чем потолковать? Э?

- Ты кто таков, Иван Иванович? - спросил Мишель, не умея скрыть тревоги.

- Коли бы ты, сударик мой, знался с шурами да мазами, то по ухватке бы меня опознал, я смолоду наглым мазом был, клевым мазом, шуланным шуром. А ты из другого теста, да и молод, прозвания моего, поди, ни разу не слыхал. Слушай далее. Рассказали мне, что в родительском доме ты жить не желаешь, а слоняешься меж двор, аки шпынь ненадобный. Молчи, сударь, когда я говорю! И живешь-де все больше у его сиятельства князя Горелова-копыта. Князь-то меня, поди, помнит… Тут я, грешник, и подумал - а что, коли и князю обер-полицмейстер насолил? Поспрашивал кое-кого, и что же вышло?

- И что вышло? - переспросил Мишель.

- Сказывать ли?

Молчание вышло длительным, а для Мишеля - и мучительным. Он вглядывался в странное лицо Ивана Ивановича, пытаясь понять, что тому известно про его затеи и проказы.

- А кое-что скажу, а ты уж, сударик, поправляй меня, коли ошибусь. Незадолго до Великого поста стрелял кто-то в обер-полицмейстера… э?…

- Право, не я, - с некоторым облегчением произнес Мишель.

- Не ты, сударик, это уж точно. Было там несколько человек, одного архаровцы изловили, да так его повредили, что руки-ноги ему отказали, язык не шевелится. Мой человек, костоправ милостью Божьей, был призван в дом к обер-полицмейстеру полечить того горемыку, да ушки на макушке держал, дворня-то при нем о многих делах толковала. И вышло, что стреляли некие немцы. На что им обер-полицмейстер сдался - не скажешь?

- У них и спрашивай, - отвечал Мишель. - Я не немец. Я и по-немецки-то слов двадцать знаю, не более.

- Дивные дела, дивные дела… - произнес загадочно Иван Иванович, не опуская пистолетов. - В доме, что князь Горелов зачем-то снял на Сретенке, хотя имеет местожительство на Знаменке, ты, сударь живмя живешь, а немцев там не примечаешь? Оно, конечно, дом велик, да ведь не настолько же!

Подождав несколько, чересчур осведомленный посетитель продолжал:

- Я знаю более, чем ты даже помыслить можешь. Дом тот снял-то не сам князь, а он деньги немцу дал, который немец завел себе метреску и там с ней жил… которая метреска и князю до того полюбилась, что он ее в Санкт-Петербург с собой возил для чего-то… а как ты полагаешь - для чего? Э?

- Послушай, Иван Иванович, или кто ты там… - раздраженно начал Мишель.

- Я-то доподлинно Иван Иванович. И я к тебе с добром пришел - ты на пистоли-то не смотри… Как договоримся, так я их и спрячу, - пообещал гость. - И ты, Михайла Иванович, вспомни еще, что князь-то тебя кормил-поил… теперь-то поди, в кармане блоха на аркане да вошь на веревочке… за девкин счет ведь живешь? Молчи! Денег дам. Этого добра у меня всегда хватало.

Небрежно сунув один из пистолетов в карман, Иван Иванович добыл из-за пазухи кошель - большой, тяжелый, длинный, вышитый золотой нитью, - бросил прямо в грудь Мишелю.

- Открой, сударыня, вытряхни на простыни, - велел он Терезе. - Там перстенек есть, рубин с алмазами, так перстенек себе возьми, знай мою доброту, за свою к Михайле Иванычу любовь.

Тереза высыпала большие золотые монеты - их было много, не менее сотни. Среди них - и старинной работы перстень с большим рубином.

- Коли поладим - много больше получишь. А теперь говори - из-за чего у вас с князем лай вышел! - велел Иван Иванович. - Полаялись-то вы как раз перед самым дельцем, тут-то мои верные люди и не уследили, а мне знать надобно. Скажешь правду - не пожалеешь, я ведь, может, на всю Москву единственный, кто тебе подсобить может.

- Алеханом Орловым он себя вообразил, - подумав, отвечал Мишель. - Решил, будто может государей на тронах менять, как ему в голову взбредет. Да и голштинцы его с толку сбили - государь, говорят, Петр Федорович-то - настоящий, письма они откуда-то получили и своего человека туда, к бунтовщикам, посылали… и по всему выходит, государь - подлинный… не зря его всюду признают… Вот князь и вздумал ему услужить - Москву ему на тарелочке преподнести, потом же сопутствовать ему в Петербург… И слышать ничего не желает! Он-то в шестьдесят втором государыне присягать не желал, он на стороне покойного государя был…

- Покойного… Ты, Михайла Иваныч, стало быть, не больно немцам веришь? - Иван Иванович ухмыльнулся. - Ну, тут ты, поди, прав… Так чего лаялись?

- Он никак не поймет, что мир с турками вот-вот подпишут, и тогда-то армия сразу может хоть к Москве, хоть к Санкт-Петербургу идти. Тут коли этот казацкий император даже в Москву войдет, скоро его отсюда выгонят, а на Петербург ему идти никакого резона нет - государыню с двором тут же на кораблях увезут, и ничего у него не выйдет, будь он хоть доподлинный император. Государыню он не захватит, армия с юга подойдет - куда ему деваться?

- Ты, стало быть, так рассуждал? А князь тебе в ответ?

- Да что в ответ? Он полагает, что ежели на этой девице Пуховой женится, да коли император ее признает, так более уж ничего не надобно!

- Как признает, Михайла Иванович?

- За дочь, Иван Иванович. Черт ли ее разберет, чья она дочь, а князь клянется, что государева… да еще генерал проклятый его с толку сбивает, старый мошенник…

- Ишь ты, ловок! Из-за девицы, стало быть, спор вышел?

- Он ее на Сретенке поселил, она едва меня там не опознала, а девка горячая, даром что с грудной болезнью. Она шум подняла, а князю шум ни к чему, он-то с ней венчаться собрался… мне сюда уезжать пришлось…

Иван Иванович сунул в карман и другой пистолет.

- А коли ты всю княжью дурь видишь, чего же раньше с ним не сцепился? Э? - спросил он. - Ты ведь, сударь мой, умен, ты свою пользу понимаешь. Статочно, в этом деле видишь для себя пользу. И вот теперь тебе самое трудное предстоит - решиться. Коли правду мне скажешь - и я, и мои людишки будем с тобой заодно. Ты нынче один остался, я знаю. А со мной - уж куда как не один! Коли говорить не пожелаешь - твоя воля. А коли соврешь… я врунов не люблю и все их враки хорошо помню.

- Тереза, уйди отсюда ненадолго, - приказал Мишель по-французски. - Я позову тебя. Мне ничего не угрожает, ступай, любовь моя…

И тут Терезе стало по-настоящему страшно. Она не все поняла в беседе, но видела - гость опасен, и он каким-то загадочным образом одолевает Мишеля. Потому и спрятал пистолеты, что осознает свою силу.

- Мишель… - сказала она, - я прошу тебя.

- Выйди ненадолго, любовь моя, - повторил он свое приказание.

Иван Иванович не возражал - похоже, он и сам желал наконец разговора с глазу на глаз. Тереза встала и без единого слова вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Первое, что пришло ей на ум, когда она оказалась в кромешном мраке, - бежать! Бежать отсюда, спрятаться где-нибудь, и тем разорвать странную свою связь с Мишелем Ховриным, связь, которую объяснить было невозможно - как если бы в Терезе сосуществовали две души, прошлая и нынешняя, и на всякое появление Мишеля отзывалась ее прошлая душа, пронизанная мажорными музыкальными аккордами, потом же, опомнившись, обретала дар речи душа нынешняя, и если прошлую Тереза могла бы сравнить с птицей, которая вся - в своем хрустальном голоске, то нынешнюю - разве что с кротом, который, лишенный зрения, роет и роет некий узкий ход, роет его и роет, и есть робкая надежда, что он выберется на свет Божий, да только сам этого не уразумеет…

Но бежать ей было некуда - за годы, проведенные в Москве, она не нажила знакомцев и подруг. И вдруг она забыла, сколько шагов до лестницы. Днем она сделала бы эти шаги и сбежала по ступеням, совершенно не глядя под ноги, но сейчас ей мешал двинуться страх. И она невольно слышала голоса в спальне - иные русские слова были невнятны, иных она просто не знала, но поняла главное - они, кажется, смогут договориться.

И от этого страх делался еще сильнее - потому что человек, умеющий вдруг приобрести такую власть над другим человеком, - либо ангел небесный, либо представитель совсем иной силы, и последнее - вернее.

Мишель, выставив Терезу, вздохнул свободнее. Он побаивался ее вмешательства. Да и были вещи, который ей слышать не следовало.

- Ну так что ж, сударь?

- Ты сам сказал, Иван Иванович, что я умен и свою пользу понимаю. Государей менять - это лишь Алехану Орлову с братцами удалось, да и то - покойный государь мало кому своим царствованием угодил, а нынешняя государыня приверженцев множество имеет. И я толковал князю…

- Говори уж, коли начал, Михайла Иваныч, - ободрил непонятный гость. - Я не поп, епитимьи тебе за крамолу не будет. Я всякое слышал.

- Я ему толковал - довольно того, что этот маркиз Пугачев с нашей помощью в Москву войдет. Пробудет он тут недолго, да за это время мы много чего успеем. А там - мир велик… И не все ли нам будет равно, кто в России на престоле? А он мне опять про Петра Федоровича да про справедливость… что денег в эту затею вложил, что голштинцам переплатил… Да только он в тепле и в роскоши справедливость воцарял, а я-то Бог весть где мотался, людей, что генерал из-под Самары, не то Сызрани, привел для дела готовил, вот - еле жив остался!

- Что ж так-то?

- Привести-то он людей к Москве привел, дрянь людишки, а других-то нет. Он с покойным государем охотиться вместе ездил и знал, где людишек можно спрятать. Сам же я и напросился к ним ездить, думал - мой отряд будет, договорюсь… черта с два!… Потом, когда его опять нелегкая чуть ли не Оренбургу потащила, я тем людям провиант возил, сговаривался… Полицейские драгуны нас оттуда выбили, я из саней выскочить успел, лесом двое суток шел по пояс в снегу, заблудился…

- С Виноградного острова, что ли? - спросил Иван Иванович. - Ну, вот все и сошлось. Там, в лесу, стало быть, и сподобился своей лихорадки? Не гляди на меня так, я ж сказывал - многое знаю, а до мелочей еще не добрался. Жаль - людей погубили…

- Самому жаль… Других взять уж негде…

- Так, сударь. Что сказал - похвально. Однако не так просто сего Петра Федоровича в Москву впустить. Князь Волконский, поди, стафет за стафетом в Петербург шлет, полков просит. Стало быть, задумали вы Москву поднимать. И, я чай, заготовили оружие. Да только людишкам оружие давать - такая кутерьма пойдет, и Боже упаси… Мне про мародеров сказывали, как они в чуму дома грабили, - то же самое выйдет.

- Нет, Иван Иванович, вот тут-то князь все обдумал, - сказал Мишель. - Поднимать он будет не чернь, не фабричных, не пьянь кабацкую, а господ. И те уж, получив оружие и вооружив дворню, составят ополчение, в коем не будет места неповиновению и станут исполняться приказы…

- То-то князюшка порадуется, узрев рожу самозванца… Да не все ли тогда уж будет равно - а, Михайла Иваныч? Ну что ж. О тех налетчиках на Виноградном острове не горюй - туда им и дорога. Я своему слову хозяин - и сам, и людишки мои тебе в твоем деле помогут. Обдумай все обстоятельно. А когда начнется заварушка - князь-то тебе, поди, уж не больно будет нужен? Э?

Иван Иванович тихо засмеялся.

- Жди от меня человечка завтра же, - сказал он. - Знак будет такой - господин Осипов-де кланяется. С человечком моим уговоришься - коли нужна карета, дашь знать - будет карета. Деньги трать - денег я еще пришлю. Красавке своей платье купи. Ну, Михайла Иваныч, Господь с тобой.

И тут за дверью произошло нечто странное - Тереза даже вздрогнула, так резко закричал Мишель:

- Оставь! На что тебе?!

Дверь распахнулась, быстро вышел Иван Иванович со свечкой в руке.

- Тереза, не выпускай его! - неслось из спальни.

Иван Иванович проскочил мимо Терезы и сбежал по лестнице.

Только его и видели.

В дверном проеме возник Мишель в белых портках и расхристанной рубахе. Он держался за косяк, и неудивительно - те семь шагов, что он быстро сделал от постели до порога, были для него в новинку, и, как у всякого залежавшегося больного, у него несколько закружилась голова.

- Мишель!

- Что ж ты? Тереза, он конверт унес! С пола подхватил - и унес! О Господи! Что ж это такое было?! Колдун он, что ли? Тереза!

Тереза обняла возлюбленного и, позволяя ему опираться о свое плечо, повела обратно к постели.

Больше всего на свете ей хотелось, уложив Мишеля, уйти из этого дома навсегда. Не оборачиваясь. Молча. Идти, пока коленки не подогнутся. Ни жалости, ни боли душевной, ни даже тревоги в ней уже не осталось.

Тем более - любви…

* * *

Летняя ночь была для Федьки исполнена невыразимой тоски. Он лежал и прислушивался - где-то неподалеку пели и смеялись молодые голоса, он же был еще по меньшей мере на неделю прикован к постели.

Молодым голосам было не до отрядов самозванца, которые того гляди могли возникнуть чуть ли не у самых Варварских ворот. Жизнь для них состояла сейчас из вечной игры, затеваемой двумя юными существами, уже угадавшими друг друга и плетущими хитрые цепочки, чтобы друг друга попрочнее приковать. Прочее не имело значения.

Таков же был сейчас и Федька - вот только цепочек не мастерил, потому что невозможно же, в самом деле, простому полицейскому привязать к себе девицу из благородного сословия, которой прочат князей в мужья.

И он в уме сочинял некую повесть, на манер романов о Бове-королевиче или о преславном матросе Василии Кариотском. Это чтение, причем книги даже не всегда были печатными, чаще - рукописными, появлялось порой у лубянских грамотеев, и там-то на последней странице матрос мог дослужиться до венчания с королевной.

Федька представлял себя лихим кавалером, мысленно рубился с какими-то чернорылыми злодеями, пуская в ход подсмотренные у поручика Тучкова лихие шпажные выпады, и кого-то отбивал у врагов, спасал некую высокопоставленную особу, за что тут же прямиком из Москвы попадал в Санкт-Петербург, во дворец (дворец был вроде парадных апартаментов князя Волконского). Там ему навстречу выходила сама государыня (портреты государыни Федька, конечно же, видел, они висели обыкновенно в присутственных местах, и ему нетрудно было представить молодую красивую женщину с напудренными волосами и в горностаевой мантии). Государыня спрашивала, какой награды сей отважный кавалер желал бы удостоиться, и кто-то (Архаров, поди) подсказывал сзади: проси орден, проси деревню, проси дом в столице, проси того и другого… Тут Федька улыбался (он знал, что улыбка у него белозуба и хороша, государыне должна понравиться) и звонким голосом объявлял: ничего-де ему не надобно, кроме… Тут-то мечта обрывалась - ему вдруг делалось неловко и стыдно выговорить Варенькино имя и прозвание.

В таком полусонном мечтательном состоянии, уже не государыню в горностаях видя перед собой, а почему-то прачку Дарью, что по приказу Архарова вместе с прачкой Авдотьей за ним ходила, Федька услышал шаги. Кто-то подошел к двери и остановился. Шаги были легкие, а Дарья и Авдотья, бабы дородные, ступали тяжко, Матвей тоже не порхал мотыльком, Архаров - само собой, к тому же, мужские туфли были оснащены толстыми каблуками. Чуть погодя дверь отворилась и в комнатушку проник слабый свет.

Потом Федька увидел в дверном проеме темную фигуру. Не сразу он понял, что это женщина со свечой в руке, прикрывающая огонек ладонью. Он вгляделся - света хватило лишь на лицо, и это было лицо Вареньки Пуховой.

Федька глазам своим не поверил и поднял руку, чтобы перекреститься, да так и замер - ощутил от противопоказанного пока движения боль и понял, что все - наяву…

Варенька вошла в комнатушку и опустилась на колени у изголовья Федькиной постели. Свечу она подняла так, чтобы лучше видеть раненого.

- Лежите, лежите, - прошептала она. - Я всего лишь сказать хочу… Лежите, Бога ради.

Федька настолько ошалел от этого явления, что лишился дара речи.

- Мне только перед вами стыдно, - продолжала Варенька. - Вы меня спасали, вы за меня чуть жизнь свою не отдали, а я - кто? Я ничуть не лучше тех девиц, что сегодня одного любят, завтра - другого, а замуж выходят для того, что жених богат и в чинах. Я обманулась, и обманулась жестоко. Меня Господь покарал за то, что я обещала верность - а соблюсти не умела. Это было, как будто я душу свою потеряла, как будто ангел-хранитель от меня отлетел…

Федька решительно ничего не понимал.

- Я никого более видеть не желала, и вдруг мне сказали, что вы, сударь, ранены… и душа моя проснулась… Простите меня, ради Бога! Я не желала этого… я вас узнала тогда и обрадовалась… я жизнью вам опять обязана… и более, нежели вы думаете… Сколько бы ни прожила - каждый день Богу за вас молиться буду! Ведь вы Феодор, а которого Феодора память?

Этот взволнованный шепот достигал слуха - но не достигал ума. Федька все еще не верил глазам своим, и лишь горячая восковая капля, упавшая на руку, убедила его - Варенька впрямь здесь и сейчас, в этой комнатушке, говорит с ним и, статочно, прощается…

- Сударыня…

- Молчите, не старайтесь меня отговорить. Я слово свое должна соблюсти. Я клялась, что ввек у меня иного жениха не будет, кроме Петруши, и что же?… Нет, коли я в миру не могу удержаться от соблазна, то пусть меня обитель примет, там я буду о нем молиться!… И о вас…

- Сударыня…

- Я только вас видеть хотела, до других мне дела более нет! Вы меня от смерти спасли…

Федька резко приподнялся на локте и едва не ткнулся губами в Варенькино лицо.

- Нельзя же так! Нельзя вам в обитель! Ни в чем вы не виноваты! Не смейте так думать…

- Нет, нет, вы не знаете… я ведь поддалась, не устояла… я, помните, вам обещала, что буду век ему верна?… А сама?…

Федька, конечно же, помнил все, о чем они говорили в том заваленном подвале, откуда он прорывался вверх.

- Ну так что же? - спросил он безнадежно. - В келье-то другие соблазны, их там еще больше, вы не знаете…

Сам он знал об этом от Устина, который, покидая Лубянку, с гордостью говорил, что избирает трудный путь, что коли к мирянину один бес приставлен - его смущать, то к монаху - сто бесов, и все без дела не сидят.

- Нет, нет, я должна смирить себя, вы не знаете… Он ведь меня околдовал, я его во всем слушалась, а он лгал мне безбожно, а коли я бы не узнала, что он лжет?…

Федька ничего не понял, только ощутил опасность - Вареньку нельзя было отпускать ни в какую обитель.

- Нельзя вам туда. Там строгости, а у вас грудная болезнь, опять кровью кашлять будете, - напомнил он.

- Ах, да скорее бы! Я сейчас не могу за Петрушу даже свечку поставить, нельзя, говорят - грех, но там - там-то я смогу за него молиться? Я вымолю его! Вы только простите меня, что из-за меня у вас такая беда… и ничто более меня не удержит!… А вас, сударь, я вовеки не забуду!

Сбылась безумная мечта - Варенька, в отчаянии плохо понимая, что дозволено и чего не дозволено благовоспитанной девице, поцеловала Федьку в щеку и, быстро поднявшись, отступила к двери. Взяв свечу в левую руку, правой она Федьку перекрестила - и пропала!

- Стойте, стойте! - закричал Федька, пытаясь подняться с постели. - Кто там есть?! Держите ее! Не пускайте! Нельзя ей!

В комнатушку ворвался высокий кавалер.

- Молчи, дурак! Сбесился, что ли?

Федька узнал поручика Тучкова.

- Что это? - растерянно спросил он. - Я что, во сне кричал? Она мне снилась? Ваша милость!

- Снилась, видать, - успокоил Левушка. - Ложись ты, ради Бога. Может, тебе какой микстуры дать? Вон Матвей целый штоф оставил. Дай-ка я тебя напою - и полегчает.

Левушка угадал - в штофе была разведенная опиумная настойка, позволяющая спать, не ощущая боли.

Дав Федьке дозу, от которой и слон бы на месте заснул, Левушка посидел с ним еще несколько минут, успокаивая и обещая, что коли слушаться доктора Воробьева - то через неделю уже можно и до Рязанского подворья доехать.

Потом он вышел в сени, где стояли у подножия лестницы Степан Канзафаров и Варенька в длинной шелковой накидке.

- Какая я неловкая, - сказала огорченная Варенька. - Он ранен, а я к нему с глупостями… что он, как он?…

- Я ему микстуру дал, сейчас заснет, - несколько подражая Матвею, молвил Левушка. - А теперь, сударыня, пожалуйте наверх, в кабинет. Господин Архаров желает вам несколько вопросов задать. Не бойтесь, сударыня, господин Архаров знает, как вести себя с девицами…

И точно, подумал Левушка, знает, коли ловко выманил эту сумбурщицу из дома княжны Долгоруковой.

Варенька задумалась.

- Вы при нашей беседе будете? - спросила она.

- Буду, разумеется. Вам, сударыня, кто-то наговорил, будто подчиненные господина Архарова плохо воспитаныи что сам он страшнее чумы, - с досадой отвечал Левушка. - Кабы госпожа Долгорукова вашей встрече с обер-полицмейстером не препятствовала, все было бы, как в свете делается - вы бы в присутствии пожилой дамы с господином Архаровым беседовали сколь угодно долго. А у нас тут пожилых дам нет, но наедине с мужчиной вам быть не придется…

Варенька, решившись, стала подниматься по лестнице, Канзафаров без спросу пошел за ней. Он все еще видел в Вареньке невесту своего покойного хозяина и полагал обязанностью защищать ее всюду, даже в особняке обер-полицмейстера. Левушка поглядел на эту пару снизу, хотел было оставить Степана внизу, но передумал - Варенька знала, что это денщик Фомина, знала также, как он пытался ее спасти, и коли ради ее доверия придется посадить в кабинет Канзафарова, то и пусть… лишь бы не пришлось среди ночи искать пожилую даму с безупречной репутацией!…

Сам он был немного разочарован встречей.

Портрет на груди сделался ему привычен и даже необходим - он часто глядел на крошечное красивое личико, на девушку-дитя с печальными глазами. Точно так же ему, всегда бодрому и готовому веселиться, нужны были песни господина Попова, написанные словно бы от лица несчастного любовника. И он вполне искренне и бодро пел, сам себе аккомпанируя на клавикордах, такой, к примеру, нежный куплет:

Хоть и ведаю, к несчастью

И к мучению себе,

Что, прельщенный лютой страстью,

Неугоден я тебе;

Но, твоей отдавшись воле

И заразам милых глаз,

Вольностью не льщуся боле

Я по самый смертный час.

Далее в песне следовало удивительное воспоминание о будущем - любовник прежалостными стихами рассказывал, как он умрет с именем своей красавицы на устах; она же, равнодушная, явится к гробу, чтобы произнести краткую эпитафию. И все это Левушка превосходно изображал голосом и аккордами, да так, что у самого порой слезы на глаза просились. Однако было это особой утонченной игрой души, и коли бы не красота слов, не красота музыки, то и не разыграла бы душа сама для себя сию трагическую пастораль.

Живая Варенька, не столь прекрасная, как на портрете, болезненная и сумбурная, не вовремя произносящая возвышенные речи, та Варенька, которую он встретил в переулке у калитки, которой не сразу сумел объяснить, кто он таков и для чего тут бродит, показалась ему в эту ночь даже недостойной своего мечтательного живописного образа. И Левушка, доставив ее в архаровский особняк, все время пытался понять - для чего же он все это время не расставался с миниатюрой? Совесть, однако, подсказывала: миниатюра спасла ему жизнь, а неблагодарность - грех. И он был смущен, как бывает смущен всякий, раскрывши кошелек, где должны лежать золотые червонцы, но обретши там медные пятаки.

Не давая воли таким странным размышлениям, Левушка взбежал по лестнице - как и положено длинноногому вертопраху, через две ступеньки.

Архаров при полном параде, блистая золотым шитьем, сидел за столом и с любопытством глядел на дверь. Девушка, которую Левушка с Канзафаровым привезли к нему, возможно, была единственной законной наследницей российского трона. Стоило подумать об этом - делалось жутковато. И ведь даже неизвестно - как ее принимать. Дамы в гостях у Архарова бывали, но приезжали с мужьями и днем, усаживали их в гостиной, Меркурий Иванович знал, как это делается. А вот ночью… кофей, что ли, велеть изготовить?…

Никодимка в дорогой ливрее торчал снаружи, чтобы соблюсти приличие и доложить о гостье. Посылать его возиться с кофейником - нелепо, а только он и умел приготовить напиток должным образом, чтобы аромат заполнил весь особняк. А подавать конфекты со сладостями без кофея тоже как-то странно - словно малое дитя в гости принесли…

Саша, тоже принаряженный, стоял у расписного шкафа-бюро. Он все приготовил - бумагу, свежие чернила, несколько новых перьев собственноручно заточил по своему вкусу. Словом, являл собой прекрасного секретаря - и только отрешенный вид свитетельствовал, насколько он сейчас томится без своих астрономий.

Дверь открылась - и Никодимка, вроде бы вышколенный, доложил радостно и с совершенно неожиданними выкрутасами:

- К вашим милостям особа персоны дамского сословия изволят пребывать! И господин поручик Тучков при ней тут же состоит!

Архаров понял, что пора привлекать к воспитанию Шварца и Ваню Носатого.

Но Никодимкина дурость пошла на пользу делу. Варенька невольно засмеялась. Так, смеясь, и вошла, а обер-полицмейстер встал и достойно поклонился.

- Вот, Николай Петрович, госпожа Пухова, как вы изволили предусмотреть, - сказал, появляясь в кабинете, Левушка. - Мы встретили госпожу Пухову у дома ее сиятельства, предложили воспользоваться экипажем. Госпожа Пухова любезно согласилась…

В кабинете появился Канзафаров, и более того - каким-то извилистым движением проскользнул и встал у печки Никодимка. Ему страх как было любопытно, что за молодую девицу привезли к барину на ночь глядя.

- Сударыня, как вы нашли господина Савина? - первым делом, помня, что Варенька сорвалась и помчалась к человеку, уже второй раз спасшему ее из беды, спросил Архаров. - За ним в моем доме превосходный уход, господин Воробьев дважды в день навещает, рана заживает…

- Ах, господин обер-полицмейстер, кабы мне кто сказал, что вы у себя своих полицейских лечите! - перебила Варенька. - Я не знала, что такое возможно, право, не знала!

Рассказывать при свое особое отношение к Федьке Архаров не стал.

- Я, сударыня, рад вашему визиту, потому что вы убедились, что господин Савин выздоравливает, - с большим достоинством приступил к делу Архаров. - А теперь, коли ответите на некоторые вопросы, буду вам весьма признателен. Вы знаете, для чего я приезжал к госпоже Долгоруковой…

- Искали, кто потерял какую-то крамольную бумагу, а ее никто не терял, ваши люди обознались, господин обер-полицмейстер, - с полной уверенностью заявила Варенька. - Анна Сергеевна очень строго дом ведет, никто бы не посмел.

Архаров вздохнул - он уже видел, что за особу персоны дамского сословия заполучил в свой кабинет. Собственно, он это знал и ранее. Девица, что удирает к проигравшемуся в крапленые карты жениху, прихватив с собой драгоценности, - соединяет в себе возвышенное благородство, горячую кровь и беспредельную простоту души, Клаварош на сей предмет использует французское слово «наив», а Саша Коробов - слово «инженю», которое, сдается, у галантных французов означает просто дуру…

- Именно так, из дворни, сударыня, никто бы не посмел, - согласился обер-полицмейстер, - бумагу сию потеряла сама Анна Сергеевна. Тому есть свидетели. И вот причина, по коей она чувствовала во время моего визита известную неловкость.

Архаров подозревал, что Варенька, желающая видеть в людях лишь добродетели, без малейшей примеси порока, была довольно заинтригована появлением полиции в Кривоколенном переулке, чтобы спуститься из комнат с занавешенными окнами и тихонько простоять у дверей все время визита.

- Анна Сергеевна?! - воскликнула Варенька, ахнула, вдруг покраснела и закашлялась.

В кабинете начался переполох. Левушка кинулся усаживать гостью, Архаров орал, чтобы Никодимка принес воды, Саша требовал для Вареньки теплого питья, и, наконец, приступ кончился - только девушка осталась сидеть, прижимая руку ко рту. Не сразу догадались, что ей нужен платок.

- Ну, как ты додумался - сразу, с места в карьер, ей такое говорить? - шепотом ругал Архарова Левушка. - Она княжну «маман» называет, а ты со своими манифестами…

Но, как ни странно, эта суматоха всех как-то сблизила, и Архаров уже смог задать придуманный заранее вопрос:

- Слухи ходили, сударыня, что вы уехали в Санкт-Петербург и обвенчались с его сиятельством князем Гореловым, так можно ли вас поздравить с тем…

- Милостивый государь Николай Петрович! - уже не порываясь звать Архарова исключительно господином обер-полицмейстером, отвечала Варенька. - Я ненавижу и презираю ложь! Всякую ложь, какая только возможна! Вы знаете, я больна, и хотя в горах воздух оказался мне полезен, я не знаю - суждено ли мне прожить еще десять лет, или же я до Рождества не доживу. В моем положении ложь почитаю гнусной, сама до нее не унижаюсь, и когда кто при мне лжет - тот мне более не друг! Даже коли свадьба была уж решена…

- Но, насколько мне известно, у вас есть покровители, которые желали бы этого брака, - намекнул Архаров, а Левушка с Сашей переглянулись.

- Ложь мне противна, - повторила Варенька. - И я оставила князя, хотя матушка моя желала видеть меня княгиней и благословила меня…

- Вы, стало быть, встречались со своей матушкой? - стараясь соблюсти спокойствие, спросил обер-полицмейстер.

- Да, для того меня привезли в Санкт-Петербург. Я встретилась с ней тайно, меня ночью доставили в какой-то дворец, она была в маске… Николай Петрович, что вы так глядите?…

- Как при вас называли эту даму? - встрял Левушка, безмерно взволнованный.

- Тучков, уймись, - приказал Архаров. - Итак, матушка ваша благословила вас, и решено было венчаться в Москве?

- Да, в Москве, с тем, чтобы потом выехать навстречу батюшке моему… Так матушка решила…

Левушка вскочил со стула с вопросом на устах. Саша тоже невольно сделал шаг к столу.

- Молчи, Тучков! - прикрикнул Архаров. - Сударыня, сие решение… сие приказание вашей матушки… Давно ли вы с ней встречаться изволили?

- Зимой, сударь, мы ехали на санях. Или нет, уже настал Великий пост… Нет, не наступил еще, а поехали в Москву сразу после Пасхи. Мы собирались зимой ехать, но что-то не сложилось, князь сперва торопил, потом сказал - следует подождать несколько, - объяснила Варенька. - Я думала, он потому не торопился, что дом еще не был отделан.

- Он что же, хотел сразу привезти вас к себе на Знаменку? - спросил Архаров, удивленный таким поворотом дела. Он впервые слышал, чтобы невеста еще до венчания поселилась в доме жениха. Однако воля матушки - великое дело…

С одной стороны, все совпадало - князь устроил Вареньке встречу с матушкой зимой, когда самозванец одерживал победы, и поездка навстречу «батюшке» была отложена, когда победы прекратились. Но с другой стороны - что тут за тайная игра? Неужто государыня затеяла интригу, используя для переговоров с маркизом Пугачевым свою дочь? Коли так - она знает, что против нее выступил законный и чудесным образом спасенный супруг… этого только недоставало…

Он вспомнил великое беспокойство князя Волконского. Выходит, оно имело основания? Но в таком случае пуля в лоб - удел и самого Архарова. А этого он никак не хотел.

- Нет, мы приехали не на Знаменку, - возразила Варенька. - Я даже не сразу догадалась, где этот дом, потому что сперва почти не выходила. Мы ездили кататься…

Тут она несколько смутилась, вспомнив восторг в Федькиных глазах. И далее воспоминание повлекло ее в ту ночь, когда она, сбежав и надеясь найти приют в доме воспитавшей ее княжны Шестуновой, на самом рассвете встретила чуть ли не посреди Воздвиженки этого отчаянного архаровца, как оказалось - именно ее там ожидавшего… а по пятам за ней уже неслась карета князя Горелова…

- Сударыня, - сказал обер-полицмейстер, внимательно на нее глядя, - я вижу, что вам претит всякая ложь, и именно потому прошу вас припомнить - не было ли во время ваших странствий, сперва в Петербург, потом в Москву, а также за время вашего пребывания в Москве чего-то, что показалось вам, с вашей любовью к правде, несколько, я бы сказал, сомнительным?

- Да, Николай Петрович, - помолчав и подумав, произнесла Варенька. - Начиная с запаха, который шел от глазетового платья матушки моей… Я придаю более значения запахам, нежели они того заслуживают, это из-за болезни, из-за моей возбудимости, Николай Петрович…

Архаров вздохнул. Ему стало безмерно жаль эту девицу Пухову, странным образом замешавшуюся в интригу государственной важности, эту худенькую, с настоящим, но подтверждающим ее нездоровье, румянцем девицу, чья открытая душа могла вот-вот, одолеваемая отвращением к лжи и грязи, вернуться в свое небесное отечество. И даже такая странная мысль родилась: коли бы Варенька была не столь загадочного происхождения, ее следовало бы взять к себе, уговорить венчаться, чтобы в особняке на Пречистенке она оказалась наконец в безопасности, окруженная заботой, и никакая мерзость мира не касалась бы ее более.

- Я также весьма чувствителен к запахам, - согласился обер-полицмейстер. - Тучков, Коробов… и ты, Канзафаров… в вас нет более необходимости.

Обиженная молодежь гуськом вышла из кабинета. Зная повадки своего камердинера, Архаров потянулся взглянуть, нет ли его за печкой, и Никодимка, поймав насупленный взгляд, безмолвно исчез.

Между ними был широкий стол, по архаровскому обыкновению пустой: в полицейской конторе бумаги приносили и забирали канцеляристы, дома ими занимался Саша и прятал их в старый шкаф-бюро, предмет вечных Левушкиных издевательств: на нем были нарисованы нимфы в колеснице, запряженной лебедем, а одежд на тех нимфах не имелось вовсе. Архаров и сам знал, что шкаф пора подарить кому-нибудь из канцеляристов, но все руки не доходили совершить доброе дело.

Архаров облокотился о стол и внимательно глядел на Вареньку, а она ждала, что же последует за изгнанием посторонних.

- Я потому и не люблю дамского общества, что нос мой от него страдает, - признался обер-полицмейстер. - У всякой - свое притирание, да еще помада и пудра пахнут невыносимо…

Варенька улыбнулась.

- А вы, сударь, не замечали, что иная особа присваивает себе запах, который ей так же пристал, как вам - чепец моей маман? - спросила она.

- Вы были в Воспитательном обществе?

- Да, лет до тринадцати, потому я и знаю Анну Сергеевну. Любимицей я у нее не была, но в Москве, когда мы встречались, я видела ее радость. Меня отдали туда десятилетней, до того я жила далеко, даже не умею объяснить, где, у доброй бабушки Натальи Андреевны, но бабушка умерла… А забрали из Смольного из-за болезни, я не могла соблюдать распорядок, вы знаете - девиц там воспитывают в строгости, умываться можно лишь холодной водой… Болезнь моя обострилась. Меня привезли к Марье Семеновне, и она мне истинно сделалась как родная… право, Николай Петрович, я же никогда не лгу…

Архаров покивал головой.

- Я еще в бытность Преображенского полка поручиком был в благородном собрании, сперва слушали домашний концерт, потом подавали напитки. Там сидела девица лет шестнадцати, она где-то раздобыла восточные благовония и употребила их не в меру. Казалось, старая толстая боярыня, желающая нравиться молодым махателям, сидит за моей спиной…

- Нет, нет, я об ином… Бывают благородные ароматы, а бывают простонародные…

Варенька говорила правду - и Архаров согласился: да, разумеется.

- Матушка моя была в глазетовом платье, которое пахло… вы верно изволили сказать о махателях… - Варенька несколько смутилась. - Это был нехороший запах, запах для мужчин, а не для себя, все равно что на людях оголиться…

Варенькино правдолюбие Архарова несколько смутило. Он вовремя вспомнил, что рассказывал Левушка про монастырок - живут они в неком особенном мире, где музыка и благородные чувства составляют смысл жизни. Навещая сестрицу свою Маврушу, он наслушался возвышенных глупостей и уже всерьез забеспокоился, удастся ли для столь неземной девицы сыскать жениха.

- То есть, ваша матушка должна была предпочесть более скромный запах?

- Да, я поняла это уже потом, когда князь привез меня в свой новый дом, мы ведь поселились не на Знаменке, но это было по просьбе матушки… Я только в ту ночь, когда убежала оттуда, поняла, что это была за улица. В этом доме, Николай Петрович, меня держали в одном крыле, в другое не пускали, но я пошла - и там живет женщина, которая как раз желает нравиться мужчинам! Я видела ее наряды, я ее тоже видела, а князь потом объяснял, что это метреса его родственника, и сам родственник тоже, оказалось, жил в одном со мной доме вместе со своей метресой, и это от меня скрывали, ну не диковинно ли?

- Тот же самый запах? - переспросил Архаров.

- Я не знаю, но он вызвал во мне то же чувство, то же неприятное удивление, как ежели б, раскрыв книгу и ожидая увидеть в ней благородные стихи, читаешь басню о пьяных извозчиках!

Столь возвышенные рассуждения Архарову показались странными, но Варенька не лгала - она и вправду, поверив обер-полицмейстеру, говорила откровенно.

- А где, коли это не тайна, новый дом его сиятельства? - спросил Архаров.

- Какая ж тайна? Не доходя Сретенских ворот, не по той стороне, где монастырь, а по той, где уж начали разбирать старую стену… выкрашен в желтый и белый цвет…

Архаров недавно проехался верхом с Абросимовым, Захаром Ивановым, драгунским майором Сидоровым и адьютантами Волконского, оглядывая те немногие московское укрепления, от которых ожидалась хоть какая-то польза, и с горечью отметил: даже артиллерию взгромоздить не на что. На валах Белого города, которые уже давно Волконский собирался убрать, а место засадить деревьями, возвышались груды камня, полузанесенные землей и мусором, с весны прораставшие травой, куда окрестные обыватели выпускали скотину - коров и коз, а зимой дети катались с них на салазках. Достойную оборону против самозванца они представляли, до того достойную, что вся поездка вдоль валов сопровождалась унылой обер-полицмейстерской матерщиной. И сейчас эта беда, понятое дело, пришла на ум.

Однако бело-желтый дом там, помнится, был всего один…

- Прелестно, - проворчал, хмурясь, Архаров. - Прелестно, прелестно…

- О чем вы, Николай Петрович?

Архаров помолчал, собираясь с мыслями.

- Вы, сударыня, в очень неприятную историю угодили. Видите, я вам тоже не лгу. Его сиятельство скверную интригу плетет…

- Да я уж догадалась! - воскликнула Варенька. - Я ввек к нему не вернусь! И венчанию нашему не бывать! Я так и маман сразу сказала! На случай, коли он станет домогаться… А когда бы вы, Николай Петрович, помогли мне уехать из Москвы и поступить в обитель, я бы до самого последнего дня за вас Бога молила!

- Погодите, сударыня, будет вам и обитель. Но сперва знаете - в доме своей маман вы тоже не безопасны. Князь потому вас там и не трогает, чтобы вы жили спокойно и никуда более не бегали. Настанет день, когда Анна Сергеевна сама его к вам за руку приведет. Коли бы вы оказались у Марьи Семеновны, она бы вместе с вами могла уехать в неведомом направлении, а княжна Долгорукова бережет вас для этого жениха. Вы мне верите?

- Верю, - подумав, сказала Варенька. - Но куда же мне идти?

- А никуда идти не надобно. Сейчас вы останетесь здесь, а завтра утром я сам отвезу вас в дом его сиятельства князя Волконского, где княгиня никому вас не даст в обиду. Но мне будет необходима ваша помощь. Обещайте, что, когда за вами приедет от меня поручик Тучков или даже Канзафаров, вы отправитесь с ними без препирательств.

- Обещаю, - неуверенно произнесла Варенька. - Только… что в Санкт-Петербурге об этом скажут?…

Архаров и сам хотел бы знать, что скажут об этом в Санкт-Петербурге. Однако подозрение, родившись, уже крепло, уже обрастало подробностями, которые цеплялись одна за другую. И возникало весьма стройное сооружение.

Он встал и позвал Никодимку.

- Беги, дармоед, буди баб, надобно устроить на ночлег госпожу Пухову. Пусть ей все лучшее дадут, пусть Иринка ей прислуживает. В третьем жилье, справа, есть подходящие две комнаты - так в дальней пусть спальню сделают, а в передней пусть сама Иринка ляжет, и… и Авдотья также. Пошел, исполняй.

Архаровский особняк тем был хорош, что в нем вечно происходили всякие недоразумения. Где бы еще догадались незадолго до рассвета перетаскивать кровать из первого жилья в третье? Однако перетащили, раздобыли и туалетный столик, и кресло, и много чего иного, а Дарья достала в своих запасах кусок батиста и за час изготовила скромный, зато свежий ночной чепец.

Пока бабы укладывали Вареньку и ложились сами, Архаров с Левушкой составляли диспозицию. Саша сидел рядом, готовый писать под диктовку, но диктовать пока было нечего.

- Вызвать Дуньку и отправить ее в Лефортово, - говорил Архаров. - Где-то там околачивается эта актерка Тарантеева. Она нам нужна - и нужна живая. Надобно, чтобы Дунька ее отыскала и привела. Кроме нее, никто этой актерки не знает, да она ни с кем другим и говорить не станет.

Тут ему вспомнилось, как шли вместе к Сретенке, как шалила переряженная Дунька, заставляя его на каждом шагу улыбаться, как легко она двигалась в мужском костюме. Всякую он ее видывал, да… Но кто бы сказал, что Дунька-мальчик, юный вертопрах, никак не более шестнадцати лет, окажется занятнее всего? До такой степени занятнее, что посреди важного разговора с Левушкой Архаров испытал совершенно ему сей час не нужное волнение в крови.

- К Дуньке я схожу сам, - пообещал Левушка. - Господин Захаров меня знает, и…

- Вот потому-то ты к ней и не пойдешь. Он уж точно вообразит тебя махателем, - возразил Архаров. - Дуньку вызовет моя Авдотья или Дарья. Там же сейчас Марфа обитает, прячется от своего кавалера. Вот баба как будто к Марфе придет и для Дуньки словечко передаст. Марфу, кстати, тоже мне повидать надобно…

Размышляя, как образовалась ошибка, из-за которой он понесся по воображаемому следу Каина в заговоре, Архаров вспомнил и все свои сомнения, возникшие, когда Марфа сдала ночных гостей, что привезли ей награбленное добро.

- Взял бы ты Дуньку на содержание, право, - сказал Левушка. - Девка красавица. Ей не Захаров нужен. А она, сдается, к тебе охотно бы пошла.

- Ты тетрадку получил? - спросил обер-полицмейстер.

Трагедию «Самозванец» в канцелярии кое-как склеили, и Архаров обязал приятеля как человека, в Петербурге посещающего театр, разобраться, что означают зачеркнутые стихи. Саша сумел разве что пометить в томике с трагедиями их место, но ничего не мог сказать о смысле этих изменений.

- Вперед, коли дашь мне таковое поручение, я тебе счет выставлю, - пригрозил театрал. - Сумароков, в Москве сидючи, уж не понимает, в котором он веке пребывать изволит! Каждый стих - словно его, как бревно из лесу, упряжкой по кочкам волокут! Так разве в прошлое царствование писали! Вон сама государыня - даром что немка, а как легко и вразумительно пишет!

- На то у нее секретари есть, - буркнул Архаров.

- Нет, Николаша, я слышал, как она говорит. Иная московская просвирня столько поговорок и прибауток не знает, сколько ее величество. Так вот, тетрадка твоя… Как бы объяснить?… Вот ты, скажем, сидишь в комнате, а за стеной люди беседуют. Можешь ли ты по беседе сказать, кто таковы?

- Могу, - поразмыслив, молвил Архаров. - Мужского или женского полу.

- А, скажем, сидит там женский пол. И ты слышишь… - тут Левушка весьма похоже передразнил бойкой московский говорок: - «А ты, матка моя, страмница и охальница злохоманная! Смытарилась с окоянным барчуком, лиходейка! И за то тебя черти в аду драть станут!» Кто сия особа?

- Сия особа у Сухаревой башни пряжей торгует да вести переносит! - невольно улыбнувшись, сказал обер-полицмейстер. - Да при чем тут Сумароков?

- Вот ты разумеешь, а Сумароков не разумеет. И, когда читаешь или же в театре видишь его трагедии, у него все герои на один лад вопят. В комедиях-то он иначе пишет. А речь героя или героини должна о нем или о ней нечто важное сообщать. Вон, глянь. Самозванец должен про себя вопиять: «Я к ужасу привык, злодецством разъярен, наполнен варварством и кровью обагрен». Кто ж так про себя скажет? Коли найдется такой чудак, его свяжут да к доктору свезут. Матвей как-то сказывал - таких холодной водой лечат. И вот всю трагедию кто-то старательно измарал, приводя в менее безумный вид. И злодей уж не умом повредился, но вполне достоверен. И оттого еще более страшен. Но желал бы я знать, что означает сие…

Левушка показал перечеркнутый «хером» длинный монолог Пармена.

- И что же? - спросил Саша, приподнявшись над стулом и заглядывая в склеенную тетрадку.

- По смыслу тут должна быть длинная речь. Коли эта не годится, стало быть, написана иная. И поди знай, чего в ней господин Сумароков нагромоздил.

Архаров покивал.

- Трагедия переделана по чьему-то замыслу, и сколько я понимаю, приближена к нашим временам, а не к древним росским, - продолжал Левушка. - Сие нетрудно, Николаша. Сумароков и ранее так баловался, вставляя в уста своих киевских князей намеки на петербуржских своих знакомцев. А уж как публика такие затеи любит - ты и не представляешь! Актеры нарочно паузы делают, чтобы партер вволю нахохотаться и накричаться смог.

- Я понял, - произнес Архаров. - Но скажи, Тучков… может, я чего-то понять неспособен… скажем, коли намек на персону, и публика хохочет, сие так и должно быть?…

- Николаша, намек на политические дела еще более впечатления произведет, - поняв невысказанный вопрос, отвечал Левушка. - Особливо коли его ждут. А его-то как раз и ждут… Ты давно по театрам не ездил. Ты забыл, как единое слово, красно сказанное, вдруг и вмиг весь зал объединяет. Или в хохоте объединяет, или в общем возмущении…

- Так. Так… Та-ак…

Левушка и Саша молчали, глядя на обер-полицмейстера.

- Никодимка! - вдруг заорал он.

Камердинер частенько спал тут же, в гардеробной. На сей раз он знал, что может понадобиться в любую минуту, и даже не разделся, как полагается. Прибыл - в камзоле, штанах, чулках, взъерошенный и зевающий.

- Слушай меня, дармоед. С утра чтоб карета была готова, вычищена, Иван чтоб причесан и напомажен! Кафтан мне приготовь зеленый, новый, пряжки к туфлям пристегни дорогие. Спозаранку пусть Павлушка седлает Агатку, скачет к купчишкам. Надобно господина Тучкова принарядить, а то прибыл в Москву без багажа… Пару хорошую, дорогую, камзол, чулки шелковые… Сашка, а ты чего уставился?! Записывай! Пару платья, камзол, чулки, туфли, новомодные пряжки… Пуговицы дорогие! Чтоб все к фрыштику поспело! Чтоб Дарья успела что надобно подогнать и пуговицы пришить! Едем с визитами!

* * *

Демка, Яшка и Харитон вышли из храма преподобной Марии Египетской поочередно - первым пошел Демка, чтобы выследить, куда поведет Устина маленький инок, за ним, не теряя его из виду, Харитошка-Яман, последним шел Яшка-Скес. Шел и невольно улыбался - оказалось, соскучился по чудаку Устину.

Потом архаровцы забрались за сарай и поели, как полагается, причем Яшка где-то раздобыл флягу с водкой. Стали расспрашивать - оказалось, фляга лежала вовсе на видном месте, на подоконнике.

- Занятная обитель, - только и сказал Харитон. - Братцы, кто лук будет? Я один, что ли?

- Чтобы потом от нас луком на всю обитель несло? - спросил Демка.

- Так на что ж его брали?

До ночи оставалось еще время - сели было играть в карты, игра не пошла. Наконец стемнело довольно, чтобы пробраться под окно к Устину.

Демка любил и слушать «весну», и высвистывать, он мог изобразить голосом почти все, что входило в народный оркестр, - гудок, скрипицу, собачий свисток, охотничью дудку, всевозможные рожки. Он и взялся за это дело, причем Яшка - тот наслаждался, а Харитон буркнул, что ни одна птица на свете таких звуков не издает.

Потом, когда явился в окошке Устин со свечой, подобрали брошенный им комок и ушли изучать находку в тихое местечко. Тут оказалось, что у всех троих прихвачены из храма довольно длинные свечные огарки - прихвачены без особых рассуждений, а, как говорил Шварц, механически.

Прочитав «донесение», архаровцы первым делом обратили внимание на странный подвал, коему надлежало быть открытым к полуночи. Прочие подробности могли пригодиться, могли и не пригодиться, но эта, судя по тому, что вписал ее Устин последней, должна была дать о себе знать вот-вот, если только подвал не отворяли минувшей ночью.

- Знать бы еще, где он, - сказал Харитон. - Как полагаешь, Скес, может, он под собором?

В отличие от Демки и Яшки, Харитон не был шуром и шуровских знаний не имел.

Яшка по слогам перечитал вслух строчки об осевшем доме и не желающей открываться двери.

- Нет, Яман, за соборными подвалами следят, их в порядке соблюдают. Может, там? - он показал на кельи.

- Подвал среди ночи нужен, чтобы что-то большое припрятать, - заметил Демка. - Мелочь можно и в комнату внести, а вот коли подвал… Скес, у тебя стукальцев нет?

У Яшки их и не могло быть - своих он отродясь не заводил, а ворованные тут же сплавлял «мушку» за малую часть стоимости, потому что стукальцы - вещь приметная, каждые - на свой лад, у одних картинка на крышке, у других - на циферблате, одни слоновой костью отделаны, другие - перламутром, и есть циферблаты простые и с камушками, вставленными возле цифр, - так что опознать их легко, и избавляться от них нужно скоро. Опять же - за три года полицейской жизни рыжий шур несколько отстал от прежних повадок, разве что - для пользы дела.

Демка, собственно, рассчитывал на то, что часы подвернулись Яшке так же, как связка баранок. Но чуда не произошло - сколько до полуночи, архаровцы, следственно, не знали.

- Верховой еще какой-то на огороде, - ворчал Харитошка-Яман, водя пальцем по строчкам. - Люди еще какие-то незримые…

- Стрема… - прошептал Яшка.

Два огарка тут же погасили. Демка сунул Устинову грамоту в суму, перекинутую через плечо, а из сумы достал кистень. Шварц напрасно полагал, будто все отнятые у грабителей и налетчиков кистени хранятся у него в подвале… а, может, и знал правду, но относился к ней философски…

Засев в кустах, три мнимых богомольца наблюдали такие картины.

Прошел с фонарем к огородам маленький инок, коего приметили в обществе Устина.

- Верши, мазурики, кас швонар начит…

Как это с ними часто случалось, они в тревожных обстоятельствах перешли по привычке на байковское наречие. Можно было и по-простому сказать: гляди-де, братцы, монах фонарь тащит. Но не было бы того призыва к бдительности, который невольно возникал от применения байковских слов.

Про фонарные знаки Устин написал подробно, и архаровцы внимательно следили, не будет ли чего похожего, но инок просто удалился в сторону Рождественской обители.

Затем появился высокий монах, также с фонарем, и он-то стал подавать знаки.

- Зеть… - шепнул Демка Харитону, и тот на корточках, по-обезьяньи, двинулся к высокому монаху, но не прямо, а по дуге, чтобы оказаться у него за спиной.

Очевидно, полночь все же настала, потому что события следовали сплошной чередой. Появилась фигура нечеловеческих очертаний и, кажется, с рогами. Демка перекрестился. Но фигура, попав в круг фонарного света, обернулась третьим иноком, который нес в охапке какие-то длинные палки, торчащие выше головы. Он, обменявшись словами с высоким монахом, ушел вслед за маленьким.

Архаровцы успели изучить окрестности и поняли - что-то происходит в маленьких переулках, по которым от Сретенской обители можно дойти до Грачевки и до Неглинки. Переулки таковы, что приличного человека там не встретишь - кому охота нюхать опасную вонь от речки? И коли надобно что протащить в обитель незаметно - то, разумеется, не по Сретенке и даже не по двум Кисельным переулкам, а именно по этим жутким, узким, грязным щелям…

И точно - явилась процессия. Впереди шел маленький инок с фонарем, за ним мужчины попарно тащили нечто на носилках. Четыре пары таких носильщиков, тяжко груженых, проследовали мимо высокого монаха, не останавливаясь. Он, пропустив их, пошел за ними следом.

- Похляли, - сказал Демка.

Архаровцы незаметно пошли за носильщиками, вместе с ними обошли каменное здание, где обитал Устин, а потом и другое. Там они поняли, о каком подвале речь: в стене была маленькая дверка, к которой еще нужно было спускаться по ступенькам, и если такую дверку несколько лет не открывать - то впору взрывать порохом. Однако монахам удалось подкопать ее - судя по тому, что именно туда потащили в охапках имущество, что было доставлено на носилках. Низенький инок ушел в подвал первым, высокий остался распоряжаться наверху. И Демка с Яшкой ничуть не удивились, увидев, что к нему подходит тот самый сомнительный богомолец, что бросил непропеченный хлеб в кусты.

- Вы ума лишились, отец Флегонт, там же сырость неимоверная, - сказал он.

- Вы сами говорить изволили, что сие ненадолго.

- Подвал вблизи реки, там ничего нельзя хранить.

- Так уж и вблизи… не бойтесь, Бог милостив, ничего не успеет отсыреть…

Демка подтолкнул Яшку локтем.

- Верши… трущевки…

- Ага…

Они оба не были военными людьми, оружие не каждый день в руках держали, но, как положено мужчинам, да еще архаровцам, знали об оружии немало. Металлическое лязганье длинных предметов, переносимых в охапках, да тусклые блики от фонаря, скачущие по опасному этому грузу, означали, скорее всего, что в монастырском подвале прячут ружья. Отсыреть же за небольшое время мог порох…

Теперь дело было за малым - убедиться, что подвал заперт, что монахи ушли в свои кельи, и кому-то бежать к Рязанскому подворью, возможно, сразу на Пречистенку, потому что дело серьезное, а кому-то следовать за людьми, что привезли оружие.

Носильщики вылезли из подвала, сгрудились вокруг высокого монаха и подозрительного богомольца, появился и маленький со своим фонарем, началось какое-то совещание. Демка, сколь ни напрягался, ничего не услышал и не понял. Вся надежда теперь была на Харитона - авось ему удалось подкрасться поближе.

Наконец маленький инок пошел к кельям, высокий инок и богомолец повели носильщиков прочь, к огородам, но неторопливо.

Демка дал знак Яшке - и тот поспешил за маленьким иноком. Сам же Демка, хоронясь в тени, двинулся было за носильщиками, но тут они опять остановились, выслушали некий приказ странного богомольца, и тогда разделились - высокий инок с богомольцем пошли назад, носильщики - огородами и переулками к Грачевке. Демка задумался на миг - кого преследовать. Выбрал богомольца. Почему - объяснить бы, пожалуй, сразу не смог.

Носильщики - люди подначальные, так бы сказал он Архарову, и могут даже не знать имени того, кто их нанял. А вот богомолец - точно из тех, кто заварил кашу. Архаров возразил бы - нет, Костемаров, богомолец из обители уж никуда не денется, он пешком пришел издалека, ему отдых нужен, а носильщики, может статься, отправились туда, где хранится еще оружие. Нет, ваша милость, - так отвечал бы Демка, - коли разберемся с этим дурным богомольцем, то разберемся и с оружием. А вот коли его упустим - то получим кучу ружей, на которых не написано, откуда они и для чего они. Архаров бы нашел еще какие-то доводы - а Демка сказал бы, что нюх, свойственный шурам и мазам, ведет его сейчас по следу богомольца. А против нюха не попрешь!

Он продвигался бесшумно, замирая и прислушиваясь. Где-то совсем рядом были Яшка-Скес и Харитошка-Яман.

Вдруг богомолец с монахом остановились, услышав шаги, метнулись и прижались к стене. Демка тут же опустился на корточки, пытаясь слиться с кустом.

Кто-то впотьмах бродил у келий, но бродил кругами, приближаясь и удаляясь.

- Стрема… - услышал Демка за спиной.

- Зеть… - отвечал он не глядя.

Эти слова оба, Демка и Яшка, услышали потому лишь, что ждали их, а посторонний человек бы, пожалуй, и не уловил быстрого шепота.

Яшка почти на четвереньках подполз к Демке, и оба уставились на высокого монаха с причудливым богомольцем.

Эта парочка вела себя весьма по-дурацки - коли они желали остаться для кого-то незримыми, то следовало прежде всего погасить фонарь.

И тут наконец раздался голос.

Он был достаточно громок и разборчив, но то, что прозвучало, сперва Демку с Яшкой ошарашило: занятые тайным складом оружия, они напрочь забыли, что находятся в обители и на каждом шагу могут услышать молитву.

- О, святый мучениче Христов Трифоне, скорый помощниче всем, к тебе прибегающим и молящимся пред святым твоим образом скоропослушный предстателю! - произнес удивительно знакомый голос. - Услыши убо ныне и на всякий час моление нас, недостойных рабов твоих, почитающих святую память твою.

Этот голос почти приблизился, но опять стал удаляться.

- Ты убо, угодниче Христов, сам обещался еси прежде исхода твоего от жития сего тленнаго молитися за ны ко Господу и испросил еси у Него дар сей: аще кто в коей-либо нужде и печали своей призывати начнет святое имя твое, той да избавлен будет от всякаго прилога злаго, - напоминал святому Трифону смиренный канцелярист Устин где-то за углом. Дойдя до некого знаменательного места, он стал возвращаться, и молитва - с ним вместе.

- И якоже ты иногда дщерь цареву в Риме граде от диавола мучиму исцелил еси, сице и нас от лютых его козней сохрани во вся дни живота нашего, наипаче же в день страшный последняго нашего, издыхания предстательствуй о нас, егда темнии зраки лукавых бесов окружати и устрашати нас начнут, - возглашал Устин.

- Чего это он чертей гоняет? - удивился Демка.

Устина, творящего молитву, опять понесло прочь…

- Послушник наш новый, - сказал негромко высокий монах.

- Для чего ночью ходит? Он что-то видеть мог? - осведомился богомолец.

Демка с Яшкой сразу друг дружку подтолкнули - богомолец был доподлинно не русский. Речь его подтвердила домысел, возникший у Яшки при виде брошенного хлеба.

- Кто его разберет… с ума он сбрел, что ли?…

- Буди нам тогда помощник и скорый прогонитель лукавых бесов, и к Царствию Небесному предводитель, - продолжал меж тем Устин. - Идеже ты ныне предстоиши с ликом святых у Престола Божия…

- Куда окно его кельи глядит?

Высокий монах отделился от стены и поднял голову, изучая окна соседнего здания.

- Да он блаженный, ваша милость, - сказал он неуверенно. - Вот и отец Аффоний сказывал… влюбился в блудницу, сюда спасаться прибежал… Бог с ним, ваша милость…

- Окно его, я спрашиваю, где? И чем он тут занимался?

Странный богомолец, очевидно, привык командовать.

- …моли Господа, да сподобит и нас причастниками быти присносущнаго веселия и радости, да с тобою купно удостоимся славити Отца и Сына и Святаго Утешителя Духа во веки. Аминь! - торжественно прозвучало в темноте. После чего даже шагов не стало слышно - Устин побрел еще куда-то.

- Да на вас же и потрудился, бумагу вашу переписывал, почерк-то у него хороший, разборчивый, - сказал, уже несколько сердясь на допрос, отец Флегонт. - Мало ли, отчего из кельи вышел. Он молитву святому Трифону читал - вы, сударь, человек инославный, вам не понять…

- Когда среди ночи вслух молитвы читают, то сие… сие знак есть. К себе в помещение ступайте, отец Флегонт, я же буду оставаться.

Вот тут Демка с Яшкой вдругорядь подтолкнули друг друга.

Незнакомец, уже не желавший изображать богомольца, был настроен достаточно мрачно и решительно, чтобы вызвать нехорошие подозрения. К тому же, как выяснилось потом, Демка с Яшкой подумали одновременно, что среди тех, кто попросился на ночлег в обитель, у него могла быть сообщники. Архаров оказался прав - проще всего было войти в Москву с толпой богомольцев, бредущих от Троице-Сергия, и таким манером можно было ввести хоть целый полк - хватило бы лишь подрясников и домотканых кафтанов с армяками.

Они, не сговариваясь, стали отступать и добрались до угла здания. За углом уже можно было выпрямиться.

Тут шаги Устина вновь сделались слышны, но были они куда медленнее. Очевидно, прокричав молитву святому Трифону, он никак не мог придумать, что бы сделать дальше. Наконец появился между двумя домами - в безупречной позе инока, чуть нагнувшись вперед, опустив голову и держа руки перед грудью вместе.

- Вкуред… - приказал Демка.

Устин и пискнуть не успел, как оказался прижат к стенке в темном месте, с зажатым ртом.

- Мы это, - сказал ему Демка. - Стой, не кобенься.

Устин промычал так, что сразу стало ясно - встрече с друзьями рад, пусть даже столь необычайной.

- Ты, дурья твоя башка, какого кляпа ночью шастаешь? - спросил далее Демка. - Держись при нас, в келью возвращаться не смей.

Устин издал возмущенное мычание. Оно заключало в себе еще и вопрос: отчего?…

- А потому, что там тебя и возьмут на жулик, - растолковал Яшка. - Ну и что с тобой теперь делать, кляп маринованный?

- Его, Скес, вытолкать отсюда надобно взашей, покуда жив, - решил Демка. - Помнишь дырку, что в Кисельный ведет? Устин, ты молчи, Христа ради, я тебе растолкую, куда бежать. И чтоб ни за каким своим сламом возвращаться не смел. Пойдешь на Лубянку, достучишься до дневальных, да чтоб все - бегом! Потребуешь, чтобы тебя к господину Архарову сопроводили. Плевать, что ночь. Доложишь - в обители-де тайный склад оружия в подвале. Он решит, как дальше быть. Знак пусть будет… ну, прокукарекает кто-нибудь пускай, я «весной» отвечу. Понял, смуряк охловатый?

- Угу, - промычал Устин. Он уж был сам не рад, что все это затеял.

И тут за домом раздался короткий вскрик, затопотали чьи-то ноги, кто-то свистнул.

Демка от неожиданности даже убрал ладонь с Устинова рта.

- Стрема, - сказал Яшка. - Стойте тут, я разузнаю…

Он скинул с плеча холщовую суму, одновременно выдернув из нее кистень, и заскользил, проделывая ногами выпады не хуже фехтовальных, чуть касаясь руками земли, и пропал.

- Вот ведь обезьяна рыжая, - сказал Демка, недовольный тем, что Скес отправился в разведку без его приказания. Все же Архаров поставил старшим его, Костемарова, и сей порядок следовало соблюдать.

Устин вытер рукой рот.

- Тут нечистая сила шалит, - сказал он уверенно. - Ты вот, поди, не знаешь, а бесы и в монастырь пробраться могут, и здесь разводят всякие соблазны.

- И как? Соблазны-то - в теле? - спросил Демка, даже в такую тревожную минуту сразу настроившись на амурный лад.

- Нет, не те, - несколько смутившись, отвечал Устин. - А молитвы несуразные читают, каких ни в одном молитвослове не сыщешь. Я потому и к святому Трифону воззвал… он хорошо помогает…

- Бесы читают молитвы? - уточнил Демка. Ему это показалось сущей околесицей, но обитель явно на время сбрела с пути истинного, и коли иноки переписывают манифесты самозванца, а в подвале устроен арсенал, то отчего бы не случиться еще какому ранее невозможному явлению?

- Да нет, молитвы-то как раз люди читают… И сдается мне, что это кто-то не из нашей братии. Наши-то голоса мне знакомы, я знаю, как кто читает… вот отец Анисим так иногда псалом отбарабанит - через пять слов шестое разберешь… ох, прости Господи… сам-то я - не лучше! Сам-то, многогрешный, еще хуже читаю!

- Нишкни, - приказал Демка, не понимая, с чего вдруг запричитал Устин. Он, разумеется, не знал, что все это время бывший архаровский писарь отчаянно и безнадежно боролся со своей гордыней.

- Это кто-то пришлый, - сказал Устин совсем тихо. - А читает внятно, голос зычный, с таким голосом, поди, на театре играть берут…

Демка насторожился. Он вспомнил про приключения с господином Сумароковым, а еще вспомнил Сашу - тот прочитал архаровцам из тетрадки чуть ли не страницу, стараясь подражать актерам, и все дружно решили, что смотреть трагедии господина Сумарокова не станут, какие-то у его героев речи маловразумительные.

Но сейчас было не до театра. Яшка не возвращался, но и подозрительного шума более не было. Что-то он, видать, отыскал любопытное.

- Пошли, поглядим, где Скес, - решил Демка. - Держись за мной. Коли что - во-он туда удирай. Не сможешь в Кисельный выскочить - тогда в Рождественскую обитель, поднимай шум, буди братию. Там тебя не достанут…

Они прошли снова между домами, Демка подал голос - изобразил свистом неизвестную Устину ночную птицу, такой же голос отозвался.

Яшка сидел на корточках, повернулся, приложил палец к губам.

- Отемлел Яман… Все уж, отемлел… - растерянно произнес он.

- На жулика взяли?

- Так…

Устин не сразу понял, что Яшка присел возле мертвеца.

Демка опустился с ним рядом и, насколько позволяла ночь, вгляделся в белеющее лицо Харитона. Потом потрогал левую руку, поднял ее, дал ей упасть.

- Точно, - сказал он. - Царствие небесное… Куда они похляли?

- Вроде за рым зашли, там мас их усеньжил…

- Скенно?

- Стремшан.

- Кас, ховряк, стремшанный кто?

- Кульмас его знает. Он, сдается, и приткнул Ямана…

Устин молча крестился, бормоча молитву Иисусову. Он слышал краткий разговор архаровцев и неким иным умом - не тем, который пользуется словами, а глубинным, разумеющим без слов, - понял их: они говорили об убийцах. Он не знал, что странный богомолец, который вел себя как заезжий барин, и отец Флегонт пошли искать его самого, и не сообразил, кого назвали знакомыми словами: касом и ховряком.

Не до того ему было.

Перед ним лежало тело человека, который только что был жив, бодр, выполнял архаровский приказ, который как-то, застав склоку между Устином и стариком Дементьевым, утихомирил дряхлого канцеляриста… который просто всякий раз, как сталкивались на Лубянке, глядел на Устина, а Устин глядел на него…

У них не было общего прошлого - застенка, чумного бастиона, штурма ховринского особняка. Зато это прошлое связывало с Харитоном Демку и Яшку-Скеса. И они говорили, как люди, у которых душа ненадолго окаменела - таким образом не допуская в себя боль.

- Слышь, Устин, - обратился, выпрямляясь, Демка. - Ты тут побудь. Ежели их только трое… Будь тут, жди нас. Коли что - прячься.

- Да пусть бы он вовсе ушел, - тихо подсказал Скес. - Обуза ж…

Демка думал совсем недолго.

- Тут останется. Вон туда поди, только не вылезай, молчи, Христа ради, нам только твоих дурачеств недоставало…

- Это они тебя искали, на него налетели, - добавил Яшка. - Так что - верши…

- Будь на стреме, - призвал совсем ошалевшего Устина Демка. - Похляли…

И архаровцы молча и даже не очень прячась пошли туда, где, по Яшкиному разумению, скрылись убийцы Харитона.

В какой-то давней, уже призрачной жизни Устину доводилось читать над покойником. Ночь, проведенная у гроба, никогда не казалась ему страшной - что страшного в теле, покинутом бессмертной душой? Но сейчас он вспомнил не тот свой скромный приработок, а Митеньку, бедного Митеньку, от горя лишившегося рассудка. Митенькина смерть стала для него тяжким испытанием - столь тяжким, что он, страстно желая кары, едва не угодил на виселицу.

Оба погибли одинаково, Митенька и Харитошка-Яман, - от ножа.

Значило ли это что-нибудь?

Для Устина - несомненно. Он привык во всем видеть указание Божия перста, и в повторении давних обстоятельств, разумеется, было нечто важное. Нож, который архаровцы по-байковски все еще называли жуликом, был главной приметой сходства, как бы призванной привлечь Устиново внимание. Других он, как ни бился, не находил.

Напрочь забыв, что велел Демка, он опустился на колени перед мертвым Харитоном и стал молиться, но молитва вышла странная, двойная, уста толковали о новопреставленном рабе Божием, душа же твердила один-единственнй вопрос: Господи, а как же я, я-то как же?…

- Мне-то как быть? - спрашивала душа. - Вот я, Господи, стою перед тобой, пути своего не ведая… Ты вразумляешь, а мне что-то никак не понять…

Устин не знал, можно ли мысль, его посетившую, считать ответом. А мысль была такая: вот перед тобой, Устинушка, человек; человек беспредельно грешный - иначе бы не угодил на чумной бастион; вот он жил себе, жил, уверенный, что есть время замолить давние грехи, да и взяли его на жулик… И что же скажешь ты, Устинушка, истребитель внутренней гордыни и воитель против Дунькиного разврата, в его защиту?

И ничего ты не скажешь, Устинушка, - так далее развивалась язвительная мысль, - оттого что пробыл ты в полицейской конторе три года среди грешников, всячески оберегая свою чистоту, и даже не узнал, откуда этот Харитошка-Яман взялся, в чем у него нужда, есть ли в комнате, что он снимает где-то на Якиманке, хоть один образок. Жил ты - сам по себе, и всякий архаровец, брат Устин, в твоем понимании был сам по себе, и хотел бы ты сейчас замолить его грехи - да ведь ты их даже не ведаешь!

Ты ведь и Митеньки своего ненаглядного толком не знал, - вот что преподнесла мысль, ища, где бы побольнее ужалить, - ни откуда взялся, ни как жил до того дня, когда приснилась ему Богородица и попросила собрать денег на всемирную свечу. А ты свечу эту дивную любил, Устинушка, и себя любил - как особу, приближенную ко всемирной свече, и не пришло тебе на ум поспрашивать добрых людей - нет ли у Митеньки родни, отца-матери, братьев-сестер, чтобы взять его к себе, потому что нуждался он в заботе и безопасности, ты же ни того, ни другого дать не мог…

Очевидно, ровно столько же ты можешь сделать и для горемыки Харитона, - так завершилась мысль, - сопроводить его на тот свет молитвой, которая более нужна тебе для твоего утешения, нежели ему - для спасения его души…

Трудно сказать, сколько времени прошло с той минуты, как исчезли во мраке очень спокойные и деловитые Демка с Яшкой-Скесом. Устин обнаружил вдруг, что он перестал читать молитву, а просто сидит на пятках и чего-то ждет, возможно, морковкина заговенья. И нет в нем ни тоски, ни сострадания, вообще ничего нет, кроме умственного поединка с самим собой, и даже не понять, кто подсказал ядовитые вопросы.

Озабоченный этим, Устин не сразу услышал голоса. Сперва подумал было, что возвращаются архаровцы, потом его осенило - они не станут говорить так громко. И он успел вскочить, успел присесть за лестницей, ведущей на крыльцо, когда явились три человека и встали над Харитоновым телом.

Один держал фонарь, двое положили рядом с Харитоном нечто продолговатое.

Человек с фонарем был в длинном, почти до пят, черном кафтане. Устин из своего укрытия хорошо видел его лицо, полное лицо немолодого статного мужчины, уже утратившее упругость щек, уже словно бы стекающее вниз. Увидел и короткую негустую бородку, вроде бы рыжеватую.

- Глядите, чтобы чего не потерять, - приказал мужчина. - Тщательно глядите.

И поднял фонарь повыше.

В круге света Устин увидел тело - поперек груди шла светлая лямка холщовой сумы, приколотая к телу ножом, почти как Митенькино одеяло, - увидел также травку, на которой тело лежало, и руки, шарящие в ней.

- Нет, батюшка барин, ничего он не потерял, - сказал молодой, звучный и уже несколько знакомый голос.

- Ты за ноги бери, а ты за плечи бери…

Тело переложили на носилки, суму пристроили Харитону на живот.

Устин глядел, приоткрыв рот и понимая, что все в мире зачем-то повторяется…

Носилки были подняты, мужчина с фонарем пошел впереди, все трое безмолвно удалялись - и некая спасительная мысль посетила Устинову голову: вот так же они удалятся сейчас и из его жизни, в ней больше не будет никакого Харитона.

Он вздохнул с облегчением - и в самом деле, не нанялся же он охранять то тело…

Однако стало любопытно - куда это понесли покойника. Устин глядел вслед удалявшемуся фонарному свету и вдруг сообразил - миновав огороды, пройдя мимо Рождественской обители, эти трое исчезнут в переулках, выйдут к Неглинке - и все! И нет больше мертвого тела! Особливо коли у них хватит ума спуститься малость пониже по течению.

Он знал, сколько мороки с опознанием бывает, когда обнаруживается голый и распухший утопленник.

Да и не только это…

Устин вышел из-за крыльца. Он не понимал, кто и для чего подсказал ему: тело, бедненькое, уже не может защитить себя, и ждет его погребение в грязи, врагу такого не пожелаешь… вот уж не по-христиански…

Еще не зная, как помочь Харитонову телу, Устин пошел следом за носилками. Когда придут Демка с Яшкой, то увидят, что покойник пропал, и, может быть, догадаются, что произошло, должны догадаться, они же архаровцы…

Носильщики и возглавлявший их господин спустились к Грачевке. До погружения тела в мутную воду Неглинки оставалось совсем немного. Дпйдя до берега они для пущей надежности пошли вниз по течению.

И тут Устин побежал. Он спотыкался, подскакивал, ему казалось даже, что он целыми саженями летит по воздуху, раскинув руки, наподобие большой черной птицы в старом своем подряснике, и даже странно было, что ноги опять касаются земли. Наконец он таки шлепнулся - именно тогда, когда господин с фонарем, услышав его бег, развернулся и, поставив фонарь на землю, пошел к нему, что-то быстро добывая из-под полы длинного кафтана.

Оказавшись в грязи, Устин зашарил руками, чтобы опереться, руки скользили, подвернулось круглое, он ухватился. И, встав на колено, потянул находку вверх.

Он даже не удивился, поняв, что держится за здоровый дрын, мало чем поменьше оглобли. И, осознав в этом помощь ангела своего хранителя, Устин более не задумывался.

Перехватив грязный дрын поудобнее, он побежал к господину, чьи очертания виден вполне ясно - фонарь горел за спиной у этого человека. Не задавая вопросов, не призывая к христианскому обхождению с телом и даже не задумавшись, что у господина такое в правой руке, Устин с разбега нанес своим грязным дрыном сокрушительный удар. И кабы этот удар достиг головы противника - тут же противник и испустил бы дух.

Но Устин опять поскользнулся, что его и спасло.

Противник, уже поднырнувший под страшное орудие с умением и легкостью хорошего фехтовальщика, не поразил Устина длинным ножом - он тоже промахнулся.

Результат был для него малоприятен - Устин, оказавшись не там, где желал бы его видеть этот враг, со всей дури треснул господина своим дрыном по спине. Удар пришелся по хребту и пояснице, был, надо полагать, весьма болезненным. Устин услышал крик, увидел, что темная фигура стала меньше ростом (господин упал на колени, но Устин не понял этого), а далее случилось вовсе неожиданное.

Двое носильщиков, поняв, что их сейчас искалечит разъяренное страшное чудовище, черное и безмолвное, разом положили носилки и кинулись наутек. Убежали, впрочем, недалеко - саженей на двадцать, не более.

Устин встал возле Харитонова тела, готовый защищать его, и смотрел - что еще будет…

Мужчина в черном кафтане встал. Ему было не до мертвых тел и бешеных монахов. Даже не умея выпрямиться толком, он сделал шаг - и окаменел.

- Верши… - тихо и грозно сказал Устин. - Не подхандыривай, ховряк охловатый… приткну…

Оба носильщика, видать, опомнились. Они осторожно подошли к господину, взяли его под руки, помогли сделать шаг и другой, он же со стоном на них повис.

- Упнайте, скудрошники… - напутствовал Устин. И смотрел им вслед, пока они не покинули пространство, освещенное фонарем.

Что делать дальше - он не знал. Он только надеялся, что сейчас за ним придет кто-нибудь из архаровцев и скажет, как быть, куда идти, чем заниматься.

Рукоятка ножа, приколовшего лямку сумы к Харитоновой груди, уже более ни о чем не говорила Устину. Душа его ощутила желанное облегчение, хотя сам он этого не понимал - он просто думал, что отдыхает после бега и короткой схватки.

И только одна мысль пришла в голову, оказавшись не такой горькой и безнадежной, как следовало бы. Устин понял, что в келью Сретенской обители ему, кажется, более нет возврата. Но не опечалился. У него было странное ощущение - словно бы долг, тяготевший над ним, как раз и можно оплатить отказом от любезной маленькой тихой келейки с душеполезными книгами, со старыми образами в уголке, и что святой его покровитель Иустин-философ против такого поворота дела не возражает…

* * *

Катиш была сильно недовольна тем, что хозяйка так надолго застряла в Москве, да к тому же стала необычайно тревожна и скрытна. Связать эту неприятность с беседой, в которую ее недавно втянула в торговых рядах какая-то незнакомая баба, она не догадалась - да и кто бы догадался? На то они и ряды, чтобы было где посудачить о хозяевах.

Явление хозяйкина любовника тоже ее не обрадовало. Катиш довольно разбиралась в людях, чтобы понять: таких любовников надобно спускать с лестницы, в каком бы состоянии они ни пребывали, хоть в лихорадке, хоть в предсмертных судорогах. Ей показалась странной такая длительная хворь. Все это сильно смахивало на попытку спрятаться в безопасном месте. Но лакей Савелий, служивший у богатого доктора, ей растолковал: иной детина на Крещенье в иордань нырнет, и ничего ему не сделается, только крепче станет, а иной барчонок, промочив ноги, по два месяца лежит, а все почему - потому, что детине, вытащив его из иордани, тут же добрые люди водки поднесли, а барчонку - не догадались. Пришлось поверить.

Утром она, принеся Терезе провиант (хлеб приходилось брать втридорога, и то у знакомого булочника спозаранку, молоко и сметану, к счастью, продолжала поставлять знакомая старуха из Подколокольного переулка, а ветчина и солонина покупались еще у одного знакомца) сидела в лавке, куда уже никто не заглядывал, и слушала, что делается наверху, во втором жилье. Более всего ее озадачивало, что там молчали. Коли бы хозяйка ругалась на сожителя, хоть по-русски, хоть по-французски, требовала денег на хозяйство или на иные надобности, Катиш бы вздохнула с облегчением: все как у людей. Но они молчали - и было невозможно понять, когда удастся наконец перевезти на новую квартиру подаренные мебели.

В ставень постучали. Катиш выглянула и увидела человека с неприятным лицом. Было ему под шестьдесят, коли не более. Впускать его сильно не хотелось, но он показал монету - и честно отдал ее, переступя порог лавки.

- Экая ты красотка, - сказал он Катиш. - Сумей-ка мне услужить, так и вдвое заплачу. Ты девушка, видать, ловкая, я тоже ловок, глядишь, и сговоримся. Э?

- Не о чем мне с тобой, со старым грибом, сговариваться, - вполне любезно отрезала Катиш.

- А старый гриб-то научит, как докуку избыть, вот и поладим. Будь умна - не пожалеешь.

- Что тебе до моей докуки? - спросила девушка.

- А вот послушай. Я пришел к твоей хозяйке, чтобы ее увезти на полдня, и с полюбовником вместе. Он, может статься, ехать не пожелает. Вот тут ты и подсоби - уговори их обоих. Скажи, что залежался-де кавалер в постели, прокатится, на солнышке погреется - ему легче станет. А коли удастся их из дому вытурить - так, Бог милостив, хозяйка твоя без него вернется. И завтра же в дорогу поднимется. Так что ступай, голубушка, наверх и доложи - Иван Иваныч-де пожаловал, и с известиями.

Катиш посмотрела на него испытующе. Она знала жизнь не с самой праздничной стороны; трудясь в чумном госпитале ради вольности, на многое нагляделась и многого наслушалась; видывала мортусов без их черных балахонов и колпаков; В том, что Иван Иванович не относится к сословию законопослушных московских жителей, она могла бы побожиться…

- Пойдут доложу, - сказала Катиш и поднялась наверх.

Имя Ивана Ивановича вызвало у хозяйки с сожителем сильное беспокойство.

- Нет, откажи, мы не можем, - начала хозяйка. Она была в дезабилье - домашняя одежда такого рода пригодна для приема гостей, но может служить и поводом для отказа.

- Проси, проси! - закричал кавалер и сел на постели.

- Но, Мишель, векселя!…

- Проси, я сказал! Он принес важные известия!

Катиш решила послушать на сей раз кавалера - это более соответствовало просьбе Ивана Ивановича.

Тот, будучи впущен, поклонился Терезе с достоинством и даже определенной грацией. Катиш, видя, что на нее не обращают внимания, бесшумно отошла в сторонку - авось не выгонят, а знать, что тут затевается, ей очень хотелось.

- Про здоровье, Михайла Иванович, не спрашиваю, - начал гость, - поскольку ты сейчас поедешь со мной живой или мертвый. Я и по глазам уж вижу, что от князюшки вестей не было. Ну так вот - вели, чтобы тебя одели, причесали, надушили. Я коли сказал, что помогу - так буду за тебя горой стоять, Михайла Иваныч… За углом ждет экипаж. Собирайся - в Лефортово поедем!

- Сегодня? - спросил взволнованный Мишель.

- Сегодня, известно. А кабы не я - так бы ты и прохлаждался в постели. Поедем, тебе еще придется с вашим немецкие генералом встретиться.

- Генерал наш во всем с князем согласен.

- А ты потолкуй с ним, потолкуй… Он как раз из каких-то своих странствий вернуться должен. Ездил по вашим с князюшкой делам, привел двух молодцов - таким детинам бы землю пахать или плоты гонять, а барин их из крестьян в лицедеи произвел. Уж не знаю, выкупил он их, или так с барином сговорился. Оба уж в Лефортове, с товарищами пиесу разучивают, мне доложили. Там уж и холстину повесили, которая на сцене место обозначает - сыскали на чердаке отменный вид с каменной крепостью под флагами, и намалевано, как пушечные ядра летят. Пыль и паутина всюду убраны, в партере кресла стоят, я сам видал. Сегодня к вечеру все и поспеет.

- А как… - начал было Мишель, да осекся.

- Все как задумано, - сказал Иван Иванович. - Ни в чем промашки не вышло.

- И в обители?

- И в обители. Славно князюшка потрудился, лошадок запряг, а теперь пора тебе, Михайла Иваныч, вожжи в ручки брать.

- А его?…

- Найдется где запереть. Мои люди за ним присматривают. Так что, когда комедии этой конец настанет, на подмостки выйдешь ты, Михайла Иваныч, и растолкуешь почтенной публике про государя Петра Федоровича и про государыню-самозванку, что престол захватила. И тут же… ну да ты меня понял, - Иван Иванович стрельнул глазами в Терезу.

- А ты-то чего хочешь? - спросил Мишель.

- Я многого хочу. Как этот Петр Федорович в Москву въедет да как ваш генерал, с ним облобызавшись, ему подсказывать, кого казнить, кого миловать, тут ты, Михайла Иваныч, и обо мне доложишь. Главное же ты запомни теперь - пусть мне обер-полицмейстера выдадут. Я его знаю, он да князь Волконский до последнего Кремль удерживать будут, тут-то они и попадутся… Э?…

- А с генералом ты сговоришься, Иван Иванович? - ядовито спросил Мишель. - Они-то с князем все ловко придумали, князь женится на девице Пуховой, генерал наш у государя будет в фаворе, свой человек, а я…

- А ты, Михайла Иванович, скажи генералу: ты-де не хуже князя жениться можешь, а, статочно, и лучше - ты моложе.

- Не выйдет, - подумав, сказал Мишель. - Она за меня не пойдет.

- Да кто ее спрашивать станет? Родной батюшка велит - так и за черта с рогами пойдет. Э?

- Иван Иванович!

- Аюшки?

Катиш вздрогнула - так неприятно засмеялся Иван Иванович, это бесовское «хе-хе-хе» вызвало у нее настоящий озноб, это в середине лета-то, да и у Терезы тоже.

Плохо было не то, что засмеялся гость, плохо было, что и Мишель ответил ему смехом: они прекрасно поняли друг друга.

Тереза, присутствуя при беседе, очень беспокоилась - каков бы ни был Мишель, неприятностей ему она не желала. И когда зазвучал этот смех, объединяющий молодого графа и старого пройдоху, она решила вмешаться.

- Сударь, господин Ховрин еще недостаточно здоров, он болен, он не может выходить, - сказала по-русски Тереза.

- Да сколько ж можно дома-то сидеть? - спросил Иван Иванович. - Да и деньце-то ух какое важное! Ты сама, сударыня, с ним поедешь и все своими глазами увидишь. Помяни мое слово - махатель твой от этого лишь поздоровеет! Чего тут ерепениться? Ересливому да капостливому и свято дело не в честь. Так, сударыня, и ехать надо.

Тереза повернулась к Катиш, всем видом показывая: многого в речи Ивана Иваныча не поняла.

- Бояться нечего, сударыня, - по-французски заговорила Катиш. - В доме воздух плохой… (тут она вставила по-русски слово «спертый»). Больному полезно выезжать, дышать, кататься. Пожилой господин правильно говорит. Господин Мишель не может выздороветь, если будет сидеть дома. Я помогу одеть господина!

- Но во что одеть? Если он едет с визитом, нужно хорошее платье… - сопротивлялась Тереза.

- Да что платье? - Катиш, ища помощи Ивана Ивановича, перешла на русский язык. - Вон он в кафтане приехал - чем плох кафтан? Я почищу, за новой рубашкой в лавку сбегаю, за чулками…

- Умница, девушка! - похвалил тот. - Ты, Михайла Иваныч, в залог дружества подарочек прими - я ведь как знал, что у тебя кафтана богатого здесь нет, с купцом сговорился. В экипаже у меня два лежат, один побольше, другой поменьше. Беги, умница, в Черкасском карета стоит, два гнедых в запряжке, кучер в синем кафтане. Скажи - Иван Иваныч-де послал. Принеси узелок, душенька, пошли тебе Богородица славного женишка. Сам бы к тебе посватался, так ведь откажешь!

Катиш, пока Тереза не догадалась ее удержать, выскочила из спальни.

Когда она вернулась с узлом, Мишель уже стоял обутый, притопывая и морщась- он отвык от узких туфель. Иван Иванович уговаривал Терезу ехать - пусть сама убедится, что красавчик безопасен от сквозняков, крепких напитков и бойких вдовушек.

Наконец Мишель и Тереза спустились вниз.

Иван Иванович несколько задержался.

- Слушай, девка, - строго сказал он Катиш. - Собери свое добро да и беги отсюда дня на два, на три. Поняла? За мебелями своими потом явишься. Коли не послушаешь - пеняй на себя. А я тебя и на дне морском достану.

С тем он, не прощаясь, поспешил следом за Мишелем и Терезой, вскочил в карету - только его и видели…

Тереза, в красивой наколке поверх кое-как убранных волос, в шелковой накидке, спереди завязанной на два банта, но почти не нарумяненная и не напудренная, сидела рядом с Мишелем, а Иван Иванович сидел напротив. Экипаж катил по незнакомым ей улицам, а Иван Иванович развлекал Мишеля беседой. И Терезе вновь приходилось бороться со своим взглядом на обстоятельства: та Тереза, что уже летела во Францию, спрашивала у той, что сидит в экипаже, для чего все это, и совершенно невинное сожительство с вернувшимся Мишелем, и поездка в Лефортово, и Тереза-путешественница была настоящей, Тереза же, вдруг оставшаяся в Москве, - большой нарядной куклой, которую поместили в экипаж и везут неведомо куда. Или же спящим телом, неспособным сделать усилие, чтобы закричать и проснуться.

- А вот уж и Яуза, - сказал бодрый Иван Иванович. - Мы театр минуем, далее проедем, туда, где квартирует ваш драгоценный генерал, дай ему Боже здоровьица. Столько странствовать, как он в эту зиму, и с такими скверными людишками встречаться, и живу остаться - это особое небесное покровительство требуется. И ведь встречался он с самозванцем, непременно встречался, я немцев знаю - они господа без затей, наметят себе некую цель и преспокойно к ней движутся…

Экипаж меж тем ехал заброшенным парком, и в окно были видны то остовы старых оранжерей, то белые фигуры древних богов и нимф, то столбы беседок, крыши коих давно рухнули, то причудливые берега фигурных прудов. Наконец кони встали.

- Ну, сударь мой, Михайла Иваныч, приготовьтесь, беседа будет нелегкая, - сказал Иван Иванович. - Генерал наш зол на вас неимоверно, его князюшка настроил. Вам же следует одно ему толковать - что о князе он может более не беспокоиться, что князя, может статься, сыщут, когда пруды будут спускать и чистить, а может, и вовсе никогда, Господь милостив, и такое случается… Идите, Михайла Иваныч, идите, князь вам более не нужен, а генерал-то как раз и нужен, ведь без него вас господин Пугачев и слушать не станет…

Мишель, выйдя из экипажа, постоял несколько, держась за дверцу, свежий воздух был для него уже противоестествен, и Тереза, взяв его под руку, раз или два удержала, когда он делал стремительные и головокружительные первые шаги. Но потом походка наладилась, и Иван Иванович повел по аллее к домику, невзрачному домику в два жилья, и Тереза даже удивилась - как нетерпелив Мишель…

Показалось было ей прежнее - словно не сама она идет, а некая сила несет куда-то ее спящее тело, заставляя для видимости перебирать ногами, а душа ее напрасно возражает и, пребывая в оцепенении, пытается проснуться. Странная мысль, мысль из давнего времени, достойная чумного года, образовалась вдруг - ведь так же идут, пожалуй, на эшафот, понимая, что впереди погибель, но не в силах прекратить это движение тела, этот равномерный шаг, это стремление плоти следовать приказанию.

Вдруг она поняла - нечто похожее происходит и с Мишелем. Он тоже видит в этой странной поездке какую-то глубоко скрытую фальшь, но его тащит вперед по заросшей дорожке не приказ, а некая слепая блажь, ослушаться которой он не в силах.

Навстречу вышел пожилой человек в старом пехотном мундире, поклонился.

- Что он? - спросил Иван Иванович. - Угомонился?

- Ругаться изволит, ваше сиятельство… - начал было человек, да осекся.

- Молчи, дурак, - беззлобно сказал Иван Иванович. - Входите, сударыня, входите, сударь, простите, что тут нечисто. Он наверху, в горнице, там для него все устроено, мои людишки постарались. Ступайте же к нему оба.

И тут Тереза проснулась.

- Я не пойду! - воскликнула она и потянула Мишеля за руку - прочь отсюда, прочь от этого низкого крыльца, от облупившейся двери, от десятилетиями не мытых окон.

- Не кобенься, сударыня. Не то тебе же хуже будет, - ласково произнес Иван Иванович. - Государь-то новый, поди, не пожелает, чтобы ему заведомый карточный шулер служил. Я поглядел на вексельки-то, кому даны да когда подписаны. А про то, как обер-полицмейстер в Кожевниках французских шулеров ловил, и до нас в Санкт-Петербурге вести дошли. Ступай в дом да гляди, чтобы кавалеры меж собой договорились!

Голос был таков, что даже мысли об ослушании возникнуть не могло.

- Какого черта?! - вдруг возмутился и Мишель. - Ты, сударь, не забывай, с кем говоришь! Я граф Ховрин!

- А я - знаешь ли, кто я?… - шепотом спроси Иван Иванович. - Ага-а… Ну?… Догадался ли?…

И вдруг закричал:

- Трекай ховренят на хаз!

Это было столь неожиданно, что Тереза, имея возможность оттолкнуть Ивана Ивановича и убежать, окаменела.

Из-за угла выскочил детина в одной рубахе, удержал рванувшегося было прочь Мишеля и ловко выхватил висевшую у него на поясе дворянскую шпагу. А человек в грязном солдатском мундире вдруг нанес графу Ховрину удар, да такой, что Мишель кубарем полетел в распахнутую дверь. Следом Иван Иванович без всякой галантности впихнул Терезу. Дверь захлопнулась. И более того - в комнате, где оказались Тереза и Мишель, вдруг стало темнеть. Это незримые сообщники Ивана Ивановича закрыли ставни обоих окон поочередно. И раздался стук - поверх ставней окна забивали заранее приготовленными досками. Остались лишь две узкие продольные щели - они давали довольно света, чтобы видеть друг друга.

- Боже мой! Боже мой! - закричала Тереза, бросаясь на дверь и стуча обоими кулаками. - Мишель! Они нас заперли!

Мишель сел на полу, держась за щеку. Потом сунул палец в рот, что-то там ощупал, вынул палец окровавленным. И выругался совершенно недостойным графа образом.

- Мишель, я говорила, нам нельзя было сюда ехать, это разбойник, он хочет убить вас!

- Хотел бы - так и убил бы, - отвечал Мишель по-русски, - что я, разбойников не видал? Видал, да еще каких! Ох, что за мужики были у меня на Виноградном острове - голодные, злые, крови не боялись! Чертовы драгуны… Не вопи, дура, будем выбираться…

Но Иван Иванович очень хорошо подготовил дом к приезду графа Ховрина и его подруги. Попасть во второе жилье не удалось, лестница оказалась забита всякой дрянью. Тереза разбила оконное стекло, но выставить ставни оказалось нечем. Дверь же и подавно…

- Ну что же, будем сидеть и ждать избавления, - сказал, очень быстро умаявшись, Мишель. - Для чего-то же мы этому мазурику нужны.

- Надо кричать, - решила Тереза. - Нас услышат…

- Кто тебя здесь услышит? Местность пустынная… А коли кто и забредет, подумает - мерещится, нечистая сила разгулялась.

Тереза принялась ходить по небольшой комнате, которая более всего напоминала сени - несколько сломанных стульев, большая печь, какая-то каморка без окна сбоку… В домике уже давно никто не жил, деревянный пол прогнил, лестничные перила частично были выломаны, слой пыли на подоконниках тоже о многом свидетельствовал.

Мишель перебрался на стул.

- О, дьявол! - сказал он по-французски. - Чего ему нужно, этому мерзавцу?

- У него остались твои векселя! - вспомнила Тереза.

- Это значит, что меня, по крайней мере, он убивать не станет - иначе он не получит денег…

Тереза подошла к лестнице и попробовала сдвинуть с места загромоздивший ее шкаф. Его, очевидно, спускали сверху и убедились, что он застрял основательно. Тогда она выломала балясину и попыталась, действуя ею, как рычагом, отжать ставни. Тут тоже ничего не вышло.

- Остается ждать, любовь моя, - сказал Мишель. - Если бы я хоть мог понять, для чего этот обман! Я не вижу в нем смысла…

- Но он привез нас, куда обещал, в Лефортово, ты сам это видел. Для чего ему везти нас в Лефортово?

- А для того, что тут можно спрятать в парке кавалерийский полк - и никто о нем не догадается. Тем более, что именно тут… Да не ходи, присядь, я боюсь, что ждать нам придется долго.

- Нет, я справлюсь с этим окном, - отвечала Тереза.

Она призвала бы Мишеля на помощь, но его затянувшаяся болезнь все еще не позволяла ей относиться к любовнику как к взрослому и способному хоть за что-то нести ответственность мужчине. Выломав осколок стекла, она стала скрести им по ставню, пытаясь расширить щель. Мишель посмотрел на часы и заметил, что будет крайне удивлен, если у нее на четверть вершка уйдет менее двух часов. И он оказался прав - Тереза взмокла, дело же почти не продвигалось. Наконец она села с ним рядом, глядя на свои покрасневшие от работы руки - крупные сильные руки, способные играть на клавикордах по три-четыре часа, беря аккорды любой сложности, но сейчас совершенно бессильные.

Говорить с Мишелем она не хотела. И даже догадывалась, почему молчит он. Мишель полагал, будто сможет договориться со злокозненным Иваном Ивановичем, и берег силы, а также - уж это она ощутила всем телом! - все более отдалялся от своей подруги, хотя даже не двинулся с места. Возможно, даже прощался с подругой, - если удастся прийти к какому-то соглашению с Иваном Ивановичем, вряд ли обоим нужна будет свидетельница этого соглашения, ибо дело, затеянное Мишелем, достаточно опасно…

Отдохнув, Тереза опять взялась за работу. Она упрямо скоблила ставень, отделяя тонкие короткие стружки, и от этого ей делалось как-то легче. Наконец она захотела есть. Говорить об этом Мишелю было бесполезно - он не менее нее проголодался.

- Как глупо, - пробормотал Мишель, - дьявол, как все глупо… Послушай, любовь моя! Коли князь его держал наготове и сразу же подослал - то мы уж не спасемся! Вот откуда он мог все знать! От самого князя! Я ему более не нужен, я ни на что не годен! Мой отряд погиб, я едва держусь на ногах! Ты поняла, любовь моя?! Генерал ему надобен, а я не надобен! И он все задумал давно - когда выставил меня из дома своего! Ложь, ложь - он нарочно впустил в мои комнаты эту дуру Пухову! Все подстроено! Мало ли, что она видела меня в Кожевниках? Она и его там видела! Трудно ли было солгать?!

Тереза продолжала трудиться. Щель стала шире на полпальца, но балясина туда бы не пролезла. Мишель, видя, что она даже не глядит в его сторону, замолчал.

А Тереза вспомнила вдруг ховринский особняк и музыку. Тогда она была готова умереть - а теперь борется за жизнь, отчего такая перемена в мыслях и в душе? Оттого ли, что рядом с ней - возлюбленный, уже не вызывающий прежнего восторга? Тогда была музыка, не было Мишеля, и смерть казалось желанной. Теперь же есть Мишель, но нет музыки…

Эта мысль показалась Терезе настолько забавной, что она улыбнулась и запела. Это были водевильные куплеты из какой-то комедии в испанском вкусе, пригодные лишь для того, чтобы, словно играя, учить пению маленьких детей. Почему они пришли на ум - Бог весть. Тереза даже не знала толком слов, память на слова у нее была куда хуже памяти на музыку. Но она пела и скребла куском стекла ставень, а Мишель молчал. Потом, когда она присела отдохнуть, он достал карманные часы.

- Знаешь ли, сколько времени мы тут провели? Пять часов, любовь моя.

Тереза не ответила. Время не имело значения - значение имела ширина щели между ставнями. Если так пойдет дальше - еще до темноты удастся просунуть туда балясину и расшевелить ставни и доски. Если только раньше не явится Иван Иванович с неприятным сюрпризом…

- Сюда идут! - воскликнул Мишель и вскочил со стула. - Ты слышишь?

И точно - кто-то бежал по дорожке, даже не один, то ли двое, то ли трое человек приближались к заколоченному домику.

- Сюда, сюда! - закричал Мишель, вмиг оказавшись у окна. - Помогите, ради Бога! Нас заперли! Выпустите нас отсюда!

Бегущие разом остановились. А когда шаги послышались снова - они уже удалялись.

- О дьявол! - Мишель треснул кулаком по подоконнику. - Какая подлость!

Ответом ему были два выстрела. В парке начинался какой-то загадочный бой.

- Помогите, помогите! - кричал Мишель - Кто-нибудь, ради Бога!

Но тем, кто бегал сейчас по парку, было не до узников заколоченного дома.

* * *

С утра Никодимку совсем загоняли - он должен был разом и брить Архарова, Левушку и Сашу Коробова, и волосы им чесать, и приготовить все свежее и чистое, разложив по стульям и креслам, и принимать приказчиков, которых прислали спозаранку с товаром купцы, и присматривать за Дарьей, которая, сидя тут же в углу, пришивала новые пуговицы к архаровскому камзолу. Наконец оба вертопраха и петиметра, полковник Архаров и поручик Тучков, нарядные и даже подрумяненные, поочередно подошли к большому зеркалу. Левушка умел вертеться перед ним, одергивая полы кафтана, расправляя кружева и одновременно ставя ноги в танцевальные позиции, Архаров же поворачивался на манер плясового медведя, которого на ярмарках за цепь водят.

Потом ждали Вареньку, которой ночная беготня пошла не на пользу. Она спустилась в сени, сопровождаемая едва ли не всеми женщинами архаровской дворни, и хотя выглядела неважно, однако не жаловалась.

Когда экипаж наконец отбыл, Никодимка не сразу опомнился, а еще несколько времени метался между кабинетом, спальней, гардеробной и комнатой Левушки. Наконец Меркурий Иванович едва ли не за шиворот повел его вниз, где Потап уже приготовил для домоправителя кофей. Кофейника хватило на двоих, стребовали с Потапа еще один, и тогда лишь камердинер опомнился.

- А славно было бы, коли бы их милости Николаи Петровичи женились! - вдруг объявил он на исходе второй чашки. - Хозяюшка была бы в доме, горничных бы завела, порядок соблюдала, а то - я и портками заведуй, я и мыло покупай, я и пуговицы на кафтане с камзолом сочти!

Меркурий Иванович промолчал, промолчали и Потап с Иринкой, что крутилась тут же, и Аксинья, и случайно заглянувший Тихон. Полуночное явление Вареньки, вокруг которой Архаров развел столько переполоху, всех почему-то навело на обручальные мысли и на предчувствие венчальных хлопот.

Первым делом Архаров велел везти себя к Рязанскому подворью. Путешествие вышло длительным - чересчур много экипажей явилось вдруг на московских улицах. Но наносить визиты верхом обер-полицмейстер не желал. Ему следовало соблюдать определенные правила - иначе от народа, обывателей ли, дворян ли, уважения не жди.

В полицейскую контору он прибыл одновременно с Павлушкой, который верхом развозил его записки по городу и побывал у Дуньки с Марфой. Парнишка прямо у дверцы экипажа доложил: Дунька готова хоть сейчас пожаловать, но Марфа уперлась и грозится, что из дверей ее вынесут лишь вместе с дверными косяками, так она боится встречи с Каином. Архаров разозлился - мало хлопот, так еще Марфа выкобенивается! - и послал за ней полицейский наряд, чтобы привели под охраной.

Попросив Вареньку подождать в экипаже - не вести же ее туда, где в коридорах то и дело слышны заковыристые словосочетания да порой доносятся дикие вопли персоны, влекомой из верхнего подвала в нижний, - Архаров с Сашей и Левушкой поспешили в кабинет.

Первым делом обер-полицмейстеру было доложено - дом доктора Лилиенштерна обнаружен, находится в Варсонофьевском переулке, но доктор, судя по всему, сей ночью был куда-то вызван и ушел со служителем, более его не видали. Десятским велено за домом приглядывать, коли доктор появится - бежать к Рязанскому подворью, благо недалеко.

Пока Архаров слушал чтение важных бумаг, явилась сперва Дунька, не пожелавшая идти под конвоем вместе со своей покровительницей и позориться на всю Ильинку, затем - Марфа, сильно недовольная тем, что ее приволокли в полицейскую контору, как ведомую преступницу.

- Я тебя, коли станешь кочевряжиться, отсюда в острог отправлю, - сказал Архаров. - Садись, кума, будет тебе дурака валять. Дуня, ты тоже сядь пока.

Дунька была в мужском костюме - полюбился ей этот ярко-голубой кафтанчик, полюбился и розовый камзол. Она уселась возле столика, откуда только что турнули канцеляриста Щербачева, и приняла позу записного петиметра - откинулась на спинку стула, развалилась, насколько возможно, и, достав табакерку, держала ее в левой руке весьма изысканно, как бы предлагая Архарову понюшку. Левушка нарочно сел по другую сторону стола и принял похожую позу. Они ерзали, стараясь достичь наибольшего совершенства, переглядывались и томным своим видом смешили Тимофея, стоящего возле начальства, и Сашу, присевшего тут же, с пером наготове.

Марфе же Тимофей пододвинул стул, чтобы обер-полицмейстер, сидя за столом, мог удобно смотреть ей в глаза. Она же от упрямства уставилась в столешницу.

- Ну, Марфа, придется тебе подумать хорошенько, - сказал Архаров. - О том, что ты краденое покупаешь, кто может знать? Не вскакивай, все свои.

- Да кто… а то ты, сударь мой, не ведаешь… Демку вон спроси, у кого он для тебя уворованное серебро выкупал?…

- Не о Костемарове речь, а о тебе. Сашка, записывай.

- Поименно? - изумилась Марфа.

- А что, их у тебя так много, что всех не упомнишь? Гляди, Марфа Ивановна, лопнет мое терпение, - предупредил Архаров. - Мне уж не первый год все кажется, что тебе нижний подвал в умеренной пропорции лишь на пользу пойдет. Давай-ка вспоминай, не было ли среди ворюг, кого ты привечаешь, хоть единого немца.

- Так бы сразу и спрашивал! - обрадовалась Марфа. - А то подвалом стращает! Немцев у меня двое! Как доподлинно звать - не скажу, я их не крестила. Обоих знаю уж давно, и оба они у меня - Карлы Ивановичи!

Архаров расхохотался.

- А как же еще немца звать? - удивилась Марфа.

- Были, выходит… Ну, вот все и сошлось. Вон кто на тебя тех налетчиков с Виноградного навел. Ступай в канцелярию, продиктуй Щербачеву, кто таковы. Потом тебя домой отведут…

- Нет уж, сударь! Дома-то у меня этот идол засел, как сыч в дупле! Пускай к Дунюшке проводят.

- По мне, хоть на Никольскую к Шварцу. Он, сказывали, с хозяйкой своей не живет, это одни слухи были, так ты гляди, не проворонь жениха, - строго сказал Архаров. - Он у нас мужчина основательный, строгий, с ним и ты поймешь, что такое добродетель.

- Да какой из него жених! - воскликнула Марфа, вставая. - Он, поди, и не знал отродясь, как за амурное дело взяться!

- Он за другое взяться умеет. Гляди, Марфа, переусердствуешь в своем промысле - не я, Шварц тебя вразумлять будет. Ступай с Богом. Дуня, поди сюда.

Марфа живо убралась из кабинета, Дунька же подошла к столу и встала, как юный бойкий паж, опершись рукой о шпажный эфес и улыбаясь так, как улыбаются невольно, вспоминая о приятном. Однако Архаров знал, что сия милая гримаска и мечтательный взгляд разучены перед зеркалом. Дуньку выдавали глаза - чересчур внимательный для юного вертопраха взгляд.

- Ты, Дуня, сейчас отправишься в Лефортово с Ушаковым. Хитри как знаешь, да только проберитесь в Оперный дом, найдите там Тарантееву да выведите ее поскорее. Она столько знает про всякие безобразия, что коли ее нынешний любовник примется следы заметать, то первым делом свою любовницу на тот свет спровадит. Поняла, Дуня?

- Поняла, Николай Петрович.

- Сумеешь ей втолковать?

- А чего втолковывать?

Вот сейчас Дунькин взгляд был чист, как у дитяти, еще ни разу в жизни не уличенного во лжи.

- Только это - и ничего более, поняла?

- Не поверит, сударь, я ее знаю - не поверит, - возразила Дунька. - Ей пообещали, что будет там на первых ролях, вот она и подумает, что меня соперницы подкупили. Ты, сударь, театральных интриг не знаешь, а я от них едва с ума не сбрела.

- Она права, Николаша, - подал голос Левушка. - Я тоже актерок знаю. Театральная девка за ролю душу продаст. Она из театра уходить не захочет, а только шум подымет…

Вдруг Архаров встал.

- Накликал! Вон и у нас опять шумят, - сказал он недовольно. - Эй! Сбесились вы там, орлы, что ли?

Дверь распахнулась, влетел Яшка-Скес. Подрясник на нем был разорван по плечу, сумы уже не было.

- Ваша милость, аларм! В Сретенской обители, в подвале, склад оружия! Харитона убили, Устина, сдается, тоже! Демка остался следить - как бы не вывезли! Я насилу убрался - в воротах с каким-то иноком сцепился…

Левушка вскочил, едва не взвизгнув от восторга.

- Молодец, хвалю, - быстро отвечал Архаров. - Тимофей! Всех - в ружье! Все важные задания - побоку! Ступай, выдай молодцам оружие.

- Слушаюсь, ваша милость, - отвечал Тимофей. - Действовать открыто?

Архаров на миг задумался.

- А какого хрена ты через ворота шел? - спросил он Яшку.

- Так, ваша милость, там, в обители, полно народу толчется, и коли бы я к дырке в заборе потащился, или бы к Рождественской обители через огороды, меня бы приметили. А я тихонько так к воротам пошел, бреду, бормочу, и тут этот кляп жеребячий хвать меня за подрясник!

- А чего бормотал-то, Яша? - встрял Левушка.

- Чего-чего… Все они бормочут, ходят и бормочут, ну и я… чем я их хуже?… - несколько смутившись, произнес Яшка.

- Ты, Скес, матерился втихомолку, я тебя знаю, - положил конец прениям Тимофей. - Так что, ваша милость, тихонько не получится. А что за народ?

- То-то и оно! Такие же они богомольцы, как я - папа Римский! - после этого Яшкиного объяснения вопросов у Тимофея уже не возникало, и он лишь спросил Архарова, не умнее ли будет послать за полицейскими драгунами.

- Сашка, пиши… - Архаров продиктовал записку, подписал, и Макарка тут же с ней унесся.

- Откуда взялись эти богомольцы - догадался? - спросил Левушка.

- Не догадался, а знаю. От Троице-Сергия. Мы в Ростокине к толпе пристычились, а те там уже шагали и вместе с нами в Сретенской на ночлег попросились. Потом мы насилу Устина отыскали… вот, извольте! - Яшка достал из-за пазухи Устиново «донесение».

- Тучков, читай! - тут же велел Архаров. - Арсеньев, ты тоже послушай.

Тимофей, уже взявшийся за дверную ручку, остановился и выслушал все, что Устин накопил за несколько дней наблюдений.

- Гляди ты, - Архаров хмыкнул и покрутил носом. - Не такой уж он и безнадежный, наш дьячок. Дуня, ты еще здесь?

- А что, сударь, не тот ли это Устин, что писарем у вас служит? - спросила несколько обеспокоенная Дунька.

- Служил, матушка, бросил он нас, - с прискорбием сообщил Тимофей. - В Сретенскую обитель подался всего Рязанского подворья грехи замаливать. Ни с того, ни с сего…

- Как же ни с того, ни с сего? - удивился Яшка. - Ты, дядя Тимофей, не слышал, что ли? Девка его какая-то послала через два хрена вприсядку! Вот он с горя и побрел спасаться!

Дунька ойкнула, вдруг засмеялась, смутилась и выскочила за дверь.

Левушка ахнул и остался стоять с разинутым ртом. Архаровцы переглянулись.

- А губа у дьячка не дура, - сказал Яшка.

- Дуня! Не кобенься! - крикнул Архаров, и она вернулась, румяная до такой степени, что пришлось прижимать для охлаждения к щекам ладошки.

В Дунькиной жизни много всякого поднакопилось - она даже однажды ночью носила подбрасывать чужого ребеночка к богадельне на Никитской. Состоя при Марфе, она спозналась с десятком мужчин прежде, чем на Москву обрушилось моровое поветрие, а потом, служа госпоже Тарантеевой, участвовала в заковыристых театральных интригах, бегая с записочками и передавая изустно разнообразное вранье. В эту пору ее жизни Дуньку неоднократно пытались подбить на грех театральные служители, но она живо их раскусила - и тот, чьим долгом было зажигать и тушить свечи, столько же мог рассчитывать на ее благосклонность, сколько на должность российского посла при султанском дворе. Потом же Дуньку возвысил, сделав настоящей метресой, Гаврила Павлович Захаров, - тут-то она и поняла себе цену. Ее пытались от Захарова отбить, сулили деньги, но все это разбивалось, как волна о скалу, о Дунькино благоразумие, еще более укрепляемое Марфой. Она привыкла ценить женскую привлекательность в рублях: такой-то князь купил своей мартонке экипаж, а такой-то граф - всего лишь богатое платье, значит, любит свою девку менее, нежели князь - свою. Но в Дунькином мире такого не случалось, чтобы кто-то от неразделенной любви сбежал в монастырь, и она сперва от такой новости растерялась, потом рассердилась - вот ведь что за дурачество! - а потом, уже едучи с Сергеем Ушаковым в Лефортово, всю дорогу думала - и до того додумалась, что никто до сих пор настолько ее не любил, чтобы с горя принимать постриг…

Обер-полицмейстеру было не до Дунькиных проказ, и он кратко внушил ей: сожитель госпожи Тарантеевой, кем бы он ни был, впутался в заговор, да такой, что по его милости придется теперь штурмовать обитель; кроме того, актерка, зимой пропавшая неведомо куда, статочно, была увезена в Санкт-Петербург, чтобы, подученная князем Гореловым, изобразить там некую высокопоставленную даму в маске, и за это актерство она сейчас может получить нож меж ребер и вечное упокоение в Яузе… Дунька, слушая, деловито кивала, и это Архарову понравилось - она запоминала доводы, которыми могла выманить глупую Маланью Григорьевну из театра, чтобы потом актерка дала в полицейской конторе замечательные показания. Опять же - Дунька даже не пыталась спросить, на каком основании Архаров приказывает ей исполнить свое опасное поручение.

Затем Ушаков и Дунька отправились выполнять приказание. Ушаков, заранее предупрежденный, отыскал знакомого извозчика, на которого можно было положиться, и они уехали в Лефортово.

Сейчас следовало отвезти Вареньку к Волконскому и отправляться с визитами по тем господам, чьи векселя отыскались в Кожевниках…

Архаров подошел к окошку. Вид у него был таков, что все в кабинете примолкли - и даже Тимофей, опять взявшийся за дверную ручку, встал в пень, не желая, чтобы заскрипели петли. Обер-полицмейстер явно собирался с духом, чтобы принять решение. И это ему с первой попытки не удалось.

- Тимофей, дождись драгун, пока ждешь - пусть тебе Яшка нарисует, где там что, - распорядился он. Умение рисовать план местности отличало многих шуров, как и умение запоминать подробности такого плана. Архаров знал, что где-то там за Сретенской обителью есть Рождественская, но о расположении обоих Кисельных переулков уже имел смутное понятие, а на Грачевке вовсе не бывал ни разу.

- Будет исполнено, ваша милость, - и Тимофей с превеликим облегчением покинул кабинет.

- Ну так едем, что ли, Николаша? - спросил Левушка.

- Да, Тучков. Сперва - к князю. Надобно доложить…

Чтобы сократить время визита, Левушку и Сашу Архаров оставил в карете. Выведя Вареньку, он предложил ей согнутую в локте правую руку (не сразу, правда - он целую вечность не сопровождал дам и позабыл, как это делается; опять же, не каждый день таскал дворянскую шпагу, которая может трагически запутаться в дамских юбках).

Варенька тоже не сразу продела свою тонкую белую ручку под локоть, и Архаров, постояв несколько, чтобы освоиться, прошел со своей дамой между пушек так, как ежели бы они были самым обычным украшением дома московского градоначальника, он же - главнокомандующий и генерал-губернатор.

В сенях толпились курьеры, драгунские офицеры, Архаров увидел даже знакомого по чумной осени врача. Перед ним расступались, он постарался как можно скорее выбраться с Варенькой из шумного сборища и повел ее наверх.

Волконский был взволновал необычайно. Разведчики доносили об отдельных отрядах бунтовщиков, вроде невеликих, но складывалась малоприятная картина - Пугачев шел к Москве разрозненными силами и по многим дорогам, это означало выигрыш в скорости марша. А обещанные государыней войска, в частности - егеря, были еще довольно далеко.

Явление Архарова с дамой его не удивило и не озадачило - не тем была занята голова, и даже если бы обер-полицмейстер вошел под руку с негусом абиссинском, князь, возможно, первые четверть часа просто не видел бы даже столь необычайного спутника.

Ему был нужен и важен лишь Архаров. Поэтому, махнув рукой секретарям и адьютантам, чтобы помолчали, он пошел навстречу, не здороваясь и протягивая исписанный лист дорогой плотной бумаги.

- Государыня изволила писать - он взял Курмыш и доподлинно движется сюда. Где семь полков, ею посланных - одному Господу ведомо, где гусар два эскадрона - не понять, хотя уж должны быть тут, а она требует, чтобы я пока собрал и выставил против злодея дворянское ополчение! - так он встретил Архарова. - Что я ему в руки дам, ополчению-то? Кочерги да ухваты?

- Михайла Никитич, оружие найдется, - спокойно отвечал Архаров. - Полагаю, его на полк хватит. Сегодня же доставят. Позвольте рекомендовать…

- Откуда, Николай Петрович?

- Из Сретенской обители, ваше сиятельство.

Князь с некоторым недоверием уставился на обер-полицмейстера.

- Много ли?

- Не знаю, мои молодцы его еще не отбили.

- Иноки, выходит, тоже бунтуют? О Господи, эти-то куда лезут? - спросил князь. - Вот мне пишут - сельские попы сами бунтовщикам навстречу выходят с хоругвями и образами. И паству с собой ведут. Николай Петрович…

- Нет, - тут же сказал Архаров. - Он не может быть покойным государем. И сии сельские попы ответят по всей строгости закона. Позвольте же рекомендовать вам…

- Но ведь всюду, Николай Петрович, повсеместно!

- А выбор у нас есть, ваше сиятельство? Москву мы будет оборонять до последнего - вот и весь выбор. Ибо присягали. Вот бы еще государыня князя Щербатова из армии убрала да кого поумнее поставила…

- Чуть не забыл! Приятель твой, Суворов, в армию едет! Скоро ждем его в Москве.

Тут наконец Архаров вздохнул с облегчением.

- Польских конфедератов бивал, и с бунташными башкирцами, Бог даст, управится, - продолжал князь. - Я ведь его с пятьдесят восьмого знаю, он подполковником под моей командой служил в Силезии, вместе Кроссен брали… Да ведь что Суворов без полков?… И что ополчение?…

- Ополчение - немалая сила, когда… - тут Архаров осекся. Он понял, что незачем раньше времени беспокоить Волконского продолжением мысли: когда вооруженная дворня под водительством обезумевшего барина выйдет на улицу в Хамовниках, или на Пресне, или в Зарядье, собирая вокруг себя всех, кому не сидится дома, и призывая бить солдат и офицеров. Князь еще толком не понял, что за оружие найдено в монастыре, - и слава Богу.

- Так позвольте же рекомендовать вам, ваше сиятельство, девицу Пухову, - наконец сумел сказать он, и тут же Варенька присела в глубоком реверансе.

- Я рад, - рассеянно отвечал Волконский. Ему уж точно было не до хорошеньких девиц.

- Михайла Никитич, ее сиятельство еще тут? Принимают? - спросил Архаров.

- Тут, не пожелала уезжать упрямая баба. И Анюта с ней. И не спрашивай ты, Христа ради, - принимают, не принимают! Не до галантонностей. На что она тебе?

- Хочу просить ее сиятельство оказать покровительство девице Пуховой.

- Ну так и ступайте к ней.

Княгиня Елизавета Васильевна места себе не находила - рукоделие и книги были заброшены. Она, видимо, плохо спала, а может, не подрумянилась - лицо осунулось. К счастью, Архаров не был в доме гостем, от коего ждали комплиментов.

- Ваше сиятельство, Елизавета Васильевна, - сказал он, поклонившись и поздоровавшись. Варенька же молча присела.

- Садись, батюшка, да потише, и ты, сударыня, тоже. Мы с Анютой ночь не спали от беспокойства, молились, она присела на диванчик - да и заснула…

Архаров подумал, что князь просто не умел приказать своему семейству убираться из Москвы, пока не поздно. Поглядел на Елизавету Васильевну исподлобья - и решил, что коли такова ее воля - призывать к разумному поведению не стоит, она уж дама в годах, сама обязана понимать…

- Хочу рекомендовать вашему вниманию, Елизавета Васильевна, девицу Пухову.

Тут княгиня несколько оживилась, и в глазах у нее образовался вопрос, которые она, как светская дама, до уст не допустила: ту самую?

Архаров, ответив ей взглядом же, выпустил вперед Вареньку. Та снова сделала реверанс, но не произнесла ни слова - как догадался обер-полицмейстер, девушка немного растерялась, оказавшись в гостиной супруги градоначальника.

- Что я могу сделать для тебя, сударыня? - спросила княгиня, подходя к Вареньке, беря ее за руки и словно бы помогая встать из глубокого реверанса. - Николай Петрович столь редко о чем-то либо о ком-то просит, что и сама я, и все семейство мое, - к твоим услугам.

- Елизавета Васильевна, обстоятельства девицы Пуховой таковы, что она не может оставаться более в доме своем, - вместо Вареньки отвечал Архаров. - Я бы приютил ее у себя на Пречистенке, вы знаете, места у меня довольно, однако я не женат, в доме нет женщины, чье покровительство оберегало бы репутацию незамужней девицы. Кроме как к вам, обратиться более не к кому…

О том, что дом Волконского строжайше охраняется, и Вареньку с ее репутацией вместе никому не удастся отсюда похитить, Архаров промолчал.

Однако княгиня Волконская прекрасно помнила все архаровские вопросы и свою записочку к старушке Пелагее Лесиной. И самое молчание обер-полицмейстера сказало ей более, нежели длинная речь.

- Покамест ты, сударыня, поживешь с дочерью моей, с Анютой, я велю поставить в ее покоях кровать для тебя. Нарядов у Анюты на все Воспитательное общество с лихвой станет… - так княгиня дала понять, что уже наслышана о своей гостье. - Мы сейчас почти не выезжаем, мало кого принимаем, тебе у нас будет покойно, станете книжки вдвоем читать, вышивать, время пробежит незаметно. Тебя ведь Варварой звать?

- Варварой, ваше сиятельство…

- Чтоб тебя с госпожой Суворовой не путать, а ее мы вслед за Александром Васильевичем все Варютой стали звать, будешь Варенькой, - княгиня, не отпуская рук своей нечаянной протеже, улыбнулась. - Тебе, сударыня, у нас хорошо будет! И Николай Петрович будет за тебя спокоен.

Архаров поклонился. Тогда княгиня позвала горничную, велела отвести гостью в покои Анны Михайловны, устроить ее там как можно удобнее. Варенька, уже стоя на пороге двери, ведущей в личные покои княгини и княжны Волконских, обернулась и благодарно улыбнулась Архарову.

Он отнюдь не собирался улыбаться в ответ. Однако тело само совершило несколько малозаметных движений: чуть приподнялся подбородок, чуть вытянулась шея, и некие тайные мышцы, державшие архаровские брови сведенными, без спросу расслабились…

Вареньку увели.

Теперь следовало, пока княгине не взбрели на ум совершенно лишние мысли, заняться важным делом.

- Я, ваше сиятельство, хочу спросить, нарочно для того приехал. Не приглашал ли вас кто в эти дни поехать в театр?

- Куда?! В театр? Шутник ты, Николай Петрович. Куда ж я поеду? Теперь-то? Сказано ж - не выезжаем.

- И Анну Михайловну не звали?

- Нет, и Анюту никто не звал. Не до театров нынче. Я бы и не отпустила ее. Я чай, и закрыты они.

- Закрыты - отворить недолго.

- Нет, нет… и никто ничего не рассказывал… А что, Николай Петрович?

- С ее сиятельством княгиней Куракиной часто видитесь ли?

Елизавета Васильевна задумалась.

- А ведь давно она не приезжала, с весны, поди.

- А вы, сударыня?

- И мы с Анютой к ней не бывали.

- Коли к вам Александра Ивановна изволит быть, коли станет куда звать, не соглашайтесь и Анюту не пускайте, а тем паче девицу Пухову, - помолчав, произнес Архаров. - И госпожу Суворову извольте к себе пригласить, на словах, не запиской, предупредить о том же. Чтобы и она дома сидела, а лучше всего - у вас бы пожила. Также не отвечайте на приглашения княжны Долгоруковой.

Княгиня ждала каких-то объяснений, но их не было.

- Засим позвольте откланяться, - вот и все, чего дождалась она от обер-полицмейстера.

Его угрюмый вид явственно говорил об опасности. Вот только княгиня не знала, что мысль о заложницах родилась только что, прямо в гостиной. Чего уж проще - выманить жену и дочку градоначальника из дому под предлогом новой пьесы на театре да и, пленив, диктовать Волконскому условия!

Сие могло бы показаться сущим бредом, который только и мог возникнуть у крайне подозрительного обер-полицмейстера. Однако все, что было как-то связано с личностью покойного государя Петра Федоровича и его законного наследника Павла Петровича, в архаровской голове хранилось как бы в особом сундуке, на коем написано большими буквами «ПОРОХ». Княгиня Александра Ивановна Куракина, настоящая сановная московская старуха, наводящая страх своим хмурым и высокомерным видом (она и смолоду как-то более смахивала на кавалера, переодетого в женский наряд, даже когда являлась с завитыми напудренными волосами по плечам, с огромными насурмленными черными бровями и множеством алмазных безделушек на голове и на груди), была родной сестрой графа Никиты Ивановича Панина, воспитателя наследника-цесаревича, и по сей день имевшего на него огромное влияние. Взгляды Панина были общеизвестны - он едва ли не открыто выражал недовольство тем, что государыня все никак не передаст трон и корону тому единственному, кто имеет на них право, ибо ее регентство что-то уж больно затянулось.

Княгиня с четверть века вдовела, а сие на пользу бабьему норову не идет - Архаров знал доподлинно. Женщиной кто-то должен руководить, направлять ее, иначе она сбивается с пути, тратит деньги, молодая заводит себе любовников, старая лезет в политические и прочие интриги. Примером женщины, которой не повезло до такой степени, что она стала совсем самостоятельной, обер-полицмейстер считал Марфу.

Архаров вышел из сеней и встал на крыльце, высматривая свою карету, а также, чтобы кучер Сенька заметил его самого. И точно - экипаж колыхнулся и стал разворачиваться, чтобы подъехать. Сенька успешно миновал пушки, и вскоре Архаров уже усаживался на заднем сидении рядом с Левушкой.

- Княгиня за ней присмотрит, - сказал он, не дожидаясь расспросов. - Ну, теперь - Господи, благослови…

Ему очень не хотелось ехать с визитами, однако иного способа заблаговременно узнать нужные сведения он не видел.

Когда архаровская карета разворачивалась на Воздвиженке, обер-полицмейстер с обычным своим любопытством поглядывал в окошко - он хотел понять, как Сенька рассчитывает дугу, по которой пойдут колеса; как он, не имея циркуля и даже не в состоянии увидеть, что там происходит с задними колесами, умудряется никогда и ничего не задеть. Извернувшись, Архаров даже видел завершение этого рискованного пируэта в маленькое заднее окошечко, хотя ему здорово мешала фигура Ивана на запятках. Но в поле зрения попало нечто неожиданное, хотя и предсказуемое: экипаж, который подъезжал к княжескому дому. Не весь, понятное дело, но часть герба на дверце Архаров заметил Герб был для русского дворянства вполне обычный - с перевернутым мусульманским полумесяцем. Это означало, что предки вышли из Орды либо приняли православие позднее, отказавшись от ислама. В левой нижней части щита под полумесяцем была шестиконечная звезда, а над ней - крест, более Архаров почти ничего разглядеть не успел. Размещался же герб на горностаевой мантии. И это наводило на догадку: по имеющимся признакам герб принадлежал именно князьям Куракиным…

- Прелестно… - пробормотал Архаров и вдруг захохотал. Коли это Александра Ивановна - то старуха опоздала!

- Куда теперь? - спросил, дождавшись тишины, Левушка.

- К Турениным, в Никитскую.

Господин Туренин, отпрыск наидревнейшего рода, общепризнанный рюрикович, был не самым главным должником парижских шулеров, а просто при теперешнем положении дел, когда ездить по городу стало довольно сложно, Архаров вынужден был придумать такой маршрут, чтобы не кататься взад-вперед понапрасну.

Этот господин был сильно ошарашен явлением обер-полицмейстера, который, имея на руках его расписки, мог требовать нужных ему сведений с ножом у горла (ему бы хватило повысить голос, чтобы известие о векселях долетело до ушей домашних женщин и тут же было передано свирепой в гневе туренинской теще, уже имевшей сильные подозрения насчет того, как молодой человек распоряжается полученным за ее дочкой приданым), однако господин Архаров непременно помешался от бурных событий. Или же, как выражались модники, посадил себе в голову вздор. Он с необъяснимой любезностью осведомлялся о светской жизни и особливо - о театральных новостях. Бывший при нем Преображенского полка поручик Тучков помалкивал, но так выразительно поглядывал на Архарова, что господин Туренин понял: он того же мнения о затеях обер-полицмейстера.

Поскольку Туренин и слыхом не слыхал о новых трагедиях на театре, то он честно высказал свое недоумение и побожился, что коли узнает про остолопа, собравшегося в столь беспокойное время развлекать народ лицедеями, тотчас же даст знать. И, стоя у окна, вздохнул с огромным облегчением, когда архаровский экипаж скрылся за углом.

- Николаша, ты себя на посмешище выставляешь, - сердито сказал Левушка, когда они ехали к следующей жертве. - Пугачев у ворот, а обер-полицмейстер дурака валяет! Говори так: я-де обеспокоен, в опасной близости от вашего дома ну хоть воровской притон завелся, что ли, считаю долгом самолично предупредить, а кстати, не слыхано ли о театральном представлении…

- Сойдет с них и так, - буркнул Архаров. - А то они не знают, для чего я приехал…

Впрочем, в следующем доме при беседе присутствовала супруга картежника, и пришлось пустить в ход Левушкино вранье.

Господин Вельяминов, коего Архаров иначе как недорослем не называл, был в списке четвертым. Когда добрались до него, обер-полицмейстер был уже порядком зол.

Юный вертопрах встретил их сидя, укутанный по уши пудромантелем, а француз-парикмахер доводил до совершенства пышность его буклей. Камердинер уже стоял наготове, чтобы припудрить в последний раз широкую курносую физиономию щеголя, менее всего похожую на аристократическое лицо французского маркиза.

- Собираетесь блистать в свете, сударь? - спросил, поздоровавшись, Архаров. - Прикажите вашим людям выйти, есть у нас несколько вопросов.

- Я, Николай Петрович, тороплюсь, боюсь ретарду, - честно признался Вельяминов. - Коли хотите, я завтра даже к вам в полицейскую контору приеду, а сейчас никак, просто импоссибль!

- Прелестница вас ожидает?

- Нет, сударь, да и что за время для прелестниц? Право, тороплюсь! Мне еще за тетушкой ехать, велела себя сопровождать. Она не любит, коли я манкирую.

- Или же вам не угодно со мной несколько минут побеседовать, - тут Архаров сам подтащил поближе тяжелое кресло и уселся напротив растерявшегося петиметра. - Тучков, выставь-ка мне этих шалопаев за дверь.

Левушка, прекрасно помнивший все шалости Вельяминова, с особым удовольствием выставил и волосочеса, и камердинера: довольно было сделать к ним два шага с известным замахом кулака, который он позаимствовал у Архарова.

- Да что вы, сударь! Я все помню, мой мемуар не надобно освежать столь имделикатно… Клянусь честью, меня уж тетушка ждет! Мы званы в собрание, и я ее сопровождать обязан, да к тому же и инвитасьон прислан ею мне…

- Коли потребуется, я сам с тобой, сударь, поеду к госпоже Хворостининой. А что за инвитасьон? - Архаров покосился на Левушку. Слово было вроде знакомое, но забытое.

- Пригласили его куда-то, - сказал, подходя, Левушка и продолжал, плетя в воздухе руками узоры и придав голосу томность: - Я, сударь, от тебя падаю! До того ты неважен и развязан в уме. Ты уморил меня, и это ничуть не славно. Напрасно полагаешь, будто мы темны в свете. У тебя у самого-то от твоих шалостей еще не сделались ваперы и теснота в голове?

- Ого! - только и мог вымолвить Архаров.

Недоросль сперва разинул рот, затем лишь кивал, соглашаясь с каждым высказыванием Левушки лишь потому, что это были словечки из наречия вертопрахов и вертопрашек, - смысл же был для него весьма не комплиментарен.

- Ну так куда ж ты, сударь, с тетушкой своей собрался? - повторил свой вопрос обер-полицмейстер. - Отвечай не кобенясь.

- Домашний спектакль смотреть, - уныло отвечал Вельяминов. - И без того все лето сижу в этой Москве при тетушке, словно монах какой, ни тебе собрания, ни маскарада… раз в кои веки на театре модную пиесу ставят, так и туда не попаду!…

- А что за пиеса?

- Сумарокова сочинение. Сказывали, отменная слезливая трагедия, да мне теперь хоть трагедию - я и тому рад! - признался Вельяминов, видя, что Архаров вроде бы не расположен возмущаться или читать нотации. - Может, после хоть дивертисмент покажут, с пением? Так, ваша милость, Николай Петрович, отпустите, ради Бога! Мне же за тетушкой ехать, она браниться станет!

- Тоже, поди, до театра охотница? - полюбопытствовал Архаров.

- До слухов она беспримерная охотница, - честно признался недоросль. - Донесла ей какая-то подлая баба, что я будто бы пьяный был третьего дня домой привезен без памяти… До теперь-то и напиться негде, все сидят по домам, никаких развлечений, ни собраний, ни концерта домашнего! А тетушке охота с кузинами повидаться, они тоже званы, она ведь редко выезжает…

- И в котором же часу следует вам быть в Лефортове? - вполне дружелюбно осведомился Архаров. Хотя Лефортово пока еще не упоминалось…

Недоросль повернулся, чтобы разглядеть стоящие за его спиной большие часы.

- Не трудись, сударь, - сказал Левушка. - Они встали. Восемь кажут без четверти, а утра или вечера - сам изволь решать.

- Кель дьябль! - заорал Вельяминов, вскакивая. - Терешка, пьяное рыло, завести забыл!

Архаров неторопливо добыл карманные часы.

- И четырех пополудни еще нет, - сказал он.

- Так в пять начинают!

- Когда же в такую рань начинали? - удивился Левушка.

- Да по мне - хоть спозаранку! - едва не плача, отвечал Вельяминов. - В кои-то веки дистраксьон, приличное собрание, именной инвитасьон, бомонд, все модные женщины, а я?…

- Не смею мешать, господин Вельяминов, - произнес Архаров, вставая. - Собирайтесь поскорее. В иной раз встретимся. Идем, Тучков. Пусть не треплют языками по Москве, будто бы обер-полицмейстер зверь и моветонная харя.

- Честь имею, сударь, - тут же адресовалсяЛевушка к Вельяминову и, пропустив Архарова в дверь, выскочил из комнаты.

- Идем скорее, - тихо приказал обер-полицмейстер. - И молчи, Христа ради…

Заговорить Левушке было позволено уже в карете.

- Держи, спрячь, - велел Архаров, добывая из карманов на стене пистолеты. - А я эти возьму… Тяжелые, как бы карманов не прорвали… Сашка, доставай бумагу, чернильницу, пиши так… «Карл Иванович, всех, кто обретается в конторе, собери и отправь наискорейше в Лефортово, к Оперному дому, и пусть бы окружили оный и брали приступом, коли потребуется…» Знак, знак! Тучков, какой мы, в театре сидя, можем подать знак, окромя выстрела? Сашка, слушай. Мы с Тучковым будем в театре. Где, как - сам не ведаю. Вели кому-либо из наших шуров туда пробраться… Мать честная, Богородица лесная, сам же я всех услал в Сретенский монастырь!… Пиши так: «И коли людей нет, послал бы своих из подвала…» И еще пиши: «И пусть пошлет в Сретенскую обитель, чтобы не отпускать драгун, а их тоже послать в Лефортово…»

- Николаша, ты умом повредился, - объявил Левушка.

- Вылезай из кареты, Тучков. Сашка, увидишь, что мы уезжаем, - тут же в контору! Чего Шварц спросит - разъясни на словах. Скажи ему - иного пути, чтобы этих подлецов прихватить на горячем, не вижу. Пусть окружают театр, это возможно, он в парке расположен, пусть сидят в кустах. Услышат стрельбу - тут же на приступ! Ну, с Богом! Стой! Когда придут - тоже бы знак дали, два выстрела разом…

Архаров и Левушка вышли из кареты и встали за углом, карета же укатила, и только Иван на запятках, обернувшись, разинул в недоумении рот.

- А вот и недорослев экипаж подают, - прошептал Архаров. - Тучков, за мной…

При необходимости он умел двигаться весьма быстро. Левушка же, прирожденный фехтовальщик, обладал не просто ловкостью, а неким чувством, позволяющим безмолвно взаимодействовать с товарищами. Именно потому и удалось одновременно оказаться справа и слева от сбегавшего с крыльца Вельяминова.

- Но, милостивые государи… - начал было недоросль.

- Полезай в экипаж, живо, - тихо приказал Архаров. - Сперва ты, Тучков…

Вельяминов опомниться не успел, как уж был вмят в заднее сиденье кареты, имея по бокам поручика Преображенского полка и московского обер-полицмейстера.

- И только пикни, - предупредил Тучков. - Я не погляжу, что ты беспримерный болванчик…

- Вели, чтобы сразу везли в Лефортово, - сказал Вельяминову обер-полицмейстер. - Объяснил бы мне кто-нибудь, с чего они всякого человека непременно зовут болванчиком.

- Хочешь, чтобы называли идолом? Это они с французского перекладывают, у французов «идол», «кумир», а по-русски можно сказать и «болван», опять же, «болванчик» - это ласкательно…

- Идол, - повторил Архаров. - Нет, нам с Сашкой такого слова пока не попадалось…

И подумал, что, занятый делами, давно уже не слушал на сон грядущих французских книжек. Какие уж книжки, когда Пугачев на носу?

- Какое Лефортово, меня ждет тетушка! - заголосил, опомнившись, недоросль. - Я обещался заехать за ней, вот и инвитасьон у меня…

Более он не сказал ничего - слева ему запечатала рот большим сбитым в клубок платком Левушкина рука, справа в бок сунулось пистолетное дуло.

- Тетушке твоей, сударь, для души полезнее будет сегодня дома посидеть, - объяснил Архаров. - В Лефортове для нее чересчур шумно будет…

Вельяминов замычал.

- Николаша, он о пудре беспокоится, - догадался Левушка. - Коли мы с него пудру стряхнем и смажем, он нам покажет кузькину мать.

- Коли будет вопить - вообще вымоем, - пригрозил обер-полицмейстер. - Слышишь, сударь? И не где попало, а в Неглинке искупаем. Вот ею как раз повеяло…

Карета действительно въезжала на крутой Кузнецкий мост. Там и застряла.

Недоросль волновался, восклицал, переходил на французскую речь, наконец выматерил Левушку - материть Архарова побоялся. Левушка дал сдачи, и дал щедро - любовь к музыке вкупе с возвышенными чувствами у него была сама по себе, а понимание жезненных необходимостей - само по себе, и на полковом плацу, школя рядовых, он мог загнуть весьма выразительную словесную загогулину, беря в том пример со старшего товарища. Опять же, и архаровцы, общество которых он любил, многому могли научить.

Наконец карета опять тронулась и с переменным успехом добралась до Мясницкой, оттуда - до Покровских ворот. За ними уже стало полегче.

- Гляди-ка, - сказал Архаров, отодвигая занавеску. - Вон сколько публики-то собирается…

И точно - к единственному в той части Москвы мосту через Яузу катили кареты с гербами на дверцах. Левушка насчитал их четыре.

- А что, сударь, когда свой инвитасьон изволил получить? - спросил Архаров недоросля. - Не может быть, чтоб давно…

- С утра от тетушки доставили. Она писать не охотница, прислала с человеком заместо записки, а на словах - чтобы я за ней заехал. Мой-то экипаж новомодный, щегольской, а у нее… - Вельяминов задумался, припоминая для сравнения хоть какое древнее историческое событие. Но ничего древнее минувшего царствования он не ведал.

Однако Архаров с Левушкой догадались, в чем загвоздка.

- Времен царя Гороха, - сказал невеликий историк Архаров, и одновременно Левушка произнес:

- Времен царя Навуходоносора!

- Кажись, нам повезло, Тучков, - пробормотал Архаров. - Ну, Господи благослови…

Карета подкатила к театральному подъезду. Все было устроено наилучшим образом - по довольно широкой дуге экипажи один за другим доставляли знатную публику и тут же отбывали в аллею за театром. Левушка выпрыгнул первым, следом при помощи лакея вышел недоросль Вельяминов, последним выбрался Архаров. И тут же, не сговариваясь, поручик Тучков и полковник Архаров встали справа и слева от недоросля, причем полковник незаметно уперся ему отставленным большим пальцем в бок. Недоросль как приоткрыл рот, так и не мог закрыть обратно: он понял, что при малейшем его неповиновении раздастся выстрел.

- Доставай, сударь, инвитасьон из кармана, - прошипел Левушка.

Приглашение выглядело как обычное письмо на имя милостивой государыни, и так далее, с указанием названия трагедии и с подписью князя Горелова. Оно потребовалось уже в театральных сенях, где подошел некий кавалер и осведомился, с кем имеет честь. Недоросль объявил себя племянником госпожи Хворостининой, а Архарова с Левушкой тоже причислил к родне. При этом Левушка пришел ему на помошь, затеяв считаться родством с отсутствующей дамой, Архаров же отвернулся - его довольно уже запомнили москвичи и могли признать в лицо.

К счастью, прибыл экипаж, в коем сидели какие-то важные господа, и кавалер устремился к ним. Архаров окинул взглядом сени и обнаружил, что стоит в них, разбившись на две компании, какой-то разномастный народ, одни мужчины, причем у многих - сабли или палаши. В театральную залу они явно не спешили.

Архаровская подозрительность, и без того рвущаяся в дело, как стая охотничьих псов со сворки, тут же отметила какое-то тревожное состояние этих вооруженных мужчин.

- Идем скорее, - шепнул Левушка, которому было несколько не по себе: они втроем стояли посреди сеней, Вельяминов мог в любую минуту вытворить очередное дурачество…

Наконец Архаров, Левушка и недоросль оказались в театральной зале.

Это было немалое помещение с десятью рядами кресел, причем задние ряды стояли уже на возвышениях, и с неимоверным количеством небольших лож, разделенных между собой стенками, и каждая стенка имела в торце обращенную к залу высокую колонну. Ложи были расположены полукругом, и в некоторых уже сидели дамы.

- Позволь, сударь, а ведь мы сюда сдуру проскочили, - сказал Левушка Вельяминову. - Тетушке твоей, поди, ложа полагается. Пошли ее искать.

- На что тебе ложа, Тучков? - спросил Архаров, озираясь по сторонам. За все время своей московской жизни он ни разу не побывал в театре, все было как-то недосуг, и теперь изнемогал от любопытства.

Кое-что в зале успели подновить, кресла, казалось, были новые, но вот расписной потолок остался таким, каким его видела еще покойная императрица Елизавета Петровна, когда по случаю ее коронации тут давали оперу «Титово милосердие», и сразу же за ней - балет «Радость народа, появление Астреи на российском горизонте и о восстановлении златого века». На потолке же был представлен этот златой век, только потусклел и облупился.

Портал сцены тоже блистал чистотой и свежей краской. Но натянутая сзади преогромная холстина с изображением крепости, состоящей из толстой башни и стен, на которые употреблены были булыжники, сдается, имела славное прошлое.

- Увидишь, - лаконично произнес Левушка.

Не отпуская от себя Вельяминова, они вышли в маленькую дверь возле рампы, где уже горело множество свечек, попали в какие-то сенцы, поднялись по лестнице и угодили в большой подковообразный коридор, куда выходили двери лож.

- Вот, Николаша, что нам потребно, - Левушка указал на дверь, как бы завершающую собой огромную подкову. - Вот отсюда можно попасть за кулисы.

- На кой нам туда?

- А как ты полагаешь, для чего вся сия трагедия затевается? Коли наш князь желает нечто сообщить публике со сцены, то он и сам там, - Левушка указал на дверь. - Я знаю, там у актеров уборные есть, кладовые, чуланы разные, я бывал…

- А петиметра куда?

Это был нешуточный вопрос. Коли отпустить Вельяминова - так он, поди, подымет переполох. Тащить же его с собой - тоже опасно. Левушка это прекрасно понимал и задумался на несколько довольно трудных для него мгновений. Хотя он и был любителем всего изящного, хотя душа его желала плавать в разноцветных волнах и всплесках клавикордной музыки, однако разум немедленно намекнул, что жизнь оного петиметра немного стоит, когда речь идет о заговоре бунтовщиков…

И тут же в спор вмешалась честь. Но выступила она с довольно странным, как потом понял Левушка, заявлением. Честь забеспокоилась о чистоте клинка дворянской шпаги. То есть, догадайся поручик Тучков прихватить с собой подходящий нож, честь промолчала бы - все-таки тут речь шла о верности присяге и защите Москвы от самозванца. А тут она возмутилась - невозможно порешить человека шпагой кроме как в благородном поединке!

То же самое происходило и в голове у обер-полицмейстера. Только он, как особа менее возвышенной натуры, подумал не о шпаге, а о пистолете. Был бы нож - иное дело, а выстрел произведет мало того что опасный, так еще и преждевременный шум.

Архаров и Левушка посмотрели друг на друга столь выразительно, что даже вертопрах Вельяминов сообразил, что у них на уме.

- Да вы что это?! Да вы!… - воскликнул он, являя собой образ отчаяния: дыхание отяжелело, глаза вылезли на лоб, смыслу в них не осталось вовсе.

- Молчи, дурак, - тихо сказал Левушка. - Молчи, Христа ради… Николаша, может, мы его в ложе запрем? Свяжем и запрем?

- Брыкаться начнет, - отвечал Архаров. - Бабье переполошит. Да и нечем. А что, Тучков, там ведь купидонов с небес на веревках спускают?

По взгляду Левушка понял, что Архаров имеет в виду таинственный закулисный мир.

- И точно, - отвечал он. - Идем, Вельяминов. Моли Бога, чтобы нашлась для тебя прочная веревка.

Недоросль рухнул на колени.

Тут из-за изгиба коридора послышались шаги, голоса, медлить было никак невозможно, Левушка распахнул дверь, а Архаров за шиворот втащил туда Вельяминова.

Оказались они в полумраке - где-то горела свеча, но далеко и высоко. Почти сразу от двери вверх вели четыре ступеньки, и Вельяминов первым делом рухнул на них. Но не заорал, а зашипел.

Обер-полицмейстер вздернул его на ноги и бок о бок с ним поднялся на малую площадку, от коей начинался короткий черный коридор. Справа была стена, слева же - нечто наподобие высоченных ширм.

- Дальше куда? - спросил Архаров.

- Ради Бога, Николаша, стой и не двигайся, не то как раз выскочишь на сцену, - прошептал Левушка. - Заместо купидона… Пропусти-ка…

Он проскользнул вперед, прижимаясь спиной к стене, заглянул куда-то, повернулся к другу, прижал палец к губам - и беззвучно исчез.

- Куда ж тебя девать? - спросил недоросля Архаров. - Хоть бы чулан сыскать, запереть тебя, сударь, что ли…

- Что я вам плохого сделал, Николай Петрович? Я ж вам гнилого слова не сказал…

- Не сказал, так скажешь. Да и не мне.

- А коли я слово дам?

- Гнилое, что ли?

- Господин Архаров, я дворянин и шпагу ношу, - дрожащим голосом сообщил недоросль. - И слово свое держать обязан…

- Ты-то?

И тут на Архарова накатило. Он редко с кем-то говорил о своих подчиненных. Внутренняя жизнь Рязанского подворья не то чтобы скрывалась от света - а просто он полагал, что посторонним знать о ней следует поменее. Но, держа за ворот дорогого кафтана этого двадцатилетнего простодушного петиметра московской выделки, волей-неволей нюхая окружающие его ароматы, сладкие и навязчивые, обер-полицмейстер не выдержал.

- Тебя, сударь, коли помнишь, мои молодцы спасли. Они, сударь мой, колодники, и на каторгу лишь потому отправлены не были, что чума помешала. Так они слово держат, им я верю. Ты же и понятия такого не имеешь, чтобы сказать - да так же и поступить. Неоткуда в тебе быть понятию… И про дворянство-то свое ты лишь с перепугу вспомнил. Ты не русский дворянин, ты французская обезьяна.

Очевидно, и до Архарова кто-то потчевал недоросля такими кумплиманами - скорее всего, тетушка Хворостинина, любившая его неразумно и по-московски, без галантонностей, желавшая наставить на путь истинный. Архаров понял это по тому, как промолчал Вельяминов.

Тут появился Левушка и бесшумно подбежал к обер-полицмейстеру.

- Там Горелов бесится, - прошептал он. - Время начинать, актерку нигде сыскать не могут! Прямо в короне пропала!

- Ну, Дунька, ну, лихая девка, - только и мог вымолвить Архаров. - Тучков, напомнить не забудь - как кончится эта околесица, возьму ее на содержание, и экипаж ей будет, и все…

- Но, Николаша, Горелов там один.

- Как это - один?

- С ним челядь какая-то, у одного егерский патронташ - знаешь, на сорок патронов, еще у одного - пистолет на портупее. Никого из сообщников с ним как будто нет, ни Ховрина, ни еще кого дворянского звания, ни военного - не сидят же они в зале?

- Могут быть и в зале. Когда в трагедии до того дойдет, что пойдут самозванца бить, они в публике шум подымут и кричать станут.

- Так что же делаем? - спросил Левушка. - И насчет сего сударика - что изволишь приказать?

- Это утраж, милостивый государь, я не французская обезьяна! - вдруг объявил недоросль. - И могу требовать сатисфакции…

Левушка, безмерно взволнованный, зажал себе рот рукой - обстоятельства были не таковы, чтобы вслух хохотать, а он знал, что коли начнет - скоро не остановится.

- Коли он один, то мы, пожалуй, и арестовать бы сумасброда могли вдвоем, - не обращая внимания на Вельяминова, принялся рассуждать Архаров. - Но в таком действии толку мало, а ума и не бывало. Сообщники-то остаются. Их по меньшей мере двое - давний его дружок Ховрин да… да генерал, за которого актерка замуж собралась. И сдается мне, что это Брокдорф.

- Точно ли Брокдорф? - спросил Левушка. - Мало ли какой загадочный немец шатается по Москве и бунтует аптекарей?

- Он. Кто бы еще добрался до Павла Петровича и выманил у него за давние перед покойным батюшкой заслуги анненский крест на шпагу? Брокдорф, более некому… Суди сам - некий генерал на гореловские деньги снимает дом на Сретенке, живет там с актеркой, а потом некий дома сего житель вместе с Гореловым преследует девицу Пухову и теряет шпагу с крестом… Такое совпадение, Тучков. А Брокдорф - интриган известный. Он, похоже, всю сию интригу и сплел, и княжескую женитьбу на Пуховой тоже он выдумал, чтобы всех в один узел увязать и сторонников надежных получить.

- А и верно… - прошептал Левушка. - Но князь?… Российский дворянин?…

- Горелов для наследника-цесаревича до сей поры пустое место, а Ховрин, сколь я разумею, к нему и соваться бы не стал. Им обоим без Брокдорфа было не обойтись… Но арестовывать его сейчас не с руки. Так что, брат Тучков, требуется иное… Требуется дать сему плоду созреть и свалиться с яблони…

- Почему с яблони? - тут же спросил Левушка.

- Ну, с груши, коли тебе угодно. Сейчас к Горелову соваться не станем, а подведи-ка ты меня к нему поближе…

- Милостивый государь, - опять вмешался недоросль, - я не французская обезьяна! И коли вам угодно со мной на шпагах переведаться…

- Мне сейчас станет угодно с тобой на кулаках переведаться, - буркнул Архаров. - Тучков, куда его девать?

- Когда ты его сюда притащил, моего совета не спрашивал, - отвечал Левушка. - А с чего он на тебя наскакивает?

- Его спроси.

- Мне угодно получить сатисфакцию, - встрял Вельяминов.

- Ты сперва хоть в армейском полку год отслужи. А там уж к приличным людям с сатисфакцией своей приставай, - отрезал Левушка. - Гвардейцы с кем попало, сударь, не дерутся. Идем, Архаров, мы к нему за драпировками подберемся. Может, догадаемся, куда он дружков своих подевал, коли они не в зале с публикой.

- Тучков, а ведь тут непременно должна быть дырка, чтобы на публику глядеть, - додумался обер-полицмейстер.

- Их тут много. Идем, да только тихо… и ни за что руками не хватайся… чуешь, чем тут пахнет?…

- Всякой дрянью, - немедленно отвечал Архаров.

- Они, сдается, роспись на стенках только сей ночью подновляли, краска еще не высохла. Изгадишь кафтан… да и ты, сударь, тоже…

Левушка, легкий и тонкий, похожий на ту самую рапиру, которой сказочный фехтовальщик, подняв ее над головой, отбивал струи дождя и остался сухим, скользнул вправо - и пропал. Архаров несколько удивился, обнаружив там узкую щель между черными драпировками, и последовал за другом, придерживая ткань растопыренными руками. Вельяминова он бросил на произвол судьбы, полагая, что недоросль никуда не денется - так по гроб дней своих и будет следовать за обер-полицмейстером с требованием сатисфакции.

Он оказался прав - Вельяминов безмолвно устремился за ним и даже налетел ему на спину, когда Архаров, удержанный Левушкой, неожиданно для себя самого, остановился.

Они стояли весьма удачно - в черной тени, перед ними же шепотом распоряжался человек, коего они видели сзади, но сомнений не имели - это был князь Горелов в парчевом кафтане золотисто-палевого цвета, в палевых штанах и камзоле, злой, как сам сатана, и готовый раздавать оплеухи кому попало, так что от него шарахались.

- Чертова девка! Гаврюшка, коли не сыщется - запорю! - говорил он стоящему перед ним на коленях человеку, одетому невоообразимо - в длинный красный кафтан с большой кирасой поверх оного, в горностаевую мантию весьма потрепанного вида, на голове же у человека была помесь короны и шлема с перьями, застегнутого под подбородком. - А барин твой еще добавит!

- Батюшка, ваше сиятельство, мы первую сцену с Ксенией проходили, а потом мне еще сцену с Парменом пройти следовало, а с Ксенией вот Андрюшка Шуйский ролю твердил… - жалостно оправдывался человек.

- Андрюшка Шуйский! - повторил Горелов. - Господи, ну что за сволочь… Где Андрюшка?

К его ногам пал еще один странно одетый человек, также в кирасе и плаще, с мечом на широченной перевязи, но шлем его с высоко вздыбленными перьями был без короны.

- Батюшка, ваше сиятельство, не извольте гневаться, сыщут ее, сыщут, тут она, дура, где-то! Она ж спит и видит, как бы Ксению сыграть! По нужде вышла, ей-Богу, по нужде! - запричитал он, однако таким голосом, что покрыл закулисное пространство не хуже, чем голос хорошего дьякона покрывает, отражаясь от купола, пространство большого храма.

- Молчи ты, скотина! - прикрикнул на него князь. - Убью…

- А убьете - кто ж вам так Шуйского-князя сыграет? Ввек не найдете, чтобы ролю за четыре дня вытвердил, - возразил коленопреклоненный актер. - В нужнике сидит!

- Ну, Дунька… - прошептал Архаров.

- Какой, к черту, нужник? - князь, похоже, сделался невменяем.

Архарову уже не было до него дела.

- Ты мне дырку обещал, - напомнил он Левушке.

- Сударь… - начал было Вельяминов, но обер-полицмейстеру все еще было не до сатисфакций.

Там, где они стояли, было темно, однако не настолько, чтобы недоросль не разглядел поднесенный к своему носу архаровский кулак.

Левушка прижал палец к губам и исчез.

Аххарову доводилось бывать за кулисами, но еще в Санкт-Петербурге, он успел застать прекрасное время, когда государыня Елизавета Петровна перед спектаклями в дворцовом театре сама рассылала гонцов по вельможным зрителям с деликатнейшим вопросом: «спросить, не забыли ли они, что в сей назначенный день быть комедии». В бытность свою гвардейцем он вместе с приятелями навещал там знакомых кадетов, игравших в комедиях все роли, и мужские, и женские. И помнил еще, что человеку постороннему закулисный мир весьма опасен: вроде бы перед тобой высокая стенка шириной в аршин, но Боже упаси за нее заглядывать - как раз окажется, что твоя дурная башка торчит уже на сцене из-за древнегреческой колонны, радуя публику и непутем смеша актеров.

Поэтому обер-полицмейстер и не двигался с места, пока не возник Левушка, не взял его за рукав и не потащил за собой.

- Пошли, сударь, - шепнул Архаров недорослю. - Ужо выберемся из сего вертепа - будет тебе сатисфакция.

Оказалось, в двух шагах были какие-то изрядно пыльные драпировки. Левушка раздвинул их и пропустил Архарова к образовавшейся узкой щели. Они оказались в полной темноте, но зал обер-полицмейстеру был виден прекрасно.

Как он и ожидал, в ложах сидели московские бояре - языкастые старухи, сановные и всем светом недовольные старики. Он уже мог бы назвать их поименно - мужчин по крайней мере, потому что дамы, собравшись в театр, замазали свои морщины белилами до лаковой гладкости и стали неузнаваемы даже вблизи.

В креслах же Архаров обнаружил довольно молодую публику мужского пола - иной был в мундире, иной - в простом кафтане. Этих он припомнить не мог.

- Глянь-ка, Тучков, что за господинчики?

- Черт их знает… Николаша, вон, вон, справа - Куракина… Ишь ты, сколько их съехалось…

- Ага…

- Шварца, жаль, с собой не взяли, то-то бы повеселился… Сделал бы пальцем вот этак и произнес: сии есть обиженные армейские поручики…

- Николаша, точно - армейцы, Московский легион… шнуры черно-желтые, видишь?…

- Стало быть, тут в зале одних лишь староверов недостает…

- Ты о чем?

- Шварц четыре вражьих колонны называл - бояре, поручики обиженные, фабричные да староверы.

- Фабричных тут нет.

- Ты почем знаешь? А староверов нет точно - им о театре и думать-то - смертный грех. Им все грех - и музыку слушать, и волосы пудрить… Ч-черт!…

- Николаша!… - зашипел Левушка.

- Недоросль где?

Вельяминова поблизости не было. Очевидно, понял, что сатисфакции тут не дождешься, да и вспомнил, что пребывает в плену…

- Вот петиметр чертов!…

- Николаша, ч-ш-ш-ш…

Вельяминов от обиды мог рассказать князю Горелову, кто засел за театральными декорациями. А коли вспомнить, что в театре полно вооруженных мужчин… ох…

Горелову, затеявшему опасную игру, возбужденному до крайности, ничего не стоит сорваться, отдать приказ - и вылавливай потом полиция в Яузе тело полковника Архарова, и при нем - тело поручика Тучкова.

Левушка завертелся, выглядывая в какие-то щели, пока Архаров не схватил его за руку.

- Ты слышал? - спросил обер-полицмейстер. - Вот, еще.

Где-то очень далеко стреляли.

- Черт знает что, - прошептал Левушка. - Наши, что ли?

- Нет, наш знак - сдвоенный выстрел. Мне это не нравится…

Левушка спохватился первым.

- Сюда, сюда… - шептал он, затаскивая друга в какую-то узкую и мрачную щель. - Здесь не сышут…

Архаров протиснулся лишь потому, что стена справа оказалась натянутой холстиной.

- Начинаем! - совсем рядом негромко сказал князь Горелов-копыто. - Начинаем. Ну, Господи благослови…

Раздались три удара палкой в пол - как издавна водилось на театре в подражание французской Комеди Франсез. Публика сей сигнал превосходно знала и изготовилась глядеть и слушать.

- Это как же? - удивился Левушка. - Они хотят играть - а Ксения где же? Без Ксении?…

- Молчи…

За холстиной раздались шаги - двое мужчин шли друг другу навстречу. И в полной тишине они заговорили стихами.

Архаров сумароковской трагедии не читал. Он ее даже толком не слушал, положившись сперва на Сашу, потом на Левушку. Потому он и не заметил, что явные глупости были драматургом убраны, Самозванец Димитрий в беседе с приятелем своим Парменом уж не честил сам себя злодеем, варваром и кровопийцей. Но тем заметнее стали те слова, что намекали на сходство с самозванкой на российском троне.

- Российский я народ с престола презираю и власть тиранскую неволей простираю! - царственно гудел актер, десять минут назад валявшийся в ногах у Горелова. - Возможно ли добром мне править в той стране, котора, видит Бог, всего противней мне?

Публика зааплодировала, господа в креслах застучали об пол каблуками.

- Ах ты скотина… - прямо в архаровское ухо прошептал возмущенный Левушка.

Пармен попытался как-то угомонить Димитрия, но нарвался на новость: тот преспокойно объявил, что собирается отравить свою законную супругу, а затем отнять у князя Георгия невесту его, Ксению, дочь боярина Шуйского.

- Так это что же? Они ее изловили? - Левушка был в совершеннейшем отчаянии.

Спектакль продолжался, Архаров слушал вполуха, и единственным ему утешением служила рукоять пистолета. Он положил себе держаться до последнего, но коли Горелов затеет какое-то скверное дурачество - стрелять в него без размышлений. А дурачество уже созрело… Архаров всей кожей ощущал это и никак не мог справиться с ознобом…

- Как полагаешь, где наши? - спросил он у Левушки.

- Уже должны бы прискакать… а вот знака нет…

Тем временем за расписной холстиной на сцене явился страженачальник, поразивший Левушку нечеловеческими интонациями. А кабы выглянуть и увидеть - то поручик Тучков, особа весьма смешливая, долго бы корчился, зажимая рот рукой. Страженачальник был в короткой кирасе, в узких портках, в белых чулках и башмаках с модными французскими пряжками, поперек кирасы имел широченную красную перевязь с мечом, волочившимся по земле, на правом плече у него была застегнута епанча - прямое подобие тех, в коих иконописцы изображают святых благоверных князей и страстотерпцев Бориса и Глеба. Но все сие великолепие венчал головной убор, шляпа не шляпа, шлем не шлем, изумленному зрителю был виден лишь блестящий ободок на лбу героя, и далее торчали на пол-аршина вверх короткие курчавые перья, белые и красные.

Сей затейливый страженачальник никого в публике, впрочем, своим нарядом не ошарашил - ясно же всякому, что при древних русских князьях французских кафтанов с галуном не нашивали, может, и впрямь таскали на голове решето с перьями строфокамила, он же - штраус, кто их разберет…

Он исправно доложил душегубцу Димитрию, что народ смущен и знает правду о его злодеяниях. Когда бы к любому из ранее живших, да и теперь живущих владык заявился подчиненный с такими рацеями - в лучшем случае он угодил бы в приют для умалишенных. Сумароковскому же Самозванцу словно бы доставляло особое удовольствие слушать про свои пакости. Затем слово опять взял Дмитриев приятель.

- Когда тебя судьба на трон такой взвела, не род, но царские потребны нам дела, - внушительно произнес Пармен. - Когда б не царствовал в России ты злонравно, Димитрий ты иль нет, сие народу равно!

- Не род, но царские потребны нам дела, - повторил Левушка в ухо Архарову. - К чему это он клонит?…

- К тому, должно, что в самозванце более немецкой крови, нежели русской, - отвечал Архаров, имея в виду не Димитрия на сцене, но того, кто сейчас незримо, малыми отрядами и по многим дорогам, приближался к Москве.

На сцене явился новый герой - князь Шуйский, которого представлял Андрюшка. Сей царедворец попытался как-то угомонить Самозванца, однако у него мало что вышло.

И тут Архаров с Левушкой окаменели - на сцене вслед за басом Андрюшки, представлявшего князя, зазвучал высокий женский голос.

В трагедии господина Сумарокова героиня была лишь одна - Ксения. Сиречь, госпожа Тарантеева…

* * *

Дунька и Сергей Ушаков добрались до Лефортова и подъехали к театру не прямой дорогой, но садовыми дорожками. Извозчик, давний Сергеев приятель, помог отыскать подходящий боскет с двумя входами - там его и оставили, наказав ждать, сколько потребуется.

Боскеты были раскиданы по всему заброшенному парку, и во многих еще сохранились скамейки, когда-то белые или покрытые бронзовой краской, с гнутыми спинками, с резьбой. Это изобретение французских садовников полюбилось дамам, которым недоставало летней гостиной под открытым небом, стенки которой составляли тесно посаженные декоративные кусты, поверху и по бокам подстриженные плоско, а при входе в боскет - изысканно, в форме ваз или даже животных. Теперь, после того, как парк годами не знал надлежащего ухода, кусты разрослись, стали выше человеческого роста, и гостиные превратились в зеленые пещеры. Сильная лошадь, направленная туда, где виднелся ставший совсем узким вход, могла грудью промять ветки. Но вот развернуться там не смог бы даже архаровский Сенька.

От боскета до театра было недалеко бежать - с четверть версты, не более.

Дунька зачарованно таращилась по сторонам. Она так редко выбиралась за пределы Белого города, что огромный парк показался ей всеми просторами Российской империи сразу. И будь он ухоженным, будь кусты подстрижены, а у деревьев ветви подпилены, будь трава на бывших клумбах и газонах выкошена - не так этот парк был бы хорош. А теперь, когда он зарос медоносными травами, когда благоухал не ароматами из лавки, а жарким и щедрым летом, Дунька поняла, что хочет тут жить - вот накосить травы, поставить стожары, смастерить шалаш и завалиться туда, поскидав с себя французские наряды, раскинуться бездумно и закрыть глаза, слушая птиц и тонкий запах белого донника.

- Ну так как же? - спросил Ушаков. - Чего делать-то?

Этот немолодой архаровец, тоже из мортусов, был самый из всех спокойный и исполнительный. Уж как он угодил в колодники - было уму непостижимо. Тимофей даже предположил как-то, что во искупление чужих грехов, уж больно Сергей не был повадкой похож ни на мазурика, ни на шура. Однако ж просто так клеймо на лицо не набивают - Ушаков же как раз был из клейменых. Причем давно - буквы, составлявшие слово «ВОР» уже были плохо видны и могли бы сойти за оспины - рябые лица на Москве не в диковинку, иной раб Божий такую рожу носит, будто ее куры исклевали.

Ушакова пробовали выспрашивать - выкручивался. Меж тем Москву он знал примерно так же, как ловкий Демка Костемаров. Но, в отличие от Демки, вверх Ушаков не рвался и для полицейской молодежи казался скучноват - что велят, то исполняет, ни с кем особо не дружится. Однако был довольно сообразителен - почему Архаров и отправил его с Дунькой.

- Почем я знаю? - рассеянно отвечала Дунька. - Как-то надобно туда пробираться… а как?…

Она сорвала цветок белой кашки - если пожевать, то сладенько. Еще сладкий сок был в цветах крапивки-яснотки, вспомнила она, еще можно выдернуть длинный стебель пырея, колос которого еще не окреп, и пожевать основание стебля. Мир, куда она попала, жил, дышал, и заскучавшая Дунькина душенька желала слияния с этим миром. Она целую вечность не бегала с девками-ровесницами купаться на Яузу, не ходила по землянику и по грибы. И где те девки? Уже у каждой по двое, а то и по трое своих, мужья, свекры да свекрови, хозяйство, жизнь на сорок лет вперед расписана, не то что у шалавы, которую из баловства подобрала и воспитала известная безобразница Марфа Ивановна…

Земляника! Дунька высмотрела солнечную полянку, где в высокой траве могли быть большие ароматные ягоды, умей только высвободить их из-под вырезных листков. Она поспешила туда и опустилась на корточки, шаря белыми холеными руками в травной мелочи у самой земли, и была награждена стебельком, едва удерживавшим груз трех наливных безупречных земляничин, каждая - едва ли не с вишню величиной.

- Сергей Федотыч! Глянь!

Она знала, что обращается к архаровцу Ушакову - устами, однако душой позвала сейчас совсем другого человека, тоже - безнадежного горожанина, полагающего, будто земляника растет в корзинках, приносимых «черной» кухаркой Аксиньей с торга.

- Ну, земляника…

Дунька осторожно сняла губами ягоды - поочередно, наслаждаясь каждой отдельно. Потом выпрямилась и вздохнула.

- Пошли, что ли, Сергей Федотыч…

Театр, как и положено, имел не один лишь парадный вход с колоннами и подъездом. Сзади тоже двери имелись, хотя и не такие нарядные. У тех дверей стояла телега, чуть подальше - карета, в аллее - фура, и бегали какие-то люди с корзинами и свертками, даже внесли на плече довольно большой мешок.

Дунька и Ушаков из кустов наблюдали за ними. Наблюдение оказалось длительным - в театр привезли на фуре такое добро, что с трудом и в двери полезло. С другой же стороны здания, где парадный вход, тоже была суета. И пришлось просидеть в засаде довольно долго. Наконец фура укатила, командовавший ее разгрузкой господин убрался в театр, остались лишь кучер на козлах кареты, другой кучер - на передке телеги, да еще мужик, по виду - из дворовых, занятый важным делом - он красил золотой краской деревянный меч удивительной длины и толщины, такой, чтобы его издали видели и ни с чем не могли перепутать. Видимо, по разумению постановщика трагедии, именно таковыми оглоблями воевали древние исконные русские князья.

- Тут и вовнутрь-то не попасть, а домина огромный, поди знай, где та актерка… - пробормотал Ушаков.

Он оставил мундир на Лубянке, успел взять в чуланчике у Шварца какой-то старый кафтанишко с заплатанными локтями. Поскольку время было суетливое, архаровцы возней с волосами пренебрегали, и даже офицеры, коим положено загибать букли и пудрить прическу, не всегда это проделывали. Прихватить сзади не слишком длинно отпущенные волосы черной лентой - вот и все щегольство. Ушакова, человека не первой молодости, с порядочной уже проседью, с этаким простым хвостом, даже не заплетенным в косицу, можно было принять за неудачливого приказчика небогатого купца, и сам он это прекрасно знал.

Дунька же была нарядна и хороша собой, как юный паж, розовощекий от природы, а не благодаря румянам.

Она оглядела Ушакова и задумалась.

- А что, Сергей Федотыч, ты тут раньше бывал?

- Бывал, не бывал… домина-то стоял заброшенный, диво, что не сгорел, его многие знали…

- И давно он этак-то?

- Ох, Дуня, да лет десять, поди! Коли не более. В котором году государыня короноваться изволила - тогда тут и были игрища.

- А когда ты тут в последний раз бывал?

- Когда его милость поглядеть посылали… Кажись, я додумался. Тут ведь лишь недавно люди появились, может, еще не все друг друга в лицо знают. Ну-кась, пошли… Я чего подвернется с воза стяну, а ты меня подгоняй, будто я у тебя на посылках.

- Расцеловала бы, Сергей Федотыч, да мой Гаврила Павлович не велит!

- Не Гаврила Павлович у тебя на уме, - буркнул Ушаков, и Дунька забеспокоилась - где, в чем себя выдала? А это просто Ушаков перехватил взгляд Архарова, на нее направленный, когда она стояла перед обер-полицмейстером, щеголяя забавной повадкой петиметра, выставляя ножку в белоснежном чулке.

Они подкрались к Оперному дому сбоку, выждали время, когда ни у кареты, ни у телеги никого не случилось. Ушаков скользнул вдоль стены, на корточках вперевалку добежал до телеги (Дунька зажала себе рот - отродясь не видывала, чтобы так передвигались!) и притащил мешок, где на дне что-то лежало. Заглянули - обнаружили фунта три овса…

- Ломай ветки, Дуня, - сказал архаровец.

- Да и ты не стой столбом.

Они натолкали в мешок веток, Ушаков взгромоздил его на плечо, согнулся, как от невыносимой тяжести, и весело приказал:

- Ну, Дуня, теперь погоняй!

- Пошел, скотина!

Ругая Ушакова пьянюшкой, мерзавцем, подлецом, лиходеем, срамником, Дунька пошла за ним следом - и они успешно проскочили в театр, пропустив каких-то взъерошенных людей, выбежавших им навстречу.

Вот там, в самом здании, Дуньке уже сделалось страшновато. После запаха земляники и множества иных тончайших, едва различимых запахов, вместе создавших удивительную свежесть заброшенного парка, она вдохнула воздух сырой и явственно отдававший гнилью. Старый театр зимой уже который год не топили, и это чувствовалось сразу, это вызывало желание встряхнуться и бежать отсюда прочь - куда глаза глядят.

- Дальше куда? - шепотом спросила Дунька Ушакова.

- Наверх, поди…

- И точно! Пошел, мерзавец! Пошел! Выпороть велю! - прикрикнула на него Дунька, потому что рядом из внезапно отворившейся двери кое-как выбрался некий театральный служитель в обнимку с большим креслом. - Коли ты, урод, еще раз со двора сбежишь!…

Ушаков поспешил вперед и дивным образом отыскал узкую лестницу.

Дуньке в бытность ее горничной приходилось бывать в театре за кулисами, и, попросив архаровца подождать внизу, она решительно полезла по высоким неудобным ступенькам. Актерские уборные были в этой здоровенной театральной хоромине ровно таковы, как в самом захудалом театришке, - малы и неудобны. Встретив первого же человека, одетого не по-человечески, а в большую картонную кирасу, выкрашенную серебряной краской, Дунька высокомерно осведомилась, где двери госпожи Тарантеевой. И вломилась к актерке, которая как раз была занята наиважнейшим делом - в последнюю минуту обшивала бусами головной убор княжны Ксении, огромный и весьма затейливый.

Она уже была в театральном костюме, удивительно соединившем в себе множество цветочных гирлянд, положенных крест-накрест поверх широкой юбки из серебряной парчи, и горностаевую мантию странного образца, более походившую на обычную накидку-»адриенну».

- Маланья Григорьевна, сударыня моя! - обратилась к ней Дунька. - Я к вашей милости с известием…

- Господи Иисусе, Фаншета! - актерка так перепугалась, что выронила и убор, и иголку. Бусы, скатившись с нити, разбежались по комнатушке.

- Вам тут нельзя оставаться… - начала было Дунька, но актерка ее перебила:

- Нет, Фаншета, это тебе тут нельзя оставаться, беги скорее, Христа ради!

- Сударыня, меня послали сказать, что вас тут убьют, коли останетесь! - выпалила Дунька. - Право, убьют! Я для того сюда и забралась, чтобы вас вывести!

- А я тебе говорю, что тебя тут убьют, коли в моей уборной застанут! Мало ли мне было досады, когда я тебя в гости позвала?! Чудом ты уцелела тогда, ей-Богу, чудом!

- Так я тебе сказываю, сударыня, чудо будет, когда ты сегодня до вечера доживешь!

- Да что ты городишь! - возмутилась госпожа Тарантеева. - Мало мне через тебя влетело? Уходи, покамест людей не кликнула!

- Я-то уйду! - грозно сказала Дунька. - А тебя-то в Яузе вылавливать станут! Ты, сударыня, своего сожителя спроси - для чего тебя зимой в Петербург возили! Спроси, спроси, погляди, чего врать станет!

- Так мало ли куда он меня возил? На то и сожитель, чтобы развлекать!

- Маланья Григорьевна! Побойся Бога! Что еще за новомодное развлечение - ночью в маске неведомую даму из себя представлять?!

Выпалив это, Дунька лихо подбоченилась.

- Какую даму? Да ты что, Дуня, очумела?!

- А вот какую - ты у него спроси! - продолжала отчаянная Дунька. - Спроси, спроси, во что он влопаться изволил! Маланья Григорьевна, да там такая интрига, что Боже упаси! Ты-то думаешь - тебя попросили, ты даму в маске представила, и ладно, а через это такая каша заварилась! Ты спроси у него, сударыня, спроси, какую такую даму ты представляла!

Сама Дунька знала лишь то, что рассказал Архаров, а он успел рассказать очень мало.

- Ты-то здесь при чем? - наконец догадалась спросить актерка. - Ты-то какого рожна в интриги замешалась? Мне через тебя неприятности от сожителя вышли, и я же еще должна тебя слушать?

- Какие неприятности? По щекам отхлестал, что ли? - Дунька прекрасно знала, на что способны богатые покровители ее товарок. - Ну так мало отхлестал! Коли ты, сударыня, все за него держишься! Чем я-то ему не угодила? Кафтанишко унесла? Так я вернуть хотела! А к вашей милости-то меня и не пустили!

- Уйди, Дуня, от греха, - делая круглые страшные глаза, прошептала актерка. - Уйди, пока тебя тут не застали! За тобой же, когда ты уехала, следили… В доме у нас кавалер молодой жил, он за тобой поехал, вернулся - они вдвоем едва меня не убили. Ты, говорят, с кем связалась? Ты с обер-полицмейстерской подстилкой связалась! Она, говорят, с Захаровым, дураком старым, с полицией дружатся! Полиция у них-де в доме ловушки свои устраивает!

- Маланья Григорьевна! - воскликнула пораженная Дунька. - Да что они брешут?! Какие еще ловушки?! Только одна и была…

И замолчала Дунька, пытаясь увязать вместе французское игровое колесо, стоявшее у нее в гостиной, и незримого сожителя госпожи Тарантеевой.

Замолчала также и Маланья Григорьевна, поняв, что проболталась.

- Так это ж французских шулеров ловили, - негромко сказала Дунька. - И повязали их, ты что, сударыня, не слыхала? Целый притон был в Кожевниках, с блядями, как полагается. Неужто твой сожитель - из этой братии? Господи Иисусе, Маланья Григорьевна! То-то он на меня взъелся!

Актерка, сдвинув светлые бровки, еще не подкрашенные до той степени, чтоб были видны из отдаленных лож, сопела, ища возможности вывернуться.

- Что ты врешь, ни из какой он братии… Там французов изловили, а он у меня - немец, по-русски даже плохо говорит… Да и какое мне дело?! Француз, немец! Ты ж сама видела, в какие платья он меня одевает, чем дарит!

- Платья - а полиции боится?! Хорош гусь! - попросту выразилась Дунька.

- Да не он это, а кавалер!…

- Какой кавалер? - Дунька сразу вспомнила красавчика, что подглядывал за ними, когда они разыгрывали чувствительную сцену Оснельды и Хорева из сумароковской трагедии о древних князьях.

- Приятель его, кавалер, вот тот - точно француз. Приезжал к нам…

- И дома у вас квартировал? Маланья Григорьевна! - воскликнула Дунька. - Да неужто ты сама не видишь? Ты им для того была нужна, чтобы ту даму в маске представить, а теперь, как со сцены сойдешь, так тут же нож меж ребер - и в Яузу! Меня к тебе для того господин Архаров и прислал…

- Господин Архаров?

Обер-полицмейстер был на Москве особой заметной, и про то, как он раскрывает козни воров и злоумышленников, рассказывали дивные истории. Народного обожания он не сподобился - да и как обожать человека, под кабинетом которого сидит в подвале кровопийца Шварц? Однако его слово было весомо.

- Он прямо сказал - госпожа Тарантеева чужого не послушает, а ты ее давняя знакомица, тебя послушает. Выведи ее, сказал, оттуда, пока жива, потому что она много знает про тех мазуриков, ее тут же после трагедии в Яузу и спустят!

Не имея других доводов, Дунька на разные лады повторяла единственный.

- Да нет же, враки это! - отвечала уже несколько смущенная актерка.

- А коли враки - с чего бы, сударыня, твоему сожителю с тем кавалером полиции бояться? Он в страшную интригу впутался, целый заговор, и в Петербурге знатные особы к тому причастны! Да и тебя за собой потащил! Ты хоть знаешь ли, какую даму представляла?

Маланья Григорьевна задумалась - и было о чем. Дама, которую пришлось изобразить, была доподлинно знатная особа, коли имела право приказывать самому князю Горелову…

- А ты, Фаншета? - осторожно спросила актерка.

- Потому-то сюда и прибежала, - отвечала Дунька. - Коли откроется, что ты, сударыня, столь важную особу представила… а открыть-то лишь ты и можешь, им-то, сожителю твоему с его сиятельством, болтать не с руки… ну, на ком свет клином сойдется? От кого избавиться захотят?…

- Каким еще его сиятельством?

- А то вам, сударыня, неизвестно! Князем Гореловым, кем же еще! Маланья Григорьевна, полиции все известно - вас спасти желают! Чтобы в суматохе, как будут мазуриков брать, вас не лишиться! Князь такую кашу заварил, что самые знатные особы замешаны! Коли ему вода к горлу подопрет - неужто он тебя жалеть станет? Да ведь кроме тебя, более рассказать про то некому, как ты даму в маске представляла!

- Какая суматоха, что ты несешь?

- А такая, что трагедии-то и не будет! Маланья Григорьевна, голубушка моя! - тут Дунька бросилась на колени перед низкой банкеткой, на которой, опрятно разложив серебряную юбку, сидела актерка. - Театр-то уж окружили! Того и ждут, чтобы я тебя вывела! А то я не понимаю - ролю вашей милости сыграть угодно, покрасоваться! Да и не покрасуетесь на сцене, а раков кормить пойдете!

Дуньке еще ни разу не приходилось представлять на сцене ни благородную княжну, ни лукавую субретку. Она только знала про себя, что имеет к этому делу способности. И вот сейчас пустила их в ход, но без расчета, без выверенных всплесков чувства, как учила госпожа Тарантеева, нет - Дуньке было, во-первых, не до расчетов, а во-вторых, она вдруг вспомнила Марфу, которая умела, искусно показывая свое возбуждение и даже некоторую глухоту, переспорить самого языкастого противника. Главное тут было - впасть в особливое пылкое состояние, когда слова сами вылетают изо рта, словно бы Марфиным либо Дунькиным языком говорит кто-то иной, и доводы рассудка рождаются помимо самого рассудка, а как-то иначе.

Настолько велико было желание выполнить поручение обер-полицмейстера, что Дунькины речи приобрели вдруг эту горячую убедительность, и Маланья Григорьевна даже растерялась - оа чувствовала, что с ее бывшей горничтой что-то не так, и не могла понять, почему на смену законному недоверию вдруг пришло ощущение Дунькиной правоты.

- Погоди, погоди! - перебила она. - Кто окружил, для чего окружили? С чего я должна вдруг тебе верить?

Дунька, стоя на коленях, завертела головой.

Актерская уборная в старом театре была весьма убогая. В любом ином хозяйка уж постаралась бы ее приукрасить, поставила и креслице, и ширмы, велела обтянуть стены хоть дешевенькой серпянкой. Тут же никто не удосужился хоть паутину обмести, только и было чистого, что зеркало на столе, подсвечник рядом, баночки с сурьмой, белилами и румянами, мушечница, банкетка под актеркой да вбитые в дверь гвозди, на которых висела шелковая накидка да еще какие-то разноцветные тряпицы.

- Да что ж это, Матушка-Богородица! - воскликнула Дунька. - И лба тут у вас перекрестить не на что! И точно, что ты с немцем связалась! Ну вот как Бог свят - меня за тобой, сударыня, сам обер-полицмейстер прислал!

Она быстро перекрестилась.

Странным образом именно этот упрек оказался самым действенным из всех Дунькиных доводов. Госпожа Тарантеева, как почти все актеры, была не столь предана самому христианству, сколь его внешним признакам, да еще добавила к ним всевозможных примет. Помещение, не охраняемое святой иконой, тут же предстало перед ней в гадком и скверном виде. Она вскочила.

- Скорее! - воскликнула Дунька, легко, как и полагается в двадцать лет, поднявшись с колен. По лицу актерки она поняла, что та готова бежать из театра, но надолго ли благой порыв - неизвестно. Сколько Дунька знала свою бывшую хозяйку, длительной у той бывала лишь страсть к театральной интриге - пока ее не обрывало какое-либо страшное обстоятельство, вроде московской чумы или гнева господина Захарова. Сейчас же следовало торопиться.

Поэтому Дунька сдернула с гвоздя накидку и укутала бывшую свою хозяйку прямо поверх горностаевой мантии.

- Бежим, бежим! - приговаривала она. - Господь не выдаст!

- Да погоди ты… - Маланья Григорьевна схватила баночку и, ткнув туда пальцем, навела себе едва ли не наугад две толстые черные бровищи. Вот теперь она была совершенно готова к бегству.

Дунька вытерла ей руку подвернувшейся тряпицей и потащила за собой.

У двери ждал Ушаков.

- Скорее, Христа ради, - прошептал он, - публика уж съезжается.

- Публика? - переспросила актерка.

- Так их же всех разом и возьмут! - объяснила Дунька, архаровского замысла, понятное дело, не знавшая, но сообразившая, что сие было бы разумным ответом. - Юбки подбери, сударыня, - измараешь!

Первым по лестнице бесшумно спустился Ушаков, за ним - актерка, замыкала бегство Дунька, готовая, коли потребуется, гнать бывшую хозяйку из театра хоть оплеухами.

Им удалось выскользнуть через черный ход незамеченными, а там уж диспозиция поменялась - Дунька взяла актерку за руку, и они вместе побежали в парк, Ушаков же, достав пистолет, шел в арьергарде.

Боскет, где оставили извозчика с лошадью, был далековато, и дугообразная дорожка явно уводила правее, но главной задачей Дунька и Ушаков считали скрыться из виду у тех, кто мог бы наблюдать за ними из темных окон театра.

- Ну так где же они? - спросила запыхавшаяся Маланья Григорьевна.

- Кто - они?

- Да архаровцы!

- Тут уже, близко, рядом, - отвечала Дунька, озираясь по сторонам. - Сергей Федотыч, я не пойму - мы где?

- Проскочили, поди, - сказал он. - Стойте тут, я его отыщу…

- Кого это еще его? - забеспокоилась госпожа Тарантеева. - Фаншета! Коли ты мне солгала…

- Да какого хрена мне лгать? Архаровцы поблизости, просто мы их за кустами не видим…

- А за кем кавалер собрался?

- Да за извозчиком, извозчик у нас в боскете стоит…

- Для чего еще извозчик?

- Да тебя, сударыня, увезти, - рассеянно произнесла Дунька, несколько расслабившись после трудного разговора и бега. - В безопасное место…

- Так я не поняла - архаровцы твои где?! Которые театр окружили?!

Актерка выдернула руку из Дунькиной руки.

- И дорого ль тебе дали враги мои, чтобы не выпустить меня на сцену в такой день? Господи, нет спасу от завистников! - патетически произнесла она. - И обер-полицмейстера приплели - все средства удобны, лишь бы меня не пустить сыграть Ксению!

Дунька ахнула.

- Маланья Григорьевна, сударыня, как Бог свят! - воскликнула она. - Какие завистники?

И заступила дорогу вдруг взбесившейся актерке.

- Пусти! - крикнула госпожа Тарантеева. - Хватит твоих врак! Там меня, поди, обыскались! Раз в жизни такая роля бывает!…

И она неожиданно ловко отвесила Дуньке пощечину.

Дунька от неожиданности шарахнулась и позволила Маланье Григорьевне проскочить мимо нее. Но Ушаков, который страсть как не любил патетики, насторожился при первых репликах актерки и был начеку. Он просто-напросто подставил беглянке ногу, и госпожа Тарантеева рухнула на дорожку, сминая жесткую серебряную парчу своей необъятной юбки. Тут же Ушаков, упав на колено, придержал ее.

- Ты, сударыня, лучше молчи, - мрачно посоветовал он. - А то Яуза, вишь, рядом, а жулика под ребра и мы подпустить горазды. Ишь, ховрейка охловатая, разлавизилась! Дуня, глянь-ка, куда мы извандальщика постычили.

Дунька, живя у Марфы, много чего слыхала - и ей не потребовался толмач, чтобы уразуметь: ее посылают поискать извозчика.

Вдали раздались голоса. Дунька, тут же метнувшись за куст и присев на корточки, вслушалась.

- Эй, сударыня! Маланья Григорьевна! Отзовись!

- Вот лишь кликни! - прошипел Ушаков.

Дунька глядела на него сквозь куст - и не узнавала. Насколько он был любезен с ней, видя в ней особу, близкую к обер-полицмейстеру, настолько сейчас был опасен - и ввек бы не пожелала Дунька увидеть в трех вершках от своего горла такого оскала…

Судя по голосам, госпожу Тарантееву искали в парке человек пять или даже более. Они перекликались - и если сперва были к актерке весьма почтительны, то минут десять спустя, разозлясь, кликали ее старой дурой, собачьей дочерью, и грозили, коли не подаст голос, заурядной поркой.

Маланья Григорьевна, лежа на траве, молчала, да и неудивительно - редко кто из архаровцев ходил без ножа, и ушаковский нож как раз острием уперся ей в горло.

- Сергей Федотыч! Она господину Архарову живая нужна, - забеспокоившись, тихонько окликнула его Дунька.

- Скарай, карючонок, - почти ласково посоветовал Ушаков. - Мас вершает.

Она и замолчала, как велено. Более того - легла на траву, чтобы ярко-голубой кафтан не бросился ненароком в глаза высланным на поиски мужчинам.

Однако им повезло - ослепительная юбка актерки испускала под солнечными лучами весьма заметные блики.

- Да вон же она!

Дунька почти беззвучно выругалась.

Ей следовало не отсиживаться за кустом, а бежать на поиски извозчика, пока погоня за актеркой была еще далеко. Но и сейчас было еще не поздно.

Той самой смешной побежкой, которую подсмотрела у Ушакова, Дунька перебежала к другому кусту и чуть ли не кувырком вкатилась в боскет. Тут она была в относительной безопасности. Тем более, что могла выбраться из зеленой пещеры через другой выход.

Так она и сделала - и, пригибаясь, пробежала десятка два шагов, пока не услышала выстрелы - один, другой, третий.

Заскочив за дерево - толстую старую липу, помнившую, поди, еще государыню Анну, - Дунька выглянула и сперва даже не поняла, где высматривать стрелков. Потом в поле ее зрения оказались двое - некий мужчина и госпожа Тарантеева. Мужчина тащил актерку за руку по дугообразной дорожке, они появились на несколько мгновений - и скрылись. Тут же следом пробежал еще мужчина с пистолетом в руке.

Поняв, что Ушаков попал в беду, может, даже вовсе пристрелен, Дунька растерялась.

Не то чтобы она испытывала к этому архаровцу какую-то нежность, а просто обер-полицмейстер отправил их выполнять задание вдвоем - значит, как-то связал их друг с дружкой. Убегать куда глаза глядят, не выяснив, что с Ушаковым, Дунька уже по одной этой причине не могла. Никто бы ей дурного слова не сказал - а все ж не могла, да и только…

Решив по широкой дуге обойти поле боя и приблизиться к месту, где были оставлены госпожа Тарантеева и Ушаков, с какой-то вовсе неожиданной стороны, Дунька опять побежала, хоронясь за кустами и деревьями.

То, что она увидела, заставило ее беззвучно ахнуть.

Трое мужчин волокли в сторону театра связанного Ушакова. Судя по тому, как он припадал на левую ногу, им удалось ранить его либо из пистолета, либо еще как-то.

Дунька не имела ни малейшего представления, что затевается в театре, однако опасность, угрожавшую архаровцу, сразу определила как смертельную. Допросят - да и в Яузу, благо вон она, рядышком.

Нападать одной на троих было бы нелепо - но и оставлять Ушакова на растерзание неведомо кому Дунька не желала. Выход был один - достойный актерки, игравшей в комедиях, или хотя бы будущей актерки, желавшей в них играть первые роли.

Дунька сняла треуголку и распутала плотно уложенные волосы. Сейчас ей следовало быть женщиной, чья прелесть еще более заиграла и выявилась от мужского костюма. Расплетать косу совсем Дунька не стала - она и заплетенная была вершка на четыре ниже талии. Но для того, чтобы часть волос упрятать под шляпу, Дунька попросила горничную Агашу сделать хитрую прическу - начать плести косу с макушки, забирая в нее все новые пряди с боков, и оставив две, выпущенные из плетения хитрым образом, для буклей. Таким образом получился у Дуньки основательно увеличенный затылок, похудевшая коса же свисала всего до талии, и ее можно было запихать в замшевый кошелек. Распутывать все Агашкины волосяные затеи Дунька не могла - не имея при себе гребешка, она бы превратилась в лохматую кикимору. Хватило и того, что она вытянула букли и распушила хвост вынутой из кошелька косы.

Убедившись, что ее уже нельзя принять за мужчину, Дунька вынула из ножен шпагу и, держа ее почти за спиной, поспешила к мужчинам, тащившим в театр Ушакова.

- Господа, господа! - крикнула она, подбегая вплотную. - Моську тут не видали ли? Беленькая моська, выскочила из экипажа - и поминай как звали!

- Ухряй! - выкрикнул Ушаков.

- Верши! - отвечала Дунька.

Никто не ожидал, что румяная дурочка в мужском костюме ударит шпагой по первой попавшейся руке, удерживавшей пленника. Девка оказалась не слабой, в удар всю душу вложила, тут же отскочила - и пока раненый орал, а товарищи его пытались опомниться, нанесла другой удар по другой руке, принадлежавшей уже другому человеку.

Ушаков, вынужденный опираться на одного из своих пленителей, опору эту утратил и рухнул наземь, сбив с ног одного из раненых. Дунька нанесла было третий удар, но он не достиг цели - жертва успела уклониться.

Жертвой этой был здоровенный дядька лет пятидесяти на вид, широколицый, с лишним подбородком, с кривоватым носом - видать, побывал во всяких передрягах. Как на грех, он тоже имел при себе шпагу - уж подлиннее Дунькиной. И орудовать клинком ему было сподручнее - он был в расстегнутом желтом камзоле, легком, полотняном, Дунька же не догадалась сбросить свой кафтанчик с узкими рукавами и весьма неудобными проймами.

Оставалось только удирать.

Бегала Дунька хорошо - как и всякая девка, выросшая без лишней роскоши. Маленькая еще была на посылках у старших, потом и по своим надобностям носилась с легкостью. Опять же, не путались в ногах тяжелые юбки фишбейного платья. Она, отбежав, повернулась к дядьке и неожиданно даже для себя показала ему длинный язык.

- Стой, дура! - крикнул дядька.

- А хреном промеж глаз не угодно ли?

Дунька вприпрыжку удирала, уводя от Ушакова двух неприятелей и не ведая, что третьего, упавшего на дорожку, более нет на свете - архаровец, навалившись на него, исхитрился пережать ему горло связанными руками.

Раздался выстрел. Дунька даже не поняла сразу, что выстрелили в нее, но промахнулись. Раздался и другой. К мужчинам, преследовавшим ее, спешила подмога. Проскочив мимо лежащего в обнимку с покойником неподвижного Ушакова, двое мужчин, куда более быстроногих, чем пожилой дядька и его раненый товарищ, стали с двух сторон окружать Дуньку. Она прибавила скорости, опять же - бежала по дорожке, им же пришлось бежать по траве.

Вынесло Дуньку к заброшенному домишке с заколоченными окнами, за него она и спряталась, причем вовремя - третий выстрел ударил в деревянную стенку, в самый угол, за которым она укрылась.

Тут в доме неожиданно закричали. Кто-то там, уже охрипнув, отчаянно звал на помощь. Судя по голосу - довольно молодой кавалер.

Дунька затаилась, ее преследователи - также, поскольку стука шагов она не слышала.

Она попыталась сосчитать - сколько же было выстрелов. Получалось три - а гналось за ней четверо. Ежели у каждого два пистолета - остается пять выстрелов. Вполне хватит, чтобы отправиться на тот свет.

В подошву вдавилось что-то странное - камень не камень, жестко, неудобно. Дунька взглянула и уставилась на свою находку с великим недоумением. Это был молоток, чем гвозди заколачивать, и валялся тут недавно - ни чуточки не заржавел.

Драться, имея в правой руке шпажонку, а в левой - молоток, против противников, вооруженных пистолетами, было бы нелепо. Дунька все же подобрала находку, взвесила ее на ладони - да и запустила в дальние кусты, запустила не так, как девки бросают снежки, а точным движением от бедра. Молоток улетел, с треском и шорохом вошел в куст, раздался четвертый по счету выстрел.

Дунька прокралась вдоль стены странного домишки, выглянула из-за другого угла - и понеслась сломя голову.

- Помогите, помогите! - неслось ей вслед. - Кто-нибудь, ради Бога!

Дунька выбежала на дорогу. Слева был парк, справа - Яуза. Первое, что пришло на ум, - кинуться в кусты, иначе ее будут гнать по прямой и хорошо простреливаемой дороге, пока не всадят выстрел в спину. Но кусты росли сплошной стеной. Дунька все же с разбега ворвалась в заросли - и обнаружила за ними забор.

Оставалось удирать без оглядки и молить Бога, чтобы стрелки, паля на бегу, промахнулись.

У них оставалось самое большее - четыре выстрела.

Дунька понеслась к мосту. Там поблизости стоял военный госпиталь, там то и дело проезжали кареты и подводы. Мост был далековато, ну да как же быть?

- Господи Иисусе!… - прошептала Дунька и припустила еще быстрее.

Раздался пятый выстрел.

Вдали обозначилось какое-то движение - вроде бы карета, сопровождаемая всадниками, ехала Дуньке навстречу. И чем ближе она была - тем отчетливее были фигуры всадников на разномастных лошадях, да и цвет кареты вроде бы определился - черная…

Черная!

Вся Москва, поди, знала эти кареты с зарешеченными окошками.

- Архаровцы! Ко мне! Ко мне, архаровцы!… - закричала Дунька.

Грянул шестой выстрел…

* * *

Трагедия «Самозванец» меж тем продолжалась - и первое явление Ксении публике прошло блистательно. Никто не заметил, что головной убор не доделан до конца, все с замиранием слушали торжественные сумароковские вирши, которые госпожа Тарантеева умела произнести с бесподобными взлетами и падениями голоса.

Это доподлинно был день ее славы!

Кто стоял рядом с ней на сцене? Крепостные! Жалкие актеришки, принадлежащие какому-то помешанному на театре помещику, не умевшему даже нанять для них приличного учителя. Отбирал он в лицедеи, очевидно, самых смазливых и статных. Кабы Маланья Григорьевна имела хоть малость поболее времени - уж она бы из вышколила. Эти здоровенные детины лишь кое-как затвердили свои роли, а повадку оставили самую плебейскую и всякий раз, как сбивались, корчили прежалостные хари - видать, их за такие проказы прямо со сцены вели на конюшню.

Роль Ксении была на всю трагедию единственной дамской ролью, соперниц госпожа Тарантеева не имела и блистала напропалую! Она воистину была русской княжной, гордо отказавшей подлому самозванцу и не имеющей довольно хитрости, дабы притвориться и промолчать, усмиряя тем самым его ярость. Таков же был и жених Ксении Георгий - отчего оба возлюбленных и получили нагоняй от князя Шуйского.

- Когда имеем мы с тираном сильным дело, противоречити ему не можем смело, - состроив хитрую гримасу, как ежели б играл комедию, произнес Шуйский. - Обман усилился на трон его венчать…

Трон был тут же - огромное кресло с высокой спинкой, увенчанной короной - корону скопировали с той, которой венчалась на царство государыня Екатерина. Самозванец Димитрий то взбегал по ступенькам и усаживался в кресло, то сбегал вниз, Шуйский же всегда обращал к креслу жестикуляцию свою.

- Разворотис-с-сь… - не разжимая губ, прошипела Маланья Григорьевна.

Вспомнив, что наказывал, проходя с актерами эту сцену, его сиятельство князь Горелов, Шуйский тут же повернулся лицом к публике и выпалил отчаянно:

- Так истина должна до времени молчать!

Особливо обидно было госпоже Тарантеевой, что аплодисментами наградили крепостного детину, наградили за то лишь, что слова из роли были приятны публике, а отнюдь не за игру, у нее же самой не было в сей сцене столь удачных слов, и потому казалось, что Шуйский получил причитавшуюся ей самой награду.

Однако вскоре и она блеснула.

Это было место в сцене Ксении и Георгия, о коем особо предупреждал князь Горелов, когда актеры на скорую руку собирали спектакль из самостоятельно разученных кусков. Увы, нежных чувств между возлюбленными господин Сумароков не предусмотрел, зато о политике оба толковали наперебой. В нужную минуту госпожа Тарантеева протянула руку не к князю Георгию, а к замершему залу:

- Дай нам увидети монарха на престоле, подвластна истина небеззаконной воле, - как бы все еще обращаясь к жениху, произнесла она, и тут ее голос стал набирать силу: - Народ, сорви венец с главы творца злых мук! Спеши, исторгни скиптр из варваровых рук!

Крики «браво!» и рукоплескания были ей ответом.

Затем госпожа Тарантеева вынуждена была уступить середину сцены Димитрию Самозванцу, который привлек к себе общее внимание. Она злилась втихомолку, пока по приказу подлеца Георгий не был арестован, а затем опять покорила зал, ругаясь с ним, так что, когда явился Шуйский и стал прогонять ее за кулисы, публика никак не желала отпускать актерку. И Маланья Григорьевна, делая реверанс за реверансом, совесем воспарила. Ей чудилось, что вот уж теперь Фортуна возьмет ее в ладони и понесет ввысь, к подлинной славе.

Но за кулисами она тут же налетела на князя Горелова и некого юного петиметра, его сопровождавшего.

- Стой, блядища, - тихо сказал князь. - Куда понеслась? Говори живо - кто тебя из театра, бестию, выманил?

Когда актерку вернули за кулисы и впопыхах приготовили к выходу на сцену, князю было не до склок - он желал лишь поскорее начать спектакль. Теперь же у Маланьи Григорьевны было время - целых пять явлений трагедия обходилась без княжны Ксении.

- Да горничная моя бывшая, примчалась, расшумелась, - сразу утратив кураж, отвечала госпожа Тарантеева. - Я и не поняла толком, чего она хочет.

- Не поняла - а выскочила?

- Так я за ней… она мое ожерелье перловое взяла, - и тут, додумавшись до разумного вранья, актерка описала, как у нее чуть было не похитили дорогую вещицу.

- Горничная, говоришь? Захаровская мартонка? А может, московский обер-полицмейстер?

Большие голубые глаза Маланьи Григорьевны распахнулись и рот приоткрылся. В закулисном полумраке князь не мог оценить искренности ее молчания.

- Точно он! - вмешался вертопрах. - Как я их тут оставил, они оба к ней пошли!

- Не было обер-полицмейстера! - воскликнула актерка. - На что он мне?! Как на духу - не было!

- А девка перло у тебя стянула? Врешь, - кратко определил князь. - Да и ты, сударь, врешь. Какого черта ты за кулисы потащился?

- Да повели они меня, за собой повели!

- Архаров не дурак, чтобы тебя с собой таскать. Какого черта ты не закричал, никому не подал знака? Молчишь?

- Он оскорбил меня, и я требовал у него сатисфакции! - выпалил недоросль.

- Сатисфакции, в театре? Голова с вами кругом пойдет! Что он тебе сказал?

- Ваше сиятельство, он обозвал меня французской обезьяной!

Смех князя Горелова Маланье Григорьевне сильно не понравился - она знала, что коли так хохочут, то все внутри напряжено, душа и сердце заходятся в бессильном бунте, и остается одно - зажать ладонью собственный непокорный рот.

- Уйди ты, сударь, Христа ради! - воскликнула она, впрочем, негромко - знала, какой силы звук может безнаказанно раздаваться за кулисами. - Уйди, не зли его сиятельство!

- Да будь он хоть фельдмаршалом - кто дал ему право звать меня французской обезьяной? - Вельяминов, припомнив оскорбление, сильно разволновался. - Я буду требовать у него сатисфакции, когда сыщется!

- Пошел вон, дурак, - распорядился князь. - Не то велю вывести. А ты, дура, отвечай - где Брокдорф?

- Ваше сиятельство, я его уже с неделю не встречала. Как уехал за актерами - так и не появлялся, - ответила актерка. - Их в театр спозаранку инок какой-то на телеге привез.

- Что за инок?

- Сказался - из Сретенской обители. Ведь всех сперва туда доставили… и тут же прочь поехал…

- Молчи, дура… - князь крепко задумался. - О черт, я же без него, как без рук. Все бумаги у него! И проклятый Ховрин как сквозь землю провалился. И Лилиенштерн! Вспоминай живо - не столковывался ли генерал при тебе с Ховриным?

- О чем, ваше сиятельство?

- Пошла вон.

Но Маланье Григорьевне деваться было некуда, она лишь отступила подальше, прислушиваясь к событиям на сцене.

Господин Сумароков несколько сократил трагедию, переставил местами иные стихи, и решено было не устраивать перерыва. Поэтому актерка и волновалась, боясь пропустить свой выход. А крепостные актеры - те и вовсе трепетали. Они сбились возле своего старшего, стоявшего в левой кулисе со стопкой мятых листов в руках и выпускавшего их на сцену сообразно действию трагедии. Там же находились мужчины в серебряных кирасах - свита страженачальника.

Госпожа Тарантеева прислушивалась, сильно расстраиваясь при аплодисментах. Уже и приятель Пармен взывал к совести Димитриевой, и Димитрий в одиночестве сам себе приказал терпеть и погибать в тиранском звании, и Пармен с Шуйским, спотыкаясь, обсудили новости, и Шуйский затеял подымать бунт. Актер, его представлявший, имел кое-какой опыт - и тем неприятнее было госпоже Тарантеевой слушать, как он искусными паузами и ловко выделяемыми словами вызывает одобрительный шум среди публики.

- Спасу престольный град, отечество избавлю, умру, но имени бессмертие оставлю! - вещал он, и ведь нарочно, подлец, останавливался, вымогая у публики аплодисменты. - Почтен герой, врага который победит, но кто отечество от ига свободит, и победителя почтенней многократно! За общество умреть и хвально, и приятно!

Тут-то актерка и порадовалась - удивительный пассаж господина Сумарокова, безжалостно вымаранный князем, каким-то образом воскрес и насмешил сидящих в креслах господ.

Но после этого монолога княжне Ксении и князю Георгию следовало выбегать на сцену, дабы получить от Шуйского заслуженный нагоняй: для чего-де вы столь упрямы, могли бы для виду и согласиться с Самозванцем…

Далее госпожа Тарантеева опять блистала в сцене с женихом и опять удалилась ждать, пока потребуется ее участие в трагедии.

За это время князь, как видно, опросил всех, кто по долгу службы пребывал за кулисами. Никто не видел обер-полицмейстера и его спутника, никто не знал, куда бы эта парочка могла подеваться. Князь уже рычал на недоросля Вельяминова, полагая, что тот по непонятной причине заврался.

Меж тем трагедия близилась к завершению. Уже погремели железом за сценой, что означало тревожный ночной набат. Госпожа Тарантеева поспешила к мужчинам в кирасах, дабы они вывели ее, плененную, и поставили возле яростного Самозванца. Тут у нее был большой и чувствительный предсмертный монолог. И она произнесла его с замечательной жестикуляцией, под конец упав на колени.

Сейчас предстояло пережить угрозу смерти и затем дивное спасение.

Далее на сцену вырвался восставший против тирана народ - и Георгий с Парменом и Шуйским поочередно произнесли стихи, кои ранее были в других явлениях трагедии, но, переехав на новое местожительство, усилили праведный гнев героев и публики в зале. Вершиной же всего был финал - Самозванец не закалывался более, но был пронзен тремя мечами зараз и погребен под тяжестью изрядного монолога князя Шуйского, спасителя отечества.

Трагедия всем была хорошо известна, и таковая перемена в ней взбудоражила зал. Госпожа Тарантеева, все еще стоя на коленях, озиралась по сторонам - выходом на поклоны и не пахло, а ведь именно эти торжественные поклоны замыкают и трагедию, и комедию, без них сценическое действо обрывается нелепо и безнадежно.

И когда волнение окрепло, на сцену вырвался князь Горелов. Он буквально выбежал к рампе, едва не сбив плошки с горящими фитилями и свечи. За ним шли четыре священника в парадных облачениях. Подняв руку, князь заставил публику онеметь.

- Господа! - воскликнул князь. - Сей самозванец казнен, и законы божеские покарали его! На трон взошел истинный государь, государь волею народной! Но для чего лишь в трагедии такое может совершиться? Господа, государь император Петр Федорович, чудом спасенный, приближается к Москве! Истинный наш государь, коего все, с кем бы ни встретился, опознали, перед коим отворяются ворота крепостей! Коего встречают крестным ходом в каждой из оных! Я сам тому свидетель!

Князь размашисто перекрестился.

Госпожа Тарантеева слушала - и понимала, что действие трагедии длится! Заколотый деревянными мечами самозванец распростерся рядом к ней, и освобожденный престол не мог стоять пустым бесконечно. Князь Горелов произносил прекрасные слова - и ежели бы вышел сейчас на сцену законный государь, это было бы наилучшим финалом.

В голове у актерки безнадежно смешались трагедия Сумарокова и причудливый замысел князя Горелова. На то и был весь расчет - точно так же смешались сценическое декйство и явь в головах у тех, кто занимал кресла и ложи. Это было словно бред - но бред прекрасный, праздничный, дарующий воплощение несбыточной мечты, и он объединил всех в едином порыве - служить истинному государю.

- В городе Саранске сам архимандрит Петровской обители Александр вышел государю навстречу и благословил его! Вот иереи перед вами, готовые поступить так же! - продолжал князь, указывая на священников.

- Да здравствует государь император! - крикнул кто-то в зале, и неимоверный шум вновь поднялся, и госпожа Тарантеева увидела, как господа, вскочив на кресла, салютуют обнаженными шпагами.

Действо продолжалось! Ее еще ждали овации зала!

- Кто сохранил в себе верность истинному государю!… - проорал князь, впадая в некий известный актерам восторг. - Кто желает воцарения справедливости! Господа! Встретим же государя достойно! Поклянемся ему в верности нашей! Принесем сейчас же присягу! Прямо тут! И, присягнув, получим законное основание действовать!

Госпожа Тарантеева, хотя и видела князя со спины, залюбовалась им - столько юного пыла было в его словах, в его звенящем голосе. Но странная суета возникла среди стоявших у холстяного задника актеров - кто-то отскочил, кто-то вскрикнул, пространство перед намалеванной крепостью разом освободилось.

И Маланья Григорьевна увидела то, чего отродясь не видал ни один армейский артиллерист, воевавший турку, - крепость прямо на глазах развалилась надвое, обратилась в какие-то огрызки. Образовалась черная дыра, и из нее полез на сцену долговязый кавалер с обнаженной шпагой. От него шарахнулись, как черт от ладана.

Но дальше было еще занятнее - из клочьев крепости выбрался коренастый человек и первым делом смачно чихнул. Публика замерла - да и как не замереть, коли в такую неподходящую минуту на сцене явился московский обер-полицмейстер?…

Его нарядный кафтан, весь в золоте, был щедро осыпан закулисной пылью. Но Архаров словно не замечал этого безобразия. Он неторопливо пошел к рампе, а вслед за ним - поручик Тучков с обнаженной шпагой.

Князь, обернувшись, увидел их и попятился.

Тишина в зале воцарилась - в храм бы Божий такую тишину…

Менее всего ожидали эти господа увидеть перед собой на сцене столь несообразную со всем происходящим особу.

- Милостивые государи и государыни, - сказал Архаров. - Комедия окончена, извольте расходиться.

- Да, велите подавать свои экипажи! - добавил Левушка, и его звонкий голос едва не сорвался, не ушел в хрип, но он справился с собой, при этом несколько покраснев.

Князь, опомнившись, отступал к краю сцены. Его лицо и отяжелевшее дыхание не предвещали ничего хорошего.

Архаров заметил эти маневры первым, а уж Левушка повернул голову, уловив движение Архарова. Тут же он левой рукой достал пистолет и выстрелил в театральный потолок. Сверху посыпалась какая-то дрянь.

- Вы слышали, господа, знак подан, - произнес Архаров. - Через пять минут сюда войдут окружающие театр полицейские драгуны. Извольте поторопиться.

- Да! - тут же подтвердил Левушка. - И пяти минут не пройдет!

Однако он прекрасно знал, что никаких драгун, да и вообще никого, снаружи пока нет, знал это и Архаров.

Сигнала, означающего появление архаровцев, сдвоенного выстрела, еще не прозвучало.

Однако ждать его в то время, как князь затеял приносить присягу самозванцу и не постыдился вывести на сцену священников, Архаров не мог.

Князь понял, что сейчас начнется повальное бегство.

Но не для того он собирал тут этих людей, столь постоянных в своей неприязни к императрице и столь пугливых, едва лишь дойдет до мельчайшего проявления ее гнева. План его был прост - и, знай он, что примерно тот же план пришел в голову князю Волконскому, знай он также, что архаровцы ворвались в Сретенскую обитель и взяли склад с оружием и боеприпасами, он бы, возможно отступил. Но сейчас ему казалось, что счастливая мысль повязать присягой господ, чтобы они вооружили свою многочисленную дворню тем тайно провезенным в Москву оружием, не должна потерпеть краха, что ее еще можно воплотить!

- Господа, для чего вы слушаете этого орловского прихвостня? - спросил он, быстрыми шагами возвращаясь на середину сцены. - Уж не был ли и он тогда в Ропше? Уж не приложил ли руку к покушению на государя? За то с ним и расплатились полковничьим чином да кабинетом на Рязанском подворье! Его туда Орлов посадил - это всем известно! А вы его слушаете!

Левушка первым заметил, что за спиной князя сбились вместе мужчины в картонных кирасах, выкрашенных серебряной краской. В том, что они вооружены пистолетами, он не сомневался.

- А вас, что ли, слушать прикажете, ваше сиятельство? - с тем он повернулся к князю и отсалютовал ему шпагой. - Мы, помнится, поединка не завершили! Покончим с нашим дельцем - а там уж и проповедуйте, сударь, сколько влезет! Иначе вы - подлый трус!

Обозвать трусом князя Горелова никто из всей публики бы не отважился. Особливо те господа, что заняли кресла и готовы были своим шумом и гамом подтвердить любое гореловское слово.

- Да что он врет! Гоните его! - раздалось в зале. - Сюда его, к нам!

На сцену можно было попасть по узкой лестнице в пять ступенек, расположенной прямо посередке и ведущей к пустой площадке между креслами. Не дожидаясь, пока на эту лестницу полезут люди, Левушка кинулся к князю и острием клинка распорол пышные золотистые кружева у него на груди. Это уж было прямое оскорбление, Горелов выхватил шпагу.

Левушка был горяч, но весьма ловок и сообразителен, не напрасно почитался одним из лучших фехтовальщиков среди преображенцев. Легкий и проворный, он спрятался от возможных выстрелов из-за кулис, подставив стрелкам княжескую спину и не давая противнику возможности сдвинуться вправо или влево.

Архаров, более не беспокоясь о князе, пошел к лестнице, на которую уже лез верзила в длинном, старого образца, мундире пехотного офицера. Тут же вспомнились Шварцевы обиженные армейские поручики.

Армеец, видать, не знал об опасных привычках обер-полицмейстера.

А обер-полицмейстер шел на него с намерением пустить в ход одну дурную ухватку - из тех, о которых человек знает, да придерживает на самый крайний случай.

Без всякого бережения Архаров подошел вплотную, уклонился от занесенной шпаги и нанес вроде бы не точный и не сокрушительный удар. Пройди кулак на долю вершка ближе к щеке - и ничего бы не было, от скользящего удара человек даже с ног не валится.

Но умный архаровский кулак эти доли вершка соизмерял уже сам, без хозяина. Костяшки сверху ударили в ушной хрящ, вещество хряща мгновенно раздалось, кровь брызнула во все стороны! Ухо, наполовину оторванное, повисло, а потерявший от боли сознание армеец, обрушившись с лестницы, придавил еще двоих. Кровь так и хлестала, приводя мужчин в смятение - они еще не понимали, что произошло…

Дамы, как оно и полагается в их звании, завизжали.

На Архарова снизошел покой.

Он понимал, что и Левушку вот-вот могут подстрелить из зала, сколь бы прекрасно он ни дрался на шпагах, что и для него самого пуля уж в стволе, однако страха не ощущал. Они сорвали присягу самозванцу, они двое - полковник Архаров и поручик Тучков, и оружия для этих горе-бунтовщиков тоже более нет, и где-то же стучат копыта, несутся полицейские драгуны вместе с архаровцами на помощь своему командиру!… Может, даже одолели мост через Яузу, круто взяли влево, перестроились и вот-вот окажутся возле театра, грянет сдвоенный выстрел! Расслышать бы его только сквозь этот галдеж!

Обер-полицмейстер стоял на краю сцены безоружный - шпага так и осталась в ножнах, - и глядел на полсотни здоровых, крепких, злых, уже готовых к бою мужчин.

Но что-то у него за спиной вдруг переменилось. Оборачиваться было поздно - двое человек оказались рядом, подбежали справа и слева, и такие двое, что собравшиеся вдругорядь штурмовать сцену бунтовщики словно окаменели. Как каменеет всякий, собравшийся вместе с приятелями нападать на беззащитного - да вдруг увидевший пистолетное дуло.

Архаров не видел, что справа, чуть позади него, встала взъерошенная Дунька с обнаженной шпагой, слева же, также чуть позади, Ваня Носатый с двумя кавалерийскими пистолетами.

Сцена у него за спиной представляла странное зрелище. Шварцевы подручные отделяли агнцев от козлищ - отогнали мятежных батюшек в одну сторону, перепуганных актеров и челядь Горелова - в другую, не слишком стесняясь в выражениях и благословляя ослушников тяжкими кулаками. Кто-то успел выстрелить - но тут же лишился и пистолета, и соображения, растянувшись на дощатом полу. Одна лишь госпожа Тарантеева, единственная дама в этом мужском вавилонском столпотворении, так и стояла на коленях, с перепугу даже не пытаясь встать.

Она ничего не понимала и никому более не была нужна. Ее обходили, как некое досадное недоразумение посреди сцены, как обошли бы мебель, даже стараясь не наступать на раскинувшуюся серебряную юбку, украшенную цветочными гирляндами. Полет ввысь прервался, не получив завершение, и Маланья Григорьевна все яснее осознавала, что потерпела величайший в своей жизни крах. После такого ни одна актриса не посмела бы вновь выйти на сцену. Остаться после завершения трагедии без аплодисментов, без выходов с реверансами - смерти подобно…

Шварц, с пистолетом в каждой руке, тоже вышел к рампе. Он единственный из всех архаровцев, включая Дуньку, был безупречно чист - и даже не соринки не упало сверху на его свеженький нитяной паричок.

- Простите, ваша милость, что задержались, - негромко сказал он Архарову, держа под прицелом первые ряды кресел. - Основные наши силы еще пребывали в Сретенской обители, я взял тех, кто на тот час имелся в моем распоряжении, включая канцеляристов. Оставил одного лишь Дементьева по причине его преклонных лет. Господин Коробов отправлен мной за драгунами, вскорости они прибудут. Также ваш Иван отправлен в Сретенскую обитель за архаровцами. Есть основания полагать, что мы продержимся до их явления.

У Левушки хватило ума, когда из-за кулис на сцену полезло Шварцево воинство, отсалютовать противнику шпагой и отскочить. Но он уже довольно знал князя и прекрасно помнил, как тот исчез в потайной дверце как раз посреди поединка. На сцене вполне мог быть люк для появления какой-нибудь нечистой силы или древнегреческого божества. Поэтому Левушка, наставив на князя шпагу и готовясь прыгнуть в глубокий и длинный выпад, как только в оном возникнет нужда, левой рукой стал делать знаки Кондратию Барыгину и Вакуле, чтобы зашли сзади и подхватили Горелова под буйны рученьки.

Князь однако ж оказался более находчив, чем полагал поручик Тучков. Он вдруг кинулся вперед, мимо Левушкиной шпаги и даже мимо широкой архаровской спины - как раз туда, где никого не было. И неожиданно точным прыжком перескочил рампу. Его поймал в охапку какой-то господин в коричневом кафтане - и князь Горелов оказался среди своих.

Силы распределились наконец - архаровцы стояли на сцене, а бунтовщики вместе с человеком, которых их возглавил и был способен повести в атаку, - внизу. Судя по тому, как он стоял впереди, подняв шпагу, штурм сцены был близок…

- Назад, - отступая от рампы, сказал Архаров. - Все назад. Уходим.

Отступление было единственным возможным маневром - Шварц привел действительно лишь тех, кого смог собрать по двум своим подвалам и выдернуть из канцелярии. Настоящими бойцами из них всех были только Ваня Носатый и Филя-Чкарь.

Дунька все это время внимательно следила за Архаровым. Приказ об отступлении ее обрадовал - еще и потому, что она несколько разбиралась в закулисных пространствах и закоулках, так что могла оказать неоценимую помощь.

- Идем, идем, - пятясь, сказала она.

- Ваня, Вакула, выставьте вперед иереев Божиих, - негромко приказал Шварц. И Архаров понял, что немец выучился читать его мысли - он сам хотел прикрыться священниками, но изначальное почтение к духовному званию не позволяло ему отдать такого приказа.

Все это заняло очень мало времени - князь Горелов еще отдавал приказы, кому - куда, а Архаров уже уходил последним в какие-то щели между висящими черными полотнищами. Левушка, не пряча шпагу в ножны, был рядом и шипел, чтобы обер-полицмейстер живее поворачивался. А где-то в темноте звенел Дунькин голосок - она звала за собой, торопила, костерила на все лады отставших. И то - следовало выбраться из театра, пока князь никого не прислал к черному ходу.

Она хотела выбежать первой, но Шварц удержал ее и выстрелил в приоткрытую дверь наугад. Ответного выстрела не последовало, тогда он распахнул дверь, и вся странная команда - канцеляристы, кнутобойцы, гвардии Преображенского полка поручик Тучков и мартона отставного сенатора Захарова - высыпала наружу.

На подножке черной кареты сидел Сергей Ушаков и, ворча под нос слова, каких в документах не пишут, врачевал себе ногу. Нажевав ромашки, тысячелистника и главным образом подорожника, он обложил зеленой кашицей рану и возился с повязкой.

От свежести воздуха и яркости окружающего мира Архаров на мгновение ошалел. После театрального полумрака, с которым бессильны сладить свечи, после пыли, запаха краски и клея, после ощущения сродни тому, какое должно бы возникнуть у человека, провалившегося в глубокий, узкий и уже сухой колодец, он вернулся в мир, который был ему уже почти так же чужд, как закулисные закоулки.

Он сошел с крыльца, и тут же мимо него сбежали канцеляристы, тяжко протопал Вакула. Архаров молчал и весь отдался одному несложному действию - вдыхал и выдыхал живой воздух…

Это было диво невозможное - после почти казарменных ароматов Рязанского подворья, после Пречистенки, где стены все еще порой источали сырость, а кухонные запахи доплывали до третьего жилья, даже после апартаментов Волконского, где княгиня с княжной жгли курения, после московских улиц, редкая из которых не была одновременно сточной канавой для позабывших выстроить на дворе нужник москвичей, ощущать дыхание некошенного луга, вовсю цветущего шиповника, медоносных трав. А лицо ощутило совершенно позабытый жар солнечных лучей.

Рядом оказалась Дунька - разумеется, с обнаженной шпагой. Но он ее не заметил. Ему необходим был этот миг передышки - и он отдался мигу бездумно и даже слепо - непривычно яркое солнце заставило его зажмуриться.

- Николаша! Там скачут! - воскликнул Левушка. - Бежим! В парк!

- Пустое, Тучков, наши это…

- Извольте отойти, сударь, - строго сказал Шварц. - От его сиятельства всего ожидать возможно.

Архаров неторопливо пошел в тенистую аллею.

Он оказался прав - это явились полицейские драгуны, и с ними - архаровцы. И был сдвоенный выстрел, и было явление обер-полицмейстера подчиненным из-за кустов шиповника, и краткая диспозиция захвата театра вместе с его населением. Неугомонный Левушка убежал командовать штурмом парадного подъезда, Демка возглавил команду, которая вошла с черного хода. Остались возле черной кареты и привязанных к чему попало коней Шварц, Дунька, раненый Ушаков да кнутобойцы. Еще Архаров удержал Тимофея Арсеньева.

- Что оружие?

- Не извольте беспокоиться, ваша милость, оружие мы привезли в полицейскую контору. Да только попали впросак - там один старик Дементьев сидит, как сыч в дупле. Фузеи-то мы занесли, а пленников девать некуда было, подвалы-то Шварц запер, уходя…

- Иноков, что ли, привели?

- Троих, ваша милость.

- И куда девали?

Тимофей замялся.

- Ну?

Дунька вроде и слушала их - и не слышала. Что-то ее беспокоило, сильно беспокоило, и она никак не могла вспомнить - было же на сцене старого театра нечто сомнительное, отозвавшееся сейчас тревогой, но когда, как, с кем? Серебряный круг, круг тусклого серебра посреди сцены…

Вдруг она сообразила и поспешила к черному ходу.

В театре коли что и делалось, то снаружи все равно было не разобрать. Кстати, и выстрелы, выбранные в качестве знаков, оказались на деле едва слышны - хотя, зная обстоятельства, можно было понять, что в зале кто-то стреляет. Но выстрелы ее не пугали - Дунька даже вообразить не могла, что есть на свете оружие, способное убить ее.

- Ты куда, сударыня? - окликнул бдительный Шварц. - Стой, сударыня!

- Авдотья, куда понеслась? - крикнул и Ушаков.

- Маланья моя Григорьевна! - обернувшись, отвечала Дунька. - Убьют же дуру!

- Точно! - согласился Архаров, неприятно удивленный тем, что сам он напрочь позабыл об актерке. - Дуня, стой. Коли убили - так уж мертва, и ничем ты не поможешь.

- Ты же сам, сударь мой, посылал меня, чтоб ее спасти! - и Дунька устремилась к крыльцу.

Ваня Носатый оказался быстрее всех - схватив девку в охапку, отнес ее к карете, где сидел Ушаков.

- Не скедись, карючок, - сказал он гнусаво. - Тут уж Стод один властемен… не журбись…

- Ишь, талыгай-то наш остремался… - шепнул Ушаков. Ваня покачал головой.

Они уже довольно знали командира, чтобы по голосу, чуть выше обыкновенного, по неподвижному лицу понять - он поймал себя на ошибке и сильно этим недоволен.

Прибежал Максимка-попович, веселый, даже счастливый - не каждый день выпадет столько радости, и тайный склад оружия вычистили, и театр приступом взяли!

- Господин Тучков вашу милость спрашивать изволит - знатных господ куда девать?

- В нижний подвал! - тут же вместо Архарова ответили трое: Тимофей, Вакула и Кондратий.

- Кыш! - сказал им Архаров. - Передай - пусть рассядутся по экипажам да и катят прочь. Более от них вреда не предвидится. Князя взяли?

- Орал благим матом, ваша милость. Канзафаров его ловко связал. Сказывал, так его баранов перед стрижкой вязать учили.

- Прелестно. Немца взяли?

- Какого немца?

- Брокдорф ему прозвание.

- Прикажете искать?

- Ищите и его, и… и графа Ховрина. Непременно он где-то тут поблизости. Ступай.

Отправив Максимку, Архаров повернулся к карете и увидел, что Дунька плачет, а Вакула, зверообразный монах-расстрига, подобранный Шварцем лет десять назад в совершенно непотребном состоянии, что-то ей тихонько втолковывает.

Странное зрелище представляли они - Шварцевы кнутобойцы, взятые из подвала кто в чем был, Вакула - так вообще в подбитом ватой зимнем подряснике, окружившие стройного пажа в голубом кафтанчике. Сам Шварц - и тот глядел на них озадаченно.

- Так-то, черная душа, - сказал ему Архаров. - Пойти поглядеть, что ли, как бояре разъезжаются?

- Видеть вашу милость - сие было бы им весьма полезно, - отвечал немец. - Однако надобно подумать, куда девать пленников. Их будет, статочно, не менее полусотни.

- Брокдорфа - в карету… Кондратий! - позвал Архаров. - Это ты ведь осенью Брокдорфа на улице опознал?

- Я, ваша милость.

- Он, может, среди этих господ затесался и под чужим именем нам представится. Поди всех огляди. Карл Иванович, немцев надобно отделить и допросить особо, может, даже по-немецки. Хорошо бы среди них отыскался Лилиенштерн! По всем приметам он должен тут быть. И дурак Вельяминов!

Конечно, следовало подойти к Дуньке и как-то ее утешить, но Архаров подумал - и решил, что незачем. Девка пережила чуму, потеряла родню и подруг - теперь-то чего утирать ей слезы? Жизнь такова, что не первую свою потерю и не последнюю она оплакивает, опять же - актерка, вечная содержанка, почитай что зазорная девка, было б о ком слезы лить…

Он подумал - и пошел в обход здания к парадному подъезду. Тимофей сразу же двинулся следом.

Там драгуны уже выводили бунтовщиков. Кондратий глядел на них пристально, хмуря брови, но молчал. Не узнавал, выходит, своего Брокдорфа.

- Надобно карету подогнать, - сказал, подойдя, Левушка. - Чтобы его сиятельство с крыльца - да в карету.

Тут с крыльца свели Вельяминова.

- Эй, этого - сюда! - крикнул Архаров. И, когда перед ним поставили недоросля, некоторое время глядел на него хмуро, даже с известным презрением.

- И что это тебя, сударь, вечно в какую-то помойную яму нечистый заносит? То к шулерам, то к бунтовщикам? - спросил он наконец.

- Ваше сиятельство, не знал я! - с перепугу произведя Архарова в княжеское достоинство, выкрикнул Вельяминов.

- Вот и обезьяна не знает, не ведает, кому и за какие деньги ее продадут. Отпустите дурака. Еще слава Богу, что тетушку Хворостинину сюда не притащил. Каюк был бы старушке.

Петиметр, ощутив свободу, попятился - да и кинулся бежать в аллею, к своему экипажу.

Архаров невольно вспомнил ту давешнюю петербургскую мартышку на крыше. Точно так же, поди, улепетывала от лакеев…

Следовало бы, наверно, хоть слово благодарности сказать ветропраху - все ж именно он помог забраться в мятежный театр. Но Архаров, как всегда быстро, решил, что освобождение и есть сейчас наилучшая благодарность, чего еще словесные реверансы затевать?

- Тимоша, едем в контору. Раздобудь для меня экипаж.

- Нет! - возразила вновь оказавшаяся рядом Дунька. - Тут еще что-то, человек взаперти сидит, вопит…

- Какой человек, Дуня?

- Там. В парке, в заколоченном доме.

- Человек в заколоченном доме вопит? Тебе не померещилось?

- Нет, сударь, - отвечала Дунька. Выплакавшись, она сделалась сердита и глядела на Архарова с великим недовольством.

- И где ж тот дом?

Дунька задумалась.

Коли бы аллеи были прямые - она бы могла указать точно. Но кривизна аллей и их сложные перекрестки были виной и тому, что не нашли впопыхах извозчика в боскете, и не смогли вовремя увезти актерку. Теперь же, поди, и увозить было некого - разве что в храм Божий, на отпевание.

Архаров увидел, как Дунька глядит на большие двери театра, и понял - едва выведут бунтовщиков и начнут выпускать московских бояр, как она ринется отыскивать актерку. Не сомневаясь, что князь успел прикончить невольную участницу своих опасных проказ, Архаров решил отвлечь Дуньку и избавить ее от общества покойницы.

- Показать можешь? - спросил он.

- Могу.

- Пойдем.

Дунька посмотрела на него недоверчиво - ей казалось, что довольно послать туда кого-нибудь из мужчин посильнее, чтобы выломать двери. Но коли самому обер-полицмейстеру угодно - пусть прогуляется, ему не вредно!

- Тучков! Не выпускай бояр, покамест я не вернусь! Князя тоже придержи. Кто там из наших? Ваня! Клашка! Клаварош! Ступай с нами, мусью.

Удивительно, но заколоченный дом нашли без затруднений.

Стоило заговорить о том, что двери так просто не вышибешь, внутри опять хрипло заголосил мужчина.

- А доски от окон мы запросто отдерем, - предложил Клашка. - Угодно, ваша милость?

- Отдирайте. Поглядим сперва, кого там черти гребут. Может, и выпускать его не стоит, - пошутил Архаров, не стесняясь Дунькиного присутствия - она от него в постели еще и не то слыхала.

В четыре руки высвободили одно окно. Оно тут же распахнулось.

В окне, как в портретной раме, стоял молодой кавалер и молча таращился на Архарова, а тот - на него.

И тут же рядом с кавалером появилась женщина. Она тоже уставилась на обер-полицмейстера - и вдруг беззвучно прешептала три не то четыре слова. Может, молитву, может, иное…

Архаров узнал ее, узнал бледное лицо, упрямо выдвинутый вперед подбородок - примету хорошей певицы, и черные курчавые волосы без всякой пудры, дико торчащие из-под дорогой наколки с лентами и кружевами, узнал тоже.

А быть рядом с этой женщиной мог лишь один человек - молодой граф Ховрин, приятель Горелова и непременный участник его проказ.

То, что накрыло с головой обер-полицмейстера, не было обычной растерянностью. Знай он заранее, что увидит Терезу Виллье в обществе Мишеля Ховрина, уж что-нибудь бы придумал - послал бы вместо себя поручика Тучкова, что ли, и соратник заговорщика исправно был бы препровожден на Лубянку. Но сейчас Архаров знал и понимал лишь одно - руки у него связаны. Кем связаны, почему, за какие грехи - понятия не имел. И, право, охотнее бы вернулся на сцену в тот миг, когда толпа уже готовилась брать ее приступом, а Шварц с подручными и с канцеляристами еще только пробирались вслед за Дунькой по закулисным закоулкам.

Положение спасла Дунька. Она вышла вперед и, мало беспокоясь о пленниках, захлопнула оконную створку. Затем повернулась к Архарову с таким видом, что он счел за нужное отступить на два шага.

- Ваша милость, велите, что надобно сделать, мы здесь сами управимся, - сказал Клаварош, прекрасно понявший все тонкости этой сцены.

- Пойдем, сударь, к театру, - добавила решительная Дунька. - Там вас, поди, обыскались.

Кабы не было рядом Вани Носатого, Клашки Иванова, Клавароша - взяла бы обер-полицмейстера за руку и повела за собой, как водят дитя.

Дунька была проста душой, но Марфа привила ей разумную осторожность в отношениях с бабами. Проказы госпожи Тарантеевой тоже способствовали Дунькиному образованию. И сейчас в душе у нее проснулся крошечный такой часовой, обязанность коего - при опасности трубить тревогу. Все, что было связано с Терезой Виллье, таило в себе угрозу для Архарова - и Дунька ощущала эту угрозу, как иные ощущают течение подземных вод и биение подземных ключей.

Архаров трусом не был, нет… и все же пошел прочь, не желая ничего предпринимать, а Дунька еще обернулась, посмотрела на закрытое окно, словно бы говоря взглядом Терезе Виллье: вот только сунься к нему, вот лишь сунься…

- Надобно Шварца звать, - сказал Ваня.

- Я того же мнения, - отвечал Клаварош. - Будьте тут, я приведу его.

Француз тоже не хотел видеть неразумную дочку своей крестной. После тех наставлений, что он сделал Терезе ради ее же блага, обнаружить ее в трех шагах от мятежного театра, по непонятной причине запертую наедине с пособником шулеров и лучшим приятелем заговорщика Горелова, - это могло бы разозлить и куда более спокойного человека, чем Клаварош. Докапываться до подробностей и исследовать ход мыслей Терезы, приведших ее сюда, он совершенно не желал. Коли ей угодно жить в окружении сплошных неприятностей - ее воля…

Шварц, услышав краткий, но весьма сердитый доклад, призадумался. Он понимал, что соваться к Архарову с вопросами о судьбе француженки просто опасно - кулак у него опять окажется быстрее здравого рассуждения… Следовало решать самому.

Решение было простым и блистательным.

- Ничего не трогать, окно забить, - распорядился он. - Оставить возле дома засаду. Может статься, тот, кто их туда запер, за ними явится - и мы узнаем много любопытного. Макарка, Максимка, ступайте сюда.

- А когда не явится?

- Тогда и будем думать далее. Позаботься, сударь, чтобы им прислать хлеба и напитку какого придется.

Архаров заметил, что Клаварош совещается со Шварцем, и понял - подчиненные решили избавить его от докуки. Вмешиваться не стал: Шварц не дурак, и как решит - так пусть и будет. У обер-полицмейстера была другая морока - вывели наконец связанного князя Горелова. Князь высказывался в том духе, что знать ничего не знает, ведать не ведает, а на сцену вышел, дабы завершить трагедию поучением, сие на театре именуется эпилогом.

- Актерку заколоть велел тоже в поучение? - спросил Архаров и показал на двери, из коих как раз выносили тело госпожи Тарантеевой, исполнившей сегодня самую блистательную свою роль.

- Твои, сударь, люди вокруг нее стояли! - огрызнулся князь.

Докладывать, что главная свидетельница ночной беседы с замаскированной дамой спрятана в доме князя Волконского, Архаров не стал - решил приберечь козырь до нужного времени.

- Тимофей, сопроводи его сиятельство в карету, - обер-полицмейстер показал на тот экипаж с решетками на окнах, который прибыл вместе с драгунами и архаровцами. Другой был предназначен для Шварцевых подручных и канцеляристов.

- Ваша милость, никак нельзя… - отвечал, несколько смутившись, Тимофей.

- А что такое?

- Ваша милость, мы трех иноков из Сретенской обители-то привели, а в конторе ни души, подвалы заперты, один старик Дементьев, и тот знать ничего не желает, - как всегда, рассудительно и последовательно начал Тимофей. - Ну, куды их девать? С собой взяли… вон они там, в карете, и сидят…

- Прелестно, - произнес Архаров и вспомнил древнюю загадку про волка, козу и капусту. Теперь следовало так исхитриться, чтобы князь не имел возможности побеседовать со своими сообщниками.

Обер-полицмейстер едва ли не на пальцах принялся считать количество тех, кто нуждался в экипажах, включая раненого в ногу Ушакова и Захара Иванова, который прискакал сюда верхом, но после неудачного падения с театральной лестницы в седло садиться отказывался. У него уж образовалось было какое-то окончательное число, и вдруг он вспомнил, что не посчитал самого главного участника событий - самого себя…

Архаров расхохотался.

- Недоросля! Вернуть! - сквозь смех приказал он.

И то - нелепо, чтобы Вельяминов добирался домой один в роскошном экипаже, а обер-полицмейстер - в компании Шварцевых кнутобойцев. Опять же, Дунька, которую неплохо бы сдать с рук на руки ее покровителю. Ибо служба отечеству может ей выйти боком - не найдя ее дома и допросив прислугу, господин Захаров может и лишить девку своей благосклонности.

Театральный разъезд знатных особ походил на повальное бегство - никто не ждал на крыльце, пока выкрикнут его карету, пока она подъедет по плавной и широкой дуге, дамы и господа сами побежали в аллею рассаживаться и подняли там немалый шум - экипажи при выезде мешали друг другу, пугались кони, ругались и едва ли не бились на кнутах кучера. Архаров глядел вслед быстроногому Никишке, побежавшему звать недоросля, и вдруг понял, что никуда отсюда не поедет - хоть за ним пришли ту карету, в коей государыню везли на коронацию.

Он перестал слышать гомон, перестал слышать и голоса архаровцев. Он просто стоял - сам с собой, вне суеты, как иногда стоит победитель, даже не пытаясь осознать свои труды, а просто дыша и глядя вперед бессмысленно.

Правая рука сжалась в кулак - ей недоставало эфеса офицерской шпаги. Глаза прищурились - день, уже катившийся к вечеру, был избыточно ярок.

И если бы кто сказал Архарову, что он-де перенесся в минувшее, в ночь, в ховринский особняк, где в трех шагах от мародеров, ведомых к расстрелу, клавикорды вызванивают Моцарта, он бы даже не понял, к чему это, для чего слова.

Он стоял, не ощущая решительно ничего, и только закаменел правый кулак, только глаза, избегая света, прищурились, а голова клонилась все ниже и ниже. А как еще прикажете стоять победителю? Именно так - потому что впереди прорва малоприятных, но неотложных дел.

* * *

У дома Волконского, как всегда, народу была труба нетолченая, и Архаров даже порадовался, что велел привести для себя с Пречистенки Фетиду, а для Левушки - Агата. Они без затруднений подъехали к крыльцу.

- Глянь, Николаша, пожар! - Левушка указал на окна, в коих отразился закат.

- Сплюнь, - хмуро посоветовал Архаров. - Ч-черт, примет кто-нибудь лошадей? Или на крыльцо верхом взъезжать?

Однако нашлось кому кинуть поводья, и они вошли в сени, поднялись в гостиную.

Там навстречу Архарову с Левушкой вышел отнюдь не князь, а невысокий, хрупкого сложения, стремительный офицер с тем особенным чуть рассеянным взглядом, который обер-полицмейстер вспомнил сразу.

- Александр Васильевич, наконец-то! - воскликнул он.

- Помогай Бог, Николай Петрович, - отвечал Суворов, обнимая его. - И тебе, сударь. Что ж не в мундире?

- Он и в парижском кафтане исправно служит, - вступился за Левушку Архаров. - Откуда, надолго ли?

- Может, дождусь тут графа Панина, а может, и без него к Михельсону поеду. Мне приказ вышел - самозванца воевать. Турку-то и без меня почитай что одолели. Стало быть, есть кого двигать против маркиза Пугачева - полки, поди, уж в дорогу подымаются…

- Его сиятельство умолял государыню усилить полками Москву, нам тут впору уже дьячков и просвирен ставить под ружье, - пошутил Архаров, искренне радуясь встрече.

- Ты, сударь, не знаешь еще, а сегодня письма получены, сама государыня, осознав опасность, собиралась вам на помощь из Петербурга скакать!

- Государыня? - переспросил Левушка.

- Велик Господь - обошлось, отговорили. А ведь прискакала бы. Сказывали, она однажды так выразиться изволила: я-де, родись я мужчиной, и до полковника не дослужилась бы, а из-за любви своей к риску сгинула в чине поручика.

- И я про это слыхал, - вставил Левушка.

Тут из кабинета вышел Волконский.

- Извольте радоваться, господин Архаров - пишут, полк донского старшины Платова стоит под ружьем, ждет, пока наверху соблаговолят хоть что-то решить. А мы тут - как на ладони, бери нас голыми руками!

- Что разведка? - спросил Архаров.

- Разъезды на одни лишь следы самозванца натыкаются, да следы-то - со всех сторон… Ты, сударь, с известиями?

- Да, - сказал обер-полицмейстер. - Сегодня утром люди мои взяли склад с амуницией едва ли не посреди Москвы. И потом предотвратили некоторое возмущение, виновники взяты под стражу.

Подробнее докладывать он пока не стал - не потому, что иссякло вдруг доверие к Суворову, а просто не составил еще разумного и правильного доклада. Не рапортовать же, что ворвался в театр, где силами крепостных неведомого помещика была поставлена перекроенная сумароковская трагедия, и повязал публику, сидевшую в креслах. Тут следовало начинать с самых истоков преступного замысла, а истоков-то пока и не было - из всех заговорщиков один лишь князь Горелов сидел под замком.

- Позволь рекомендовать тебе - вот кто отныне командует нашей шестой Московской дивизией, - князь Волконский сделал жест в сторону Суворова. - Однако желал бы я ее видеть.

- Я, сударь, думаю, когда приедет граф Панин, все тут переменится, - заметил Суворов, - и в Москве мне делать нечего. Я чай, он и сам тут долго не засидится, и меня с собой увезет. Слухи ходят, государыня желает облечь его чрезвычайными полномочиями, а не только во главе войск поставить.

- Панина? - переспросил Архаров.

- А более некого, - язвительно произнес Суворов, да и не произнес - как-то по-птичьи выкрикнул. - Князь Орлов по обыкновению своему никаких идей не имеет. Голицын с Разумовским, прости Господи, дураки. Князя Щербатова от войск отозвать изволили - якобы для изустного донесения о настоящих того края обстоятельствах. Ну так он туда более не вернется. И слава Господу.

- Панин, стало быть… - тут Архаров ощутил движение своего левого рукава. Это дергал Левушка, коему пришло на ум то же, что обер-полицмейстеру.

Оба они прекрасно видели в ложе старого театра сестру сей особы, почти облеченной чрезвычайными полномочиями, - сильно недовольную и Петербургом, и государыней княгиню Куракину. А коли от княгини через милого братца ниточка тянется к наследнику-цесаревичу? Поймали бы Брокдорфа - может,ниточка бы обозначилась яснее, а тут - ломай голову, гадай на модный манер, размазывая по блюдцу кофейную гущу…

- Александр Васильевич, сделай милость, поезжай, посмотри город, авось свежим глазом что важное заметишь, - попросил князь Волконский. - Николай Петрович и ты, Тучков, поезжайте тоже.

- Я засвидетельствую сперва почтение ее сиятельству, - сказал на это Архаров. Он желал убедиться, что с Варенькой все обстоит благополучно. Левушка, ни слова не говоря, пошел за ним следом на половину княгини.

У поручика Тучкова была странная забота - он не знал, как быть с портретом Вареньки. Столько времени таскал его на груди - а получилось, что сама Варенька была для него не более вещественна, чем пастушка из галантных песен господина Попова, любимых молодежью ныне так, как за двадцать лет до того обожали песни Сумарокова.

Княгиня Елизавета Васильевна при виде обер-полицмейстера, тут же, не успев руку для поцелуя протянуть, велела позвать девиц. Они явились вместе - княжна Волконская и Варенька, одетые похоже, в светлые платья модных оттенков, с одинаково взбитыми волосами.

Ничего Вареньке рассказывать Архаров, понятное дело, не стал, а только осведомился о здоровье. И, обычно крайне подозрительный, на сей раз не заметил, как переглянулись княгиня с княжной. Зато заметил Левушка. И понял, что решать судьбу портрета еще рано - может, даже разумнее будет оставить его как бы нечаянно в архаровском кабинете. Сам-то Николаша попросить его у девицы не догадается, а так - вроде портрет с луны свалился…

Не то чтобы поручик Тучков так уж мечтал напиться на свадьбе друга - нет, а просто он уже начинал испытывать некоторую тревогу: ведь Архаров знать не желал женщин своего круга. А в его возрасте уже неплохо обзавестись семьей, тем более, что прокорить ее обер-полицмейстер сможет, даже ежели в год будет прибавляться по младенцу. Поэтому Левушка, совсем уж собравшись тайно передать портрет Вареньке Пуховой, оставил его при себе. И даже удержался от вопросов, когла они, откланявшись, шли вниз, в сени.

Архаров и точно не собирался жениться, хотя девица ему нравилась. Не так, как Дунька, - а, коли сравнивать, так Дунька была котенком, в меру игривым, в меру когтистым, который без спросу лезет на колени; Варенька же более походила на заморскую птицу из тех, что держат в оранжереях, - прикоснуться к такому диву боязно, можно лишь любоваться да каменеть, коли вдруг по капризу своему подлетит и опустится на плечо. Если бы кто сказал ему, что сам он Вареньке далеко не противен, он бы по вечной своей подозрительности усомнился в искренности собеседника. А меж тем девушка приняла его таким, каков он был, полагаясь лишь на необъяснимое чутье души. И это свершилось, когда они сидели ночью в кабинете, вдвоем, вопреки всем правилам светского общежития.

Суворов ждал внизу со своим денщиком Прошкой. Кони для них двоих были оседланы. Архарову с Левушкой подвели Фемиду и Агата. Вчетвером всадники выехали с Воздвиженки на Арбат и далее - к Арбатским воротам. Архаров непременно хотел показать Суворову жалкое состояние валов.

Оба понимали - все эти годы Москве незачем было строить укрепления, поскольку не от кого было обороняться. Оба знали - самозванец может оказаться в любой стороне. И то, что Архаров закрыл сегодна одну из дырок, куда он мог бы просочиться, вовсе не означало отсутствия иных дырок.

Но у Тверских ворот они, не сговариваясь, остановили коней и замолчали.

- Егеря идут! - воскликнул Левушка. - Ей-богу, идут! Зеленые мундиры!

- Слава те Господи, - Архаров перекрестился.

По Тверской-Ямской в Москву наконец-то входил егерский батальон, присланный в помощь для соблюдения порядка в Москве и охраны учреждений. Крепкие, невысокие, коренастые егеря казались сейчас Архарову лучше щеголеватых гвардейцев Преображенского полка.

- Помогай Бог… - прошептал Суворов.

Он крестился, глядя на егерей, и Архаров чувствовал - этот человек его понимает. Хотя Суворов мог бы в храме Божием вслух молить о присылке в Москву полков, а обер-полицмейстеру это казалось неудобным и неприличным, однако оба не о себе волновались и не для себя просили милости.

А люди поглядывали на них, невольно сравнивая тяжкую архаровскую посадку в седле с почти неземной легкостью и натянутым, как струнка, тонким станом сопровождавшего его маленького генерала.

- Управимся, - вдруг сказал Левушка.

И они, пропустив егерей, поехали дальше, уже более спокойно толкуя о военных заботах.

Этот день все никак не мог кончиться. Даже когда Архаров прибыл на Пречистенку, даже когда Никодимка помог ему переодеться в домашнее - небо еще хранило отражение света, а тело отказывалось расслабиться для сна.

С утра обер-полицмейстер, дав Саше задание снова и основательно покопаться в сумароковских трудах, уже сидел в полицейской конторе и разбирался со вчерашними трофеями.

Что главной добычей в этом деле оказался князь Горелов - вроде и ясно было и без допросов, но был ли он главным затейником? В этом Архаров сильно сомневался. Сам князь - размещенный, кстати, в верхнем подвале с максимальными удобствами, - от вины отрекался и отсылал к человеку, прибывшему якобы прямиком от покойного Петра Федоровича с такими верительными грамотами, что и святого сбил бы с толку. Имелся в виду превосходно знавший покойника «генерал голштинской службы» Брокдорф. И как было ему не поверить!

Князь, отнюдь не дурак, догадался, что именно Брокдорфа и не хватает в списке арестантов. И потому валил на голштинца решительно все - тот-де и подговорил кого-то из актеров заколоть после представления актерку Тарантееву, а для чего - одному ему, Брокдорфу, ведомо. А уж что до стрельбы по Архарову - так тут князь ни сном, ни духом, и даже, сдается, в Москве его не было…

Как ни странно, Горелов не врал - его поставили на одну доску с парализованным немцем, и тот дал понять - впервые сего господина видит. После чего Архаров распорядился-таки везти горемыку в Павловскую больницу - авось опытные врачи докопаются до сути и поставят его на ноги, тем более, что левой рукой он уже шевелит вовсю, ступнями двигает, даже начал выговаривать слова. Бояться за его жизнь уже не приходилось - почти все, кого он мог выдать, и так оказались схвачены, а Брокдорфу было не до визитов в больницы.

Будучи поставлен на одну доску кое с кем из взятых с оружием в руках зрителей, Горелов шумел и от всякого знакомства отрекался, а они ему подражали, и ничего с этим поделать Архаров до поры не мог. Словом, князь имел возможность весьма ловко изворачиваться, и обер-полицмейстер пока ему это позволял, следя лишь, чтобы все княжье вранье было усердно записано канцеляристаи в особую тетрадь и до поры не перебелялось.

О участии в авантюре господина Сумарокова Архаров тоже не дознавался - чтобы не дать князю возможность лишний раз встать в позу невинной жертвы. К Сумарокову приходил заказывать переделку трагедии молодой кавалер, он же, судя по всему, добивался нужных поправок и расплачивался. Это мог быть граф Ховрин, сидевший ныне под замком в Лефортове - о чем даже и вспоминать не хотелось. Архаров знал, что ни Ховрин, ни его спутница с голоду там не скончаются, а в том, что им вдвоем не скучно, он был уверен…

Шварц посовещался со знающим подоплеку странного обер-полицмейстерского поведения Клаварошем, а также весьма любезно расспросил поручика Тучкова. И решил действовать по своему усмотрению - то есть, разумно и логично. Необходимо было выставить на одну доску графа Ховрина и Сумарокова. Торопиться было некуда - Сумароков преспокойно пил водку на Пресне, даже не ведая, что надо бы пойти в ближайший храм возблагодарить Господа за спасительную забывчивость заговорщиков: драматурга не пригласили на представление «Димитрия Самозванца». А Ховрина следовало держать в Лефортове, пока за ним не явится тот, кто его в домике запер. Разве что злодей решил уморить графа голодной смертью - но и это сделается ясно очень скоро…

Пока же все силы были брошены на поиски Брокдорфа, доктора Лилиенштерна и… Устина Петрова. Все трое как сквозь землю провалились.

Первым делом Демка Костемаров и Яшка-Скес отправились в Сретенскую обитель. Пока изымали оттуда оружие - было не до панихид. А потом, опомнившись несколько, Демка доложил Архарову про Харитоново тело и получил приказание это тело отыскать. И оно действительно нашлось - но не на монастырской земле, и даже не меж строений Рождественской обители, и даже не по дороге к Яузе - Демка, не будучи ангелом небесным, сразу прикинул, куда бы он сам спровадил мертвое тело.

Труп Харитона подняли, как ни странно, в Звонарском переулке. Как он туда угодил - это была еще одна загадка. Никто из местных жителей этого не понимал, и Устина по Демкиным описаниям тоже не признали.

- Стилет, - сказал Архаров, когда ему принесли узкий и тонкий нож, вынутый из Харитоновой груди. - Слыхать - слыхивал, а вижу впервые. Отдайте Шварцу.

Он чуть было не сказал: «глядишь, и пригодится». Но это оружие могло служить лишь для убийства, скорого и беспощадного. Клинок - пятивершковый, рукоять короткая и с шариком, должно быть, чтобы упирался в ладонь… Странное для Москвы оружие, однако.

Демка, отдав Шварцу стилет, обратился к нему с особой просьбой - чтобы его допустили до пленных актеров. Пока они с Яшкой бегали в обитель, пока разбирались с телом и доставляли его в мертвецкую - оба старательно вспоминали все подробности своего «паломничества». Тут-то они и поняли, что шагали нога об ногу и с актерами, и с Брокдорфом, а Яшка - так даже слушал стихотворные речи Дмитрия и Шуйского.

Шварц выслушал, велел сперва продиктовать эти сердитые воспоминания канцеляристам, а потом выдал им на расправу старшего из крепостных актеров - Андрюшку, представлявшего князя Шуйского. Сам, как выяснилось, в это же время взял в нижний подвал Гаврюшку, бывшего в бунташной трагедии самим Димитрием Самозванцем.

Актеры, изрядно напуганные, более всего боялись, что их вернут к барину, великому любителю трагического искусства, а тот с перепугу прикажет запороть. Барина можно было понять - князь Горелов впутал его в заговор, а актеры оказались нежеланными свидетелями.

Пообещав, что их судьбой займется сам обер-полицмейстер, Демка выпытал у Андрюшки довольно странную историю.

Будуч приведен в обитель, он старательно твердил свою ролю в келье, ему отведенной, однако ночью за ним пришли. Господин, что доставил их в Москву под видом богомольцев, приказал следовать за ним и выдал самодельные носилки. Перечить этому строгому барину, говорящему по-русски примерно так, как лает собака, кратко и сердито, Андрюшка с Гаврюшкой не осмелились - вот и потащили мертвое тело к Яузе.

Далее начиналась сказка - на манер тех, что бабки с дедами малым внучкам сказывают.

Строгий господин хотел, дойдя до Неглинки, спуститься пониже по течению и закинуть тело подальше от берега. Так бы и сделали - но из мрака выскочил черт и напал на них троих, отбив тело. Надо полагать, оно принадлежало великому грешнику, потому что черт, приобретя его, злобно ругался нерусскими словами. А строгого барина-немца треснул поперек спины оглоблей, отчего у того ноги подкосились. Затем же, постояв и побормотав, растаял во мраке, хотя его присутствие явно ощущалось.

- Только не толкуй мне тут, что от него серой разило! - воскликнул Демка. - А то я не знаю, чем разит у Неглинки! Свежим дерьмом!

Понимая, что от черта, коли вновь объявится, будет менее вреда, чем от барина, когда он оклемается, актеры поволокли его, почти обезножевшего, обратно в обитель. Они полагали уложить его в постель и позвать кого-либо из иноков, сведущих в лечении. И тут из темноты возник еще один черт.

Он свалился откуда-то сверху и обратился к барину со злобными словами. Лицом же был черен, всем обликом - грозен.

Барин струхнул, отвечал ему невнятно, после чего, перейдя на русскую речь, велел нести себя туда, куда покажет черт, утверждая, что там-де живет добрый доктор, который примет и среди ночи.

Будучи в этой части Москвы впервые, актеры не могли назвать ни улицы, ни дома, куда с большим бережением доставили барина. Тащили они его, закинув правую барскую руку на шею Андрюшке, левую - на шею Гаврюшке, обнимая его притом, как девку, а он едва перебирал ногами. Черт несся впереди, легкий и шустрый, епанча его колыхалась, но стука шагов актеры не слышали. Улицу вдруг резко повело вниз, черт почти перешел на бег, актеры не поспевали за ним и страшно боялись уронить свою ношу.

- И тут вам встречь третий черт, - подсказал Демка. Но ошибся - тут-то актеры и оказались у докторского дома.

Черт постучал в окошко условным дьявольским стуком, ему отозвались, произошла беседа на немецком языке, сперва взволнованная, потом деловитая, так что актерам показалось, что их избавление близко.

Однако, стоило двери распахнуться и какому-то служителю принять в охапку увечного, как черт повернулся к актерам и, издав воистину адский скрип и скрежет, принялся отвешивать им оплеухи. Андрюшка с Гаврюшкой сперва остолбенели, потом принялись отступать. Черт с непостижимой быстротой схватил их поочередно за плечи, развернул и погнал пинками вниз по крутой улице. Они и побежали… бежали, бежали, куда-то их занесло… а черт взмахнул крыльями, взлетел вверх и пропал в ночном небе.

- Ну, это уж ты врешь! - возмутился Демка.

Но Андрюшка показал движение рук черта, или лап, или крыльев, или что там у него имелось. Движение было известное - таким человек помогает себе с места вскочить, скажем, на стул, а есть ловкачи, которые и на стол этак вспрыгивают. Ежели человек в черной епанче этак подскочит - и впрямь испугаешься, до того выйдет похоже на огромную черную ворону.

Когда актеры остановились и опомнились - сговорились молчать про эти ночные чудеса. Это уже было чистой правдой.

Демка в чертей не верил по той простой причине, что и сам при нужде мог изобразить такого черта - и бормотать нечеловечески, и оплеухами потчевать. Он пригрозил Андрюшке нижним подвалом и уже повел его туда на расправу, но тут наверх поднялся Шварц. Все сошлось - актеры друг дружке не перечили даже в мелочах.

О чем и было доложено Архарову.

Обер-полицмейстер поставил актеров перед собой и задал разумный вопрос: как они, собачьи дети, в итоге оказалось в Лефортове? Горемыки признались: сбежав от чертей, долго где-то шастали, прятались от обходивших ночные улицы с фонарями десятских, а потом забрались в некий двор, где пахло скотиной, впотьмах нашли какой-то курятник и сели, привалясь к стенке, ждать рассвета. Ну, понятно, там и заснули. Пробудились от мычания, поняли, что сейчас погонят скотину на пастбище, вылезли в какой-то переулок и спросили у заспанной бабы, провожавшей парнишку с козой, где тут Сретенская обитель. Парнишка довел их до какого-то угла, они опять сбились со следу и долго шли вдоль поросшего травой и даже деревцами земляного вала. Наконец нашлась добрая душа, точно указавшая дорогу в монастырь.

- Ни хрена не понял, - сказал на это Архаров. - Скес, ступай с ними в обитель и оттуда прогуляйтесь - авось хоть догадаемся, в какой стороне тот докторов дом.

Яшка-Скес вернулся часа через три и доложил - дом, возможно, тот самый, где проживает доктор Лилиенштерн. В точности актеры его не опознали, но переулок - вроде Варсонофьевский, да и десятские божатся, что других врачей тут не ведают.

К тому времени Архаров уже знал от Шварца, что к домику в Лефортове спозаранку подъезжали на извозчике, да только не со стороны Яузы, а через парк. И, сдается, заметили Максимку-поповича, который, почти не хоронясь, прогуливался возле домишки. Он сам честно рассказал об этом, чем и избавился он наказания - ибо честность есть добродетель, а добродетель должна быть вознаграждаема.

Поиски Устина также оказались безуспешны.

Архаров понимал, что надо как-то решать судьбу лефортовских узников. И перекладывал эту тяжкую обязанность с часа на час, а Шварц и Клаварош тем временем вскладчину приобрели для них продовольствие и отправили со знакомым извозчиком Степану Канзафарову и Михею Хохлову, сменившим Макарку с Максимкой.

Наконец обер-полицмейстер решился, потребовал к себе Клавароша, некоторое время глядел на него исподлобья - но послал не в Лефортово, а на Пресню за Сумароковым. В случае, ежели анненский кавалер окажется уж слишком пьян, - велел призвать на помощь трактирщика, уже не раз оказавшего содействие, и ушат с ледяной водой из колодца.

Настенные часы показывали обеденное время - следовало ждать Никодимку с корзиной провианта и Сашу с заданием. Архаров, заранее зная, сколько ему выпадет работы, еще с утра решил отобедать в кабинете.

Когда он съел примерно треть того, что привез Никодимка (прочее поделили между собой бывшие на тот час в полицейской конторе архаровцы), Клаварош доложил, что драматург доставлен в послепохмельном состоянии - его удалось выловить в тот миг, когда на душе полегчало и посвежело, а для очередного принятия опасной водочной порции он еще не созрел.

Саша выложил на стол все, что требовалось Архарову для вразумление господина Сумарокова. И тогда лишь драматург был впущен в кабинет.

- Садись, сударь, - сказал ему Архаров. - Твое счастье, что тебя на театральное представление пригласить забыли. Потому что зрителей безоружных, включая особ дамского полу, я отпустил, но зрители, взятые с оружием в руках, сидят в остроге.

Александр Петрович ничего не ответил. Отсюда Архаров вывел, что поэт догадывался об употреблении своего произведения.

- Сочинять-то - любезное, поди, дело, - сказал обер-полицмейстер. - Что ж ты, сударь, молчишь?

- Сие неизбежно - чтобы, над поэтом надсмеявшись, кровь его сосали, - отвечал Александр Петрович. - Сие - за мои тебе, Россия, услуги…

- Хороша услуга…

- Я - жертва, - твердо заявил Сумароков. И стал ждать возраженией.

Но Архаров лишь смотрел на мятежного драматурга и чуть заметно кивал головой.

Драматург же, видя, что словесного побоища не получается, понурился, скис и поглядывал на обер-полицмейстера весьма неприязненно.

- Вот что случается, когда особа, одаренная талантами, берется учить властителей, как им управлять государством, - сказал наконец Архаров, показывая пальцем на рукопись «Самозванца». - Сие похвальное рвение весьма худо в жизнь воплощается.

- Не могу иначе. Долг мой - говорить правду в лицо тиранам, - возразил Сумароков.

- Говорите, сударь, сделайте милость. Да только сперва сыщите тирана, а потом продиктуйте завещание, - посоветовал Архаров. - И, коли уж на то пошло, могу подсказать - подлинный тиран бесчинствует ныне в Курмыште, статочно, ломает голову - на Алатырь ему идти, на Саранск, в Казань ли, им разоренную, вернуться… А того гляди, под Пензой объявится. Он с гарнизонными солдатами расправляется хуже всякого ирода, возит за собой гарем из пленных офицерских дочерей и жен. Коли поспешите - еще застанете его не изловленным, и для такого случая самолично вам подорожную в те края выпишу.

- Вас, сударь, послушать, так драматург должен лишь восхвалять власть имущих. А где же поучение, где назидание?

Архаров невольно улыбнулся и взял приготовленный Сашей листок.

- Неужто, сударь, кроме тиранов, и писать вам более не о чем? - спросил он. - А вот послушайте. Из «Эпистолы о стихотворстве» взято.

И он стал читать, подражая почему-то не Саше, которого за множество вечеров наслушался в избытке, а Клаварошу, в коем, несомненно, погиб великий актер:

Представь бездушного подьячего в приказе,

Судью, что не поймет, что писано в указе,

Представь мне щеголя, кто тем вздымает нос,

Что целый мыслит век о красоте волос,

Который родился, как мнит он, для амуру,

Чтоб где-нибудь к себе склонить такую ж дуру…

Подражание вышло странноватым - Архаров не умел так орудовать руками, устремляя растопыренные персты то к небесам, то к слушателю, и вообще чувствовал себя неловко - в последний раз он читал вирши очень давно, да и те - в песеннике господина Теплова «Между делом и бездельем». Однако своего он добился - Сумароков поднял голову, и в глазах драматурга вспыхнуло живое чувство.

- Господи! - воскликнул Сумароков. - Вот уж и полицейские мое стихотворство затвердили! Полицейские! А вельможи, а судьи, а временщики все кобенятся, знать меня не желая! И пакостят мне на каждом шагу - взять хотя бы господина Салтыкова, сгубившего мою трагедию, аки варвар! И государыня, кою я едва ль не на коленях молил устроить театр в Москве по моему плану, дабы ставить там русские трагедии, государыня, коя допустила издевательство надо мной господина Салтыкова…

Вразумить драматурга по-хорошему не получилось, а слушать стародавнюю ахинею обер-полицмейстер не желал.

- Тимофей! - крикнул Архаров. - Проводи господина Сумарокова, доставь на квартиру в моем экипаже!

Тут же вошел Тимофей, всем видом показывая: коли драматург не пожелает убраться из кабинета с честью, будет вынесен в охапке.

- Постойте, - сказал вдруг Сумароков. - Вы полагаете, я не понял? Так вы, сударь, полагаете?

- Ступайте, сударь, с Богом, - устало отвечал Архаров. - И без вашего стихотворства башка пухнет.

- У меня долг, - тихо произнес Сумароков. - Долг обличать пороки. И прославлять добродетель. А мне мешают, палки в колеса суют. От театра отлучают! Господин Салтыков меня унизил! Но… но я буду славить торжество справедливости!…

Тут же Архарову пришла на ум Салтычиха в Ивановской обители. Он вообразил себе, как у дыры в земляном холме стоит Александр Петрович с тетрадкой и читает для Людоедки торжественные вирши, призывая ее к добродетели. Пришлось крепко стиснуть зубы, чтоб не расхохотаться.

- Не стоит, право, - сказал Архаров. - Извольте никуда из дому не отлучаться. Статочно, еще понадобитесь.

Для чего - не сказал. Не хотелось даже думать о ставке на одной доске Сумарокова и графа Ховрина. И совсем негодная мыслишка попыталась успокоить душу: авось у Шварца хватит разумения проделать все, что надобно, не беспокоя начальство…

Сумароков отбыл. Архаров занялся иными делами. Вечером он поехал к князю Волконскому. Очень не хотел раньше времени сообщать подробности театрального бунта, однако, поразмыслив и кое-что сопоставив, понял - откладывать далее опасно.

Он подозревал всех - кроме, разве что, братьев Орловых. Он и самую государыню подозревал в том, что она тайно попытается, коли уже не попыталась, войти в сношения с Пугачевым. А уж что до Панина… вернее, до братьев Паниных…

Волконского, видать, подучила княгиня - стоило лакею доложить об Архарове, тут же он послал за дамами, явились все три - Елизавета Васильевна, Анна Михайловна и Варенька Пухова. Архаров понял: ловушка! Суворова родной батюшка сосватал - тому осталось, приехав в Москву, умыться с дороги да и под венец. А Архарова сосватать решил князь Волконский, очевидно, в силу возраста вообразив себя отцом родным. Хитрость была шита белыми нитками. И ведь женитьба была бы весьма выгодная: тот, кто, став мужем Вареньки, введет ее в высший свет, тем самым угодит загадочным и богатым ее покровителям. А, значит, о своей фортуне может более не беспокоиться - и лежа на боку, будет исправно чины получать.

Архаров попытался было деликатно уклониться от беседы с дамами, но ловкая Елизавета Васильевна умело распоряжалась в гостиной - и кончилось тем, что обер-полицмейстер растолковал свои опасения князю Волконскому невзирая на посторонних. Да и не было никакой тайны в том, что интрига у семейства Паниных в крови. Коли младший, генерал-аншеф Петр Иванович, получит неограниченные полномочия, то непременно употребит их на пользу старшему, Никите Ивановичу, и, значит, воспитаннику его, цесаревичу. И участие их милой сестрицы в этом деле представляется опасным - не зря она оказалась в театре и не зря пыталась заманить туда княгиню и княжну Волконских…

Князь слушал и кивал. Он прекрасно понимал, что может произойти, когда сбудется панинская мечта и на престол взойдет государь Павел Петрович. Первым делом полетят головы тех, кто связан с Орловыми. А кому обязаны своими чинами Волконский и Архаров? Вот то-то же…

У государыни, пусть даже Орлов отставлен от фаворитской должности, хватает ума соблюдать равновесие и не нарушать порядка там, где он заведен ко благу отечества. Кто сказал, что хватит ума у ее сына?…

Убедившись, что князь осознал меру опасности, Архаров снизошел и до дам - рассказал, как внушал Сумарокову обязанности особы, которую Господь ненароком снабдил поэтическими способностями. Иногда ему удавалось развеселить светских женщин, удалось и на сей раз, хотя показалось странным - они засмеялись не при рассказе о драматурге, продолжающем борьбу с тиранами, а когда Архаров всего лишь упомянул про заготовленную Сашей бумажку.

Потом он поехал домой и неожиданно для себя напился в обществе Меркурия Ивановича и поручика Тучкова. Просто взял да и выпил почти все, что стояло на столе. Наутро даже не мог вспомнить, как его доставили в спальню.

Сборы затянулись - вместо кофея Никодимка отпаивал барина рассолом. Левушка, сидя напротив (дело было в спальне) утешал и оправдывал друга на разные лады. Сам он тоже был не в лучшем виде. Наконец удалось выехать и добраться до Рязанского подворья.

В коридоре Архарова смиренно дожидался плотный мужчина низкого звания, в праздничном для своего сословия кафтане - длинном, темно-коричневом, застегнутом сверху на серебряные лапки. Кафтан, сдается, шили на кого-то более статкого - посетителю он был до лодыжек. Круглую шляпу он держал подмышкой, но снял ее, видимо, недавно - зачесанные на лоб смоляные короткие прядки лежали, примятые ею, ровнешенько. Рядом стоял Клашка Иванов.

- Ваша милость, - как-то нерешительно обратился этот человек к Архарову.

- Чего тебе?

- Вы меня, поди, позабыли…

- Позабыл, - согласился Архаров. - Много вас тут прибегает, каждое рыло не упомнишь.

- Да я-то вас помню! Премного и чувствительно вами благодарны… - заковыристо выразившись на господский лад, мужчина замолчал.

- Да говори уж, чего встал! - прикрикнул бойкий Клашка. - Ваша милость, спозаранку стоит.

- Канзафарова ко мне. Тимофея. Абросимова. Этот пусть подождет.

У Архарова теперь была главная забота - изловить Брокдорфа и доктора Лилиенштерна. Он выслушал доклад Абросимова - десятские ничего про этих двух не слыхали, доктор не возвращался, опрошены многие немцы, булочники и сапожники, никто ничего связного не сказал, и по всему выходило, что искать преступную парочку придется долго - Москва велика, и коли они забились, допустим, в Кадаши, то могут просидеть там, пережидая переполох, очень долго.

- Искать, сукины деть, искать по всем закоулкам, из-под земли вырыть, - приказал Архаров. И, когда подчиненные выходили, увидел в открытую дверь ожидавшего посетителя и поманил его пальцем, а заодно движением той же руки задержал у себя Клашку и Канзафарова.

Мужчина вошел и перекрестился на Николая-угодника.

- Ну? - спросил Архаров, думая одновременно, что следует послать Никишку в «Татьянку» за рассолом.

- Десятский у нас, Федот Званцев, сказывал - надобно доносить, коли кто против государыни кричит… - доноситель посмотрел на обер-полицмейстера с надеждой, что уж это преступление должно вызвать хотя бы любопытство.

- Иванов, в канцелярию его, - велел Архаров. - Ты там все досконально обскажи, писаря запишут, да покороче - кто кричал, когда, не называл ли каких имен. Ступай.

Клашка подтолкнул мужчину и повел его, придерживая за плечо, к двери, но тот с неожиданной ловкостью развернулся и вновь оказался перед Архаровым.

- Ваша милость! - словно опомнившись, быстро заговорил он. - Не велите казнить - а только я такое видел, что и сам не ведаю, к чему оно!

- С этим - к попу! - тут же отвечал Архаров. - Мы видениями не занимаемся! Иванов!…

Он хотел приказать, чтобы странного просителя выставили в тычки, но тот вдруг рухнул на колени.

- Ваша милость! Дозвольте молвить! Коли понапрасну пришел - так изругайте матерно, да только молвить дайте!

- Изругать - с особым удовольствием, - тут же согласился Архаров. - Ладно, говори, да покороче.

Мужчина поднялся и заговорил на удивление деловито.

- Мы, ваша милость, домишко имеем в Трехсвятительском переулке. И тесть мой хворает, потому ночью кричит, встаем, его обихаживаем. Вот и вышло, что я после вторых петухов на дворе оказался. А дворы у нас какие - ступеньками, все слышно и видно, что у соседей делается. Слышу - лошадь заржала, люди загомонили. Что, думаю, за езда и за гостевание среди ночи? Вот и пошел на голос, мало ли что… воры, может, лезут, так десятских позвал бы. А там у ворот чуть не драка. Трое на троих, но, ваша милость, те трое, которых бьют, по-немецки ругаются, а те, которые бьют - на неведомом наречии, хотя с русским схоже. Черемись, должно, либо еще какая мордва. И дошло до государыни… Немцы-то порой по-русски словечко вставляли. Один шумит - я-де государыне жаловаться стану. А тот ему - я-де вашу государыню… да так покрыл, что я отродясь не слыхивал…

- И это все? - спросил Архаров, держась за голову.

- А мало, что ли? И потом немец еще по-русски говорил - я-де доктор, я-де больного принимал, куда меня затащили?…

- Немец? Доктор?

- Так, ваша милость, больной-то при них и был! Они его уронили! С телеги потащили и уронили! А я так думаю - его до смерти зашибли, тащили, как мешок.

- Где тот двор?

- В Трехсвятительском, ваша милость, я покажу! А там, коли угодно припомнить, местность неровная, горки, и я со своего двора вижу соседский двор, и гляжу - немца-доктора-то не в дом повели, а через двор еще куда-то… и пропали, ваша милость, как сквозь землю провалились… и голосов не слыхать… Я наутро нарочно к соседской калитке подошел, там кума моего племянница живет в услужении, спрашиваю: что, Глаша, за шум ночью вышел. А она бойко так отвечает: не было шума, дяденька, все спали! Девка молодая, чего ей врать? А я голоса-то своими ушами слушал… Ну, думаю, не примерещилось ли?… Государыню-то громко честили…

- Нет, братец, не примерещилось, - утешил Архаров. - Тимофей! Жеребцов! Ивановы! Кто там есть?!

Архаровцы, спеша на зов, заполняли кабинет.

- Так и не вспомнили меня, ваша милость? - спросил мужчина. - Семенов я, Иван.

- Ну и что?

- Вы денежки мои в кипятке варить изволили!

- Денежки в кипятке варить?… - Архаров даже растерялся и посмотрел на Степана Канзафарова. Тот тоже не сразу понял, однако догадался первым.

- Ваша милость, мясник он! Кошель у него из лавки стянули! Мы в «Татьянку» за кипятком бегали! Сало наверх всплыло!

- И верно.

Архаров подошел к Ивану Семенову, остановился - глаза в глаза.

Тот испуганно попятился.

- А кабы я тебе кошель не вернул, ты бы сюда со своими сведениями и не пришел?

- Так ваша милость! Нельзя же иначе! - убежденно отвечал мясник. - Вы - нам, мы - вам, на том порядок и стоит. Так не бывает, чтобы без этого! Так оно по-божески!

- Нет у тебя понятия о верноподданном долге, - огорченно сказал Архаров. - Вы - нам, мы - вам, а где же у тебя, дурака, долг?

- Так вот же он и есть. Архаровцы… Полиция, то есть, моего вора изловила, денежки мои вернула, и тут у меня получается долг…

- Да этак перед нами пол-Москвы в долгу, - заметил Степан.

- А чем плохо? - спросил мясник. - Вон я долг вернул, кто иной вернет, на том и стоим.

Архаров рассмеялся было, но голова возмутилась - что-то в ней очень болезненно отозвалось на смех.

- Тимофей, пошли с ним молодцов на выемку, да с каретой, да не менее шести человек - там весь двор обшарить придется. Добычу тут же в подвал, - приказал обер-полицмейстер. - Шварца ко мне.

Он рассказал немцу про приключение с мясником Иваном Семеновым, полагая, что тот сам, по своей воле, что-либо доложит о графе Ховрине.

Шварц был не дурак - и точно доложил, хотя с большой неохотой.

- Я оплошал по незнанию, ваша милость, Хотя ночи нынче теплые, однако господин Ховрин оказался особой весьма изнеженной. Он наутро явился больным и едва ли не помирающим. Рассказал, что весной, простудившись, получил гнилую горячку, от коей все никак не оправится. Щупали ему лоб - он доподлинно в жару. Тогда я взял на себя смелость решать - и отправил его в приватный дом, где за ним будет надлежащий уход, наложив притом на него домашний арест.

- К матушке?

- Нет, ваша милость.

Более умница Шварц не сказал ничего. Архаров понял - графа перевезли на Ильинку к Терезе Виллье.

Сие было разумно. Весьма разумно. Более чем разумно.

Примерно столь же разумно, как разворачиваться и уходить от окошка, в коем явились арестованный неведомым злодеем Ховрин и его метреска… да, именно метреска… мартоной, кажется, скорее можно назвать русскую девку-содержанку, вроде Дуньки… надобно спросить у Тучкова…

- Устин Петров не сыскался?

- Нет, сударь. И я уж думаю - не в Яузе ли он раков кормит… ежели, конечно, в сем водном источнике водятся раки.

- Крокодилов он там кормит, - пошутил Архаров. Хотя, когда бы ему доложили, что на берегу вонючей речки был замечен выползший из нее крокодил, он бы не слишком удивился и лишь подумал, кто из архаровцев довольно ловок, чтобы изловить зубастую скотину.

- Вели Демке со Скесом вдругорядь обитель навестить. Может, он все ж там прячется.

- А надобно ли? - вдруг спросил Шварц. - Он, что мог, совершил, и коли душа лежит к монашескому образу жития, ему все наши награждения и почести кажутся бессмысленны, ибо чает себе иную награду.

- Дурак он, - со вздохом отвечал Архаров.

Бывший дьячок и несостоявшийся канцелярист тоже был ему по-своему дорог, хотя и натворил дел в чумную осень. Архаров видывал еще в полку похожих солдат - штиблеты у них морщат и сползают, пряжки от башмаков дивным образом теряются, чистка оружия превращается в опаснейшее приключение, на полковом плацу впору ставить театральные кресла и продавать билеты, когда такой кавалер разучивает ружейные приемы. А меж тем в них живет удивительное желание все сделать красиво и правильно, только руки-ноги за желанием не поспевают.

- Извольте, - Шварц положил на архаровский стол бумаги. - Из тех господ, что шпажонками махали, внизу опрошены полтора десятка человек, и у семерых - знаки.

- Прелестно. И где же их его сиятельство навербовал?

- Вашей милости шутить угодно, а мне на ум приходит иное - не князь их вербовал, а их к нему прислали, - молвил Шварц. - Сами знаете, кто присоединился к самозванцу, - преступники, коих он первым делом выпускал из тюрем. А сие означает, что спины у них, как у порядочного человека - послужной список: там и кнут, и плети, и матросские кошки, и много чего иного, коли кто умеет прочитать.

- Чего тут уметь - провел по спине мокрой рукой с нажимом, и вот тебе полосы… - буркнул Архаров. - У каждого в доме сделать выемку. Может, наконец, и сыщется хоть один собственноручный манифест самозванца. И не может же быть, чтобы он кому-то из своих здешних приверженцев ни строчки не написал. Ты чего тут, Карл Иванович, приволок? Пришли кого-нибудь из канцелярии, черная душа, чтобы прочитали.

Он возился с бумагами, на три четверти полными вранья, несколько часов, собирая из них те сведения, которые помогут задать князю Горелову правильные вопросы. А потом услышал крик и шум в коридоре.

Двери отворились, на пороге явился Тимофей.

- Взяли в погребе, чуть ли не в леднике, и Брокдорфа, и доктора Ли… как бишь его! И со служителем евонным! А к вашей милости из того же погреба господин Осипов! - возгласил он не слишком зычно, однако ж подражая вышколенному мажордому.

Вошел Каин, несколько потрепанный. За ним в кабинет проскользнул Шварц, сделал знак рукой - и вдоль стенки выстроились Тимофей, Ваня Носатый и Вакула.

- И при господине Осипове трое шуров обреталось, Кетряй, Филяк да Сквожа, - продолжал Тимофей. - Кетряя, правда, упустили, наш грех, а прочие тут, на дворе пока держим.

Это означало, что подвалы полны.

- Садись, Карл Иванович. Да и ты садись, Иван Иванович, в ногах правды нет, - предложил Архаров. - Что, не рассчитал? Выжидал, пока я в панику впаду и в отставку подам? А меж тем целое войско себе завербовал? Э?

Каин молчал.

- Тебе бы свою добычу сразу подалее прятать надо было, а не у меня под самым носом. И вчера бы ко мне парнишку с письмецом прислать. Глядишь, и обошлось бы без драки.

- Тебя не спросил.

- Умен ты, дядя, да сам себя перемудрил. Ты полагал, я не держу на прицеле Брокдорфа и шведского доктора? Думал - я лишь тех выслеживал, кого в театре с поличным взял? А ты умнее всех - и припрятал тех, кому бы господин Шварц хотел задать много замысловатых вопросов?

- Коли знаешь, чего спрашиваешь?

Вакула с Ваней переглянулись. Шварц, не упускавший их из виду, весьма изящно погрозил им пальчиком, что означало: никшните, детинушки, господин обер-полицмейстер сам справится.

- Свой розыск, стало быть, ты провел, Иван Иванович, - задумчиво сказал Архаров. - А хошь, скажу тебе, до чего ты докопался? А ты сам суди - умеем мы в полицейской конторе дело делать, или при тебе сыщики лучше трудились? Э?

- Говорите, ваша милость, - несколько высокомерно позволил Каин.

- Как известно, покойный государь император Петр Федорович весьма любил голштинцев - он и на российском престоле не столь о России, сколь о своей родимой Голштинии беспокоился. И до того даже дошло, что его, когда скончаться изволил, в мундире голштинских драгун похоронили, в голубом, с белыми отворотами, - неторопливо начал Архаров. - Сам я не видел, а Карл Иванович рассказывал. Голштинцы, которые к нему на службу поступили, также его любили - и когда государыня на престол взошла, иные уехали, иные остались и затаились. Ждали же они, чтобы наследник Павел Петрович подрос, и наблюдали издали за ним весьма внимательно. Он же их не огорчил - всем напоказ о покойном своем отце тосковал, который отец с великой неохотой признавал его своим сыном…

- И для чего ты мне эти старые побаски пересказываешь? - спросил Каин.

- А ты послушай, Иван Иванович, с тебя не убудет. И сильно голштинцам хотелось перевернуть в Петербурге все вверх дном. А один оказался шустрее прочих, по прозванию - Брокдорф. Он даже мне запомнился - меня тогда как раз в Петербург, в полк привезли, и все это я своими ушами слышал. Петр Федорович тогда числился подполковником моего полка - Преображенского то бишь. Брокдорф же подговорил его выписать из Голштинии взвод солдат, а когда они прибыли - подполковник наш возьми да обрядись в голштинский мундир! Сие было всему Преображенскому полку за оскорбление… Ладно. Вот теперь слушай внимательно.

- Да я и так уши развесил, - буркнул собеседник.

- Когда стало известно, что в башкирских степях объявился самозванец, Шварцев подручный Кондратий сказал, что встречал-де на улице Брокдорфа. Здесь же, в Москве, чуть ли не на Тверской. А Карл Иванович у нас мужчина основательный, запомнил. Когда же мы с ним толковали, кому выгодна смута, то первыми он тех обиженных голштинцев назвал. Брокдорфа нам тогда, осенью, изловить не удалось. Ловили других смутьянов. Он же как сквозь землю провалился. И дал о себе знать уже зимой - когда по мне стреляли… не радуйся, Иван Иванович, даже не оцарапало. Сам знаешь, кого мы подобрали потом. Я думал - еще стрелять станут, ан нет, притих вражина. И только после Пасхи дал о себе знать - попытался своего немца из моего дома вытащить. Я не сразу понял, отчего между этими событиями столь долгий срок, но потом сообразил. Брокдорф появлялся, когда самозванцевы войска одерживали победы и могли повернуть на Москву. А когда оные войска отступали - и он исчезал. То бишь, оба раза, и зимой, и летом, он прибывал как вестник, гонец, чтобы тут все подготовить. Зимой, вишь, решил, что обойдется Москва и без обер-полицмейстера. Летом же все так быстро свершилось, что ему уж не до меня стало.

Каин молчал и ухмылялся. Он всем видом показывал: ну и ахинею же ты несешь, господин обер-полицмейстер…

- И тут-то он допустил ошибку. То, что Брокдорф связался с князем Гореловым, возмечтавшим присесть краешком задницы на российский трон, то, что он связался и с молодым графом Ховриным, на коем уже клейма ставить негде… - выпалив это, Архаров замолчал на единый миг, необходимый чтобы убедиться - имя Ховрина, оказывается, можно произносить и не ощущать при сем неловкости, и продолжал: -… так то еще полбеды. А беда - что он ночью увязался за князем, когда от того невеста сбежала. В его-то годы следовало быть умнее и, уж коли затеял государственный переворот, не корчить из себя а-ван-турь-ера.

Слово презентовал Клаварош - но выговорить так, как выговаривал он, Архаров не умел.

- Мой Федька до той беглой невесты князя с Брокдорфом не допустил, сцепился с ними, а детина он крепкий и ловкий. Каким-то манером он выбил у Брокдорфа шпагу. Потом ее ко мне в кабинет притащили. А шпага приметная. К эфесу, Иван Иванович, орден привинчен - анненский крест. Придумал привинчивать крест наследник-цесаревич Павел Петрович, а награждал им тайно. И мы, на ту шпагу глядя, догадались - тот, кто ее потерял, в столице был к Павлу Петровичу вхож и его доверие завоевал. А лучший способ завоевать его доверие - говорить с ним о том, что покойный батюшка-де жив. Дорожку же к наследнику проторить не так просто - ходы знать надобно. Это мог сделать лишь человек, многих знающий при дворе, действительно близкий к покойному государю и умеющий сие доказать… Вот так все на Брокдорфе сошлось. Остальное было просто - я узнал, кого из немецких докторов он к своей афере привлек, и просто-напросто послал туда своих архаровцев. Без всяких погонь, чего коням ноги зря бить? Присматривали за тем доктором, пока к нему Брокдорфа с перебитой спиной не притащили. И тут, любезный Иван Иванович, твои молодцы, которые тоже весьма ловко слежку вели, чуть погодя взяли сразу троих - Брокдорфа, доктора Лилиенштарна и его служителя. Взяли да и утащили в тайное место - в подвал, что ли? Мои же молодцы весьма разумно не стали их отбивать, а выследили и доложили - в Трехсвятительском-де добыча неведомо зачем спрятана. Дай, думаю, посмотрим - кто тот похититель, э?

Архаров редко произносил столь длинные речи, но сейчас ему доставляло скверное удовольствие дразнить Каина - Каин же вынужден был бы терпеть, даже коли бы Архаров вздумал читать ему вслух медицинское сочинение на латыни.

- Уж не тот ли, мыслю, что запер в Лефортове молодого графа Ховрина?

Каин молчал.

- Иван Иванович, ты нам не надобен, - сказал Архаров. - Ты в игру сыграть хотел, да одного не знал… А чего - того я тебе вовек не скажу. Коли хочешь - ступай, никто тебя не держит.

- Ну что ж, промахнулся, - отвечал Каин. - Стар, видать, стал. Ты-то, сударь, в силе, а я уж нет. Прощай.

Он встал и пошел прочь из кабинета.

Встал и Архаров. Позволив Каину уйти, он подождал несколько и вместе со Шварцем вышел на крыльцо.

Каин уже успел убрести по Мясницкой довольно далеко.

- Иван Иваныч! - заорал обер-полицмейстер, а глотка у него при нужде была мощная, недаром столько лет школил молодых солдат на полковом плацу. - Стой, Иван Иваныч!

Каин обернулся. Архаров махал ему рукой. Старый маз неторопливо пошел обратно к полицейской конторе, всем видом показывая: не приказу подчиняется, а лишь своему хотению.

Когда он подошел, Архаров заговорил уже обыкновенным голосом:

- Куда теперь, Иван Иваныч? - спросил он. - Ведь оставаться, поди, не хочешь?

- Не хочу, - согласился Каин.

- В последний раз, выходит, видимся?

- Выходит, так.

- А ну, крестись!

- Вот те крест, - и Каин наложил на себя скорое, не больно проникнутое святостью, однако имеющее силу крестное знамение.

Архаров усмехнулся - вот теперь-то и следовало нанести последний, победительный удар.

- А коли так - забирай, Иван Иваныч, своих дружков. Думаешь, я не знаю, зачем ты пленников брал и на кого их обменять думал? Забирай, Бог с тобой! Мне они тут не надобны.

Архаров посторонился, и из дверей вышли гуськом Камчатка, Мохнатый, дед Кукша, Бабай, Еж, Бухарник.

Шли старики, уже мало на что пригодные, шли шуры и мазы давнего времени, желавшие одного - достать припрятанные денежки и жить потихоньку на покое, замаливая грехи и балуя пряничками чужих внучат. Который прихрамывал, который охал, держась за поясницу - в Шварцевом хозяйстве было сыро, особливо в нижнем подвале, да и спать горемыкам пришлось отнюдь не на пуховиках. Огромного Камчатку аж пополам сложило. Один лишь дед Кукша был бодр, хотя и угрюм.

Последним с крыльца спустился Шварц - и вместе с былыми шурами и мазами оказался рядом с Каином.

- Всех, всех забирай, - повторил Архаров. - Деда Кукшу я бы и оставил, да пусть сам решает. Ну, по-честному ли я с тобой обошелся?

Каин усмехнулся.

- Кто ж тебя, талыгайко, таково налузнил?

- Да бас и налузнил, - и Архаров произнес наконец слова, на которых держался все эти дни, как повисший над пропастью держится на одном персте, пока ногами не нашарит трещину или выступ: - Потому что они - крысы, а я - кот. Э?

Каин вздохнул и покачал головой.

Архаров стоял на крыльце один - да и не нужна была ему свита, чтобы старый маз почувствовал его силу, почувствовал не в словесном поединке и даже не в кулачном, а в веселом бесстрашии, о котором, глядя на обер-полицмейстера, мало кто бы догадался.

Вот теперь только и стало ясно, кто одержал в споре победу и чья теперь Москва.

- Похряли, мазурики, - сказал Каин былым дружкам.

Архаров заглянул в дверь и махнул рукой, что означало: выходите, братцы, дело есть.

- Канзафаров, Абросимов, Жеребцов… - обер-полицмейстер называл тех архаровцев, что в мортусах не служили и ни малейшей связи с мазовским миром ранее не имели. - Проводите сих господ. Десятских к ним приставьте. Убедитесь, что они уж миновали заставу, и с пожитками своими вместе.

- Какую, ваша милость?

- Любую.

Шварц меж тем, подойдя к Каину, тихо задал ему некий вопрос, получил ответ, опять спросил, опять выслушал и, поклонившись, вернулся к Архарову.

- О чем это ты с ним, черная душа?

- Об одном давнем дельце. Теперь-то ему скрывать нечего, вот и сказал.

Но что за дельце - Шварц не признался.

Архаров догадывался, что в прошлом у немца - много всяких любопытных вещей, и недаром же он охотно трудится в подвале. Но обер-полицмейстер, зная, как там добывают показания, не слишком совал нос в Шварцевы дела и уж во всяком случае старался не видеть своего помощника с кнутом в руке, хотя тот несколько раз обмолвился, что и такое-де бывает.

Когда немец предложил Архарову спуститься вниз и совместно выставить впервые на одну доску князя Горелова и только что привезенного Брокдорфа, мысль эта была более чем разумна - воспользоваться волнением и испугом голштинца, дабы сгоряча при столь неожиданной встрече наговорил нужных для следствия слов. Да и князь от такого сюрприза тоже мог чего-то брякнуть.

Конечно же, Устин вовсе не перешиб Брокдорфу спину - удар был сильный, болезненный, пришелся по почкам, сдвинул позвонки, но заговорщик кое-как отлежался, и в верхний подвал его удалось спустить без всяких загвоздок. Там, правда, тут же уложили на топчан. Шварцевы подручные немало в таких делах смыслили, поскольку им же и приходилось после суровых допросов наскоро лечить свои жертвы.

Помещение для такого рода бесед содержали в большом порядке, были там и столы - для начальства и для канцеляристов, и стулья, и даже большое кресло, приземистое и широкое, подстать Архарову, которое дважды застревало на лестнице, и обер-полицмейстер уже велел было нести топор. Но кресло пропихнули, разве что кривые позолоченные ножки чуть ободрали, так что стала видна светлая липовая древесина.

Архаров, спустившись, уселся и велел зажечь еще сальных свеч - он хотел хорошо видеть и лицо князя, и лицо Брокдорфа. Шварц сам наладил освещение и, выйдя, отдал все необходимые приказания. Вернулся он с князем Гореловым и со страхолюдным Вакулой, о котором архаровцы спорили, сколько раз в году бывший инок расчесывает буйную сивую бороду. Другой особенностью этого расстриги были руки - меж локтем и плечом толщиной поболее Шварцева бедра.

Немец и с этим чудовищем обращался любезно, именовал, кстати, его монашеским именем - Пигасий, и выговаривал ему лишь за скверную привычку шататься по подвалам в каком-то старом подряснике (дыры в коем зашивать он ленился), как ежели бы ему мало денег платили и он не мог купить себе пристойного кафтана.

Князь был сильно недоволен, старался отпихнуть Вакулу, глядел в пол, презрительно морщился - словом, показывал все ужимки уязвленного аристократа. Его усадили перед архаровским столом, Вакула встал у него за спиной.

Затем очень осторожно ввели Брокдорфа. Кондратий даже помог ему сесть, поддержав под локоть. Сам, как и Вакула, встал сзади.

Наконец-то Архаров увидел этого человека.

В давние времена, служа в преображенцах, он лишь слышал о брокдорфовских проказах. Тогда Архаров был слишком молод и не чиновен - встретиться им было негде. Теперь же он увидел мужчину, который, кабы его умыть, побрить, причесать, гляделся бы лет на пятьдесят, но отрастивший бороду и взъерошенный - был совсем старцем и даже малость смахивал на Волконского.

Брокдорф относился к тем людям, что, смолоду бывши тощими, к старости наживают сало, и все в области живота и талии, ноги же у них почему-то теряют плоть до такой даже степени, что приходится носить накладные икры. Это тайный предмет мужского туалета доставляет владельцу много беспокойства своим сползанием вниз и перемещением на переднюю сторону голени. Вот и сейчас, взглянув на ноги своей добычи, Архаров сердито засопел - их форма явственно доказывала присутствие этих блуждающих ватных накладок.

Даже странно сделалось Архарову, что этот пожилой господин бесстрашно носился по неспокойной России, явно не с одними поддельными икрами, но и с поддельным паспортом, более того - паспортами, и всем пренебрег ради своей затеи - покоем, здоровьем, семейством, коего у него как будто вовсе не было… разве что подобрал на старости лет актерку Тарантееву… поди, и привязался, коли так богато содержал…

Старый интриган прекрасно понимал, что потерпел последний и главный в своей жизни крах. Будучи по натуре лжецом и доносчиков, он не ждал теперь ни молчания от бывших соратников, ни снисхождения от Архарова. Он знал, куда в конце концов выведут допросы: к его путешествиям в ставку самозванца, и мало кто станет добираться, действительным или же мнимым путешествиям. А государыня Екатерина Алексеевна, имеющая прекрасную память, тут же вспомнит, как Брокдорф, любимец покойного супруга, громко убеждал того «задавить змею». Заступиться же будет некому. Хотя сопротивляться все же надобно до последнего…

Все это Архаров увидел на его лице, с коего голштинец так и не удосужился еще сбрить рыжеватую бороду, весьма удобную при странстиях по бунтующим губерниям. И, подождав несколько, приступил к делу.

Первые ответы на вопросы были таковы, как полагается: князь и голштинец друг друга не признавали и от знакомства истово отрекались. Они не встречались в Санкт-Петербурге, не жили в одном доме на Сретенке, не погнались вместе ночью за сбежавшей Варенькой. Архаров усмехался, думая, как бы половчее преподнести Брокдорфу утерянную им шпагу.

- Но есть особа, которая может подтвердить, что вы, из странствий возвращаясь, жили в доме на Сретенке, снятом на ваше имя, господин Брокдорф, вернее - на одно из поддельных ваших имен, - сказал Архаров.

Он намекал на Маланью Григорьевну Тарантееву.

Одновременно он проделал такой кундштюк: одним глазом смотрел на Горелова, другим - на Брокдорфа. И Горелов намек понял, да только выдал себя усмешкой: он знал, что актерка уж вовеки не заговорит. Что же касается Вареньки Пуховой - она с Брокдорфом в том доме не встречалась, и в худшем случае расскажет, что поселилась там вместе с женихом, за коего помолвлена, что вовсе не так уж плохо…

Зато Брокдорф забеспокоился.

Насколько Архаров мог понять, в ночь накануне театрального заговора неведомый благодетель чем-то крепко благословил голштинца по пояснице, и после того, вместе с доктором Лилиенштерном оказавшись в руках Каиновых приспешников, Брокдорф никак не мог знать подробностей политической трагедии. Тарантеева для него все еще была жива. И старый интриган явно принялся в голове своей плести для нее либо обвинение, либо оправдание, и вернее, что первое. Судя по роже, он собрался обвинить актерку во всех смертных грехах - да простого воровства хватило бы, чтобы внушить: ее словам веры нет и быть не может.

- Следует ли мне огласить показания, полученные от сей особы? - спросил Архаров.

Вот тут князь забеспокоился - вполне могло быть, что театральную девку в последний миг спасли и старательно лечат.

- Не следует, - сказал Брокдорф. - Я бывал в том доме. Особа в нем кратковременно жила. Весьма кратковременно.

- Да, сознаюсь, - тут же присоединился князь, - господин Брокдорф, снявши дом, приглашал меня в память давнего знакомства. И я видел там ту особу, но в разговоры не вступал, и она со мной также.

- Угодно вам, чтобы я поставил вас троих на одну доску? - подумав, спросил Архаров.

Брокдорф промолчал, зато князь улыбнулся, как ежели бы хотел сказать: а ведь ты, сударь, блефуешь!

- Воля ваша, господин обер-полицмейстер, - отвечал он.

Шварц встал со своего стула и безмолвно вышел.

- Оставим пока особу, - предложил Архаров, - тем более, что ей и впрямь известно очень немногое. Поговорим о вас, господа мои. Где и как свели вы знакомство?

Это была древняя история, скрывать которую не имело смысла, и оба деловито припомнили и Санкт-Петербург, и жизнь Малого двора, и великого князя с великой княгиней, и покойную государыню Елизавету. Архаров слушал, переспрашивал, уточнял. Ему было любопытно, чего вдруг сорвался с места Шварц. Следовало ждать сюрприза.

Появился Шварц не один - следом Ваня втолкнул голого по пояс человека со связанными за спиной руками. Лицо у того было в кровавых соплях, на спину наброшена какая-то пятнистая дерюга - словом, и малое дитя поняло бы, что допрос велся с пристрастием.

- Ваша милость, господин обер-полицмейстер, - обратился Шварц к Архарову. - Только что получены ценнейшие показания. Говори, Никаноров, повтори, что сказал… погоди-ка… Ваня, дай тряпицу…

Шварц собственноручно отер лицо бедному Никанорову, а заодно повернул его более к Брокдорфу, нежели к князю.

- Ваши милости, я сам видел, своими глазами… его сиятельство актерку шпагой заколол… прямо на сцене, как появились их сиятельство и все началось… - Никаноров мотнул головой на Архарова.

- Что ты врешь! - закричал князь, вскакивая, и Вакула, цепко взяв за плечи, усадил его на место…

- Точно, ваши милости, актерка посреди сцены на коленках стояла, князь, взявши за руку, шпагу наставил… - тупым каким-то голосом, словно усталый пономарь, твердил Никаноров. Голос и впрямь доверия не внушал.

- Врет же, врет! - перебил Горелов. - Господин Архаров, неужели не ясно - сие признание подстроено, за послабление куплено! На что мне актерок убивать?! Для чего?!

Князь лгал - да и свидетель убийства лгал, это Архаров видел без подсказок. И сразу даже сообразил, на кой хрен Шварцу стычка двух лгунов. Потому глядел не на князя, а на Брокдорфа.

А вот Брокдорф окаменел - он впервые услышал о гибели своей подруги, тут Шварц все рассчитал точно…

Архаров знал это состояние, когда главное - не шевелиться, отсечь все телесное, таким удивительным образом замедляя течение мысли. Ибо если принять в себя эту мысль всю разом - опасно, чревато болью. А понемногу, осторожно - глядишь, она и уляжется в голове с наименьшими потерями…

- Никаноров, ты соврал, дабы передышку получить? - строго спросил Шварц.

- Нет, нет! Доподлинно убил! Шпагой заколол! - выкрикнул свидетель. - А для чего - того не знаю!

- Ваше сиятельство?

- Врет, врет! - твердил князь.

Шварц словно бы не замечал Брокдорфа и продолжал науськивать Горелова с Никаноровым друг на дружку. На Архарова он тоже не глядел - и без того знал, что обер-полицмейстер молча отмечает в голове все, что ему необходимо, в том числе и делает выводы из молчания Брокдорфа. Из потока лжи должна была выскочить правда - потому Шварц и довел Горелова до настоящего крика.

Архаров шума не любил и потому треснул кулаком об стол. Шварц поймал подскочивший подсвечник.

Обер-полицмейстер не так уж часто бывал недоволен исполнительным немцем. Сейчас как раз был момент острейшего недовольства - что может быть гнуснее подученного свидетеля? Следовало тут же, не беспокоясь о прочих участниках сего действа, поставить Шварца на место - но так, чтобы лишь он и понял. Следовало уничтожить его затею, противопоставив ей нечто иное.

Но не было праведного способа расколоть князя, его просто не было, да, наверно, и не могло быть в натуре. Был иной - немногим лучше Шварцева…

- Молчать всем, - сказал Архаров. - Господин Горелов, вы знали, что актерка Тарантеева, знавшая о ваших затеях, пыталась убежать из театра накануне вашего трогательного представления? Знали, ваше сиятельство? Вы своих людей за ней посылали? Так? Вы сами говорили, что, сыгравши ролю, она будет убита? Вспоминайте живо, мне недосуг! Не то я сам сейчас припоминать начну, какой дряни наслушался, стоя за кулисами! Итак - про побег знали? Людей посылали?

Сей кундштюк Архаров открыл однажды, докапываясь до правды в деле о воровстве иконных окладов. При допросе он сперва спрашивал о вещах невинных - точно ли преступник живет в Замоскворечье, точно ли зовется Иваном Петровым, или как его там, точно ли состоит в свойстве с пономарем Николаевского храма, что на Берсеневке. Он и сам не сообразил, что все сии вопросы чрезмерно просты - знай лишь отвечай «да». Но когда спрошено было, приходил ли Иван Петров к колокольне того храма вечером, уже в сумерках, для встречи с пономарем, вор, привыкнувши утвердительно кивать, невольно сказал «да» - и это выдало его с головой. Впоследствии Архаров убедился, что ухватка довольно часто срабатывает.

Первые два вопроса, адресованные князю, несомненно, требовали ответа «да», но третий, про убийство, был задан почти наугад. И княжеский кивок, означавший согласие, тут же был отмечен и Архаровым, и Шварцем.

- Пиши, - тихо сказал Шварц канцеляристу.

- Не смей! - крикнул князь. - Не смей писать! Не было того!

- Господин Брокдорф, коли вам более нечего сказать, ступайте. А с сим господином мы еще побеседуем, - вдруг распорядился Архаров, не глядя на Шварца.

Брокдорф с трудом встал.

- Мы так не уговаривались, ваше сиятельство, - сказал он князю. - Мы иначе уговаривались. Отчего она убежать желала? Что ее испугало? Как сие вышло?

Он говорил, словно бы не на допросе в присутствии московского обер-полицмейстера, а наедине, он спрашивал негромко, но Архарову стало жутко. Он вдруг понял, что спокойствие Брокдорфа продлится не более четверти минуты, потом же он бросится на Горелова и удавит его голыми руками.

Старый интриган увидел щель, в которую мог протиснуться! Сейчас, обвинив князя в смерти актерки, он мог, как бы сгоряча, выкрикнуть и прочие обвинения, разом обеляя себя, несчастного, и выставляя князя чудищем почище сумароковского Самозванца.

- Вакула, уведи князя, - приказал Архаров.

- Нет, вы не имеете права! Я должен слышать, что он против меня скажет! - возмутился князь. - Не верьте ему, господин Архаров, он всех возмутил, актерка - его метреска! Он сам ко мне приезжал, ее предлагал! Берите, говорит, она мне для того лишь и нужна, чтобы… Он врать будет, он ее взял было на содержание да на меня и спихнул!…

Вакула был опытный мужик. Он сзади взял князя в охапку и бережно вынес из комнаты.

- Не убивал я ее! Не убивал! - вопил князь. - Как Бог свят - не убивал!…

- Теперь говорите, господин Брокдорф, - сказал Архаров. - Госпожу Тарантееву мы пытались спасти, я за ней людей посылал, из театра-то вывели, да обратно побежала. Была бы умнее - уцелела бы, а ей охота на первых ролях быть… ну да вы знаете…

- Я научил ее - коли меня нет, ни во что не входить, никуда не выезжать… Учил ее… - отвечал немец.

- Угодно вам дать показания в моем присутствии? Или же вы охотнее продиктуете то, что сочтете нужным, сами? - спросил тогда Архаров.

- Я сам.

- Как угодно.

Обер-полицмейстер вышел, оставив с Брокдорфом Кондратия и канцеляриста Щербачева. У лестницы его ждал Шварц.

- Свидетелю послабление надобно - что не с оружием в руках взяли, что, дескать, к сцене не подходил, а был в ложах, случайно подвернулся, - деловито сказал Шварц.

Архаров, глядя мимо него, полез наверх.

Сие Шварц должен был счесть согласием.

Брезгливым согласием…

Выбравшись на свет Божий, Архаров подумал, что Брокдорфу, в сущности, неслыханно повезло - не вмешайся в это дело Каин, он тоже был бы взят в театре с оружием в руках, а любовницу все равно не сохранил бы - да и на что она покойнику? Те высокопоставленные особы, которые способны прийти на помощь князю Горелову, непременно постарались бы свались все общие грехи на безродного голштинца Брокдорфа. Да и постараются… против рожна не попрешь…

- Ваша милость, какие будут приказания относительно староверов? - спросил ожидавший его Жеребцов.

- Намечено, у кого делать выемку?

- Да, ваша милость.

- Сейчас же и отправляйтесь.

Архаров вошел в кабинет.

Воплей о невиновности он за эти годы наслушался порядочно. И убить актерку мог только князь, более некому, прочие не знали, насколько она запуталась в заговоре. Но, тем не менее, было нечто, смущающее Архарова. Он мог представить себе князя Горелова, убивающего мужчину, но не коленопреклоненную женщину, хотя так удобно сверху вниз ударить шпагой.

- Иванова ко мне, Захара, - приказал он. И, когда полицейский явился, велел выяснить, кто из пленников своими глазами видел убийство актерки. Ведь все они тогда были в театральной зале, все таращились на сцену.

Воспоминания, если сделаешь над собой усилие, начинают проясняться. И Архарову показалось, что он видит и слышит снова: зал готов бунтовать, актерка на сцене так и не встала с колен, возвышаясь из круга серебряной, крупными изломами разлегшейся парчи - руки опущены, голова запрокинута… вот так и напрашиваются на шпажный удар от обезумевшего подлеца… а князь, между прочим, совершил прыжок через рампу в партер, к сообщникам… что же было после того, как обер-полицмейстер последним покинул сцену?… Кинулись ли заговорщики следом, мешая друг дружке на узеньких ступеньках? Или сразу - в сени, чтобы выскочить в парк и разбежаться? Как оно все было?

Захар Иванов, уже наловчившийся опрашивать свидетелей, знал, сколько люди способны нагородить ахинеи, чистосердечно полагая ее правдой. На сей раз кутерьма породила совершеннейшую невнятицу. Кто-то запомнил князя на сцене, кто-то запомнил его уже возле лож, кто-то видел выбегающим в двери. Отчетливой картинки - князь, убивающий госпожу Тарантееву, - ничья память не сохранила. И многие даже искренне удивились, узнав от Захара, что актерка так и осталась на сцене коленопреклоненной. Занятые иными мыслями и событиями, мужчины ее попросту не видели, как если бы она стала вдруг незрима.

Кто-то доподлинно пытался преследовать архаровцев в закулисных закоулках, откуда их так быстро вывела Дунька. Тех людей выявили, но они клялись и божились, что в тот миг было не до госпожи Тарантеевой. И когда возникла рука со шпагой, когда рука нанесла удар - так и осталось неведомо.

В конце концов, Архаров решил, что выявление убийцы уже не имеет особого значения. Ну, не сам князь заколол, по его приказу, словесному или даже мысленному, закололи - госпожу Тарантееву не воскресить, а заговорщики и без того обречены на многие и тяжкие наказания. Все - включая аристократов…

О Брокдорфе даже думать не хотелось. Брокдорф, с которым как будто поладили, свалил всю телегу дерьма на князя Горелова, на Мишеля Ховрина (это касалось шайки налетчиков с Виноградного острова, которую якобы Ховрин сам где-то завербовал и привел в Подмосковье), а в завершение принялся утверждать, что самозванец-де и есть подлинный государь император, хорошо ему известный, о чем свидетельствует решительно все, включая собственноручные письма.

Узнав, что такие письма существуют, Архаров велел полицейским при всякой выемке обращать особое внимание на конверты с бумагами. И все занятное тут же тащить прямо на обер-полицмейстерский стол.

* * *

По Воздвиженке катила всей Москве известная архаровская карета. Он нее шарахались - из кареты доносился заливистый хохот, как будто к князю Волконскому везли спятившего обер-полицмейстера.

Когда же дверца отворилась, первым выскочил раскрасневшийся и радостный Левушка.

- Ишь ты, а пушки-то убрали! - восхитился он.

Следом вышел Шварц, тоже - улыбаясь. Наконец выбрался и сам Архаров, встав на твердую землю, он первым делом утер с глаз слезы.

- Доложи его сиятельству - обер-полицмейстер с господами Тучковым и Шварцем! - крикнул он лакею. - Да пусть бы позвал ее сиятельство! Уф! Нет, Тучков, второй такой поездки я не переживу.

Князь Волконский встретил визитеров не в гостиной, а на лестнице, со вскрытым пакетом в руке.

- Ну, велик Господь, успели, Николай Петрович, государыня прочла-таки мою… нашу с тобой секретную реляцию про мелкие шашни госпожи Куракиной. Вот копия открытого указа графу Панину - никаких необъятных полномочий, а велено, чтобы… вот, отсюда читай… чтобы гражданские, военные и духовные власти исполняли все его распоряжения на основаниях государственных наших военных и гражданских законов!

Архаров из чистой любезности посмотрел в бумагу. Интрижка удалась - князь уберег свою должность московского градоначальника, а заодно и архаровскую должность. Нексколько странной показалась обер-полицмейстеру тихая радость, возникшая в душе, - оказывается, ему на самом деле не хотелось расставаться с Рязанским подворьем…

- Дамы наши ждут тебя в гостиной, - несколько смущаясь, сказал Волконский. - Поди к ним, скучают они… Сам знаешь, сейчас мало кто выезжает, ни тебе приемов, ни концертов домашних…

- Да уж, был у нас домашний концерт, поменее бы таких, - намекнул Архаров на бунтарскую трагедию.

- Да уж, - согласился князь, глядя мимо. И дитя бы догадалось, что ловкая Елизавета Васильевна принуждает его участвовать в затеянном ею сватовстве. Архаров на княгиню не обижался - чем же еще развлекаться в ее годах, как не устройством браков?

- А граф Панин не был ли у ее сиятельства с визитом? - спросил он.

- Он-то был, да она его не больно видеть желает. Прямо мне сказала - графу бы в армию ехать, куда он еще двадцать девятого июля послан, а он в Москве прохлаждается, неведомо чего ждет. Вот, говорит, разве что указа дождался! Да и Александра Васильевича при себе держит, а тот, Варюта сказывала, сильно недоволен. Боевой генерал сидит дома с женой, когда ему место в армии.

- А сама госпожа Суворова - довольна ли?

- Чем? - спросил догадливый князь. - Сдается мне, что ей без супруга, прости Господи, вольготнее…

- Ох, и повеселю я сейчас наших дам, - вовсе не беспокоясь, как примет эти слова князь, сказал Архаров. - Тучков, манифеста не потерял? За мной! Вот, Михайла Никитич, подарочек мы привезли знатный. Будет чем поклониться государыне. Собственноручно писанный манифест маркиза Пугачева!

- Собственноручно? - князь ушам не поверил. - А ты, сударь, почем знаешь?

- Вот хоть у Карла Ивановича спроси! - веселился Архаров. - Он сразу, как взглянул, определил - доподлинно его рукописание.

- Такого ни один секретарь и ни один писарь вовеки не изготовит, - подтвердил Шварц. - Взяли при обыске и выемке бумаг, сие писание пребывало в запечатанном конверте, а свидетельство подлинности - печать, и медаль, данная самозванцем тому, кто взялся доставить сей его последний манифест.

- Мы и ее с собой привезли! Нарочно с конверта не сколупнули!

Архаров все никак не мог угомониться, резвился, словно многопудовое дитя. Наконец Елизавета Васильевна, войдя и допустив мужчин, включая Шварца, к ручке, первая села и изготовилась слушать. Анна Михайловна поместилась на канапе рядом с ней, Варенька в светло-зеленом платье, удачно подобранном - и к лицу шло, и к волосам, - на банкетке с гнутыми ножками.

- Читай, Тучков, - велел Архаров.

Левушка достал коричневый конверт из толстой бумаги, вынул исписанный лист и заговорил весьма выразительно, не хуже иного актера:

- Крюк. Крюк! Крюк? Крюк… Палка. Крюк. Крюк!…

- Да ты что, сударь, сдурел? - смеясь, спросила княгиня.

- Извольте убедиться, ваше сиятельство - как написано, так и читаю.

Левушка галантно протянул бумагу. Дамы, все три, потянулись к ней, Анна Михайловна и Варенька даже весьма изящно наклонили тонкие станы - Архаров залюбовался. У него от находки было весьма игривое настроение.

На бумаге действительно имелась запись, даже как будто поделенная на слова, - двадцать строк почти одинаковых крючочков и палочек. В начале иных строк грамотей изобразил более сложные загогулины, а там, где обыкновенно ставилась подпись, - спиральки в вершок длиной, нарисованные одним росчерком пера даже с некоторым изяществом. Под ними же зачем-то - четыре довольно большие буквы «рцы».

- Что сие значит, Николай Петрович? - спросила княгиня.

- Сам бы я желал уразуметь, - отвечал Архаров. - Когда владельца сего художества допрашивали, он впал в ярость и вопил: сам-де государь император при нем писал! И я ему верю. Ибо такое нарочно не придумаешь - вон и Карл Иванович подтвердит. Такое могло быть лишь в действительности - самозванец на листе пером нечто накарябал и тут же запечал, пока никто заглянуть не догадался. Вот, извольте, именная печать - мы постарались сургуча не повредить.

Он протянул Елизавете Васильевне конверт. Пугачевская печать явно была изготовлена неким самоучкой и старой монеты неведомого царствия - он несколько поправил голову посередке, изображенную в профиль (лицо - бритое, волосы - длинные, нос - каких в природе не бывает) и пустил по кругу такие слова «Петра III Б.М. Императора на Руси».

- А медаль где же?

Левушка добыл ее из кармана, но вручил Михайле Никитичу.

- Сие вам, ваше сиятельство, по праву, - уже без смеха негромко сказал он. - Хотя самозванец ею своих соратников награждал, однако… однако мы решили - быть ей вашей.

Это была медаль «Победителю над пруссаками», выпущенная в честь победы при Франкфурте еще в пятьдесят девятом году. С одной стороны был профиль покойной государыни Елизаветы, с другой - Марс под знаменем, наступивши ногой на пушечное ядро.

- Не Франкфурт я брал, а Кроссен, - заметил, приняв и разглядев медаль, князь Волконский. - Однако не откажусь… отрадно, что помните…

Архаров при этом взглянул на Елизавету Васильевну. Он просто хотел кое в чем убедиться. И по тому, как она улыбнулась, понял - да, вот такова и есть супружеская привязанность, так и должно быть, чтобы жена гордилась делами мужа и радовалась за него… и где ж такую взять?…

- Теперь ты, Михайла Никитич, доподлинно убедился, что самозванец - он самозванец и есть? - негромко спросил князя Архаров. Тот усмехнулся.

Дальнейший ход визита княгиня разыграла, как по нотам. Анну Михайловну с поручиком Тучковым отправила в ее покои за какой-то книжкой, сама вышла, как будто ее присутствие в девичьей необходимо, да не сразу, а выждав строго отмеренное время. Князя же со Шварцем выставила за дверь сразу, хотя и очень ласково, - гостиная не место, где служебными делами занимаются, Карл же Иванович непременно по делу приехал.

Архаров опомниться не успел, как остался наедине с Варенькой.

- Они нас с вами, Николай Петрович, уже поженили, - с обычной своей прямотой девицы-смольнянки заявила Варенька.

- Они имеют право думать, что им угодно, - отвечал Архаров.

- А вы что, сударь, думаете?

Вопрос был настолько прямо поставлен, что Архаров довольно долго сочинял подходящий ответ. Нельзя же быть таким дураком, чтобы сразу выпалить: сударыня, я на вас жениться не намерен! Тем более, что как раз это и было бы ложью… хотя и не полноценной ложью…

Варенька нравилась ему, хотя он и представить бы не мог ее в супружеской постели.

- Я, сударыня, о сем предмете еще не думал, - сказал Архаров, полагая, будто изрядно вывернулся.

- А я думала… Мы с вами, сударь, не созданы для брака! Право, не созданы!

Архаров понятия не имел, что отвечать, и потому сохранил на лице каменное выражение - как у мраморного льва, коих порой ставят над воротами.

- Отчего это кажется дамам, будто всех непременно надобно между собой переженить? Я твердо решила не выходить замуж, а броситься в ноги государыне, когда она здесь будет, и просить, чтобы она благословила меня идти в монастырь!

- Государыня? Разве она… иерей Божий?…

- Николай Петрович, а кого мне еще просить? Покровители мои прячутся в тени, и я из-за того могу снова попасть в ловушку. Ежели я сейчас убегу - они могут извлечь меня из любой обители, коли князь не лжет… Нет, это должна приказать сама государыня, чтобы с ней никто спорить не мог!

- Разумно, - согласился Архаров.

Варенька помолчала.

- Так вы мое решение одобряете?

- Отчего нет, сударыня? - спросил он. - Решение достойное. Когда в вас есть призвание к монашеской жизни.

- Во мне есть призвание к верности. Я двоих любить не могу. Князь… князь был чересчур ловок! А я… я была… я не знаю, Николай Петрович, что бы я ни сделала - все получается нелепо, и Анюта вон твердит, что я себе в голову вздор посадила!… Но вот, поглядите, - она достала спрятанный на груди портрет Фомина, - поглядите, я говорю! Ведь он так глядит, словно требует от меня, чтобы я удалилась от мира! И весь век свой молилась за него, замаливала его грех! Я узнавала - есть добрые батюшки, благословляют молиться за самоубийц келейно. И я молюсь! Но душа моя знает, что этого мало…

- А что, точно ли государыня будет в Москву?

- Так его сиятельство говорил, и ее сиятельство тоже…

Архаров тихо ужаснулся, вообразив, сколько суеты принесет с собой приезд Екатерины.

- Так вы, сударыня, дождитесь, а пока… - начал было он весьма рассудительно, как, по его мнению, следовало говорить с детьми и с женщинами.

- Николай Петрович, помогите мне, поместите меня в обитель! Я не могу вечно жить у Волконских, я не могу вернуться к Марье Семеновне, я не могу вернуться к маман!

Пылкость Вареньки Архарова озадачила. Он сильно не любил, когда женщина вдруг начинала громко чего-то требовать. В таких случаях ему хотелось просто развернуться и уйти - что он и проделал дважды в домишке петербургской сводни. Но дом князя Волконского - не то место, где можно соблюдать лишь самим собой и для себя писаные законы.

- Я пришлю к вам доктора Воробьева, сударыня. Коли он не возражает против вашего житья в келье, то я поспособствую.

- Ах, да что он понимает!

- Он толковый доктор, сударыня, я сам его во всем слушаю, - возразил Архаров.

Варенька, все еще сжимавшая в руке портрет, развернула его лицом к себе и призадумалась. Очевидно, она действительно совещалась сейчас с покойным женихом.

- Господин Фомин сказал бы вам точно то же, - догадавшись, прибавил Архаров. - Он Матвея Ильича хорошо знал, Матвей Ильич его от горячки лечил.

- Что ж вы сразу не сказали! Пусть доктор Воробьев приезжает, я буду ему рада… но коли он примется меня от пострижения отговаривать…

- Не примется, - пообещал Архаров. - Он, как и я, разумно принятое решение всегда уважает.

- Николай Петрович, что бы ни случилось… Николай Петрович, я всегда буду вас помнить с благодарностью, вас и… и еще одного человека… И молиться за вас двоих стану, - пообещала Варенька.

Архаров смотрел на нее молча, и чем дольше - тем лучше понимал, почему Фомин так влюбился в эту девушку. В ней была не веселая пылкость Дуньки и не загадочность некой иной особы… Варенька была то, что называется - открытая душа, и взгляд ее темных глаз был притягателен неимоверно - она и к себе в душу тут же впускала, и в чужую душу входила с отвагой дитяти, не ждущего ни от кого зла.

Однако рассыпать комплименты он не умел - и потому постарался скорее откланяться.

В самом деле, не все ли ему равно, вышла Варенька Пухова за придворную особу с княжеским титулом или живет в мирной обители? Коли ей угодно соблюдать верность - ее дело. И коли угодно блистать при дворе - ее дело. При чем тут избегавшийся, замотавшийся, удерживающий в голове подробности ста допросов разом московский обер-полицмейстер?

И все же…

Не на пустом месте развела княгиня Волконская свои брачные хлопоты.

Занятый превыше всяких человеческих возможностей, Архаров все же смог навестить Суворова с его Варютой в суворовском доме на Большой Никитской. Суворов, хотя и вкушал прелести семейной жизни, однако беспокоился - отъезд откладывался со дня на день. Беспокойство это сильно не нравилось Варваре Ивановне - как будто она недостаточно хороша, раз муж столь пылко стремится ее покинуть. Архаров, слушая, какие шпильки она подпускает в светской беседе, выстраивал в голове разумную мысль: всякая жена, поди, чей муж состоит на государевой службе, ревнует его к его обязанностям, и Варенька Пухова, в невестах столь восторженная, месяц спустя после венчания уже примется ворчать… или же нет?…

Он даже подумал, что у поручика Тучкова может быть более верное мнение о Вареньке - он человек светский, бывает в петербуржских гостиных, беседует с девицами беспрепятственно и может их сравнивать. Но Левушка наконец уехал в полк, снабженный грамотой от Волконского, подтверждающей, что не дурака валял, но служил Отечеству под непосредственным руководством князя.

Когда бы речь шла не о нем самом, а о неком гипотетическом кавалере тридцати двух лет от роду, помышляющем о девице, он бы, не задумываясь, отправил того кавалера советоваться к Марфе - тем более, сводня была безмерно благодарна за избавление от разлюбезного Ивана Ивановича.

Но речь шла о нем самом - и он менее всего желал, чтобы кто-то догадался об этой внезапной сердечной склонности, совершенно лишней в ту суетливую осень.

Несколько дней спустя Волконский получил из Санкт-Петербурга некий тайный рескрипт, который по исполнении приказания следовало тотчас уничтожить, ни в какие канцелярии не отправляя. Предписывалось: князя Горелова, Брокдорфа и доктора Лилиенштерна под строгим караулом отправить в столицу и передать там в ведение Тайной экспедиции. Вывод у князя и Архарова мог быть лишь один: сии господа слишком много знают об интригах, кои плетутся вокруг наследника-цесаревича. И государыне ни к чему, коли они поднимут шум и начнут пугать следствие тем, что назовут где не надобно его имя.

Судьба графа Ховрина также решилась сим рескриптом. Поскольку он, спасибо Каину, не был замешан в театральном бунте, а улики сыскались лишь косвенные, Мишель Ховрин отделался ссылкой в отцовское имение, куда-то в Заволжье. Архаров отправил объясняться с графским семейством Шварца, которому для такого случая выписал наградные и велел сшить новый мундир, а также приобрести парик подороже, волосяной.

Ни слова о Терезе Виллье он не произнес - да Шварц в этом слове и не нуждался. О том, чтобы француженка ехала с графом в ссылку, не могло быть и речи - старая графиня костьми бы легла, а такого безобразия не допустила. Стало быть, она оставалась в Москве. Необходимость в отъезде вроде бы отпала… а Клаварош присмотрит за ней и, коли что, доложит Шварцу… так будет мудрее всего… и, коли что, можно послать ей тот странствующий мешок с деньгами, что до сих пор засунут в расписное бюро архаровского кабинета, в самый дальний угол…

Наконец семнадцатого августа выпроводили-таки из Москвы графа Панина, а вместе с ним уехал и Суворов. И язвительно шутил князь Волконский, что усмирение бунтовщиков произойдет вовсе без панинского участия, теперь главное - уследить, чтобы граф не исхитрился и не стянул лавровый венец у Михельсона! Незадолго до того, кстати говоря, и прибыли обещанные в начале лета полки, так что Волконский отдал их под команду Панину и выпроводил из города, вздохнув с облегчением: кормить целую армию он не собирался.

После дневных трудов Архаров нанес ему визит, провел полчаса в гостиной с дамами, приютившими в этот вечер госпожу Суворову, сказал кумплиман Елизавете Васильевне - она-де среди трех прекрасных граций сама богиня Венера, но кумплиман вызвал хохот Михайлы Никитича: в гостиной, как на грех, висела картина, изображавшая Венеру в объяиях Марса, а законный супруг Вулкан, выглядывая из-за какой-то каменной стенки, налаживал сеть, чтобы уловить в нее прелюбодеев. Варенька, превосходно знавшая мифологию, вступилась за неловкого галантонщика: он-де имел в виду пышные кружева княгигина платья, из коих она выступала, словно Венера из пены морской.

Предвидя, что девушка попытается с ним уединиться, чтобы поговорить о своем уходе в монастырь, Архаров был весьма осторожен и благополучно сбежал. Наутро он в наилучшем расположении духа отправился на службу, взяв с собой Сашу - тот мог бы наконец вместо чтения французских книжек на сон грядущий рассказать про греческих богов, про того же Марса и Вулкана, кляп им в зубы.

Когда экипаж остановился, Саша выскочил из кареты первым, Архаров выбрался следом, продолжая задавать вопросы, но вдруг слово замерло у него на языке, а глаза полезли на лоб.

- Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Сашка, глянь! Это что еще за дивное явление?

У дверей Рязанского подворья, понурившись, стоял Устин. Не в рясе, не в клобуке, а в старом своем кафтане, измаранном чернилами. Войти не решался. Стоял, что любопытно, в одиночестве, хотя обычно у крыльца кто-нибудь из архаровцев да обретался.

Следовало, возможно, похвалить его за доношение о подметных манифестах, но Архаров был не мастер хвалить - полагал, что коли кого негромко обзовет дуралеем, не дав при сем подзатыльника, так это и есть выражение благосклонности.

- Приплелся! - продолжал Архаров. - Проповедь читать станешь? Или Шварцу подвалы святить, дабы нечисть не завелась?

Устин молчал.

- Николай Петрович, простите его, - подал голос Саша. - Видите же - служить хочет. Вернулся!…

- А при чем тут мы? Он удрал Господу служить, - сказал Архаров. - Тут я протестовать не смею. А одной задницей на двух стульях сидеть - и грешно, и смешно.

- Устин, да скажи же хоть слово! - Саша, подойдя к беглецу, тряхнул его за плечо. - Что ты молчишь, как неживой?

Дверь распахнулась, на пороге явился Шварц.

- Вон, глянь, Карл Иванович, - Архаров показал пальцем на Устина. - Блудный сын заявился. Что скажешь?

- А я в окно глядел, не понимал, отчего ваша милость, из экипажа выйдя, не входит, - отвечал Шварц. - Совет же тут может быть лишь один - расспросив тщательно, как вышло…

- Так молчит же, встал в пень и молчит.

- Ну, стало, молча отправить его на покаяние к Дементьеву, пусть старику перья чинит и на посылках бегает, - рассудил Шварц.

Устин поднял голову.

- Ну, что, заговорить решился? - спросил Архаров.

- К Дементьеву не пойду, - тихо произнес Устин.

- А чего ж тогда притащился?

Этот архаровский вопрос опять же остался без ответа.

- Сдается, я понял, зачем сей вертопрах притащился, - Шварц усмехнулся. - Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Подумай, Устин Петров, по тебе ли сия служба? Хорошенько подумай, и коли ты по здравом размышлении рассудишь, что погорячился и хочешь все же служить писарем в канцелярии, где тебе будет хорошо…

- Нет, - сказал Устин.

Он просто не мог говорить о том, что с ним произошло страшной ночью, когда он, спасши Харитоново тело от утопления в Неглинке, попытался унести его с берега, тащил как умел, заплутал, выбился из сил и вдруг понял, что погиб безвозвратно - какое уж спасение души, когда перешиб человеку дрыном спину, но при этом нет ни намека на раскаяние?

Он мог лишь молчать о том, как вымаливал себе раскаяние, а оно все не наступало да не наступало, и хуже того - некий бабий голос, словно бы в ответ на молитву, раздался поблизости и произнес:

- Дурак!

Архаров, развел руками и воздел очи горе, показывая Господу свое бессилие перед Устиновой блажью. И тут он увидел главное - в окнах торчали архаровцы, глядели на него и ждали решения.

Он видел за немытыми стеклами смутные лица и угадывал - вон Тимофей, вон Захар Иванов, вон и Клаварош. Нарочно не лезут под руку, а ждут в здании, как в крепости… ишь, черти!

Архаров махнул рукой: все сюда! И за стеной загудело, как будто вихрь понесся по коридорам, по лестнице, замер у распахнувшихся дверей. Архаровцы теснились, подталкивая друг друга, норовя всем скопом как-то уместиться в дверном проеме. Теперь лица стали видны отчетливо, и тревога в глазах, и безмолвное ожидание обер-полицмейстерского решения - все было более красноречиво, чем любые слова.

- Ну, дьячком ты был, убогим на паперти ты был, писарем ты был, монахом тоже был, пора и настоящим делом государыне послужить. Архаровцы, принимай пополнение! - негромко приказал Архаров. - Нашего полку прибыло!

* * *

Ивана Белобородова, пугачевского соратника, захваченного в плен под Казанью, привезли в Москву и по приговору Казанской секретной комиссии 5 сентября казнили. Это произвело особенное впечатление - москвичи окончательно поняли, что беда отступает. Иные даже стали намекать деревенской родне, нашедшей у них приют, что пора бы по домам.

А 1 октября 1774 года в Санкт-Петербург прибыло долгожданное донесение Панина об аресте Пугачева. В тот же день новость узнали и в Москве. Донесение шло долго - потом уж выяснилось, что злодей был выдан своими же казаками еще 8 сентября.

Главная заслуга в усмирении мятежа принадлежала, конечно, Михельсону, но Панин, как и предвидел князь Волконский, приписывал ее себе и Суворову, которого по его просьбе вызвали из дунайской армии. Сам же граф усмирял мятеж казнями и кнутом в освобожденной от бунтовщиков Пензе, лишний раз оттуда не высовываясь. Сие было явным превышением власти, но государыня не вмешивалась.

Еще он прославился портретами - сыскал художника и велел намалевать рожу самозванца, а также снять с нее копию. Оригинал портрета отправили в Санкт-Петербург - в подарок государыне, копию торжественно сожгли в Казани.

Суворов, положим, и составил план действий, чтобы обойти Пугачева, но план этот не был приведен в исполнение, так как все окончилось и без него; генерал лишь приехал в Яицкий городок посмотреть пленника. Зато ему было велено везти самозванца в Москву.

Архарову почудилось было, что можно вздохнуть с облегчением, но тут-то и началась суматоха. В Москву повезли пугачевских сподвижников и соратников, понавезли их сорок шесть человек, а для дознания прибыла из Санкт-Петербурга Тайная экспедиция едва ли не в полном составе, во главе с уже по-своему знаменитым Шешковским. Он, собственно, прибыл первым - 3 октября.

По такому случаю Шварц несколько прифрантился - приобрел новый паричок, новые туфли, самолично встречал давнего сослуживца и показывал ему свое подвальное хозяйство. Архаров же придумал себе какие-то дела, чтобы с сим господином лишний раз не встречаться. Но сей маневр оказался напрасным - в столице решено было разместить Тайную экспедицию вместе с полицией на Лубянке, в строениях Рязанского подворья. Шварц, докладывая эту сообщенную Шешковским новость, был несколько озадачен - он помнил, что в свое время Тайная экспеция, только что образованная, вела розыск по делу его «фаворитки», Людоедки-Салтычихи, что провела тот розыск грамотно, однако Архаров видел - ему не слишком приятны такие гости и хочется остаться самовластным господином в подвалах. Но помочь подчиненному обер-полицмейстер никак не мог.

На следующий день он уже не стал прятаться, а прибыл в свой кабинет с намерением трудиться.

На столе поверх оставленных со вчерашнего бумаг лежали некие листки, отпечатанные бледным шрифтом. Архаров взял один - и, даже не читая, понял - вирши. Нужно было обладать немалой наглостью, чтобы подбросить вирши на стол обер-полицмейстера.

- Как сие сюда попало? - спросил Архаров.

- Его сиятельство изволили прислать, - отвечал Абросимов. - Только из типографии, не измарайтесь, ваша милость.

- С чего бы вдруг? Сашка! Читай.

Саша окинул взором ряды строчек.

- Николай Петрович, это вирши, господина Сумарокова сочинение. Называется - «Стихи на Пугачева». Точно ли читать?

- А много?

- Вроде не очень.

- Ну, валяй.

Сделав глубокий вдох, Саша взялся читать:

- Ты подлый, дерзкий человек,

Незапно коего природа

Извергла на блаженный век

Ко бедству многого народа.

Забыв и правду и себя

И только сатану любя,

О боге мыслил без боязни

И шел противу естества,

Отечества и божества,

Не помня неизбежной казни…

- Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров. - А тираны где же?…

- Тираны, ваша милость, будут, когда сочинитель захочет получить деньги не от московского градоначальника, а от кого-нибудь иного, - неожиданно жестко ответил Саша и продолжал:

- Не знал ни малой ты приязни,

В разбой стремясь людей привлечь,

Но днесь отбросил ты свой меч,

И в наши предан ныне руки.

То мало, чтоб тебя сожечь

К отмщению невинных муки.

- Стой, стой! - воскликнул Архаров. - Как только сие проскочило? Кто там у князя за этими вещами следит? Государыня нарочно не раз велела обойтись без таких страстей. Сашка, подчеркни, я отправлю князю.

- Да поздно уж, Николай Петрович, этих листков, я чай, несколько тысяч напечатать и людям раздать успели. Я докончу, - и Саша быстро, без всякой выразительности, прочитал последнюю строфу:

- Но можно ль то вообразить,

Какою мукою разить

Достойного мученья вечна?

Твоей подобья злобе нет.

И не видал доныне свет

Злодея, толь бесчеловечна.

- Спрячь. Ишь ты, и впрямь выполняет долг… - вспомнив последнюю беседу с драматургом, произнес Архаров. И велел снести листки в канцелярию для просвещения писарей.

4 ноября Александр Васильевич Суворов прибыл в Москву, сопровождая железную клетку, поставленную на большую телегу. В клетке сидел самозванец, одетый, как приказала государыня, на крестьянский лад. В обозе везли также его первую жену Софью и сына Трофима. Несостоявшийся император был помещен в особо для него приготовленном доме на монетном дворе и прикован железным обручем к стене. На содержание его отпускалось по 15 копеек в день, причем кормили по-крестьянски.

Архаров уже знал из бумаг, что Емельян Пугачев родился в тысяча семьсот сорок втором году. Выходило, они - ровесники. Это несколько ошарашило обер-полицмейстера. Он даже нарочно ходил смотреть преступника - не расспрашивать, как многие посетители, а именно смотреть.

Увидел чернобородого мужика, на вид - вполне мирного. Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо маркитантишка или харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные, и весь вид ничего не значащий и столь мало похожий на покойного императора Петра Третьего, которого Архаров не раз видывал, что даже мурашки у обер-полицмейстера по спине пробежали от мысли: Господи, до какого же ослепления дойти надобно не только черни, даже духовному сословию, все равно что добровольно зажмуриться, дабы сквернавца сего почесть Петром Третьим…

Сам же возмутитель спокойствия целой империи, казалось, вовсе не помышлял ни о минувшем, ни о будущем, и более всего походил на человека, проснувшегося и с облегчением посылающего дурной сон в тартарары. На вопросы он отвечал спокойно, разумно, и даже была в нем некая насмешливость, которая в ином человеке просыпается порой от ощущения необратимости своей судьбы.

Архаров смотрел, смотрел на это лицо - подумал, кстати, что простым краснощеким и жалостливым бабам, вроде его прачки Настасьи, такие непременно должны нравиться, - да вдруг его и передернуло: он увидел перед глазами Левушку. Того Левушку, которого привезли с Виноградного острова в невменяемом состоянии.

- Николаша, я видел - виселица, на ней дедушка восьмидесяти лет, под ней - женщины мертвые, велел застрелить… Николаша!… - прямо в ухо закричал Левушка, и картинка сменилась - всего лишь краткое мгновение Архаров видел и виселицу, и старичка на ней жалкого, в стареньком мундирчике, и старушку седую, простоволосую, у подножия, и красивую мертвую женщину лет тридцати, прикрывающую собой убитых деточек…

Он не был особо чувствителен. Он и к Шварцу в подвал при необходимости спускался на допросы. Но сейчас он чувствовал себя прескверно. Он не понимал, как в жизни совмещаются такое лицо и такие злодейства.

Из головы напрочь вылетело, что означает имя «Емельян»…

Времени сходить пристойно в привычный храм Антипия на Колымажном дворе не было вовсе. Архаров послал за отцом Никоном сани, наказав, чтобы батюшка непременно взял с собой святцы. И до появления в кабинете священника был весьма хмур.

Отец Никон, зная архаровское любопытство к именам, готов был к обычной приятной беседе. Но по первому же взгляду и слову обер-полицмейстера понял - тот в тщательно скрываемом смятении.

Это было необычно и для самого Архарова - конечно, он знал за собой особенность после многих трудов, даже успешных, впадать в некую хандру, как будто не имеющую объяснения. На деле просто так действовала на него скопившаяся усталость, коей он месяцами не давал воли.

Батюшка сел в кресло, услужливо подставленное Клашкой Ивановым, и заговорил о погоде. При этом он очень внимательно вглядывался в неподвижное лицо высокопоставленного приятеля. Лишь когда Архаров спросил о святом покровителе Емельки Пугачева, рожденного в начале января, отец Никон догадался, в чем дело.

- Вот и я сразу подумал - никак не совпадает, - сказал он. - Святитель Емилиан был человек мирный. Даже когда многие пострадали за почитание святых икон, он как-то лишь заточением отделался, в коем и помер своей смертью. Всем бы нам не хуже преставиться - в тишине, без суеты…

- Не совпадает, - согласился Архаров. - а само имя?

- Имя значит «принадлежащий к Емилию», Емилий же - в словах приятный…

Архаров расхохотался.

- Манифест! - выкрикнул он. - Ну точно, манифест! Куды уж приятнее!

Тут его вдругорядь осенило.

- Послушай, честный отче, а бывает ли такое, что вот крестишь ты дитя, и об имени все с крестными условлено, и вдруг в нужную минуту ты даешь ему совсем иное имя? Скажем, уговорились окрестить Емельяном, а ты - бац! - нарекаешь Александром? Или наоборот?…

- У меня раз было, да ничего, обошлось, - признался отец Никон, понятия не имевший, какого такого Александра из архаровских знакомцев следовало звать Емельяном.

- Емельян Сумароков… - пробормотал, пробуя сочетание на слух, Архаров. - Да нет, неблагородно как-то… с таким имечком анненской звезды не получишь… А что, честный отче, может ли Господь шутить? Как ты полагаешь?

- Я полагаю… - священник задумался. - Господь нам через таковые несовпадения… или же совпадения… Он нам нечто знать дает. А точнее - не скажу, ибо настолько не умудрен.

- И что же я должен узнать через пугачевские несовпадения? Погоди, отче, своим умом дойду…

Архаров молчал долго, наконец посмотрел на священника и покачал головой:

- Нет, не получается…

В дверь поскребся канцелярист Щербачов, принес важные бумаги. Тем разговор и кончился.

О подробностях следствия Архаров узнавал из первых рук - генерал-аншеф князь Михайла Никитич Волконский был назначен председателем следственной комиссии. Вторым по значимости лицом был в ней генерал-майор Павел Потемкин. Начались допросы. Государыня особо писала князю, беспокоясь, чтобы Пугачев не умер под пыткой до окончания дела, и просила не усердствовать по сей части.

В декабре следствие по делу самозванца завершилось, все бумаги Потемкин с Вяземским повезли в столицу, и государыня подписала манифест о предании преступника с соратниками суду Сената. Было это 19 декабря, на следующий день в Москву был отправлен обратно Павел Потемкин, а днем спустя - генерал-прокурор Сената князь Александр Алексеевич Вяземский. Про себя же государыня решила, что двинется в дорогу по окончании суда и убедившись также, что Волконский, как ему было велено, подыскал подходящий дворец для нее самой и для ее свиты. А поскольку переезжать в Москву на неопределенное время собрался не только двор, но и высшие учреждения империи, то хлопот с их расселением хватало.

26 декабря князь Вяземский прибыл для производства суда по делу Пугачева и имел секретное совещание с Волконским, после коего Михайла Никитич вызвал к себе Архарова.

- Ее величеству угодно, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, - так определил он положение дел. - И покарать жестоко, и при экзекуциях чтоб никакого мучительства отнюдь не было.

- Жестоко, но без мучительства? - переспросил Архаров.

- То-то и оно. А поскольку в приговоре будет коли не колесование, так четвертование злодея, то я уж и не знаю, как угодить… не подскажешь ли чего?…

Архаров крепко задумался.

О генерал-прокуроре князе Вяземском Волконский имел хорошее мнение и полагал, что государыня ценит по заслугам его ум, образованность, исполнительность и честность. Обер-полицмейстер знал этого человек не так хорошо, однако, с одной стороны, довольно доверял Волконскому, с другой же - понимал, что эти двое, столько времени проговорив наедине, уж точно что-то придумали. А коли после беседы московский градоначальник вызвал Архарова, а не кого другого, - то, выходит, их замысел в жизнь воплощать придется ему.

- Государыне я отписал, что мы с Вяземским рассудили о приведении к концу злодея Пугачева дела, но не прежде как после нового году кончить надеемся. Пусть понимает, как ей угодно… однако способа исполнить пожелание пока не вижу…

- Да и я также…

Потом на Архарова особой милостью государыни взгромоздили тяжкий груз - оповещение приехавших в Москву членов Синода и Сената о собраниях в кремлевских ее императорского величества покоях, и не просто так, а пристойным образом, и сделать так, чтобы 30 декабря все они оказались на заседании. Сам же он зван не был, отчего даже несколько обиделся, хотя видел список своими глазами - полковников не приглашали, а лишь генералов, тайных советников и президентов коллегий.

На многих напала лень, да и какая радость слушать снова и снова про убийства и грабежи, когда и так ясно - будет казнено несколько человек, прочих же, ободрав кнутом, поставив на рожи знаки и лишив ноздрей, спровадят в каторгу.

Граф Петр Иванович Панин сам объявил Архарову, что он, ежели здоров будет, то приедет, и Архаров донес об этом князю Волконскому. Но потом Панин прислал сказать Вяземскому, что он нынешнею ночью заболел и лег в постелю и затем в собрании быть не может. И многие, сославшись на хворобы, сообщили, что они в собрании быть не могут.

Подробности Архаров узнавал от Волконского.

- Было у нас еще недоумение - все ли, что в бумагах, относящихся к делу, произносить вслух, - поздно вечером рассказывал князь Архарову и супруге. - Сообщники злодея немало рассказали о его намерении постричь государыню в монастырь, о благоволении к Елизавете Воронцовой…

- Ныне Каменской, - поправила княгиня. - Неужто и на этой собирался жениться? Каков турок!

- … и, что хуже всего, о заздравных тостах Пугачева в честь «своего сына», цесаревича Павла Петровича, на пирах с соратниками в Бердской слободе и под городом Осой. Дворец он там себе устроил, а на стенку - портрет цесаревича, и принародно с ним беседовал. Об этом на основном допросе поведал он сам, да как еще на нас глядел - полагал сим купить послабление… Ну и как прикажете о таких материях толковать - при теперешнем-то положении дел?…

И, наконец, следовало как можно осторожнее разгрести дело ржевского купца Долгополова. Подробности Вяземский рассказал князю Волконскому, а тот - Архарову, со строжайшим уговором далее не распространять.

- Так я и знал… - ворчал, слушая, Архаров. - Должен был таковой а-ван-турь-ер явиться, должен был, без него картина всех безобразий была бы неполной.

Сей ржевский авантурьер Иван Долгополов раньше поставлял фураж в Ораниенбаум, но промотался. Скрываясь от кредиторов, он додумался ехать прямиком в лагерь Пугачева - уж там-то не достанут. Пугачеву такой визитер, громко признающий его императором, был весьма кстати. Самозванец принародно обещал не только вознаградить его в будущем, но и отдать долг за фураж, который будто бы остался еще с той поры, как Петр Федорович был на российском троне.

Увидев, что оплата откладывается до неведомых времен, Долгополов опомнился и стал искать, как бы извлечь выгоду из своего нынешнего положения. Его нечаянно навели на ум казаки, рассуждавшие о вожаке - сильно засомневались в царском происхождении «анпиратора». Долгополов стал подговаривать казаков написать прошение государыне с обещанием выдать Пугачева, а когда те не согласились, составил поддельное прошение, подписав его известными ему казацкими именами. В прошении яицкие казаки обещали выдать Пугачева, если подателю прошения, то есть Ивану Долгополову, будет вручено по 100 рублей на каждого из 300 казаков. С этим документом ржевский изобретатель явился к князю Орлову. Тут ему повезло - поверили.

Денег на руки Долгополову, впрочем, не дали, а снарядили целую комиссию, под начальством капитана Галахова, и тайно отправили ее на поиски самозванца. Долгополов ехал вместе с комиссией и морочил голову Галахову до последнего. Они странствовали по разоренным местностям, пока случайно не узнали про новое поражение самозванца. Наконец Долгополов потребовал денег и команду для поимки Пугачева, утверждая, что из-под Черного Яра самозванец может удрать весьма далеко и сделаться вовсе неуловимым. Очевидно, помутившись рассудком, Галахов выдал ему три тысячи рублей и даже дал солдат. Остальные деньги обещал, когда увилдит своими глазами пленного Пугачева. Долговолов, коему терять уже было нечего,завел команду в степь и скрылся. Впоследствии его поймали - и вот теперь легковерие Орлова, из коего проистекало и легковерие самой государыни, приходилось расхлебывать Сенату и Синоду…

Времени же имелось мало - государыня торопила поскорее избавиться от этой докуки. И, дабы не изобретали судебных проволочек, приказала в сомнительных случаях, много не рассуждая, поступать так, как поступаемо было десять лет назад в деле поручика Мировича, нелепого заговорщика, которому тоже не терпелось скинуть с престола ее величество.

Так вот и наступил новый, 1775 год.

- Ну, до чего додумался, Николай Петрович? Казнь-то на десятое января назначена, - сказал Волконский после того, как показал знаменательные строчки в письме государыни от 1 января.

«Пожалуй, помогайте всем внушить умеренность, - писала она, - как в числе, так и в казни преступников. Противное человеколюбию моему прискорбно будет. Не должно быть лихим для того, что с варварами дело имеем.»

- Я, Михайла Никитич, посовещался со Шварцем.

- Разумно. И что Шварц?

- А Шварц, как оказалось, в сомнительных случаях имеет привычку совещаться с Кондратием Барыгиным…

- Кто таков, отчего не знаю? - удивился Волконский.

- А вашему сиятельству и не для чего его знать, он кнутобойца у Шварца, - прямо сказал Архаров, хотя мог бы назвать Барыгина подручным. - Кондратий же к нему искренне привязан. Коли помните, именно он первым опознал Брокдорфа и тут же доложил.

- И что Барыгин?

- Барыгин сказал попросту - не извольте беспокоиться, не впервой, с кем надобно переговорю. Этакие дела, сказал, у нас запросто делаются, а особливо, сказывают, при государыне Анне катам было житье, многие оказывали знатным особам на эшафотах неоценимые услуги…

- Ну, Архаров… нехорошо, коли что выйдет не так…

- Сам знаю. А только я из своих денег дал Шварцу двести рублей. И на что он их потратит - спрашивать не стану. Чего нужно достичь - я ему втолковал.

- Карл Иванович, я чай, зря не потратит. А тебе, да и всем нам, за это дело выйдут наградные - вот двести рублей и вернутся.

* * *

Архаров проклял ту минуту, когда решился ехать на Болотную площадь в санях. Так-то оно быстрее, санки по снегу летят весело, да только Волконский вон притащился в карете, с Воздвиженки полчаса добирался, а там у него печка чугунная дорожная.

Да и все время перед казнью его сиятельство также провел в карете. Архарову же пришлось карабкаться на обнесенный перилами деревянный помост высотой почти в две сажени. Площадку смастерили просторную - человек двадцать на ней бы разместилось без труда. Посреди торчало бревно с колесом вверху - господа Сенат и архиереи еще спорили, не подвергнуть ли злодея колесованию, а плотники уже сколачивали все необходимое. По обе стороны эшафота стояли виселицы, далее было пустое пространство, и затем уж - цепочка солдат, сдерживавших народ.

Диковинно нарядными гляделись эти сооружения - и на колесе, и на виселицах образовались снежные шапки, даже на перилах эшафота их не догадались сбить, и медленно, почти торжественно спускались с небес большие снежинки, ложась на мундиры и на треуголки, на тулупы, в которые до поры кутались палачи, на широкую плаху. Архаров подумал, что могло быть хуже - настоящий густой снегопад испортил бы сие неторопливое и всем отлично видное действо.

Пугачева привезли из «ямы», что у Воскресенских ворот, где он просидел добрых два месяца. Его возвели на эшафот вместе с товарищем его, Афанасием Перфильевым, коего также было намечено четвертовать. Оба были в длинных нагольных овечьих тулупах, оба как забрались наверх - так и застыли в понятном оцепенении, лишь крестились да беззвучно молились. Приговоренные к повешению остались внизу, и им заранее натянули на головы холщевые колпаки.

Архаров встал рядом с судебным секретарем, который должен был прочесть целиком длинное сенатское вопределение, перечислявшее все преступления самозванца. И он начал, кое-где спотыкаясь, а обер-полицмейстер молча глядел на собравшийся народ. Он не мог различить лиц, но знал, что тут сейчас едва ли не все архаровцы - переодетые и на всякий случай вооруженные. Хоть это грело душу - он воистину сделал все, что мог. Предстояло самое неприятное.

В кармане его теплого суконного мундира, подбитого мехом, лежала сложенная вдвое бумага, которую мало того, что просто читать - так еще и велено было читать вслух, пронзительным голосом.

Наконец дело дошло и до Архарова, его подтолкнули, он добыл из кармана бумагу. Держать ее в рукавицах было страх как неловко. Но он желал хоть так протестовать против отвратительной обязанности, придуманной для него Вяземским и прочими знатными особами.

- Ты ли Зимовейской станицы беглой донской казак Емелька Иванов сын Пугачев? - спросил он зычно, глядя не столь на самозванца, сколь на толпу.

Пугачев тоже не сразу заговорил - и его подтолкнули. Он подтвердил сказанное так тихо, что и на эшафоте не все услыхали.

- Ты ли по побеге с Дону, шатаясь по разным местам, был на Яике и сначала подговаривал яицких казаков к побегу на Кубань, потом назвал себя покойным государем Петром Федоровичем?

Архаров читал насколько мог размеренно и отчетливо, все яснее осознавая, что действо сие написал Сумароков. Исправился и написал. Только что не оснастил вопросы стихотворным размером и рифмами. Так следовало завершить трагедию - к смертельно раненому Димитрию обращается со строгими вопросами Шуйский, дабы еще раз наглядно явить народу торжество добродетели. И возникло бы представление, после коего народ имел одну лишь обязанность - объединиться в своем отвращении к бунту.

Пока секретарь произносил еще какие-то слова, Архаров успел сделать себе строгое внушение. Мысли улетали в стороны потому, что он еще не ощущал присутствия смерти.

- Ты ли содержался в Казани в остроге? - в нужную минуту спросил он. Пугачев покивал, не глядя на оратора. Опять что-то произнес судебный секретарь, и Архарова тихонько подтолкнули, оторвав от новорожденной мысли.

- Ты ли, ушед из Казани, принял публично имя покойнаго императора Петра Третьяго, собрал шайку подобных злодеев и с оною осаждал Оренбург, выжег Казань и делал разные государству разорения? - торжественно вопросл он.

Мысль была простая: почему? Он же ничего, в сущности, не мог - он же безграмотный казак, не способный сам с собой толком управиться. И видно же было - только врать горазд да делать дурачества, да возить за собой гарем, да жениться сдуру на шестнадцатилетней казачке, когда всем известно - его венчанная жена жива, да раздавать обещания, да носиться верхом… ему бы в кавалерийском эскадроне младшим чином служить… почему?…

Лишь потому, что он сказал то, чего жаждали услышать: я вам дам! Не «я у вас возьму», а «я вам дам». Земли, воды, леса, луга, луну с неба! Берите безданно, беспошлинно, отныне и навеки! Бери - не хочу! Сказал - и этого оказалось довольно. Выразил словами желаемое - а далее хоть трава не расти. И от восторга напрочь исчезла способность мысленно соразмерить сию царственную щедрость с реальными обстоятельствами.

- Ты ли сражался с верными ея императорскаго величества войсками, и наконец артелью твоею связан и отдан правосудию ея величества так, как в допросе твоем обо всем обстоятельно от тебя показано? - не глядя на осужденных, спросил Архаров.

Метода проста, думал он, пока говорил судебный секретарь, метода проста - успеть наговорить приятного народу, пока народ не имеет времени разобраться. И вот слово льстящее побеждает рассудок соразмеряющий - так, пожалуй, выразился бы Шварц. И разлюбезное дело - клясть тиранов. Весьма занимательно и возвышенно получается, коли не задумываться - а кому и для чего сие вдруг оказалось потребно?

- Имеешь ли чистосердечное раскаяние во всех содеянных тобою преступлениях?

Это был уж вовсе необязательный, на архаровский взгляд, вопрос.

В подвалах Рязанского подворья такое не раз бывало видано - злодей и убийца в глубине души полагал, что преступления совершил кто-то иной, пусть даже его руками, сам же он опомнился - и потому чист.

- Каюсь Богу, всемилостивейшей государыне и всему роду христианскому, - вдруг произнес Пугачев довольно твердо и внятно.

Архаров все более уверялся, что сей финал трагедии был написан Сумароковым - именно на сцене и могло состояться таковое покаяние. Неестественность происходящего ввергла обер-полицмейстера в некоторое отупение - он ощущал себя актером, вся обязанность коего - отбарабанить затверженные слова, не имея ни своей воли, ни даже своей мысли в глазах.

Очевидно, даже приговоренный вдруг ощутил себя актером. И хотел завершить трагедию так, как написал драматург.

Далее стали читать приговор. Архаров не слушал - ему было важнее додумать свою мысль до конца. Но все никак не получалось, чего-то недоставало. Наконец все чиновные персоны, стоявшие на помосте, пошли к узкой лестнице - и он понял, что сейчас произойдет сама казнь.

Обернувшись, Архаров поглядел на палача - исполнителя экзекуции с подручными доставили из столицы, - как будто ожидал от него взгляда или кивка. Но палач глядел на Пугачева и Перфильева, с неудовольствием ожидая, пока освободится нужное при его ремесле пространство. На помосте осталось несколько человек, в их числе экзекутор, обязанный дать знак к исполнению казни.

Меж тем Пугачев кланялся во все стороны, говоря:

- Прости, народ православный!

Это уже был живой человеческий голос! Архаров, не желавший смотреть на казнь, обернулся и увидел, как самозванца вытряхивают из тулупа, валят на широкую плаху. И для человека, стоявшего у основания помоста, он скрылся из виду.

Раздалось «ух!», вскрик, и тут же возмущенный голос чиновника, приданного в помощь экзекутору:

- Ах, сукин сын! Что ты это сделал? - и тут же, деловито: - Ну скорее - руки и ноги.

Архаров вдохнул, выдохнул, повернулся, посмотрел на толпу. Толпа замерла - никто не ожидал, что правильное четвертование, ради коего, собственно, и пришли, при коем сперва злодея лишают рук, затем - ног, и напоследок, головы, - не состоится. Палач, не мудрствуя лукаво, отсек сразу голову. И трудно было счесть сие ошибкой - подручные так и повалили осужденного, чтобы под удар попала шея…

Будь Архаров наверху - непременно не удержался бы, опустился бы на корточки, чтобы посмотреть в глаза отрубленной голове. Что-то же должно быть в остановившихся глазах… остановившихся ли?… Бог его ведает…

Очевидно, экзекутор что-то успел сказать не в меру ретивому помощнику - когда точно то же проделали с Перфильевым, тот безмолвствовал.

Деликатный, но строгий приказ государыни был исполнен. Более тут оставаться было незачем. Но пришлось стоять под неторопливым снегопадом, пока вешали пугачевских «генералов» - яицкого казака Максима Шигаева, оренбургского казачьего сотника Тимофея Подурова и оренбургского неслужащаго казака Василья Торнова. И далее - ждать, пока можно будет пройти к саням.

Ноги в тесных сапогах совсем задубели. Архарову даже больно было шевелить пальцами. Сейчас он хотел лишь одного - скорее в тепло! И даже не подошел к карете Волконского - да и незачем было…

Архаровские сани пронеслись по Пречистенке, повернули, вкатили во двор. Сенька соскочил на утоптанный снег, побежал вытаскивать барина из-под медвежьей полсти, которая, промерзнув во время казни, не то что не грела - а даже наоборот, добавляла холода…

Приезда ждали - дворня, которой Архаров настрого запретил совать носы на Болотную площадь, в полном составе встретила в сенях. Первым подбежал Саша Коробов и стал расстегивать тяжелую синюю шубу, помог скинуть ее на руки Настасье.

- Устал, сил нет, - сипло сказал Архаров. - Сашка, вели, чтоб тут же мне стелили.

- Ахти, Николаи Петровичи умаялись! - завопил, подскочивши, Никодимка. - Михей, в покоях жарко ли? Баню, баню надо было топить! Потап! Самовар вздувай!

Архаров не чуял тела - перемерз и ноги слушаться не желали. Меркурий Иванович, догадавшись, прямо в сенях усадил его и сам стал разувать. Никодимка бухнулся рядом на колени, потащил с одервеневшей ноги второй сапог.

- Ахти мне, пантуфли! - воскликнул он и едва не шлепнул себя ледяным сапогом по лбу. - Дашка, Иринка, за пантуфлями бегите! Шлафрок, что на на меху!…

Шлафрок изнанкой прижали к горячей печке и, согрев, надели на барина.

- Прежде всего съесть горячих щей, - сказал Меркурий Иванович. - И травника стопку. А сапоги эти - отдайте кому-нибудь, они вам тесны.

- Сам знаю, - буркнул Архаров. - Хочешь - забирай.

Щи были поданы прямо в спальню - наваристые, душистые, от одного запаха душа согревалась. И травничек туда же прибыл - на подносе, при серебряной стопке как полагатся. Никодимка, оставив барина с домоправителем, умчался и несколько минут спустя явился с противнем, на коем был большой раскаленный кирпич.

- Сейчас, сейчас Николаям Петровичам под ножки подмостим, кирпич долго жар держит, - бормотал он, откидывая одеяло и перину. - Согреем Николаев Петровичей, согреем…

Архаров выпил, заел щами и прямо в шлафроке полез под одеяло. Ему казалось, что сейчас, коли по уму, нужно проспать двое суток - отоспаться за полтора года суеты. Он был уверен, что заснет среди дня без всяких пасьянсов и французских книжек. Но, когда Меркурий Иванович и Никодимка ушли, в спальне обнаружился секретарь, стоявший в сторонке совершенно безгласно.

- Николай Петрович… - несмело обратился Саша.

- Ну, чего тебе?

- Как… как вы… как вам… то есть… - Саша сбился с мысли, Архаров же помогать не стал.

Он улаживался в постели поудобнее. Кирпич под периной действительно давал хорошее тепло, оставалось умостить на нем обе ступни.

- Что вы ощущали там, на Болотной площади? - спросил наконец Саша.

- А что я должен был ощущать?

Архаров не то чтобы забыл свои странные мысли на эшафоте - а просто не считал эти соображения темой для разговора. И к тому же мысли следовало додумать до конца. Как и мысль о имени «Емилиан», тоже словно бы повисшую в воздухе.

Но сейчас он уже размяк, расслабился, распустил те железные скобы, в которых держал себя, как щеголиха распускает шнурование. Сейчас ему хотелось чего попроще - после горячих щей и спасительного травничка…

- Но вы же, вашими устами то бишь… писалась история…

- История устами писалась? Эк ты красно выражаешься. Никакая это, Сашка, не история. Был казак, славы захотелось, взбаламутил народ, наобещал того, чего в натуре не бывает и быть не может - и непременно даром. Ну, изловили, казнили. Какая ж это история? О нем, поди, через десять лет напрочь забудут. А о тех, кто был при его казни - и того скорее. Истории, Сашка, сдается мне, вообще нет.

- А что же есть? - спросил потрясенный таким откровением секретарь.

- Служба, - отвечал обер-полицмейстер, уже поняв, что поспать не удастся. - Каждый на своем посту служит, как умеет и чтобы обстоятельствам соответствовать. Коли этого не станет - то вспоминай не вспоминай былые победы, толку мало. Вон ты про историю Петра Великого мне толковал. Ни черта я, Сашка, не запомнил, только одно слово - Полтава. И то потому, что дед про нее сказывал. Так не будь службы - не было бы никакой Полтавы. И дед мой тогда, стоя в каре, менее всего помышлял об истории. Он служил Отечеству и своему государю, вот и вся наука… Когда что-то происходит, нет истории, а есть служба.

- Так сегодня, на площади?…

- Ага, понял. Она самая и была. Охрип, осип и одурел, все эти пункты по бумажке читаючи. Теперь твой черед. Что там у нас?

- Господина Лесажа сочинение, «Хромой бес».

- Да что ты, Сашка, сдурел? - удивился Архаров. - То тебе «Влюбленный дьявол», то «Хромой бес»! Гляди, отправят тебя, дурака, в монастырь на покаяние!

- Книжка занимательная, - сказал Саша. - Коли бы я вам Расина трагедию принялся читать, вы бы в меня стулом запустили. А про беса слушать будете.

- Он что, Расин, на манер нашего Сумарокова?

- Да вроде того.

Архаров вспомнил всю возню и суету вокруг тетрадки, вспомнил не вирши даже - свое ощущение, ими вызванное, ощущение какой-то огромной, прямо вселенской неправды в словах и в поступках трагических любовников, происходящее от потрясающего многословия - сам он знал, какова на вкус немота и каково на вес молчание…

- Ну, Бог с тобой, читай тогда Лесажа.

Рига, 2005

Content

Далия Трускиновская
Подметный манифест

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ