Владислав Крапивин

«Я больше не буду» или Пистолет капитана Сундуккера

Повесть – сказка

Моему другу

капитану дальнего плавания

Захару Липшицу

на память о нашей

парусной молодости

Всякие неприятности

1

Всю ночь по дворам гавкали собаки. Наверно, снова над огородами болтался неопознанный летающий объект. Генчик часто просыпался, но в окошко не смотрел – надоело. Натягивал на голову простыню, чтобы поскорее опять уснуть.

Мать с отцом, видимо, тоже спали плохо. Утром они поругались. Не сильно, а так, в обычном режиме. Потом отец ушел в свои мебельные мастерские, а мать стала готовиться к стирке. И, конечно, ворчала на «всю эту распроклятую жизнь, от которой лучше бы уж прямо на тот свет».

И в это время ей добавила досады Прекрасная Елена.

– Мама, в нижнем ящике комода кусок тюля лежал! Куда девался?

– Здрасьте! Я его еще весной Марье Даниловне отдала, для кухонной занавески…

– Ну, что ты наделала!!! Я хотела из него накидку сшить! С блестками! А теперь как быть?!

– Спохватилась! У всех наряды давно готовы, а ты все еще телишься…

– Да! Потому что с вами тут… Ни рубля, ни лоскутка лишнего!… Люди-то на сцену в шелках пойдут, а я в тряпье. Да и того не найдешь!..

Вообще-то Ленка была красивая. Но когда она принималась скандалить, нос у нее краснел и набухал. В такие моменты у Генчика не было к старшей сестрице никакой жалости.

Прекрасная Елена готовилась к ежегодному конкурсу «Мисс Утятино». В поселковом Доме культуры. Тот, кто победит, получит право участвовать в конкурсе «Мисс Белорыбинск». Белорыбинской «мисс» открывалась возможность бороться за титул «Мисс Загоряевская область». А дальше конкурсы «Мисс Вся Страна» и – если уж очень повезет – «Мисс Весь Белый Свет».

На самый громкий титул Елена не очень рассчитывала. Но на победы в поселковом и городском масштабах надеялась. Отец хмыкал и говорил, что «Мисс Утятино» звучит так же, как «графиня де Кривопяткина» или «маркиз Васька де Портянкин». Елена в ответ стреляла негодующими взглядами. И сотый раз перекраивала свой конкурсный наряд.

Моды менялись почти ежедневно, и с каждой перекройкой Ленкино платье становилось все короче. По правде говоря, это уже не платье сделалось, а что-то вроде купальника с блестками. И блесток на нем было больше, чем материи.

– У кого это «все готово»? -кричала матери Ленка. – Если хочешь знать, все до последнего часа костюмы переделывают! А я хотела вообще шить заново, потому что мои лохмотья годятся только, чтобы милостыню просить на вокзале!… – Нос у Ленки набух еще больше.

Генчик не выдержал:

– Мама! У меня где-то бескозырка была! Помнишь, с ленточкой, на которой написано «Космонавт»?

– Тебя мне еще не хватало!… Зачем она тебе? Это дошкольничья бескозырка, в таких только в детский сад ходят!

– Не мне, а Елене. Пусть возьмет ленточку. По нынешней моде ее как раз хватит на юбку…

Генчик увернулся от брошенной в него Ленкиной босоножки. Ушел на кухню. Там он сунул палец в банку с остатками клюквенного варенья, мазнул красным соком по коленке и стал заматывать ее заранее припасенным бинтом.

Елена с матерью тоже появились на кухне.

– Что с ногой-то? – сердито забеспокоилась мама.

– Ерунда. Маленько царапнул.

– Врет он, мама! Это он куда-то на трамвае собрался. Ногу бинтует, чтобы бабкам место не уступать. «Сиди, милый, сиди, у тебя ножка болит…»

– Мам, врет она!

– Вру, да? А чего палец лижешь? Кровавую рану клюквой рисовал!

– Я щас тебе тоже кровавую… Мама, чего она пристает!

Мать махнула рукой: мне бы, мол, ваши заботы. Но все же спросила:

– А куда это ты на трамвае настропалился?

– В «Юный техник». Там цветные проводочки продают, уцененные. Совсем почти даром…

– Опять будет своих шкелетиков плести, – подъела Елена. – И так они по всем углам, мусор один…

– Тебя не спросил!

Генчик мастерил из цветных проводков не «шкелетиков», а разноцветных человечков. Они были у Генчика и акробатами в цирке (где тарелка вместо арены), и космонавтами в пластмассовом звездолете, и солдатиками в картонной крепости. И жителями большого города, который Генчик строил за сараем, на краю огорода. И каждый знал свое место, зря Елена болтала, что они по всем углам…

Генчик показал сестрице язык.

– Про ленточку не забудь… Мама, я пошел!

– Стой! Надень чистую рубаху, смотри, майка вся перемазанная…

И мама принесла новую рубашку – ярко-синюю, с крупными белыми горошинами.

– Ну вот, хоть немного стал на человека похож…

– На пугало он похож. Хоть в какой рубахе, все одно, – сообщила Елена.

Генчик опять старательно высунул язык. Ленка опять сняла босоножку. Мать прикрикнула на обоих. А Генчику велела:

– К обеду будь дома! Поможешь белье развешивать.

– Есть, товарищ вице-адмирал!

2

Стычка с Прекрасной Еленой не испортила Генчику настроения. К тому же он умел им управлять, настроением-то. И за дверью Генчик сразу включил в себе песенку:

Ты – ковбойша, я – ковбой,

Поженились мы с тобой.

На двоих одна кобыла

И свод неба голубой…

Под эту бодрую мелодию проскакал он со второго этажа на двор, оттуда – за сарай, где в лопухах было спрятано оружие: ржавый кухонный тесак в ножнах из картона, обвитого изолентой.

Генчик сунул тесак за пояс. Точнее, за резинку на шортах. Поправил, чтобы ножны не торчали из короткой штанины. Хорошо, что рубашка навыпуск, рукоятку под ней не видать. Совсем ни к чему каждому встречному знать, что Генчик вооружен.

Между грядками с цветущим картофелем Генчик пробрался к изгороди, перелез через жерди (нож мешал, но не очень). И оказался на улице Кузнечной.

Почему дали улице такое имя, никто не знал, сроду тут не было кузниц. Были только старые деревянные дома – одноэтажные и двухэтажные – да кирпичное здание поселковой поликлиники.

Генчик это здание не любил: там ему несколько раз лечили зубы. В семь лет у него разом вывалились два передних зуба, а новые росли неохотно. Один вообще не вырос, хотя весной десять лет стукнуло человеку. А другой вырос, но криво. Его пытались выровнять, но без успеха. Генчик иногда расстраивался, глядя в зеркало. А Елена (когда была в хорошем настроении) говорила:

– Не горюй, у тебя очень обаятельная улыбка. Оригинальная…

На косогоре у поликлиники паслась пожилая коза домохозяина Перфильева. Всем знакомая. Семена одуванчиков липли к ее мокрому носу, и она мотала головой.

– Козимода, привет! – Генчик почесал ее кудлатый бок. – Ну как, не разучилась еще разговаривать?

– Уме-ею, – отозвалась Козимода и задним копытом поскребла за ухом. Подумала и вздохнула: – Только неохота…

– Ну и правильно. Чего зря людей потешать…

Способность к человеческой речи появилась у Козимоды этой весной. Сперва был переполох, который называется «сенсация». Даже дядьки с телекамерой приезжали, собирались снять Козимоду для передачи «Хотите – верьте, хотите – нет». Но домохозяин Перфильев не разрешил:

– Потому как основная козья функция – давать молоко. А что она языком болтать научилась, так это, извините, ее лично дело. А если вам нужна научная загадочность, то снимайте НЛО, их вон каждый вечер приносит нелегкая…

Впрочем, Козимода не очень-то болтала языком. Была она сдержанная и скромная.

– Ну, пока, – сказал ей Генчик. И вприпрыжку двинулся дальше. Бинт был намотан не туго, скакать не мешал. Только нож приходилось придерживать.

Тра-та-та и тра-та-та,

Жизнь такая красота —

Для ковбоя, для ковбойши,

Для кобылы без хвоста!

Рано утром прошел дождик, было не жарко и пахло тополями.

До трамвайной остановки путь не близкий. Но все же и не такой далекий, как раньше. Потому что в начале мая появился новый мост через Утятинский овраг и речку Утятинку, которая журчала в этом овраге.

Неизвестно откуда взялась там большая металлическая труба – около метра в диаметре и метров пять длиной. Наверно, ее потерял какой-нибудь «КамАЗ» с прицепом, когда проезжал по краю оврага. Труба скатилась с откоса и улеглась в русло Утятинки. Ну, просто подарок с неба!

Парни из кооператива «Динозавр» пригнали в овраг бульдозер и нагребли над трубой насыпь из земли и гравия, получилась дамба. А Утятинка довольно журчала внутри металлического жерла.

Дамбу выровняли, сделали из березовых жердей перила. Можно стало с берега на берег и пешком ходить и даже ездить на легких машинах.

Поселковое начальство сперва ругалось. Потому что, во-первых, никто не разрешал такого строительства. А во-вторых, будущей весной Утятинка разольется так, что дамбу разнесет.

Но до будущей весны было далеко, а пока все жители заовражной стороны Утятина радовались: не надо топать несколько лишних кварталов, чтобы добраться до большого моста. Дамба выводила прямо к подъему на Кленовую улицу, а там два шага до трамвайной линии…

На кобыле мы вдвоем

Гарцевать не устаем.

Я ковбой, а ты ковбойша,

И про это мы поем…

Генчик прогарцевал через дамбу, но по Кленовой улице не пошел. Свернул в Кошачий переулок, что тянется вдоль оврага. Кроме поездки в «Юный техник» было у Генчика еще оно важное дело.

Он собирался расчистить посадочную площадку.

Генчик любил летать. Этому научился в мае, когда впервые прогулялся по Кошачьему переулку. До той поры как-то не приходилось здесь бывать: дамбы-то не было, и Генчик в эти места не заглядывал.

В Кошачьем переулке Генчику понравилось. Вокруг были дома с затейливыми надстройками и крылечками. Немощеная дорога петляла среди палисадников. Вела она под горку. Ездили здесь только легковушки да мотоциклы местных жителей. И, конечно, ездить им приходилось осторожно, потому что на самом краю оврага дорога делала поворот. Если не свернешь вовремя – сразу под откос. И не помогут врытые над откосом столбики.

Разумеется, машины и мотоциклы сворачивали. А Генчик – нет!

Он выходил в этот пустынный переулок, говорил себе «внимание, старт!» и мчался под уклон. Встречный воздух отбрасывал у него похожие на желтые стружки (как у Буратино) волосы. Холодом обдувал ноги. Рвал подол и рукава рубашки. Нарастающая скорость подносила Генчика к откосу, а там – вниз. И вот оно, сладкое замирание полета! И страх, и радость!..

Впрочем, страха с каждым разом становилось меньше. Склон – крутой, но ровный, с мягкой смесью песка и сухой глины – после нескольких метров свободного падения принимал на себя резвого мальчишку. Словно добродушный великан ловил на ладонь кузнечика.

Правда, «кузнечику» после этого приходилось из штанов, рубашки и волос вытряхивать песок и крошки, ну да это совсем пустяковая плата за счастье окрыленности…

Но на этот раз Генчик не стал разбегаться. Он подошел к столбикам, присмотрелся и съехал по осыпи осторожно. К зарослям травы-двухвостки.

Это такой сорняк, похожий на бурьян, но с гроздьями сухих семян. Семена очень похожи на двухвосток. Знаете, есть такое домашнее насекомое, столь же пакостное как тараканы и мокрицы. У семян, как этих двухвосток, на конце два коротеньких жальца. Ими семена так вцепляются в одежду, что потом отрываешь их целый день. В голую кожу они не впиваются, только чуть-чуть покусывают. Сперва поскребешь и забудешь. Но часа через два появляются красные пупырышки и начинается такая чесотка, что никакого терпения. И главное – надолго. Ночью лежишь и дергаешь ногами, будто едешь во сне на велосипеде…

В прошлый раз Генчик еле увернулся от опасности. Оказалось, что трава-двухвостка разрослась в сплошную чащу и подобралась к нижнему краю осыпи. Еще чуть-чуть и было бы такое приземление, что ой-ей…

Ну ничего, сейчас он наведет порядок.

Генчик извлек из чехла ржавый, но с отточенным краем клинок. Примерился. Изогнулся, словно лихой казак в седле, и несколько стеблей под самый корень – ж-жик!

…– Эй ты, похожий на чайник! Чего там развоевался!

Чуть в стороне от поворота дороги нависал над оврагом обшитый серыми досками дом. Острый угол дома выдавался в пустоту и его подпирали просмоленные балки. У этого дома, держась за кривой оконный ставень, стояла тощая девчонка. С растрепанными темными косами и торчащими ушами. В пятнистом желто-малиновом платьице. Снизу было видно, какие у нее красные в белую полоску трусики и длинные поцарапанные ноги.

И вся она была длинная. Наверно, на голову выше Генчика. Ссориться не имело смысла. И Генчик миролюбиво уточнил:

– Это почему же я «похожий на чайник»?

– А вот так! У нас на самоваре такой чайник есть! Синий с белыми кружочками.

Генчик не придумал, что ответить. Почесал рукояткой ножа подбородок. И все так же мирно спросил:

– Ну и что?

– Да ничего… А траву не трогай!

– Она твоя, что ли?

– Она общая! И моя тоже! Раз под нашим домом растет!

– От вашего дома тут еще десять метров!

– А хоть тыща! Говорят, не трогай!

Генчик и не трогал больше, но девчонка сжала губы и скользнула вниз (цветное платьице взлетело до локтей). Съехала по глине на своих босоножках, как на лыжах. И вот она – перед Генчиком. Решительно смотрит сверху вниз. Косы торчат, оттопыренные уши грозно розовеют, в темных глазах – зеленые огоньки, как у сердитой кошки.

Ну да, у Генчика клинок, почти что меч, но не грозить же им девчонке. Конечно, она вредная и длинная, но ведь безоружная. Да и кончится это, скорее всего, так: нож она отберет, а Генчику надает по шее. Он в девчоночьих глазах прочитал именно такое намерение.

Генчик сказал рассудительно:

– Чего ты из себя десантника строишь? Прыгаешь человеку на голову! Лучше объясни нормально: почему нельзя вырубать колючки-то?

Она объяснила с ноткой сожаления по поводу мальчишкиной тупости:

– Ну, это же зелень! Она воздух очищает! Зелени на Земле все меньше и меньше, надо каждую травинку беречь!

– Ничего себе «травинка»! – Генчик машинально почесал ножом ногу. – Джунгля ядовитая! Сорняк!

– Сорняк, это если он посевам мешает! А здесь он – просто трава. Растет и никому не вредит. Может, он на тебя смотрит и тоже думает: вот сорняк…

– Трава не умеет смотреть и думать, – набыченно сообщил Генчик.

– Откуда ты знаешь? Некоторые ученые говорят, что умеет! А ты – ножом. Вдруг ей больно?

Генчик вспомнил Козимоду, жующую поросль на косогоре.

– Теперь что же? И сено не косить? И скот не кормить?… И всем помирать?

– Сено – это для пользы! А тут какая польза, если все вырубишь?

– А такая! Чтобы можно было прыгать и в колючки не въезжать!

Девчонка поглядела вверх, потом на заросли двухвостки. Все поняла. Подбородком показала на Генчиков бинт:

– По-моему, ты уже допрыгался. – В голосе ее почудилась капелька сочувствия.

– Это чепуха, – мужественно заявил Генчик. – Это даже и не здесь…

– Ну а здесь когда-нибудь голову сломаешь.

Генчик мигом нашел ход для достойного отступления:

– Как же я сломаю, если ты косить не даешь? Значит, и прыгать нельзя… Ты же здесь хозяйка, с хозяевами не спорят… – Это он снисходительно так сказал. Будто взрослый, уступающий ребенку.

Длинная девчонка стала словно поменьше ростом. Глянула виновато.

– Можно ведь, наверно, и другое место найти. Для прыжков-то…

– Может, и найду, – вздохнул Генчик. – А ты… скажи, ты по правде думаешь, что траве больно, когда рубят?

Она свела маленькие пушистые брови.

– Я в этом просто уверена.

Генчик вдруг представил, как его этим вот ножом – по ногам. Это тебе не клюквенное варенье…

Он сумрачно затолкал клинок в ножны. И протянул девчонке.

– Ладно, бери…

– Зачем? – Она вроде бы даже испугалась.

– В хозяйстве пригодится. Мне-то он был нужен только вот для этого, – Генчик кивнул на заросли. – А теперь чего я буду с ним таскаться…

Девчонка неуверенно взяла «оружие».

– Им можно лучину колоть для самовара, – посоветовал Генчик. – У вас же есть самовар.

– Ага… – она неуверенно улыбнулась. И Генчик вдруг увидел, что один зуб у нее малость кривой. Как у него. И тогда он весело спросил:

– А правда у вас такой чайник есть? – И оттянул подол рубашки.

– Правда, – она заулыбалась пошире. – А что? Красивый чайник…

«Вот поглядишь на него и меня вспомнишь», – подумал Генчик. И стал глядеть вверх, на откос, потому что вдруг застеснялся.

Девочка сказала:

– Видишь ли… эта трава полезна еще вот чем. Она может разрастись и тогда укрепит эту осыпь. А то наш дом уже совсем съезжает в овраг. Он старый, еще прадедушкин.

– Не съедет. Подпорки-то вон какие крепкие, – сказал Генчик. Он по-прежнему смотрел вверх.

– А ты… если тебе нравятся всякие прыжки и полеты, приходи к нам, – тихо сказала она. – У нас на дворе качели есть, большущие. Прямо дух захватывает…

– Может, и зайду…

– Сейчас? – откровенно обрадовалась девочка.

– Сейчас не могу. Надо в магазин… Ну, пока.

И Генчик по тропинке рядом с осыпью стал легко подыматься к Кошачьему переулку. И посвистывал сквозь дырку от зуба:

Ты – ковбойша, я – ковбой,

Поженились мы с тобой…

Ему хотелось оглянуться, но он не решился. И сказал себе, что это было бы несолидно.

3

Когда-то Утятино считалось отдельным поселком. И Окуневка, что на другом берегу Верх-Утятинского озера, была самостоятельным большим селом. Но потом они стали районами Белорыбинска. Их соединили с городом кварталы новых домов. Но не везде соединили. Кое-где между поселками и городской окраиной лежали болота, рощицы и сады с редкими дачами – как в давние времена, когда Белорыбинск был еще Краснорыбинском.

Трамвайная остановка Утятинская располагалась на пригорке, и с нее видно было, как дымит трубами, блестит стеклами многоэтажек и втыкает в небо острие телебашни городской центр. А у самого пригорка темнело камышами Тарелкино болото, где, говорят, развелась в последние годы всякая нечисть. Из-за нарушенной экологии…

Генчик передернул плечами.

Подъехал дряхлый вагончик дачной линии – он ходил от коллективных садов до кольца в Зеленом квартале. Оттуда разбегались две линии: одна Окуневская, по берегу озера, другая – Городская, в главный район Белорыбинска.

В полупустом вагоне Генчик без приключений доехал до Зеленого квартала. Здесь вокруг площади стояли девятиэтажки салатного цвета.

А на самой площади был небольшой рынок. До «Юного техника» оставалось всего два перегона по Окуневской линии. Можно бы и пешком, но не хотелось. Жарко уже было.

Пока не подошел трамвай с нужным номером «семь», Генчик бродил вдоль столиков, за которыми тетушки продавали вперемешку все на свете: помидоры и кружевные лифчики, черешню и домашние туфли, зеленый лук и старинные подсвечники… Любопытно!

Из-за любопытства Генчик и потерял бдительность. Недалеко от пивного киоска его «прихомутали» пятеро.

– Эй ты, покалеченный! Куда торопишься?

– На трамвай, – робко сообщил Генчик. Хотя понимал, что никакое смирение тут не поможет. Выходов два: или «ноги-ноги», или откупайся. И при этом все равно можешь заработать по шее.

Обступили Генчика со всех сторон.

Главным в компании был, видимо, пацан с животиком и пухлой рожей.

«Круглый», – мысленно обозвал его Генчик.

Круглый облизал толстые губы и выдохнул:

– Откуда такой? А?

– Из Утятина. Я…

– Здесь тебе не Утятино, а Зеленка. Другое государство. Про таможенные сборы слыхал?

Генчик слыхал, но ответил наивно:

– Не…

– Бестолковый, – сочувственно вздохнул высокий тонкий парнишка (с виду даже симпатичный, с волнистыми темными волосами до шеи и глазами, как сливы). Он держал в опущенной руке накрытую тряпицей клетку. Интересно, кто в ней? Хотя какое там «интересно»! Смыться бы подобру-поздорову…

Еще двое пацанов – чуть постарше Генчика – в пестрых шароварах и одинаковых черных свитерах (в такую-то жару!) «пасли» пленника со спины. Лица их были без всякого выражения, как деревяшки. Такие и не запомнишь…

Еще один – ростом с Геника – стоял чуть в стороне. Смотрел словно из темных ямок – такие были у него глазницы. Молчаливый и насупленный. «Бычок», – машинально подумал Генчик.

Тот, что с клеткой, спросил, сделавши улыбку:

– Сам выложишь валюту? Или будешь дрыгаться и звать маму?

У Генчика что за валюта? Самая мелочь, чтобы купить три-четыре моточка уцененных проводков…

– Потрясти? – деловито пропыхтел один из тех, что в свитере.

Круглый масляно улыбнулся.

– Обождите… Буся, покажи ему Шкурика.

Симпатичный Буся снял с клетки тряпицу. Генчик обмер.

В клетке, сунув острый нос между проволок, шевелил усами крупный грязно-рыжий крысенок. Он стоял на задних лапах, а передними, похожими на черные обезьяньи ручки, держался за проволочные прутья. И красными глазками смотрел прямо на Генчика! Понимающе и злорадно!..

Это, конечно же, был не просто крысенок! Это был детеныш крыс-мутантов, что развелись недавно в окрестных болотах! Эти существа назывались «шкыдлы». В газетах писали, что они ужасно коварные и умные твари. Правда, один известный профессор доказывал по телевизору, что никаких шкыдл не бывает. Но как же не бывает, когда вот…

Жуть и отвращение тряхнули Генчика крупным ознобом. Он беспомощно округлил рот.

Буся томно улыбался.

– Шкурик, давай мы тебя выпустим, ты пошаришь у мальчика за пазухой, нет ли там потайного кармана с денежками… Шкурик любит таких смирных мальчиков.

Несмотря на ужас, Генчик видел и понимал все четко. Краем глаза он различил, что спасительная «семерка» уже стоит на остановке.

Пробиться бы…

Буся открыл клетку… Господи, как он может брать эту тварь в руки?!

– Я… папе скажу. Он здесь… – хныкнул Генчик. И вдруг заорал, будто отец и правда был неподалеку: – Па-па-а!!

На миг они поверили. Генчик рванулся назад, распихал тех, кто в свитерах, и – к трамваю! Тот уже ехал. Генчик догнал, вскочил на заднюю площадку. Встал. Дышал он со всхлипами.

– Каждодневное у вас хулиганство, – сказал толстый пенсионер с удочками. – Распустили вас родители.

– А родители, они нонче сами такие же, – поддержала его тетка, которая со своей корзиной занимала на заднем сиденье два места. – Ребенку ноги пообрезает, а им и дела нет до этого…

– Вот взять бы тебя за ухо да в милицию, – увесисто произнес худой усатый дядька со множеством орденских ленточек на пиджаке. И щелкнул пальцами – будто и правда хотел за ухо.

Генчик сказал со звоном:

– Меня в милицию, да? А их… вон тех! Их куда? Пятеро на одного!

За стеклами сзади видно было, как вся компания рысью спешит за трамваем. В погоню! Буся прижимал Шкурика к рубахе. Генчик опять задрожал. Но трамвай набирал ход, враги отставали.

Общественное мнение разом склонилось в пользу Генчика.

– Вот шпана проклятая! – вознегодовала тетка с корзиной. – Загоняли ребенка! – Она поставила корзину на пол. – Ты, мальчик, сядь, а то еле на ногах держишься.

– Да ничего. Я… спасибо…

– Садись, садись, – добродушно велел дядька с орденскими планками. – Вон у тебя и нога пораненная.

Варенье давно уже просочилось через марлю и вполне создавало нужную видимость.

– Спасибо, – опять выдохнул Генчик. И скромно присел. А в трамвае пошел разговор о том, что воспитания нынче нету никакого. Отсюда кошмарный рост безнадзорности и детская преступность.

– Шагу ступить уже нельзя. У моей соседки на прошлой неделе сумку крест-накрест распороли и все акции треста «Купи-Дон» тю-тю…

– Куда катимся? Чем дальше, тем жутче…

– Раньше тоже всякого хватало. Но был порядок…

– А сейчас властям на все наплевать, кроме собственной зарплаты и дачи…

– Горячей воды с апреля нету…

– Вечером на улицу не выйдешь, сплошной страх…

– И жулики, и НЛО эти, – вставил слово пенсионер с удочками. – Позавчера в первом часу ночи этакая плоская штука размером с фонтан плюхнулась прямо на грядки. Полкан зашелся от лая. А она – фр-р! – и в небо, и нету ее… Я, граждане, про это безобразие написал статью в «Вечерний Белорыбинск», чтобы навели порядок. А редактор говорит: «Нам про такие явления печатать не рекомендуют, есть устное указание председателя горсовета, чтобы зря не будоражить общественность». Я говорю: «Дак уже и горсовета никакого нету и председателя ихнего, а есть выбранная демократическим путем городская дума». А он: «Председателя нет, а указание осталось». Вот так! Пошел я тогда в эту думу…

Чем кончился разговор в городской думе, Генчик не узнал – «семерка» остановилась у «Юного техника». Генчик всем сказал «до свиданья» и, прихрамывая на всякий случай, сошел в тень тополей на улице Новомосковской.

Магазин был в просторном полуподвале. Там стояла чудесная прохлада, и Генчик под ее влиянием совсем успокоился. Повеселел. Тем более что колечки монтажных проводов в самом деле оказались на витрине. Они были самых разных цветов! И продавались почти что задаром! Потому что у них была повреждена изоляция. Для электрических приборов это опасно, а для маленьких человечков – безвредно. Ух, сколько новых жителей скоро появится в городе Генчика!

Мурлыкая про ковбойшу и ковбоя, Генчик запихал покупку в карман и направился к выходу. И… сквозь дверное стекло увидел, что злодейская компания тут как тут. И Круглый, и Буся, и Бычок. И двое в свитерах. Буся держал навесу клетку, накрытую тряпицей. Клетка рывками качалась.

Они стояли напротив дверей магазина. Шеренгой. Они терпеливо ждали добычу.

Белый свет буквально померк в глазах у Генчика.

Генчика похищают

1

Впрочем, свет померк вообще. Для всех. Из-за крыш показалась грозовая туча. Тополя с шумом пригнули верхушки. Сверкнуло, грохнуло. И тут же грянули об асфальт упругие струи.

Генчик с удовольствием смотрел, как улепетывают его недруги.

Но… они улепетнули только до трамвайной остановки. Там был широкий навес. Под навесом ежились застигнутые грозой прохожие. И вражья компания ежилась. Но, пританцовывая от долетающих брызг, все пятеро неотрывно смотрели на дверь магазина. Это Генчик видел даже сквозь частую завесу ливня.

…Ну, откуда в людях эта гадостная зловредность? Шел человек, никого не трогал, и на тебе – налетает целая стая! Как шакалы на кролика!… Ладно, если бы им просто деньги были нужны, а то ведь главная радость: поймать и поиздеваться! И как от них спасешься, чем их проймешь? Сказать, словно кот Леопольд из мультика: «Ребята, давайте жить дружно»? Вот смех-то будет – гогочущий, злорадный! Бандюги паршивые… Да еще Шкурик этот пакостный! Как они его не боятся, мерзость такую? Наверно, потому, что сами такие же… Генчик точно помрет, если к нему близко поднесут эту зверюгу…

Гроза гремела, блистала и бурлила за окнами полуподвала. Генчик бродил от прилавка к прилавку и время от времени вздрагивал. Не от грозы, а от мыслей о Шкурике… Дождь когда-нибудь кончится. Придется выйти. Не будешь сидеть в «Юном технике» всю жизнь, как политический беженец в иностранном посольстве. В конце концов наступит обеденный перерыв, и тогда уж точно: «Мальчик, ну-ка брысь!» А те не уйдут. Им такая охота – одно удовольствие.

Вместе с Генчиком бродили по магазину те, кого застала здесь гроза. И среди них – высокая старуха. На старухиной одежде темнели следы капель – она появилась, когда уже начался дождь. Может быть, поэтому длинное лицо старухи было недовольным. Глаза ее блестящими квадратными очками раздраженно метались. Она что-то хотела купить в отделе канцтоваров, но сразу поругалась с молоденькой продавщицей, пригрозила «взять жалобную книгу» и отошла, стуча каблуками.

Походка у старухи была как у Петра Первого. Держалась она прямо, словно к позвоночнику ей привязали палку от швабры. Была у старухи и настоящая палка – узловатая отполированная трость. Коричневая, под цвет костюма. Костюм состоял из широких брюк и просторного жакета, под которым виднелась похожая на тельняшку кофта.

«Ну и атаманша», – подумал Генчик. Сумрачно и завистливо. Такой атаманше, конечно, ничего не стоило бы своей тростью разогнать целую шайку мелкой шпаны…

А ему, Генчику-то, что делать? Может, подойти к продавщице (которая посимпатичнее на вид) и честно сказать: «Тетенька, меня там хулиганы караулят. Есть у вас запасной выход?»

А что? План и правда неплох! Есть в нем что-то от кино про разведчиков… Но сперва надо подождать, когда кончится дождь. А он все шумел за окнами, и гром звучал, как взрывы снарядов, часто и неутомимо.

Генчик в углу магазина присел на край широкой кадки с искусственной пальмой. Достал кольцо синего провода. Зубами оторвал кусок длиною с карандаш и начал мастерить пружинчика.

Пружинчиками назывались его человечки. Потому что ручки, ножки и туловища были у них обмотаны спиральными витками. А головка – круглая петелька. Ступни и ладони – тоже петельки, только узкие. Делать пружинчиков – искусство нехитрое, когда есть навык. Раз-раз – и проволочный человечек вот он. Генчик посадил его на забинтованное колено и принялся мастерить второго… И вдруг почувствовал взгляд.

Сквозь квадратные очки-окошки за Генчиком наблюдала старуха. Они встретились глазами. Старухины глаза были непонятные. Стуча башмаками и палкой, она прошагала к Генчику. Он теперь смотрел на нее снизу вверх, как лягушонок на цаплю.

– Ну-ка покажи… – Голос у нее был густой и строгий.

Генчик робко протянул пружинчиков – готового и недоделанного.

– Да не это, – старуха поморщилась. Взяла человечков, толкнула их в нагрудный карман на рубашке Генчика. – Пальцы!

Она крепко ухватила Генчика за кисть руки, потянула ее вверх. Он испуганно встал. Старуха решительно ощупала его пальцы – от большого до мизинца. На правой руке, потом на левой…

– Оч-чень замечательно. То, что нужно… Идем!

– Куда? – пискнул Генчик.

– Есть дело. – Старуха снова прочно ухватила его. И к двери…

– Там же ливень… – только и выговорил он.

– Уже кончается.

В самом деле, грозу будто разом отодвинули. Гром раскатывался теперь в отдалении, шумный дождь превратился в чуть заметную морось. В ней заиграли искры солнца.

Старуха решительно вытащила Генчика наружу. Из духоты – в резкие запахи мокрой листвы, в прохладу, которая покусывала кожу крошечными брызгами.

Генчик вдохнул свежесть, а потом протестующе затормозил по мокрому асфальту сандалиями.

– Куда вы…

– Идем, идем!

Генчик беспомощно оглянулся. И… опять за ним с ухмылками следили пятеро. Нет, лучше уж со старухой. От нее он, в конце концов, сумеет удрать. Лишь бы она увела его подальше от этих…

И Генчик засеменил рядом со старухой, как послушный внук.

Свернули за угол. Там стоял у газона серый «Запорожец». Ужасно старой конструкции, но вымытый дождем и потому блестящий, словно только что из автомагазина.

Старуха дернула на себя дверцу.

– Полезай на заднее сиденье.

– Зачем? Я не…

Тут пятеро показались из-за угла. Старуха произнесла с ехидцей:

– Мне казалось, ты не прочь убраться подальше от этих мест.

Вот карга! Все разглядела!

– А куда вы меня повезете?

– Куда надо.

– Мне надо домой, – жалобно уточнил Генчик.

– Оч-чень замечательно. Садись. – И он от легкого толчка оказался в душной, пахнущей бензином кабине.

Старуха втиснулась за баранку («Запорожец» застонал). Мотор закашлял, машина дернулась. Генчик от рывка запрокинулся, задрав колени. Старуха насмешливо смотрела на него из переднего зеркальца. Генчик торопливо сел как положено. Старуха умело вертела рулем. Ее изображение продолжало поглядывать на Генчика. Поверх очков. Очки съехали вниз по носу. Нос был длинный и прямой, но самый кончик его загибался вперед: там словно был приклеен шарик из хлебного мякиша. На этом шарике очки и застряли.

Генчик неловко отводил глаза и думал, что, может быть, старуха и не вредная, а просто со странностями. Кажется, она похожа не тетю Полли из книжки про Тома Сойера: снаружи суровая, а характер добрый. Увидела, что хулиганы караулят мальчишку, и решила спасти…

«Запорожец» трясло и заносило на скользких ухабах. Седой кукиш на темени старухи отчаянно мотался. Генчик перевел взгляд с кукиша на окно и вдруг понял, что они едут не в ту сторону.

– Ой… Мне ведь в Утятино!

– В самом деле? А мне в Окуневку.

– Но вы же обещали… что домой!

– Я имела в виду: домой к себе, – и коварная «тетя Полли» добавила газу.

Генчик понял, что его похитили.

О похищениях детей Генчик слышал и читал много раз. Похищали с разными целями. Иногда ради выкупа. Иногда чтобы поиздеваться. Есть такие «любители» (вроде тех гадов со Шкуриком). Замучают до смерти и зароют где-нибудь… А еще ходили слухи, что украденных людей по частям продают за границу. Для пересадки всяких органов… Ой, мамочка! Вот это называется спасся от врагов!

Старуха движением носа подбросила очки. Они блестели «оч-чень» иронично.

– Кажется, я знаю твои глупые мысли.

– П-почему… г-глуп-пые? – Генчик сделал вид, что заикается просто от тряски.

– Посуди сам… – Старуха крутнула руль, объезжая лужу. – Если бы я хотела тебя украсть, то разве стала бы делать это на глазах стольких свидетелей? В том числе и на глазах твоих «друзей» с трамвайной остановки! И толкать тебя в столь примечательную машину с заметным для всех номером! Да и сама я – фигура заметная…

«Машину можно перекрасить, а номер сменить. А «фигура»… Может, она и не старуха, а переодетый бандит! Недаром шагает как дядька!..» Ох, зачем он, Генчик, отдал девчонке нож! Было бы хоть какое-то оружие…

– Ты просто должен выполнить одну работу…

– Ага… – встряхиваясь, горестно догадался Генчик. – А потом вы меня лик… ик… видируете…

– Вот уж не думала, что у тебя такая дурная голова!… Впрочем, тут главное не голова, а твои пальцы…

«Значит, уже и пальцы пересаживают!» – ахнул про себя Генчик. И понял, что самое время выкатываться из машины на ходу. Ручку на себя, дверь – плечом, и марш! Но скорость была такой, что едва ли останешься цел. От удара о дорогу можно рассыпаться так, что хоть сразу продавай по деталям.

Есть еще один выход – зареветь. Но стыдно…

«Запорожец» между тем распугал домашних уток в луже на Кольцовской улице, поплутал среди мокрых заборов, пересек по глинистым колеям пустырь и нырнул в туннель под насыпью железной дороги. После туннеля он, царапая дверцы о кусты, проехал еще немного. Фыркнул и встал, словно стукнулся бампером о пень.

Старуха выбралась и придержала дверцу.

– Выходите, сударь. Но, прежде, чем дать стрекача, подумайте: стоит ли? Неужели у нынешних мальчиков совсем не осталось вкуса к приключениям?

«Это смотря к каким…» Генчик сумрачно выбрался из кабины. Заподжимал ноги в высокой мокрой траве. Две колеи среди этой травы вели к старинным, с деревянными узорами воротам. Ворота были кривые, узор потрескавшийся.

На левой половине ворот желтел кусок фанеры. На нем чернели крупные буквы:

Уважаемые грабители!

В этом доме нет ничего ценного.

В любое время можете зайти и убедиться.

Домовладелица З. И. Корягина

Все это было странно. Скорее всего – маскировка. И безлюдье кругом. Мокрая чаща и тишина. Можно сгинуть без следа…

– Я открою ворота, загоню машину. Подожди. – И старуха (видимо, З. И. Корягина) прошагала в калитку.

Ну вот, самый момент, чтобы «ноги-ноги». Фиг она его догонит со своей клюкой. В кусты – и только его, Генчика, и видели!

Но… Генчик не двигался. Сам не понимал, почему. Только нагнулся и сумрачно поправлял намокший бинт.

Ворота заскрипели и разъехались. Старуха вышла из них как император из дворца. На Генчика не посмотрела. Села в «Запорожец» и въехала на нем во двор. Там выбралась из машины опять и сказал громко, в пространство:

– Заходи, раз не сбежал!

Конечно, она была притворщица. Баба Яга. Заманит, а там: «Садись-ка, милый, на лопату, я тебя в печь…» Подумал так Генчик и… пошел. Что-то было тут сильнее страха. Непонятная такая тяга. Да и драпать теперь – это совсем уж стыд…

В обширном дворе (не двор, а скорее запущенный сад) стоял приземистый дом. Весь настолько перекошенный, что одни окна были в метре от земли, а у других нижний край прятался в траве. Большие были окна. С точеными шишками на карнизах. А одно окно – особенное, восьмиугольное, совсем большущее. С хитрым узором деревянного переплета.

Таким же косым и удивительным, как весь дом, оказалось ступенчатое крыльцо. С козырьком из чугунного узора, с дверными створками, на которых вырезаны были красавцы-павлины (перья их хвостов кое-где пообломались).

Хозяйка поднялась на крыльцо. Оглянулась.

– Проходи.

Генчик покорился судьбе. Старуха пропустила его вперед.

В сенях было полутемно, в широкой прихожей – тоже. Мерцало узкое зеркало. Чуть ощутимо пахло то ли ванилью, то ли корицей (Генчик не разбирался в пряностях).

С неожиданной мягкостью старуха спросила:

– Ты не обидишься, если попрошу снять обувь? Я вчера выскребла полы…

Генчик дрыгнул ногами, стряхнул сандалии. Ступил на вязаный половик.

– Иди за мной. Сюда…

Это была комната с восьмиугольным окном. Снаружи темнели мокрые кусты сирени. Воздух от этого был зеленоватый. Это все, что сначала увидел Генчик. Потому что почти сразу он зажмурился от знакомого ощущения…

Под ногами были прохладные половицы. Не крашеные, а из голого дерева, которое, когда моют, для чистоты скребут еще ножом.

Такой пол был в деревянном доме у бабушки (когда бабушка была еще жива и маленький Генчик ездил к ней в село Загорье). Так замечательно было ступать по этим доскам босыми ногами!

Вот поэтому он и закрыл глаза. От сладкого воспоминанья.

А когда открыл – увидел корабль.

2

Корабль был длиной около метра. А если считать с наклонной, торчащей впереди мачтой (кажется, называется «бушприт»), то еще больше.

Хотя не было парусов и между мачтами торчала пароходная труба, Генчик сразу понял: это парусник. Вроде «Дункана» из кино про детей капитана Гранта. Две откинутые назад мачты были высокие, стройные, в окружении натянутых снастей. А корпус – узкий, остроносый. Быстроходное судно.

Была в паруснике та особая красота, которая манит в дальние края.

Генчик тихонько засопел от восхищения.

Модель стояла слева от окна, на столике с витыми ножками. Старуха, сменившая твердые башмаки на войлочные туфли, подошла к модели.

– Ну-с, вот это и есть работа.

– А что тут делать-то? – почтительным шепотом удивился Генчик. Он уже ни капельки не боялся. Босыми ступнями он впитал из деревянных половиц ласковость и успокоение. – Это ведь совсем уже готовый… корабль.

– Не совсем. Здесь еще немало возни с такелажем. Со снастями. А я… смотри! – Старуха размашисто повернулась к Генчику (он даже вздрогнул). Протянула руки.

Старухины пальцы, которыми она недавно так крепко хватала Генчика, были корявые и узловатые. И пятнистые, словно в разросшихся веснушках.

– Вот, юноша… Лет через шестьдесят, возможно, и ты узнаешь, что такое артрит, полиартрит, ревматизм, остеохондроз и высокое артериальное давление. Все прелести, от которых старые руки дрожат и не слушаются… А твои пальцы – я в магазине на них просто залюбовалась: как ты делаешь тонкую работу! Здесь такая же…

– Но я же не знаю… не умею… – Генчик робко вскинул на хозяйку модели глаза. – А тот, кто строил этот корабль, он где? Он разве больше не может?

Старуха сделалась еще прямее и строже, чем обычно. И объявила с высоты роста:

– Довожу до вашего сведения, что это судно строила я, Зоя Ипполитовна Корягина. Вот этими самыми руками. – И зашевелила «клешнями».

– Ой… – не сдержал недоверия Генчик.

– Что «ой»?

– Правда – вы?

Зоя Ипполитовна Корягина поджала губы. Потом хмыкнула:2

– А вам, молодой человек, казалось, что такие модели мастерят обязательно отставные капитаны в тужурках с якорями и закопченными трубками в зубах?

Генчику, по правде говоря, казалось именно так. И он не стал отпираться, кивнул.

В голосе старухи появилась горькая нотка:

– Нет, голубчик. Эту бригантину строила я. Несколько лет. Должна признаться, что это было радостью и смыслом жизни… Но я не рассчитала. Пальцы стали отказывать раньше срока. И я не могу уже ввязать ни одной в ы бленки.

– Чего… ввязать?

– Видишь тросы по бокам у мачт? Они называются ванты. На них полагаются ступеньки…

– Ага! Чтобы на мачты лазить! Я видел в кино!

– Вот-вот! Они-то и называются «выбленки». Их надо делать из суровых ниток, привязывать особыми узлами.

– Я ведь не знаю никаких морских узлов…

– А тут и нужны-то всего два! На крайних вантах – «задвижной штык», а на средних – «выбленочный». Это элементарно! Ты освоишь мигом! Садись… – Твердыми (вот тебе и больные!) пальцами она ухватила Генчика за плечо. Почти силой посадила на фигурный, с протертыми плюшевым сиденьем стул. И… охнула: – Я старая невежа! Опять хватаю ребенка, будто заложника. Срам… И даже не спросила, как тебя зовут… А?

– Генчик… Гена Бубенцов.

– Гена-Генчик… – Зоя Ипполитовна открыла в улыбке крупные зубы – все желтые, как у курильщика, а один золотой. – Генчик-Бубенчик… Тебя никто так раньше не звал?

Он даже испугался. Сказал шепотом:

– Звали… Давно, бабушка…

– Наверно, ты очень звонко смеешься, когда тебе весело. Да?

– Не знаю. Обыкновенно…

– По-моему, мы найдем общий язык, – сообщила Зоя Ипполитовна. – Ох, а что у тебя с ногой? Кровоточит!

Клюквенный сок на бинте от сырости распустился алой гвоздикой.

Генчик сказал в упор:

– Маскировка. Варенье. Чтобы всяким вредным теткам не уступать место в трамвае. – Откровенность эта была в отместку за недавние страхи.

– Гм… Я вижу, голова у тебя хитроумная.

Генчика опять потянуло за язык:

– Вам же главное не голова, а пальцы.

– Да! Ты не прост… Впрочем, поделом мне… Ну а как все же насчет работы? Согласен?

– Ага. Только… – Генчик провел глазами по снастям и мачтам.

– Что?

– Тут ведь работы этой небось на целое лето…

– Ну-ну! Глаза боятся, руки делают. Сколько сможешь и захочешь. А потом буду искать кого-нибудь еще… Да ты не бойся, я ведь расплачу’сь.

– Разве в этом дело… – вздохнул Генчик.

– А в чем?

– Не напортить бы…

– У тебя получится отлично!

Ну, может, не отлично, а на «четверку» получалось.

Вязать задвижной штык и выбленочный узел Генчик научился в два счета. Минут через двадцать он, посапывая от старания, уже ловко привязывал к вантам поперечные нитки-ступеньки.

– Зоя Ипполитовна, а ничего, что не сильно натянуты?

– Все правильно, они и должны слегка провисать. Ты молодчина!

Пальцы у Генчика и правда были ловкие. Скоро корабельная работа стала казаться ему привычной. Только у мачтовых площадок (они назывались «марсовые») приходилось трудновато: ванты сходились вплотную друг к другу…

Зоя Ипполитовна с книгой на коленях сидела неподалеку. Сидела так же прямо, как и ходила. «Как она скоблит полы с такой негнучей спиной?» – подумал Генчик. Он почему-то сразу решил, что хозяйка живет в доме одна. Время от времени Генчик поглядывал на нее. Иногда они встречались глазами. Зоя Ипполитовна в улыбке открывала золотой зуб (он светил, как маяк).

– Ты умница, Генчик-Бубенчик. Ты мой спаситель.

Она была теперь без кофты, в блузке, похожей на тельняшку.

– Зоя Ипполитовна, можно я положу на палубу пружинчика?

– Кого?

– Вот этого человечка. Пусть поживет на корабле.

– А! Конечно, конечно… Какой славный. Наверно, у тебя много таких?

– Ага. Целое… население. – Генчик усадил синего пружинчика у корабельной трубы. – Они у меня для всяких игр…

Эх, если бы у Генчика был такой корабль! Он подобрал бы для него самых ловких и красивых пружинчиков. И поплыли бы они вокруг света…

Но он не очень завидовал. Ведь парусник был сейчас немного и его. Потому что Генчик помогал налаживать оснастку!… А пружинчик (которого будут звать Мичман) потом поселится у Генчика в городе и будет рассказывать местным ребятишкам, как служил на бригантине. И про шторма, и по всякие приключения… Генчик от удовольствия водил по губам кончиком языка.

– Зоя Ипполитовна… А вы раньше на флоте служили, да?

– Что ты, голубчик! Я совершенно сухопутная особа, всю жизнь была бухгалтером. Сперва простым, потом главным…

– У-у… – не сдержался Генчик.

– Что значит «у»! Бухгалтерская должность тоже требует умения и смелости. В ней, должна тебе сказать, немало подводных рифов и мелей…

– Да нет, я ничего… – Генчик от смущения закачал босыми ногами.

– Ну а кроме того… я служила бухгалтером в речном порту. Одно дело, когда за окнами пыльная улица, а другое, когда пароходные трубы и мачты. Не морская гавань, конечно, но все-таки…

– Но все-таки, – охотно согласился Генчик, работая пальцами.

– Одно время я даже носила форму. В пятидесятых годах у всех работников портовой конторы были, как у капитанов, кителя и погоны с якорями и штурвалами… Вот так-с…

– А где вы научились такие модели строить? На реке-то на нашей таких парусников не бывает..

– О! Это у меня еще с детства, дорогой мой! Я с дошкольных лет обмирала о парусах и путешествиях. Читала Жюля Верна и Стивенсона… А ты какие-нибудь морские книжки читал?

– Конечно! «Приключения капитана Врунгеля». И «Остров сокровищ»… И про капитана Немо… – Генчик зачесал ногу о ногу, стараясь вспомнить еще. Не вспомнил. – Но я же не только про море люблю. Еще про космос, про индейцев… А еще «Повести Белкина», которые Пушкин написал. Знаете?

– Представь себе, да! Значит, тебя потянуло к классике?

– К чему? А!… Это Ленка принесла из библиотеки. Она на первом курсе тогда училась, ей надо было сдавать экзамен про Пушкина.

– И как тебе сочинения Александра Сергеевича?

– Здорово! Лучше всех – «Выстрел»!

– Да? Почему же?

– Ну… потому что конец такой… Этот Сильвио не стал стрелять, хотя мог ведь убить того графа запросто. А он не захотел… и все сделалось хорошо…

– Все сделалось хорошо, – повторила Зоя Ипполитовна. И почему-то вздохнула.

– Мне там только одно не понравилось…

– Что же?

– Когда Сильвио по мухам стрелял. Ради забавы…

– Тебе что же, стало жаль мух?

– Ну, не знаю… вообще…

Зоя Ипполитовна встала у Генчика за спиной.

– Ты… значит, из тех, кто и муху не обидит? Наверно, и не дерешься никогда?

Генчик пошевелил под рубашкой лопатками.

– Почему? Я могу! Если полезут, я… Вот у нас в летнем лагере, в том году, был Мишка Жираф, такая приставала, дак мы с ним два раза…

Зоя Ипполитовна похожей на краба растопыренной пятерней осторожно взлохматила его волосы-стружки. Молча.

Генчик сказал насупленно:

– Может, вы думаете, что я тех, на остановке, боялся?… Ну да… Когда врагов пятеро, а ты один… Зоя Ипполитовна, а почему так? Идешь ни к кому не лезешь, а они на тебя… – И тут у Генчика не ко времени защекотало в горле.

Зоя Ипполитовна опять взъерошила ему макушку.

– Это, Бубенчик, давняя философская задача. Ты ни к кому не лезешь, а они на тебя… Почему?… Ох! Я старая эгоистка! Ты же наверняка голодный!

– Нет, я… не очень. Я…

– Сейчас! – Она пошлепала туфлями из комнаты и вернулась с кружкой и тарелкой. В кружке – молоко, в тарелке – печенье.

– К сожалению, ничего горячего я сегодня не готовила…

Молоко было приятно-холодное. Печенье пахло так же, как все в доме – какой-то пряностью. Генчик хрустел им, прихлебывал из кружки. Потом откинулся на спинку стула. Нижние ванты на задней мачте были теперь все со ступеньками.

– Зоя Ипполитовна, мне домой пора. Белье развешивать… – На старинных часах (деревянный орел, держащий блюдо с циферблатом) была уже половина второго. – Я, наверно, даже опоздаю!

– Не опоздаешь! Я тебя довезу мигом!… Ох как славно ты поработал… Сейчас, Генчик-Бубенчик, скажи честно и без лишней скромности: сколько я должна тебе за этот труд?

Он сказал честно:

– Ну что вы такое говорите! Просто даже слушать не хочется!

– Ты… это серьезно?

Генчик сердито повел плечом: какие тут шутки?

– Ты, видимо, несовременный ребенок… – Зоя Ипполитовна опять почему-то вздохнула. Генчик слегка обиделся:

– Почему несовременный, если я в современное время живу?

– Я не в том смысле…

– Да знаю я, в каком! Ленка тоже так про меня говорит иногда… Зато сама вся такая современная! «Мисс Утятино…»

– Ты, наверно, часто с ней ссоришься?

– Не так уж… Не каждый день… А современный – это тот, кто жвачку с пузырями все время жует? Я тоже ее жевал, аж челюсти болели. И вкладыши собирал, чтобы в Турцию послать. Говорили, что, если пошлешь, от турецкой фирмы будет премия: компьютер или заграничная путевка…

– Ну и что же?

– А ничего. Шиш не кукурузном масле… С тех пор и не жую.

– Ну вот. Значит, ты вообще-то не против награды? Почему же у меня отказываешься?

– Потому что… мне и так тут интересно. Я будто играю. И вообще…

– Что, Генчик, «вообще»?

– Ну… так… – Не будешь ведь говорить про ласковое дерево половиц.

– А еще-то придешь? – тихо спросила Зоя Ипполитовна. И стала будто пониже ростом, как обычная бабушка.

– А можно?

– Ты еще спрашиваешь!

– Я хоть завтра…

– Правда?

Генчик заулыбался:

– Я вам пружинчика оставлю. Заложником.

– Не заложником, а почетным гостем…

Старший спасатель Кубриков

1

На дворе ждала неприятность. Не пожелал заводиться «Запорожец». Ну, никак!

Зоя Ипполитовна била себя по бокам длинными руками.

– Негодная керосинка! Конечно же, опять сел аккумулятор… Как же я тебя повезу?

– Да вы не расстраивайтесь, – мужественно сказал Генчик (хотя кошки скребли на душе). – Только скажите, как добраться до трамвая…

– Но тебе же очень далеко ехать!

– Вообще-то да… Вот если бы зимой, то можно прямиком через озеро, по льду. С этого берега нашу улицу видать…

– Не ждать же зимы!… А! Идем! Пошли… – И она опять крепко ухватила Генчика за руку. Видимо, по привычке.

Вышли со двора, поплутали среди тесных заборов и могучего чертополоха. По досчатым лесенкам – вверх и вниз – перебрались через насыпь железной дороги. И оказались на пологом озерном берегу.

Зоя Ипполитовна широко шагала по тропинке и все держала Генчика за руку. Он семенил рядом, путаясь сандалиями в жесткой траве «пастушья сумка».

– Да отпустите уж вы меня. Теперь-то я не сбегу.

– Ох! Извини, пожалуйста. Это называется «инерция поведения». На почве старческого возраста…

– Ну, не такой уж он у вас и старческий…

– Генчик Бубенцов! Ты истинный джентельмен… Ого! Нам сопутствует удача! Смотри…

У мостков, с которых обычно полощут белье, приткнулась широкая моторка. Точнее, катерок с откинутым брезентовым верхом. На корме возился с подвесным мотором парень в тельняшке и фуражке-мичманке. Он хлопнул мотор по кожуху, выпрямился и с удовольствием потянулся.

– Любезный капитан! – зычно окликнула его Зоя Ипплитовна. – Позволено ли мне будет обратиться к вам с просьбою?

Моторист секунды две изумленно молчал. Потом одернул тельняшку.

– Сударыня! Я весь внимание!

Светский тон моториста не вязался с его внешностью. Парень был коренаст и широкоплеч. Лицо круглое, но не пухлое, а с крепкими скулами. Нос – как сапожок. Под «сапожком» топорщились светлые усики. Под стать усикам были брови – как две белые зубные щетки. И такие же щетинистые светлые волосы торчали из-под мичманки. В общем, Ваня-тракторист из комедии «Комаровские женихи», которую недавно показывали в передаче «Старые киноленты».

Зоя Ипполитовна, однако, отдала должное манерам «капитана».

– Благодарю вас. Не могли бы вы доставить на тот берег мальчика? Он очень спешит! Выражаясь по-флотски, у него форс-мажор. Чрезвычайные обстоятельства!

Хозяин моторки жизнерадостно глянул на Генчика и галантно заверил собеседницу:

– Нет ничего проще, мадам. Как говорят в Европе, «но проблем».

– Еще раз благодарю. А… сколько я должна вам заплатить за этот незапланированный вояж?

– Сударыня! О чем вы говорите! Вы же только что сообщили, что у мальчика форс-мажор! Помогать людям в экстремальных ситуациях – моя обязанность!

– Мне везет сегодня на встречи с благородными людьми, – тоном пожилой графини сообщила Зоя Ипполитовна. – Надеюсь, капитан, я могу без опаски доверить вам юного пассажира?

– Мадам! – возгласил «капитан» в порванной на боку тельняшке. – Я старший спасатель водной станции номер два! Обратитесь к начальству, и оно со всей ответственностью подтвердит вам, что Петр Кубриков (то есть я) не похитил и не утопил ни одного ребенка! Как, впрочем, и взрослого!… Через пять минут мальчик будет в полной сохранности на том берегу. Слово чести!… Если, конечно, не скиснет двигатель. Но и в этом случае я доставлю вашего внука на сушу. Хотя бы как дрессированный дельфин…

Зоя Ипполитовна не стала объяснять, что Генчик – не внук. Патетическая речь старшего спасателя Кубрикова явно понравилась ей.

– Ну что, Бубенчик? Пойдешь в плавание?

– Ага!

Петр Кубриков сделал под козырек – это для Зои Ипполитовны. А для Генчика – приглашающий жест:

– Прошу вас, сэр!

В тот же миг катерок закачался от Генчикова прыжка.

– Эй! Ты пятками днище пробьешь!

– Не-е! Я легонький! – Генчик, согнувшись, ухватился за низкий поручень, а другой рукой помахал Зое Ипполитовне. Она отсалютовала ему тростью – как маршальским жезлом.

Петр Кубриков оттолкнул моторку от хлипкой пристани. Сел за баранку, похожую на самолетный штурвал.

– Устраивайся рядом…

Генчик уселся на горячее от солнца клеенчатое сиденье со спинкой. Кубриков щелкнул тумблером, и мотор кашлянул. Потом взревел.

Кубриков надавил ручку газа. Катерок так взял с места, что Генчика вдавило в спинку.

– Ух ты!..

Кубриков заложил широкий вираж. Генчика прижало к борту. Он восторженно взвизгнул. Потом оглянулся. За кормой громадным веером стояла вздыбленная вода – с пенным гребнем и тучей брызг. В брызгах горели радуги. Вода медленно, опала, но радуги еще какое-то время держались в воздухе. Так, по крайней мере, запомнилось Генчику.

Генчик радостно глянул на Кубрикова.

– Как в самолете!

– А тебе часто приходилось летать?

– Не… Ни разу. Но мне так кажется…

– Значит, у тебя хорошее воображение, – одобрил Кубриков. И сбавил газ. Катерок пошел теперь потише. И ровно, по прямой.

Кубриков протянул широкую, в пятнах смазки ладонь.

– Будем знакомы. Петр. Можно Петя. Кубиков…

– Геннадий. То есть Генчик… А вы разве не Кубриков? Мне послышалось там, на берегу…

– Правильно послышалось. Иногда бывает, что и Кубриков. Это, так сказать, псевдоним. Для большей приобщенности к морской тематике…

Ресницы у Пети – в отличие от остальной белобрысой растительности – были рыжеватые. На них горели желтые солнечные точки. А глаза – очень голубые. Ну прямо как матросский воротник.

– Вы на флоте служили, да?

– Служил я как раз наоборот, на самом сухопутье. Крутил баранку в погранчастях. Как говорится, среди горячих песков и отвесных скал. Зато сейчас, можно сказать, у меня флотская жизнь.

– Ну да, – осторожно согласился Генчик. – Хотя здесь и не совсем море…

– А я здесь тоже «не совсем». Случайно и временно. Так вот распорядилась судьба-злодейка. – Бирюзовый взгляд Пети Кубрикова затуманился. Петя отвел глаза и стал прищуренно смотреть вперед.

Генчик спросил с робким сочувствием:

– А что случилось?

– Да так… Не будем сыпать соль на свежие раны.

Генчик притих. Не хотел он сыпать соль. Потом, чтобы прогнать неловкость, сказал:

– Хороший катер. Это какая марка?

– «Нептун»… Славная посудинка, если только мотор не барахлит. А сегодня он как раз меня замучил. Я там, у вашего пирса, больше часа с ним возился. Даже пообещал судьбе: обязательно сделаю нынче какое-нибудь доброе дело, если эта тарахтелка починится… Она и починилась! А тут как раз ты с бабушкой! Сразу выпал случай исполнить обещание!

– А без обещания… значит, вы меня не повезли бы? – слегка расстроился Генчик.

– Ну почему же! Повез бы! Как не помочь хорошим людям!

Генчик тут же представил себя на месте Кубрикова. Там, у пристани. И словно глянул голубыми Петиными глазами на берег. На высокую старуху в квадратных очках и растрепанного пацаненка с перемазанным бинтом на колене и в синей с белыми горошинами рубашке.

– А разве было видно, что мы хорошие?

– У меня, брат, глаз на людей…

Генчик мигом понял, что надо ловить счастье за хвост.

– Тогда сделайте еще одно доброе дело!

– Не очень трудное?

– Не очень! Дайте мне порулить! Хоть чуть-чуть! Я еще ни разу в жизни…

– Ну, берись… Только вон туда, к рыбачьим лодкам, не ходи, а то придется делать сразу кучу добрых дел – вылавливать утопающих и разматывать с винта снасти…

Генчик и Петя поменялись местами. Генчик радостно вцепился в пластмассовые «рога» полукруглого штурвала.

– Не стискивай, держи одной рукой. А вторую – сюда, на ручку газа. Это чтобы скорость менять… Только не дергай, надо плавно… Не спеши, тогда все получится…

И у Генчика получилось!

Сперва катер «ВС-2» марки «Нептун» подергался, пометался по воде, выписывая загогулины, но скоро Генчик понял, что к чему. И лихо заложил несколько широких стремительных виражей. Не хуже, чем сам Кубиков-Кубриков. И опять повисли в солнечном воздухе радуги.

Жаль только, что все это недолго. Через несколько минут берег оказался рядом. Озеро – не океан…

– Ну а причаливать буду я сам. Это, брат, дело тонкое… – Петя опять перебрался к рулю.

Он мягко подвел суденышко к лодочному пирсу у Тележного спуска.

Потом Петя проводил Генчика вверх, до угла Кузнечной улицы. Опять протянул крепкую ладонь.

– Будь здоров, Генчик. Заходи в гости на станцию номер два. Я вижу, есть в тебе флотская жилка.

– Ага… Обязательно зайду! Ой…

– Что?

– Вон Елена идет! Сестра…

Прекрасная Елена (стук-стук каблучками-шпильками) грациозно двигалась вдоль забора. Видать, направлялась в Дом культуры на репетицию. И, конечно, тут же узрела любимого братца. В компании незнакомца, одетого в рваную тельняшку.

– Это Петя, – поспешно сообщил Генчик. – То есть Петр Кубриков. Он прокатил меня на моторке. Он старший спасатель.

Петя светски наклонил голову в мятой мичманке. Елена, однако, глянула неласково.

– Очень хорошо. Но, судя по всему, Петр… Кубриков не обещал своей маме помочь развешивать белье. А кое-кто обещал. И кое-кому будет дома такая нахлобучка, что не помогут все на свете спасатели. Даже самые старшие…

– Ничего не будет! – Генчик храбро показал сестрице язык, а Пете помахал рукой. И нырнул за угол, в тень тополей. Оставил вдвоем старшего спасателя Кубрикова и Елену Бубенцову – претендентку на почетное звание «Мисс Утятино».

2

Нахлобучки не было. Белье помог развесить пришедший на обед отец (и они с мамой помирились).

Вторую половину дня Генчик мирно провел на краю огорода, за сараем, где мастерил пружинчиков. Он их расселял в своем городе. И вспоминал все хорошее, что случилось сегодня: Зою Ипполитовну, ее корабль; девочку, которая назвала Генчика чайником; Петю Кубрикова с медными искрами на ресницах. Радуги над водой… Правда, вспомнились и враги с отвратительным Шкуриком в проволочной клетке. Но Генчик дернул плечами и прогнал из памяти эту пакость.

Когда Генчик улегся спать, ему опять стала вспоминаться Зоя Ипполитовна. Представилось, будто она в своей комнате с прохладными половицами и запахом ванили (или корицы?), в сумерках, без света, стоит перед моделью. И осторожно трогает уснувшего на палубе пружинчика. Гладит узловатым мизинцем… Кто знает, может быть, так оно и было…

3

Утро было прекрасное. Даже мама с отцом не препирались, не дулись друг на друга. А Елена пела арию «У любви как у пташки крылья…». И примеряла на голову какую-то кружевную фиговину с бисером.

Генчик отпросился гулять до обеда.

– А если чуть-чуть задержусь, не ругайтесь!

– Я вот тебе задержусь, – для порядка сказала ему вслед мама. А он – на двор, на огород и – через изгородь, на Кузнечную.

Жаль, что Зоя Ипполитовна живет так далеко. Сейчас, значит, бегом на трамвай, потом – еще на один, а дальше – по запутанным переулкам Окуневки.

Не нарваться бы опять на компанию Круглого и Буси с их гадостным Шкуриком…

А может, забежать на водную станцию номер два? Вдруг там окажется Петя Кубриков со своим «Нептуном»? Может, опять перевезет через озеро?

Конечно, это бессовестно – так часто напрашиваться в пассажиры. У старшего спасателя и без того забот хватает. К тому же горючего, наверно, мало. С бензином сейчас везде трудности. И все-таки…

Генчик остановился на взгорке, заскреб затылок. Куда повернуть? И… вот везенье! С высоты он увидел край озера, мостки у Тележного спуска и знакомый катерок у мостков! И самого Петю в тельняшке и мичманке.

Расстояние до берега Генчик преодолел, можно сказать, на бреющем полете.

– Здрасте! – он лихо затормозил на досках сандалиями.

– О! Привет! Откуда ты взялся?

– Оттуда… Из дома. А вы тут дежурите, да?

– Можно сказать и так… А вообще-то я очки искал. Вчера, когда причалили, выронил из кармана. Жаль, хорошие очки от солнца, друг привез с Гавайских островов…

– Не нашли?

– Нет. Наверно, провалились под доски, в траву, а там их кто-то отыскал.

– Подождите… – Генчик юркнул под мостки. Ползал там минут пять. Мусор сыпался за ворот и в волосы. Грязный бинт, который Генчик по привычке намотал сегодня на колено, развязался и застрял в траве.

Генчик сердито сунул его в карман. И виновато выбрался на солнце.

– Нету. Нигде…

– Да. Я и сам тут искал, искал… Ладно, переживу. Иди сюда, побеседуем за жизнь, как говорят в Одессе.

Генчик с готовностью сиганул в моторку. И ойкнул: снова Петя скажет «пробьешь днище». Но Петя сказал:

– А сестра твоя… она где?

– Елена? Дома. А что?

– Да ничего… Просто вчера показалось, что вы с ней сегодня утром куда-то собирались. В Дом культуры, кажется…

– Не утром, а вечером! И она без меня! Чего я там не видел? Конкурс красоты! Пфы…

Петя, кажется, слегка затуманился. Наверно, опять пожалел потерянные гавайские очки.

– Ну, ладно. Кому конкурс, кому работа. Пора в объезд по акватории… А ты куда собрался?

– А я опять… на тот берег. У вас туда случайно не будет пути сегодня?

– Случайно будет, – понимающе сказал Петя. – Раз уж ты тут случайно оказался.Поехали…

Когда моторка набрала ход, Генчик с чувством произнес:

– Ох и спасибо вам! А можно вас попросить…

– Сначала можно я попрошу?

– Ага… А что?

– Давай будем с тобой на «ты». Я ведь еще неженатый, бездетный. Молодой снаружи и внутри.

– Ладно… давай. А можно, чтобы скорость потише?

– Ты что? Боишься?

– Вот еще, «боишься»! Просто… чтобы плавание было подольше. А то ж-жик – и там…

– Понял. Малый ход…

Нос катерка опустился, мотор застучал неторопливо. В корму стали поддавать крутые гребешки – с берега дул теплый плотный ветер и разгонял зыбь.

– Так и поедем, – решил Петя. – Если бабушка не успела соскучиться по внуку.

– Да она вовсе не моя бабушка! Мы только вчера познакомились!

И Генчик без утайки поведал вчерашнюю историю. Не скрыл даже, как спасался от зловредных парней и Шкурика и как боялся, что старуха – коварная похитительница.

– А по правде-то она совсем не такая!… И корабль у нее знаешь какой замечательный! Ну, в точности как настоящий, только будто его какой-то волшебник уменьшил. Она его несколько лет строила…

– Значит, есть в старой женщине морская закваска, – со всей серьезностью заметил Петя Кубриков.

– Есть… Она раньше в портовой конторе работала. И морские узлы знает! Она мне вчера два узла показала: «выбленочный» и «задвижной штык»… Петь, а ты все морские узлы знаешь?

– Всех, наверное, никто не знает. Их чуть ли не четыре тысячи. Но кой-какие мне, конечно, известны. Такая, брат, профессия… Например, «беседочный». Очень полезный в нашем спасательном деле. Он образует петлю, которая не затягивается. Это важно, когда человека такой петлей вытягивают из воды… А если сам оказался за бортом, должен уметь завязать петлю вокруг себя одной рукой, одним взмахом…

– Петя, покажи!… Вот на этом! – Генчик выдернул из кармана серый, жгутом свернувшийся бинт.

– Ну что ты! На таких тесемках узлы не вяжут. Возьмем вот что… – Петя дернул к себе с носовой палубы швартовую снасть – плетеный, толщиной в палец трос. А бинт бросил за орт. Потом выключил мотор. – Ляжем в дрейф. А то не успею научить, как будем у берега… Вот, смотри. Один конец закрепляем на судне, другой у тебя в руке. Обносишь вокруг туловища – раз! Делаешь на нем колечко – два. Перехватываешь, просовываешь руку, протягиваешь кончик… три! Готово…

– За три секунды! – восхитился Генчик.

– Теперь попробуй сам… Нет-нет, одной рукой… Работай пальцами… Вот так!

Конечно, не все сразу было «вот так». Но минут через пятнадцать Генчик уже довольно ловко завязывал у себя вокруг пояса широкую петлю. Движением кисти и пальцев. И Петя сказал, что у него, у Генчика, морской талант.

– Петя, а можно я теперь скакну за борт? А ты мне бросишь конец и спасешь!

– Ну… не так сразу. Потренируйся еще…

– А говоришь «талант»…

– Талант, пока на суше или в лодке. А на воде вон какая зыбь. Ишь, раскачало… Да и мотор пора заводить, а то остынет – не запустишь. Садись…

Мотор запустился сразу. Но тут же и заглох.

– Ну вот, накаркал я… – Петя защелкал тумблером. Чертыхнулся и полез на корму. Пенный гребешок хлестнул ему в лицо. Петя, отплевываясь,потянул мотор на себя. Из воды показался металлический «хвост» с винтом.

– Ой… – сказал Генчик.

– Тьфу, зараза! – сказал Петя.

Потому что оба увидели сразу: на ось винта был намотан марлевый жгут.

– Это я виноват! – раскаялся Генчик. – Мой бинт…

– Я виноват! Знал ведь, что нельзя бросать за борт всякую дрянь!… У тебя есть ножик?

– Нету…

– И у меня нет. Я, голова дырявая, дал его вчера нашему сторожу, банку консервную открыть, а назад не взял…

Петя вытащил из-под сиденья коробку с гайками, масленками и мелкими инструментами. Поковырял бинт на оси отверткой. Но марля намоталась с небывалой плотностью.

– Кажется, мы сели крепко…

Волны между тем нарастали, качало все сильнее. Генчик ощутил в себе приключенческое замирание.

– Значит, у нас корабельная авария?

– Вроде того.

– Тогда… может быть, поднять сигнал бедствия?

– Ну, это уж черта с два! Не хватало, чтобы старшего спасателя Кубрикова спасали посторонние… Сначала поднимем что-нибудь другое!

– Что?

– Во-первых, настроение. Во-вторых, парус.

– У тебя есть парус?! – возликовал Генчик.

– Припас на всякий случай. Самодельный. Ну-ка…

Петя поднял лежавшие вдоль бортов две дюралевые жерди, соединил их концами. Получилась двуногая штука вроде буквы «А» без перекладины. Нижние концы Петя вставил в гнезда у бортов. Генчик помогал. А гребешки хлестали через борт – ну, прямо как в кино про надвигающийся шторм.

От верхушки двуногой мачты спускались несколько веревок. Одну протянули к носу, другую к корме. Закрепили. К третьей веревке (Петя сказал, что это «фал») прицепили деревянную перекладину с квадратной парусиной. Нижние углы парусины короткими снастями оттянули к скобкам на бортах. Потом вдвоем потянули фал.

И парус полез вверх, и ветер тут же рванул его, и катерок накренился, и вода (почему-то очень холодная) хлестнула Генчика по ногам.

– Ого… – сказал Генчик со старательной небрежностью. – Так, пожалуй, и вверх дном оказаться недолго…

– Ерунда. Мой «Нептуша» остойчивый. Обвяжись-ка беседочным узлом и лезь на нос. Я буду править веслом, а ты командуй. Мне-то из-за паруса не видать, что там по курсу.

Генчик со страховочной петлей под мышками уселся на носовой палубе. Ухватился покрепче за крышку люка. За плечами у Генчика туго надувалась парусина. Ветер вырывался из-под нижнего края и сквозь намокшую рубашку холодил спину. А солнце жарко светило в левую щеку. И озеро под этим солнцем было очень синим. С белыми щетками гребешков.

На середине озера волны стали пологими. Они догоняли неторопливый парусник, поднимали его и плавно уходили к далекому берегу. Впрочем, не к такому уж далекому.

В груди у Генчика был тихий восторг. Надо же, какое счастье привалило человеку: настоящее парусное плавание!

– Лево руля!… Петь, еще левее! Чтобы прямо к мосткам!

– Есть… Так правильно?

– Точно идем!

– Я закреплю весло… – Петя закрепил. И высунул голову из-под паруса. – Хорошо ты устроился…

– Ага! Иди сюда!

– Нельзя, нос будет перегружен. Парусник с перегруженным носом – не ходок.

– Петь, а ты плавал на больших парусных кораблях?

В ответ Генчик услышал молчание, потом протяжный вздох. Оглянулся. Глаза у Пети были скорбные, медные искры на ресницах погасли.

– Не пришлось пока, Генчик… Должен был этим летом идти в плавание на учебном фрегате «Дружба». А вместо этого – сюда…

– Почему?

– Я ведь вообще-то курсант мореходного училища в городе Северобалтийске. Весь наш курс пошел на летнюю практику под парусами, а меня сослали в ваш Белорыбинск…

– За что?! – возмутился Генчик, заранее зная, что Петя Кубриков ни в чем не виноват.

– Было за что… За дуэль… – Петя прищуренно смотрел из-под паруса мимо Генчика. Вдаль.

– Как за дуэль? За правдашнюю? – радостно обмер Генчик.

– За неправдашнюю не сослали бы… Хорошо хоть, что не исключили. Начальник воспитательной части – мужик с пониманием. «Тяни, – говорит, – лямку на дальнем озере и благодари судьбу, что легко отделался…»

– Петя, расскажи! – взмолился Генчик. – Что за дуэль-то? На пистолетах? – Картины из повести «Выстрел» встали перед Генчиком ярко, как в цветном телевизоре.

– Не на пистолетах, на холодном оружии… Есть на нашем курсе один тип. По прозвищу «Левый Кит». Сынок одного большого чиновника из пароходства. Этакий упитанный субъект, который думал, что ему все позволено… Ясен портрет?

– Вполне!

– Тогда продолжаю. Однажды сидели мы в курилке… Я вообще-то не курю, но тоже был там, ради компании. Ну, разные морские байки, анекдоты и все такое прочее. И о девушках, конечно… И вот этот Левый Кит, хмыкая и облизываясь, начал об одной девушке говорить всякие гадости. А мы ее, кстати, все знаем, хорошая такая, в техникуме учится, что рядом с училищем… Как ты думаешь, что мне было делать?… Правильно… Ну, я не сильно, а слегка по уху… Он, когда поднялся с песка, – на меня. Нас растащили. И, конечно, сразу разговор о секундантах… В училище есть небольшой музей, в нем кой-какое старинное оружие, в том числе и пара длинных палашей. Раньше с такими гардемарины ходили. Эти палаши добыли мы из музея хитрым способом, пошли в дальний угол нашего парка, разметили фехтовальную дорожку. В общем, как полагается…

– Можно же было поубивать друг друга, – выразил Генчик запоздалое опасение.

– Ну… я-то убивать не собирался. Думал, что припру Кита к забору, приставлю острие к пузу и заставлю извиняться. Потому как в фехтовальном деле кое-что смыслю. Кит, правда, тоже смыслит, но справедливость-то была на моей стороне, а это, брат, всегда помогает…

– Думаешь, всегда? – вздохнул Генчик.

– Почти… Но только мы начали, как проклятый Кит скакнул по-дурацки и подвернул ногу. Бросил оружие, сидит на травке, держится за ступню и стонет. В это время нас и накрыл вахтенный офицер… Секундантам – по выговору. Киту тоже выговор, только не простой, а строгий. А я оказался главный виновник и зачинщик.

– А почему не Кит?

– Потому как удар по уху был нанесен с моей стороны… Вот таким образом я не под небом Атлантики, а здесь…

Генчик сочувственно посопел.

– Ну, ничего, – бодро сказал Кубриков. – Может, оно и к лучшему…

«Куда уж к лучшему», – подумал Генчик, представив небо Атлантики и паруса фрегата. Но Петя разъяснил:

– Никогда не знаешь заранее, какие сюрпризы готовит тебе матушка-жизнь. И в каком месте ждут тебя самые радостные встречи. Вот… с тобой, например, познакомились. Разве это плохо?

– Да мне-то просто замечательно!

– И мне хорошо… Готовь швартов! И одерживай, чтобы не стукнуться! – Катерок подходил к пристани. С шумом упал парус…

На берегу Генчик нетерпеливо подпрыгнул:

– Я сбегаю к Зое Ипполитовне, попрошу нож!

– Лучше поищи осколок от бутылки.

Осколков на берегу хватало. Острым стеклянным краем Петя Кубриков перепилил на оси винта тугой марлевый жгут.

– Вот и все. Будем нести службу дальше. Я – патрульную, ты – по наладке такелажа…

– Увидимся еще, да?

– О чем разговор!

Как зовут бригантину

1

Зоя Ипполитовна, увидев Генчика, не скрыла удовольствия.

– Доброе утро, Бубенчик! Признаться, я волновалась: придешь или нет?

– Я же обещал!

Без лишних слов Генчик устроился на стуле перед моделью. Потому что дело есть дело. Но прежде, чем взяться за оснастку, Генчик подмигнул синему пружинчику – тот сидел на палубе у передней мачты…

– Ты, кажется, поинтересовался, как мне спалось? – переспросила Зоя Ипполитовна. – Благодарю. Довольно сносно…

Генчик смутился.

– Это я пружинчика спросил. Вот его…

– А! Думаю, что ему снилось кругосветное путешествие… А тебе?

– А мне ничего. Уснул – будто выключился насовсем. Я всегда крепко сплю…

– Счастливый человек… И, судя по твоему бодрому виду, настроение у тебя прекрасное. Не то, что вчера. А?

– Конечно! Вчера меня шпана ловила, а сегодня я с хорошим человеком подружился. Знаете с кем? С тем спасателем, который меня вчера на моторке увез. А сегодня он меня опять сюда переправил!..

Генчик с подробностями рассказал все, что случилось. И про аварию, и про волны, и про парус. И про Петину печально-романтическую судьбу.

Но работал Генчик не только языком, а еще и пальцами. Вернее, пальцы работали сами. Они уже привыкли к делу и машинально вязали узелки на тугих нитях стоячего такелажа.

Узнав о причине, по которой Петю сослали на Верх-Утятинское озеро, Зоя Ипполитовна вскинула голову:

– Подумать только! Значит, есть еще рыцари в наше время!

– Да!

– А на первый взгляд он показался мне… как-то несколько простоват.

– Внешность бывает обманчива, – умудренно заметил Генчик.

– Ты прав…

– А знаете, что Петя мне показал? Беседочный узел! Вы умеете его вязать?

– М-м… Увы, не помню.

– Хотите, покажу? – Генчик радостно крутнулся вместе со стулом. – Только надо веревку…

– Хорошо. Ты уже вон сколько выбленок привязал, тебе необходима разрядка. Идем.

Они вышли на заросший двор. Зоя Ипполитовна сняла с гвоздя на заборе моток толстого бельевого шнура. Генчик, горя вдохновением, вмиг забрался по кривому стволу на старую яблоню. Там, в трех метрах от земли, привязал шнур к толстой ветке. И съехал по нему вниз.

– Ты как Тарзан…

– Ага!… А можно отрезать лишнее? А то неудобно завязывать.

– Что делать, режь… – Зоя Ипполитовна принесла кухонный нож. И Генчик опять вспомнил девочку, которая сравнила его с чайником. И стало еще веселее.

Генчик лихо перепилил шнур и зажал в правой ладони капроновый разлохмаченный конец.

– Смотрите! Р-раз! Два! Три!… – Он раскинул руки, поджал ноги и полетел над травой, схваченный широкою петлей. Давило под мышками, резало грудь, и все же полет был радостный! Ветер ерошил волосы, свистела и чиркала по ногам трава…

– Постой, постой! Как бы не было беды!

– Не будет! – Генчик затормозил сандалиями. – Петля ведь не затягивается!

– Я боюсь, что обломится сук.

– Что вы! Я же легонький!… Я иногда вообще летаю по воздуху!

– Да? Каким же образом?

– Вот таким! – Генчик выскользнул из беседочной петли, встал на цыпочки и опять раскинул руки. – Разбегусь вниз по улице, а там овраг. И я над склоном – ж-ж-ж… На посадку. Там мягко…

– А! Понимаю! Когда летишь над склоном, кажется, что полет замедляется! И ты – как птица… Правда?

Генчик опустил руки.

– Правда… А вы откуда знаете?

– Голубчик мой! Я ведь не всегда была старой развалиной! Когда-то мне тоже было десять лет. И сейчас кажется, что не так уж давно… Не веришь?

– Почему же? Я верю! – Генчику подумалось, что Зоя Ипполитовна была похожа на ту девчонку – защитницу зелени в овраге.

– Это хорошо, что кто-то еще верит… – Зоя Ипполитовна замолчала, покивала своим мыслям и присела на бревно. Оно лежало в лопухах у забора.

Генчик потоптался рядом с повисшей веревкой. Шагнул к забору и тоже сел. На другой конец бревна.

– Зоя Ип-политовна… – Он слегка спотыкался на ее длинном имени.

– Что, друг мой?

– Значит… вы тоже летали?

– А как же! Я была совсем не пай-девочка. Вечно ходила с перевязанными коленками. Причем ссадины были настоящие, не как у некоторых… – Квадратные очки блеснули.

Генчик шмыгнул носом с дурашливой виноватостью.

– У меня ведь тоже бывают настоящие. Полным-полно…

– А летала я по-всякому. И над откосом, как ты, и на больших качелях, и с обрыва в воду… Чаще всего не одна, а со своим другом. С Ревчиком. Жили мы в одном дворе и учились в одном классе…

– Как его звали-то? – не понял Генчик.

– Звали его Тима. А фамилия немножко странная – Ревва. Через «е» и с двумя «вэ». Вот я и звала его «Ревчик». А вредные мальчишки, разумеется, дразнили – «Рёва».

– А он что… разве часто слезы пускал? – Генчику стало неловко за давнего незнакомого Ревчика.

– Вовсе нет! Но по характеру был тихий, совсем не драчун, а таких часто обижают. И мне приходилось за него заступаться. И учить всяким проделкам. В проделках я всегда была первая. Впрочем, он не отставал…

– А говорите, что тихий…

– Тихий – это ведь не значит боязливый… Больше всего мы любили летать с плотины. В жаркие дни… Недалеко от дома был пруд с плотиной… Возьмемся за руки, разбежимся – и в воду. Как можно дальше! И вот это время – от края плотины до воды – был настоящий полет… А потом брызги и прохлада. Вода была зеленая, прозрачная, мы ныряли с открытыми глазами и в глубине отлично видели друг друга. Дурачились, играли в догонялки… Боже мой, это ведь все было на самом деле…

Зоя Ипполитовна сняла очки и стала протирать их концом косынки, надетой как галстук. Генчик неловко поднялся.

– Надо вязать дальше. Там еще полным-полно работы…

– Сначала я напою тебя чаем! С ореховым печеньем!

– Нет, сперва довяжу до марсовой площадки…

В комнате Зоя Ипполитовна села недалеко от Генчика. Стала смотреть, как он укрепляет на вантах ступеньки.

– Удивительные пальцы… Бубенчик, я не мешаю тебе своей пристальностью?

– Не-а… Зоя Ипполитовна, можно спросить?

– Пожалуйста!

– А вот вчера… вы меня только из-за пальцев увезли с собой? Или…

– Что «или»?

– Или решили защитить от тех… потому что вспомнили, как заступались за Ревчика?

– Гм… Вам, молодой человек, не откажешь в проницательности… Хотя должна сказать, что Ревчика я обрисовала не совсем правильно. Не был он таким уж тихоней. И однажды, когда ко мне привязались хулиганы, очень даже отчаянно полез в драку… А потом и профессию выбрал себе храбрую…

– Летчика, да?

– Угадал…

Зоя Ипполитовна, кажется, опять загрустила.

Генчик подумал: спросить или лучше не надо? И не удержался:

– Зоя Ип-политовна… Он потом на войне погиб, да?

– Что?… Нет, вовсе он не погиб. С чего ты взял? Да и не было уже войны, когда он окончил училище… Он был летчиком на Севере, в геологоразведке. А потом… что с ним стало потом, я не знаю…

– А почему вы… – И Генчик сбился. Даже пальцы в нитках запутались. Он засопел.

– Я понимаю, что ты хочешь спросить. Почему не поженились, когда выросли?

Генчик сопел и, кажется, розовел ушами. У Зои Ипполитовны очки поехали на кончик носа. Она пальцем вернула их на переносицу.

– Видишь ли, голубчик, не всегда детская дружба кончается свадьбой… Когда выросли, появились у каждого свои сердечные увлечения. Дело обычное. После школы он уехал. Была, конечно, переписка и встречи, но чем дальше, тем реже. Наконец я с мужем переехала на время в Москву, Ревчик тоже сменил место службы, адреса затерялись…

– Жалко… – тихо выдохнул Генчик.

– Да. Очень хотелось бы узнать, где он теперь, Тима Ревчик. Я пыталась, но следов не нашла… Но все же кое-что осталось.

– Что? – оживился Генчик.

– Детские годы, они ведь никуда, милый мой, из памяти не деваются. А для старого человека они порой важнее, чем нынешняя жизнь. И вот там-то, в этой памяти, всегда есть белобрысый курносый, как ты, мальчик в синей матроске… Это сейчас воротники с якорями можно увидеть только на малышах, а тогда матросские костюмы носили и школьники. И, кстати, очень славно выглядели. И всем нравилась песня о веселом ветре из фильма «Дети капитана Гранта»…

– Это где «кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется», да?

– Именно, именно… Кстати, Ревчик очень любил строить кораблики. И меня научил. А потом мы построили вместе трехмачтовый фрегат. Не такой большой, конечно, как эта модель. Из куска сосновой коры. Назывался «Фенимор Купер». Как наш любимый писатель… Ты читал Купера?

– Ага. «Зверобой»…

Книжка про Зверобоя показалась Генчику не очень интересной. Конечно, хорошо, что про индейцев, но уж слишком тягучая какая-то. Признаваться в этом не хотелось, и он быстро переменил разговор:

– Зоя Ипполитовна! А эта бригантина как называется? На ней ничего не написано… Может, тоже «Фенимор»?

Зоя Ипполитовна потрогала шарик на носу.

– Видишь ли, у нее довольно необычное название. Разумеется, я скажу, если тебе интересно…

– Конечно, интересно!

– Ладно… Я больше не буду.

– Что не будете? – очень удивился Генчик.

– Друг мой! Название такое!.. «Я больше не буду!»

– Вот это да… – Генчик заморгал.

– Странно звучит?

– Еще бы…

– Однако встречаются в истории флота и другие не менее странные названия. Да… Был, например, броненосец «Не тронь меня!». Была, говорят, быстроходная шхуна по имени «Всем корму покажу»… Валентин Катаев писал про черноморскую шаланду «Ай, Пушкин, молодец!».

– Ага! В книжке «Белеет парус одинокий!»

– Да-да… А один французский мореплаватель назвал свое судно «Пуркуа па?» Это, как известно, по-русски означает «Почему бы и нет?».

– Я знаю! В кино про мушкетеров так поют: «Пуркуа па? Пуркуа па?» А у этой-то бригантины откуда такое имя?

– Длинная история. Хочешь послушать?

– Пуркуа па? – весело нашелся Генчик.

– Тогда… сначала я покажу тебе того, кто дал бригантине это название. Идем…

2

Зоя Ипполитовна взяла Генчика за плечо и с некоторой важностью подвела к двери между комодом и шкафом. Генчик отчего-то слегка оробел. Зоя Ипполитовна надавила старинную медную ручку.

– Ну, ступай…

И Генчик перешагнул порог.

– Ой…

Со стены напротив смотрел в упор на Генчика рыжебородый моряк. Смотрел с большого портрета в тяжелой (кажется, бронзовой) раме.

Глаза у моряка были чисто-голубые, как у Пети Кубрикова. Но брови не белобрысые, а бурые и клочкастые. Клочкастыми были и бакенбарды медного цвета. Такого же оттенка спутанные волосы торчали из-под околыша и козырька мятой фуражки.

На фуражке – скрещенные якоря в обрамлении колючих листьев (Генчик помнил, что эта штука называется «краб»).

На моряке была полосатая фуфайка, а поверх нее – черная тужурка с тяжелыми флотскими пуговицами. У груди моряк держал в коричневых пальцах бинокль – большущий, с медными кольцами и винтами. Сразу видно – морской.

Позади моряка были сизые клубы тумана, размытые всплески волн, а сквозь туман проступали силуэты парусов.

Похоже, что моряк только что смотрел в бинокль и оторвался от него, услышав шаги. И теперь глядел на гостя. Во взгляде не было строгости. И не было насмешки бывалого человека над оробевшим пацаненком. Было, пожалуй, понимание: «Я вижу, что тебе интересно. Заходи, поговорим…» Так что Генчик зря вздрогнул в первый момент.

– Ух ты… – сказал он наконец. – Это кто?

– Это мореплаватель Томас Джон Сундуккер. Он же Фома Иванович Сундуков. Владелец и капитан судна «Я больше не буду». И, кстати, мой двоюродный прадедушка.

– Ух ты… – сказал Генчик снова. И повел взглядом в сторону Зои Ипполитовны, чтобы посмотреть: есть ли сходство? И сказал «ух ты» третий раз. Потому что взгляд его до Зои Ипполитовны не дошел – стал цепляться за множество необычных вещей.

Между окон висел обшарпанный спасательный круг – красно-белы, с черной надписью «Св. Гаврiилъ». Под кругом был прислонен к стене коричневый штурвал с точеными рукоятками и медным ободом – ростом с Генчика. Повсюду висели желтые (явно старинные) карты, фотографии в рамках и непонятные инструменты. По углам стояли два большущих глобуса на подставках с витыми ножками. На подоконниках лежали тяжелые корабельные блоки, чернела круглым жерлом большая модель морской пушки, блестел шаровидным стеклом древний керосиновый фонарь…

Да всего и не перечислишь! Тем более что среди множества морских предметов попадались вещи совсем неожиданные и к флоту отношения не имеющие. Например, тяжелые резиновые калоши, большущий кирпич с клеймом «Ф-ка бр. Красновыхъ», могучий амбарный замок, маленькие (явно детские) ботинки несовременного фасона – высокие и с пуговками.

И еще много всякой старины…

– Прямо музей, – прошептал Генчик.

– Пожалуй, ты прав. Маленький музей капитана Сундуккера. Кстати, собирать эту коллекцию начал сам Фома Иванович… Вот, посмотри. Эту деревянную ногу он привез с Антильских островов…

И Генчик увидел в углу рядом с глобусом дубовый самодельный протез.

– Как у Джона Сильвера…

– Да! Именно так! Капитан и утверждал, что нога принадлежала этому знаменитому персонажу. Возможно, он фантазировал. Но нельзя не признать, что вещь действительно старинная и весьма пиратского вида…

Генчик с уважением потрогал искусственную пиратскую ногу.

–…А на пароходе «Святой Гавриил» будущий капитан совершил свое первое плавание. И выпросил круг на память. Он был коллекционер по природе… Я, признаться, тоже. Поэтому с детства начала собирать все, что имело отношение к прадедушке. Вот, например, ботинки, в которых он пошел в первый класс гимназии… А калоши принадлежали его старшему брату, Филиппу Ивановичу Сундукову, который был моим родным прадедушкой… Конечно, это не морская вещь, но зато семейная реликвия. Памятник эпохи…

У Генчика от частого верчения головой болела шея.

– Ой, а это что? Корабельный колокол?

– Да.

– С той бригантины?

– Смотри сам.

Колокол висел рядом с дверью. Он был размером с небольшое ведро. Видимо, его чистили регулярно – на меди горел ослепительный солнечный блик. Но глубоко вырезанные в металле буквы были черными: наверно, в них набилась «пыль веков», которую не выковырять. Эти буквы на нижнем крае колокола складывались в слова:

Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ

Язык колокола напоминал чугунную грушу с петлей. В петлю был вплетен кусок толстого троса: берись и звони.

У Генчика зачесались ладони.

– Зоя Ипполитовна, можно я звякну? Один разик! Чуть-чуть…

– Ударь не чуть-чуть, а как следует. Капитану нравится, когда колокол подает голос.

И Генчик ударил. От души. Так, что над верхним косяком двери поднялось облачко пыли, а в раме задребезжало треснувшее стекло. Генчик оглянулся на портрет. Капитан Сундуккер смотрел одобрительно. Генчик заметил наконец, что сходство с правнучкой действительно есть. По крайней мере, носы у них одинаковые – прямые, но с шариками на конце. Фамильная черта.

Генчик почесал указательными пальцами в ушах.

– Зоя Ипполитовна! А кто рисовал портрет? Он тоже старинный, да?

– Н-ну, не совсем. По правде говоря, это – моя работа.

– Ваша?! – у Генчика от изумления перестало звенеть в ушах. – Значит, вы художница?

– Бог с тобой! Какая я художница? В молодости по-любительски увлекалась живописью, занималась в местной студии. Тогда и написала прадедушку… Лет сорок назад.

– Вы прямо как знаменитый Репин, – искренне сказал Генчик. И капитан Сундуккер взглядом выразил согласие с такой оценкой.

– Что ты, Бубенчик! Это у тебя просто… восторженное детское впечатление. А профессионалы усмотрели бы здесь массу недостатков… Хотя, пожалуй, это моя лучшая работа за всю жизнь. Далась она мне с великими трудами. Писала-то я с маленькой старой фотографии…

– Очень замечательный портрет, – опять выразил восхищение Генчик. – И рама красивая…

– Рама в самом деле старинная. Было время, когда антикварные вещи не ценились, их продавали совсем дешево, вот я и купила в комиссионном магазине… Конечно, этот багет достоин классического полотна, а не холста с дилетантскими потугами, но я не удержалась от соблазна, вставила прадедушку…

Эту речь Генчик понял так, что Зоя Ипполитовна опять критикует свою работу.

– Как бы вы ни говорили, а портрет хороший! Вот!… Только знаете что?

– Что, Бубенчик?

– Надо модель поставить под портретом! Чтобы корабль был вместе с капитаном.

– Я так и собираюсь сделать. Но лишь тогда, когда мы с тобой ее полностью достроим… Конечно, для полноты коллекции здесь нужен корабль. Я поняла это давно, потому и взялась за такую работу… А теперь идем пить чай.

– Но потом я еще здесь все посмотрю, ладно?

– Сколько хочешь.

– А вы расскажете про капитана Сундуккера?

– Если тебе интересно…

– Еще бы!

Юные годы капитана Сундуккера

1

За столом, похрустывая ореховым печеньем, Генчик спросил:

– Сундуков – это настоящая фамилия, а Сундуккер, – псевдоним, да? Как Кубиков и Кубриков?

– Ты прав.

– А название бригантины… Откуда оно такое взялось?

– Тут, Бубенчик, длинная и немножко смешная история. Началась она еще в давнем детстве капитана. В ранние свои годы Фомушка Сундуков то и дело повторял такие спасительные слова. И потом осталась у него эта привычка.

– Видать, круто воспитывали Фомушку, – посочувствовал Генчик.

– Как тебе сказать… Папаша его был торговец и владелец небольшого литейного завода. Но не какой-нибудь там пузатый и бородатый буржуй и купчина, а человек довольно просвещенный. Любил он всякие инженерные новшества, ездил набираться опыта за границей, библиотеку собирал… Одна беда, на сына Фомушку не оставалось времени. А матери у Фомушки не было, скончалась она, когда сын был еще совсем кроха… И вот для воспитания наследника пригласил Иван Никодимович Сундуков женщину иностранного происхождения. Как тогда говорили, «выписал из столицы». Это была пожилая незамужняя англичанка, мисс Кнопперинг… Давай подолью еще чайку.

– Спасибо, я внутри и так булькаю от перелива. Лучше я буду вязать выбленки, а вы рассказывайте.

– Труженик ты… Ладно… Мисс Кнопперинг, судя по всему, привязалась к мальчику, но внешне этого не показывала. Характер у нее был истинно британский, сдержанный. Гувернантка по всем статьям. И Фомушку держала в строгости.

– Драла небось… – поежился Генчик.

– Представь себе, нет, хотя в ту пору такая педагогика была повсеместна. Середина девятнадцатого века… Мисс Кнопперинг умела не только словом, но и взглядом так показать свое неудовольствие, что Фомушка мигом становился шелковым. Опускал виноватую, с рыжими локонами голову и жалобно говорил:

«Я больше не буду…»

«То-то же, – смягчалась мисс Кнопперинг. – Однако тебе придется за свою провинность выучить еще одно стихотворение по-английски…»

А провинности у Фомушки были самые обычные, мальчишечьи. То высадит стекло стрелой из лука, то штаны порвет на заборе, то сбежит со двора, чтобы погулять вдали от дома… Надо сказать, был Фомушка характера довольно смирного, с другими мальчишками играл редко, гулял чаще всего один, драк опасался. И все же сидел у него внутри этакий чертик. «Маленький рыжий бес», – говорила мисс Кнопперинг по-английски. Он-то и подзуживал Фомушку, разжигал в нем страсть к путешествиям. Сперва путешествия были по ближним переулкам, потом по шумному городскому базару, а затем и по дальним окраинам – где-нибудь у заброшенных мельниц или на старом кладбище. И жутко, и заманчиво…

Однажды на незнакомой улице изловила Фомушку ватага вредных мальчишек. Ну, дело обычное, ты знаешь…

– Да уж… – опять поежился Генчик.

– Прижали перепуганного Фомушку к забору, и старший – этакий атаман в холщовой рубахе и отцовском картузе – грозно спрашивает:

«Почему ты такой рыжий? А?!»

Фомушка перепугался, конечно. Хлопает глазами. Икнул он со страху, и сами собой выскочили привычные слова:

«Я больше не буду…»

Мальчишки со смеху взялись за животы. И отпустили пленника, даже пинка не дали на прощанье… И смекнул Фомушка, что эти слова в опасных случаях жизни могут стать спасительными. Особенно когда говоришь их искренним тоном и смотришь чистыми голубыми глазами… И стал он пользоваться этим средством так часто, что мисс Кнопперинг в конце концов заявила:

«Мне надоело, май бой. Чем постоянно выбалтывать эту заученную фразу, лучше звякай в колокол».

На литейном заводе папаши Сундукова как раз готовили небольшие колокола для станций. В ту пору начинали строить железные дороги. В доме было несколько таких колоколов – товарные образцы. Один из них мисс Кнопперинг попросила у хозяина и заказала мастеру надпись. Ту самую…

Генчик хихикнул. Зоя Ипполитовна покивала:

– Да… И повесила этот колокол в детской.

«Когда что-нибудь натворишь, май бой, звякай без лишних слов. Я буду знать, что, во-первых, ты виноват, а во-вторых, раскаиваешься. Но если не успеешь ударить в колокол, пеняй на себя…»

Фомушка был проворен и успевал. Вернувшись домой после лазанья по крышам или игры в Робинзона, он дергал спасительный конец колокола (называемый, кстати, «рында-булинь»). «Динь-дон, – слышалось в доме. – Я больше не буду…» Мисс Кнопперинг вздыхала и покачивала головой с седым валиком прически.

Надо сказать, что Фомушка был честный малый. Только раз в жизни он не исполнил свое «я больше не буду» – это когда обещал мальчишкам перестать быть рыжим. Тут уж ничего от него не зависело. Зато во всех других случаях твердо держал слово. Если речь шла о разбитой фарфоровой вазе, то, сами понимаете, обещание было железное – эту вазу Фомушка никогда больше не разобьет…

Генчик сочувственно хихикнул. Фомушка был ему симпатичен. Генчик представлял его себе так же ясно, как рыжего одноклассника Яшку Семухина.

– А дальше что было? Как он моряком-то сделался?

– Дальше… «Динь-дон», «динь-дон» – и мальчик подрастал. Появилась у него любимая книжка. Нашел он ее в отцовской библиотеке. Была она старинная даже по тем временам, напечатана еще при Екатерине Великой. И называлась: «Сказания о мореплавании. Как оное начиналось и возрастало, какие время от времени приносило пользы…» Ну и так далее. Перевел ее с французского мичман Российского флота Михайло Веревкин. Я тебе ее потом покажу, если хочешь…

– Конечно, хочу!

– Фомушка эту книгу прочитал вдоль и поперек. Говорилось в ней о морских путешествиях во все времена, даже в самой глубокой древности. И «маленький рыжий бес» начал, разумеется, подзуживать девятилетнего Фомушку: «Отчего бы тебе самому не попробовать?»

Первое плавание было недолгим – по речке Внуковке, похожей на обычный ручей. Кораблем стала широкая бадья, в которой кухарка Настасья замачивала для стирки тяжелые скатерти. Минут десять холодная весенняя вода несла бадью и храброго капитана довольно спокойно. Потом их закружил водоворот. К счастью, над речкой нависали густые ветлы. Фомушка ухватился за ветки и совсем не героически завопил.

От дома было уже с полверсты, но мисс Кнопперинг чутким ухом (а может быть, внутренним чутьем) восприняла отдаленный сигнал бедствия. Подобрав юбки, она кинулась к берегу, сквозь кусты и старый репейник. Потом храбро вошла в воду, зацепила изогнутой ручкой зонтика Фомушкин воротник и выволокла путешественника на сушу. Изрядно промокшего.

Дома, раздевая неудачливого мореплавателя и развешивая сырую одежду, мисс Кнопперинг хранила молчание. Ледяное и многообещающее. Фомушка же улучил момент и скользнул наконец к колоколу: «Динь-дон!»

– Поздно, господин Сундуков-младший, – заявила мисс Кнопперинг. – На сей раз это не поможет.

– Но я же правда больше не буду! – подтвердил Фомушка жалобными словами «колокольное обещание». И глаза его испустили голубой невинный свет.

– Негодный мальчишка…

– Но я в самом деле больше не буду! Честно слово…

И как всегда, Фомушка слово сдержал. Путешествовать в бадье он просто-напросто не мог – посудина уплыла вниз по Внуковке и, возможно, достигла дальних широт, о которых мечтал ее капитан. А он завел себе просторную лодку.

– И далеко он на ней уплывал? – спросил Генчик.

– Не очень далеко. Не следовало сердить мисс Кнопперинг… Но однажды Фомушка отважился на очень серьезное путешествие. Прямо скажем, отчаянное. Потому что сидеть дома ему не позволяла совесть.

Было Фомушке Сундукову в ту пору одиннадцать лет. Он уже учился в гимназии, но мисс Кнопперинг оставалась его домашней воспитательницей.

– А при чем тут совесть-то?

– Фомушка считал, что всякий, кто любит русский флот и море, должен сражаться на бастионах Севастополя. В ту пору как раз шла Крымская война. Англичане, французы и турки осадили Севастополь с моря и с суши. А нашей обороной командовал адмирал Нахимов… Радио и телевизоров тогда еще не было, но первобытный телеграф же существовал: этакие мачты с семафорными перекладинами. И газеты с боевыми сводками выходили довольно регулярно. В сводках сообщалось, что дела у севастопольских защитников идут неважно. И Фомушка наконец понял, что без него нашим солдатам и матросам бастионы не отстоять.

В губернском городе в ту пору, летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, собиралось в помощь Севастополю ополчение. И Фомушка решил, что его место – там. Если не возьмут в стрелки, можно стать хотя бы барабанщиком. О мальчишках-барабанщиках, которые принимали участие в разных войнах и совершали всякие подвиги, Фомушка не раз читал в исторических романах…

И вот, Бубенчик, хочешь верь, хочешь нет, но этот рыжий сорванец ухитрился на своем дощанике за неделю добраться до губернской пристани. Сперва вниз по Внуковке, затем уже по большой реке… Ночевал у костра или под лодкой, питался прихваченной из дома провизией. И наконец предстал пред очи замотанного тысячей забот начальника ополчения. И отрапортовал. Так, мол, и так, ваше высокоблагородие, прибыл для защиты славного русского города от басурманов…

– Тут-то бедняге и досталось, – опять посочувствовал Фомушке Генчик.

– Представь себе, нет. Полковник хорошо знал Фомушкиного отца. У того на заводе отливали чугунные кожухи для пушечных бомб и гранат. Полковник сказал, что ценит мужество юного радетеля за Отчизну, однако взять его на войну не может, ибо на сей счет существуют суровые запретные инструкции. И если он, начальник ополчения, инструкции эти нарушит, отвечать придется перед высшим военным командованием, а то и перед самим государем императором.

Короче говоря, храброго беглеца умыли, накормили и в тот же день отправили обратно – с чиновником, который как раз ехал на Сундуковский завод по делу, касаемому военных заказов. В письме к папе Сундукову начальник ополчения просил учесть благородство Фомушкиных порывов и не наказывать его слишком строго.

Иван Никодимович, изрядно потрепавший себе нервы за ту неделю, облегченно перекрестился, увидевши наследника живым и невредимым. Письмо прочитал, но благородных порывов Фомушки во внимание не принял и жалобно сказал:

– Мисс Кнопперинг, оставили бы ваши идеи гуманного воспитания и выпороли бы наконец этого паршивца. Это ваша прямая обязанность. Таких негодных мальчишек дерут не только в России, но и во всей просвещенной Европе. И ничего, кроме пользы…

– Я обдумаю ваше предложение.

– Обдумайте, сделайте милость. А то у меня руки не доходят, голова кр у гом от работы…

Мисс Кнопперинг увела обмякшего от дурных предчувствий Фомушку из отцовского кабинета. Причем не в детскую увела, а в свою комнату. Чтобы хитрый Фомушка не добрался до колокола.

И вскоре из открытого окна донеслось:

– Ой! Не надо!.. Что вы делаете! Хватит! Больше не буду! Ой-ей-ей, хватит уже! Ай!..

Дети прислуги, сидевшие во дворе на дровяном штабеле, сочувственно завздыхали и запереглядывались.

– Крапивой небось… – поежилась маленькая Катя, дочка кухарки Настасьи.

– Не-е, когда крапивой, так не вопят, – со знанием дела вздохнул Прошка, сын кучера Архипа. – Это хворостина. Из того ивняка, что на берегу…

Но они ошибались. Мисс Кнопперинг и на этот раз осталась верна своим принципам, не послушала Сундукова-старшего. С точки зрения Фомушки, она поступила более жестоко. Положила перед ним толстый том с английской поэзией восемнадцатого века и стала отмечать карандашом те стихи, которые в наказание за свой «легкомысленный и безответственный поступок» должен был выучить несчастный беглец.

Английский язык Фомушка вообще не терпел. А зубрить в таком количестве – это же страшнее смерти! Он пытался остановить беспощадный карандаш:

– Ну, хватит уже! Я столько не вынесу! Ой-ей-ей!..

– И еще вот эти две строфы… И эти…

– Ай, больше не надо!..

– И еще вот это прекрасное стихотворение, где говорится о пользе хорошего поведения и уважении к наставникам и родителям…

Потом Фомушка несколько дней сидел над книгой. И копилась в нем злая досада. И наконец она сделалась сильнее привычной робости перед непреклонной мисс.

– Это вы нарочно надо мной издеваетесь, – заявил он своей мучительнице. – Потому что я хотел воевать против ваших англичан, которые нахально лезут на Севастополь!

– Глупый мальчишка! – Мисс Кнопперинг, кажется впервые в жизни, растеряла свою сдержанность. Она отвернулась к окну, прижала к глазам кружевной платочек и стала говорить, что приехала в Россию маленькой девочкой и считает эту страну своей. И что лично ей Севастополь совершенно не нужен. И что всякая война – это вообще дело, противное Божьим заповедям. Непонятно, как здравомыслящие люди могут им заниматься. А еще ужаснее, когда в войну пытаются влезть бестолковые мальчишки. И если бы одного из них – негодного рыжего неслуха – на этой войне настигла пуля, зачем бы ей, одинокой старой мисс, жить на свете?..

В душе у Фомушки зацарапалось раскаяние. Он подошел, потоптался рядом, подержал мисс за шлейф на платье.

– Я больше не буду…

– Глупое дитя. Если бы ты знал, что я пережила за эту неделю… Можешь оставить книгу и ничего больше не учить, раз тебе ненавистны англичане и их язык…

– Ага, «можешь не учить», когда я уже все вызубрил…

– И очень этим огорчен, да?

– Я больше не буду…

– Что не будешь? Заниматься английским?

– Бегать в Севастополь…

И Фомушка сдержал обещание. Тем более что скоро пришло известие: севастопольские бастионы, к сожалению, пали и близилось окончание войны.

А к мисс Кнопперинг Фомушка стал относиться несколько иначе. Оказалось, что в глубине души он даже любит ее. Оно и понятно: по сути дела, никого на свете у Фомушки больше не было. То есть были еще отец и старший брат, но, вечно занятые своими делами, о Фомушке они вспоминали лишь изредка.

И, пожалуй, о мисс Кнопперинг только и жалел юный Фома Сундуков, когда через год снова пустился в дальний путь. Было ему тогда двенадцать с половиной…

– А куда он пустился?

– В плавание… Сперва он с торговцами, которые спешили на ярмарку, вновь добрался до губернского города. А там проник на пароход «Святой Гавриил» – тот со всякими товарами собирался идти вниз по рекам. Все дальше и дальше – по одной реке, по другой. Так Фомушка оказался на Иртыше, а потом и на Оби…

Конечно, когда рыжего незаконного пассажира обнаружили под тюками на палубе, капитан надрал ему уши. И хотел ссадить на ближайшей пристани. Но потом задумался. Фомушка бессовестно сочинил, что он круглый сирота, деваться ему некуда. И умолял взять в юнги. Расторопный малец, готовый без всякой платы, за одни харчи, делать всякую работу, был на пароходе весьма кстати. К тому же он знал английский язык. Хотя и не любил его Фомушка, но выучил досконально – попробуй не выучить, когда над душой стоит мисс Кнопперинг. Капитан смекнул, что мальчишка будет полезен в переговорах с английскими купцами – те иногда на своих парусниках добирались до Обской губы: за пушниной, икрой и русским скобяным товаром.

С одним таким купцом Фомушка сговорился, что пойдет к нему подручным кока. И перебрался на шхуну «Блэк перл», прихватив с парохода на память спасательный круг. Надо сказать, у Фомушки уже тогда проявилась склонность к собиранию сувениров и редкостей…

– А дома-то у него небось все на ушах стояли, – озабоченно заметил Генчик. – Искали, наверно.

– Сначала да… Однако вскоре Фомушка с пути прислал одно письмо, потом другое: не тревожьтесь мол, начал самостоятельную жизнь. Но писал он с таким расчетом, чтобы его не догнали и не вернули… Сперва письма были с российскими штемпелями, потом с британскими и американскими…

– С американскими?

– Да… Сначала Фомушка плавал на английских парусниках и пароходах. И надо сказать, везде мальчишку брали с охотой. Потому что большой платы он не просил, хотел лишь как можно больше познать толк в морских делах. Скоро он умел не только драить палубу, чистить посуду на камбузе и заплетать пеньковые концы. Порой доверяли ему и вахту у штурвала. А среди штурманов находились неплохие люди, рассказывали любопытному пареньку кое-что о хитростях навигации…

В постоянных плаваниях Фомушка окреп, раздался в плечах. И выглядел года на два взрослее, чем был на самом деле. Но забиякой не сделался. Осталась у него привычка в трудные моменты смотреть чистыми голубыми глазами и самым искренним тоном обещать: «Я больше не буду». Надо сказать, это часто помогало ему выпутаться из трудных положений.

Однажды, когда оформляли судовые документы, строгий портовый чиновник придрался: почему русский юноша оказался за границей без нужных бумаг? Кто он такой? И не удрал ли из дома?

«Я больше не буду…» – жалобно сказал Фома. Чиновник махнул рукой. А чтобы у парня больше не было неприятностей, в свидетельство записал не «Фома Иванович Сундуков», а «Томас Джон Сундуккер». Фамилия получилась на голландский манер. Фома не спорил. Лишь бы не списали с корабля! На этом корабле Фома собирался плыть в Америку…

Можно сказать, что здесь и кончаются детские годы Фомушки Сундукова. Дальше начинается история матроса и капитана Сундуккера, мореплавателя, искателя приключений.

– А вы про них расскажете, про эти приключения?

– Тебе еще не надоело слушать?

– Нисколечко! Вы будто книжку вслух читаете!

– Гм… немудрено. Я ведь так подробно копалась в прадедушкиной биографии, даже записи делала. Потому и говорю как по писаному… Но давай-ка сделаем перерыв. У тебя небось пальцы онемели и спина затекла.

– Маленько… Зоя Ипполитовна, а можно я еще посмотрю те… всякие морские вещи? И портрет…

– Конечно, Бубенчик…

2

Теперь Генчик разглядывал капитанские редкости не спеша и со вкусом. По очереди рассмотрел все гравюры и фотографии со старинными пароходами и фрегатами. Полистал толстую книгу «Лоцiя Балтiйскаго моря». На ее титульном листе был оттиснут штамп:

«Captain Thomas J. Sunducker»

Потом Генчик покрутил скрипучий такелажный блок, постоял перед сухой от старости картой Атлантического океана (на ней были корабли с пузатыми парусами и колючая роза ветров); посмотрел в открытое окно сквозь медную раздвижную трубу. В старинных стеклах трубы дрожали радужные блики, но приближала она здорово! Листья на верхушке дальней яблони качались будто у самого носа Генчика.

– Зоя Ипполитовна, а кирпич этот откуда?

– О! Кирпич от фундамента дома, где Фомушка провел свое детство. К сожалению, дом не сохранился… А вот эта развалюха, в которой я живу… и которую, по правде говоря, очень люблю… принадлежала моему деду. Сыну Филиппа Ивановича Сундукова, старшего брата Фомушки… Филипп Иванович был совсем не такой, как Фома: о дальних странах не мечтал. Он после кончины отца своего Ивана Никодимовича унаследовал завод и продолжал дело. Характером он отличался добрым, жадностью не страдал, брату-путешественнику всегда старался помочь…

– А капитан Сундуккер бывал в этом доме?

– Один раз. Навещал племянника, Арсения Филипповича, моего деда. Тот тогда только женился, дом получил от отца в подарок. Была здесь целая усадьба… Но, к сожалению, фабрикантом Арсений Филиппович оказался никудышным, после смерти отца разорился. Только и осталось у него, что этот дом – почти пустой после распродажи имущества. Поступил дед на службу и кончил свои дни мелким чиновником железнодорожного ведомства. Было это перед русско-японской войной, когда моему папе Ипполиту Арсеньевичу шел всего пятый год. И осталась моя бабушка вдвоем с четырьмя ребятишками. Кроме Ипполита были десятилетний Федор да совсем маленькие близнецы: Костя и Лизочка… Как жить? Пенсия за мужа – крохотная. Стала бабушка сдавать комнаты небогатым дачникам, так и тянула семью до семнадцатого года.

Когда случилась революция, старшему, Федору то есть, было уже двадцать два. Из-за близорукости на фронт его, на Первую мировую войну, не взяли, служил он чертежником в литейных мастерских – это бывший завод его дедушки. И был там в подпольной организации, революционер, значит. И после переворота сделался у красных каким-то начальником… Поэтому, наверно, и дом у бабушки не отобрали. А еще, может быть, потому, что детишек много, да и бедность – пожалели. А кроме того, на отшибе дом-то, никому не нужен. Это уж потом дорогу проложили, а тогда было не подобраться… Ох, да что это я тебя своей родословной мучаю!

– Ничуть не мучаете. Это интересно, – вежливо сказал Генчик. И стал крутить большой глобус. Это был не простой глобус, а звездный. С белыми контурами созвездий на черном шаре и с латинскими названиями: «Centaurus», «Perseus», «Andromeda».

– Он тоже морской, да?

– Разумеется! Штурманский. С его помощью определяли, где какая в небе звезда, а по звездам – координаты судна в открытом море…

Генчик сел на корточки, щекой прислонился к лаковой, немножко липкой поверхности шара: не сохранился ли в глобусе запах соленых волн и тропических берегов? Нет, пахло только сухой краской и медью от широких колец с градусными делениями. Но зато…

– Зоя Ипполитовна, это что?!

За подставкой глобуса, в пыльном углу лежал длинный пистолет! С деревянной изогнутой ручкой, с поржавевшим граненым стволом.

Генчик вытащил оружие на свет. Обтер пистолет о рубашку.

– Ох, вот он где! – обрадовалась Зоя Ипполитовна. – А я искала, искала… Пора наводить здесь генеральный порядок. Да все руки не доходят…

– Зоя Ипполитовна, он настоящий?

– Нет, Бубенчик. Это игрушка Фомушки Сундукова. Он ее смастерил в десятилетнем возрасте. Вырезал из березы ручку, на свалке у отцовского завода отыскал трубку для ствола… А курок делать не стал, это ведь не огнестрельное оружие. Видишь, тут стерженек. На него надевалась резинка, он цеплялся головкой за этот выступ. Нажимаешь крючок – и щелк!.. Фомушка стрелял из него мелкими бусинами и дробью из отцовских охотничьих припасов. И маленькими горошинами…

Да, курка – такого, как у кремневых пистолетов – не было. И спусковой крючок – явно самодельный, из толстой проволоки. Но все же пистолет был очень похож на боевое оружие пиратских времен.

Фомушка постарался: вырезал на ручке узоры-завитушки, отшлифовал ее. Теперь дерево было темным от старости.

Генчик нацелился пистолетом в окно – за окном, на заборе, сидела ворона – растрепанная и пыльная. Каркала. Увидев пистолет, ворона затрепыхалась и рванула прочь.

– То-то же, – сказал Генчик.

– Кстати, капитан Сундуккер был отличным стрелком… Однажды он дрался на дуэли с другим капитаном и демонстративно отстрелил с его груди три пуговицы…

– А почему они поссорились?

– Не знаю, с чего началось. Может быть, поспорили, чье судно лучше… Это случилось в Китае, в португальской колонии Макао. Противником капитана Сундуккера оказался владелец бригантины «Лакартера», знаменитый в ту пору Чарльз Роберт Румб, которого кое-кто обвинял в пиратстве… В общем, слово за слово, и Румб обозвал Сундуккера рыжей шваброй, а тот своего собеседника – визгливой коротышкой. Видимо, перед этим не обошлось без хорошей порции мадеры, которой славились местные таверны… Ну, и как водится в таких случаях, взяли секундантов и отправились на пустынный берег. Условились стрелять три раза с двадцати шагов. Из американских барабанных «кольтов», которые в ту пору только вошли в моду…

На морском воздухе оба капитана слегка остыли. К тому же, они вовсе не были кровожадными и не считали за геройство без нужды палить по живым людям. Это ведь не ковбои в нынешних фильмах. Каждый сообразил, что дырявить из револьвера своего коллегу-капитана из-за глупой перебранки – дело нехорошее… Но как быть? Отступать гордость не позволяла.

Капитану Румбу по жребию выпало стрелять первым. Он хмыкнул и почти не глядя тремя выстрелами продырявил на противнике высокую морскую фуражку. Она не слетела, потому что держалась на подбородочном ремешке.

«Ах, вот что! – сказал капитан Сундуккер. – Ладно же…»

Капитан Румб на всякий случай встал боком и закрылся пистолетом. Так часто поступают дуэлянты. Но это как раз и нужно было Сундуккеру. Бах-бах-бах! – он навскидку отстрелил на сюртуке Чарльза Роберта Румба три медные пуговицы. И тогда… храбрый капитан Румб зарыдал.

Дело в том, что одна из пуговиц была очень редкая. С мундира то ли Лаперуза, то ли Кука. Румб пришил ее на сюртук для своей морской удачи, как талисман. И вот…

– Ой, я знаю! – подпрыгнул Генчик. – Я читал книжку про этого Румба! Он собирал коллекцию морских пуговиц и возил ее в своем портфеле! А потом зарыл клад на острове…

– Совершенно верно! Представляешь, какая была для него утрата?

«Как вам не стыдно, капитан! – всхлипывал Румб и отворачивался, когда его утешали. – Вы имели право застрелить меня насмерть, но при чем тут пуговица! Она была украшением моей коллекции… Это совершенно бессовестно с вашей стороны, Томас Джон Сундуккер!

Капитан Сундуккер топтался рядом и виновато вздыхал. Он сам был коллекционером, любил морские редкости и понимал горе своего недавнего противника.

«Честное слово, я больше не буду…»

Конечно, он говорил правду. При всем желании он не смог бы еще раз отстрелить такую знаменитую пуговицу: где ее возьмешь-то? Она от удара пули улетела неизвестно куда. Но капитану Румбу от этих обещаний было не легче.

Наконец капитан Сундуккер понял, что делать. У него тоже был старинный морской мундир. Сундуккер повел Румба к себе в каюту и торжественно срезал с мундира пуговицу.

«Это пуговица русского адмирала Лазарева, который прославился во многих плаваниях и сражениях. Берите…»

«О-о!» – гость обрадованно сжал подарок в ладони.

Не исключено, что наш капитан Сундуккер присочинил насчет пуговицы. Но если и так, то исключительно чтобы утешить Румба. А тот был доверчив и радовался от души. После этого капитаны стали друзьями и участвовали в нескольких совместных рейсах…

– Зоя Ипполитовна, а у вас тут нет еще какого-нибудь капитанского оружия? Настоящего! «Кольта» или кортика?

– К сожалению, нет… Кортики носили только военные моряки, а Фома Иванович был торговый капитан. А всякие «кольты» и «смит-вессоны»… я и не пыталась их раздобыть. С милицией неприятностей не оберешься.

– Ну, ничего. Такой пистолет тоже хорош… – Генчик опять нацелился в пространство. – Ой, а это кто? – Поверх ствола Генчик увидел на стене фотографию мальчишки. В рамке под стеклом. Размером с тетрадку. Раньше он этот снимок – в углу у окна – не замечал. – Фомушка Сундуков, да?

– Что ты! Тогда и фотографий таких не было. Это… Тима Ревва. Тот самый Ревчик, о котором я рассказывала…

Генчик теперь и сам видел, что сморозил глупость. Снимок был, конечно, старый, но не девятнадцатого же века. И надпись «Варяг» на бескозырке мальчика – без твердого знака на конце.

– Здесь ему, наверно, столько же лет, сколько тебе, – тихо сказала Зоя Ипполитовна. Генчик почему-то смутился.

Курносый, со светлой челкой, Ревчик смотрел со снимка чуть напряженно и вопросительно: «А ты что тут делаешь?»

Генчик почесал пистолетом коленку и стал глядеть в сторону.

– Зоя Ипполитовна, а он… Ревчик знал про капитана Сундуккера?

– Конечно! Мы вместе все это и придумали!

– Что придумали?!

– Ой… Я хотела сказать, что мы часто играли в капитана Сундуккера. Будто мы матросы на его бригантине. Придумывали всякие новые приключения.

Генчик опять посмотрел на снимок. Теперь лицо Ревчика было не таким напряженным. Даже с капелькой улыбки.

– А у меня тоже бескозырка есть! Только я ее давно не ношу… Ха! Я ленточку с нее хотел Ленке, сестре, подарить, чтобы она юбку сшила. А она меня босоножкой… У нее, у Ленки, сегодня конкурс красоты. Сейчас небось весь дом на уши поставила, наряд свой доделывает…

Вспомнив про дом, Генчик спохватился:

– Мне ведь давно уже пора! Еще на трамвае целый час пилить…

– Никаких трамваев! Сегодня мой «Мерседес-Бенц» на ходу! Я мигом домчу тебя к родным пенатам.

– Да что вы! Я и так…

– Никаких «так». Не рассуждать.

– Есть не рассуждать!.. Зоя Ипполитовна, пружинчик пусть еще на палубе поживет, ладно?

– Я думаю, пусть он живет там всегда. Сперва будет матросом а потом, глядишь, дослужится до капитана.

– Будет капитан Пружинкер!

– Да. Поехали…

Поездка получилась прекрасная. Одно ее только подпортило: На улице Зеленой Генчик увидел из окошка машины вчерашних врагов. Круглого, Бусю и еще двух – в развесистых свитерах. Буся нес клетку, в которой – бр-р! – возился гадостный зверь Шкурик.

Генчик торопливо осел на сиденье, чтобы злодеи не разглядели его. Очень уж приметна его синяя в белый горошек рубашка…

Зоя Ипполитовна, кажется, ничего не заметила. Подвезла Генчика к самому дому.

– Ну что, Бубенчик? Ждать мне тебя завтра?

– Обязательно ждать!

Драма и любовь Елены Бубенцовой

К обеду Генчик все-таки опоздал. Но его не ругали. Всем было не до него. Отец после перерыва опять ушел в мастерские. Прекрасная Елена то металась по комнатам, то вертелась перед зеркалом в своем мини-наряде из кружев и блесток: до конкурса оставалось два часа… А мама держалась за щеку: у нее разболелся зуб.

Наконец мама со стоном пожелала Елене «ни пуха, ни пера» и пошла в поликлинику, потому что «сил моих больше нету…»

Потом, уложив в сумку конкурсное одеяние, заспешила Елена. Генчик ей тоже сказал:

– Ни пуха, ни пера… – Все же родная сестра, хотя временами и вредная.

– Ой, Генчик, боюсь я…

– А ты плюнь три раза через левое плечо. Помогает.

–Тьфу-тьфу-тьфу! – послушалась Елена. – Генчик, а ты можешь, пока я там, подержать замочком пальцы? Тоже помогает, говорят…

– Ладно, подержу.

Это Генчик, разумеется, просто так сказал. Ненормальный он, что ли, полдня ходить со сцепленными пальцами? Так закостенеют, что потом ни выбленку привязать, ни пружинчика сделать, ни даже фигу показать, если будет необходимость.

Генчик привычно разогрел на плите суп и капустные шницели. А пообедав, запер квартиру, повесил на шею ключ и с горстью пружинчиков в кармане пошел за сарай. Там, в игрушечном городе Генчика, играли его соседи с первого этажа – семилетние двойняшки Вовка и Анюта. Генчик им это не запрещал: малыши были славные, деловитые. Сейчас они прокладывали в городе трамвайные рельсы из расплющенной алюминиевой проволоки.

Втроем они расселили в городе новых пружинчиков, построили у рельсов павильончик трамвайной остановки. Потом Вова и Анюта убежали смотреть мультики про кота Леопольда. Генчику домой не хотелось. Он пошел к однокласснику Феде Акулову.

– Карасик, пошли на пляж. Окунемся, а то жара такая…

Федя на прозвище не обижался. Карасик так Карасик. В самом деле, не Акулой же его звать. Он был покладистый и смирный человек, послушный в школе и дома. Генчику он честно сказал:

– Мне без старших на пляж ходить не велят. А украдкой я не хочу.

Генчику дома тоже было строго сказано: «Одному купаться не сметь!» Но сейчас он рассудил, что если с Карасиком, то, значит, не один. А Феде разъяснил:

– Ты ведь в августе родился, а я в марте. Значит, я почти на полгода старше. Со мной ты имеешь право.

Карасик снял круглые очки, почесал ими переносицу, подумал. И нашел, что в словах Бубенцова есть логика.

– Ладно. Только ты за мной приглядывай, я плавать почти не умею.

– Если хочешь, я тебя буду на веревке держать. Называется страховочный конец.

– Смеяться станут.

– Пусть! Мы скажем, что разучиваем морские узлы. Есть такой специальный спасательный узел, «беседочный» называется. Я тебя научу. Веревка найдется?..

Они больше часа плескались в прогретой воде, на мелководье у Второй водной станции. Генчик все поглядывал: не появится ли поблизости моторка с Петей Кубриковым? Но, видимо, старший спасатель нес вахту в другой части акватории… Генчик почти научил Федю беседочному узлу. Но под конец купания Карасик уронил очки. Генчику пришлось долго нырять с открытыми глазами – в воде со взбаламученным песком. Хорошо, что глубина была всего по грудь.

Очки нашлись, и счастливый Карасик сказал, что пора домой. И влез в широкие, не по размеру, джинсы… Генчик лихо завязал свою «горошистую» рубашку узлом на животе. Конечно, не беседочным, а так, по-простому. А на груди распахнул.

– Пускай загар еще поприлипает.

– Ты и так уже загорелый, – позавидовал Карасик. – Не то что я…

– Ну, на тебе тоже есть загар, – утешил Генчик.

– Нет, я всегда почему-то бледный. От природы…

– Это на первый взгляд. А когда снимаешь очки, на переносице белая полоска. И видно, что нос все же потемневший от солнца.

– В самом деле? – обрадовался Карасик. Приспустил очки, потер переносицу. Затем вернул очки на место. Генчик сразу вспомнил Зою Ипполитовну: она делала это тем же движением.

Вспомнились и все недавние события: авария с мотором, плавание под парусом, рассказ о детстве капитана Сундуккера. И капитанская коллекция, и пистолет… И фотография мальчика Тимы, Ревчика…

И Генчик вдруг подумал, что Федя, пожалуй, похож на Ревчика. Если не лицом, то характером. Только едва ли Карасик станет летчиком, с очками в авиацию не берут.

Генчику стало жаль Карасика и захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Может, рассказать про капитана Сундуккера и его удивительные вещи? Нет, наверно, нельзя так сразу. Надо сперва спросить у Зои Ипполитовны.

– Карасик… Федь, знаешь что! Если хочешь, пойдем завтра купаться снова!

– Пойдем, конечно!

– Только надо придумать, чтобы очки у тебя больше не слетали.

– Я привяжу к дужкам предохранитель. Вот такой… – Карасик чуть не по локоть запустил руку в просторный карман и вытащил моток белой тонкой резины. – Я это купил, когда хотел самолетную модель строить. А потом расхотел…

Оторвали резиновую ленточку, привязали к очкам. Примерили.

– Теперь не свалятся, – одобрил Генчик. – Федь, а можно я себе немного резины возьму? Для одного дела…

– Да бери хоть всю!

Всю резину Генчик не взял, отхватил около метра. У него появилась одна очень удачная мысль. С прицелом на завтра… И по дороге к дому Генчик от удовольствия мурлыкал песню про ковбойшу и ковбоя.

Мама оказалась уже дома. Сердитая. Потому что к стоматологу не попала: тот работал с утра до обеда. А завтра будет с обеда до вечера, так что ждать еще сутки…

– А тебя где носило? Купался небось? Не отпирайся, я вижу!

– Я же не один, а с надежным человеком. С таким серьезным, в очках… – Генчик не удержался, хихикнул. – Он их утопил, а я нашел на дне…

– И это надежный человек? Кто его родители? Я попрошу, чтобы всыпали ему как следует. А тебе всыплю сама…

Генчик сказал рассудительно:

– Мама, зачем тебе чужие страдания? Ведь у самой зуб болит.

– Не болит! Я зашла к одной знакомой, к экстрасенсу. Она его заговорила до завтра… Так что не рассчитывай на снисхождение.

– Мам… Я больше не буду. – Генчик спрятал хихиканье внутри себя. Вышло вполне серьезно. Мама очень удивилась. Никогда раньше сын таких слов не говорил, считал ниже своего достоинства.

– Что ты не будешь, нечистая сила?

– Купаться с человеком, который теряет очки! – Генчик, помня про резинку, пообещал это со всей честностью.

Мама сказала, что когда-нибудь она все-таки возьмется за Генчика всерьез. И пошла на кухню. Он – следом.

– Ну, чего ты такая… недовольная жизнью? Ведь зуб-то уже не болит!

– А вдруг заболит раньше, чем к врачу попаду? Этого и боюсь… А еще за Елену переживаю. Как она там?

– Ох, я забыл! – И Генчик торопливо сцепил пальцы замочком. – Да ты, мам, не бойся. Она уже, наверно, «Мисс Кнопперинг»…

– Кто-кто?

– Ой, то есть «Мисс Утятино!»… Хотя нет, рано еще. Там небось эта волынка до самого вечера…

Но вот наступил и «самый вечер». Давно уже пришел с работы отец (хмурый из-за всяких неприятностей в мастерских). Поужинали. Посмотрели двухсерийное кино «Большое приключение Зорро». А Прекрасная Елена не объявлялась. Мама была как на иголках. Наконец не выдержала:

– До утра у них там, что ли, этот конкурс!

– Наверно, обмывает свою корону на праздничном банкете, – язвительно заметил Генчик. Но на душе у него тоже кошки скребли.

Отец повозился на скрипучем стуле.

– Пускай только придет. Не захочет больше никаких корон…

– Ты забыл, что ей почти двадцать лет, – печально сообщила мама.

– Она сама забудет, когда получит ремня…

Генчик хихикнул, но кошки заскребли сильнее.

А потом уже не кошки, а прямо тигры зацарапали – когда стрелки перевалили за одиннадцать. Генчик решительно закусил губу и двинулся к выходу.

– А ты куда?!

– Ну, «куда-куда»… Сейчас вернусь.

На улице было душно и сумрачно. Вообще-то июньские ночи светлые, в половине одиннадцатого только-только прячется солнце. Но сегодня, будто для пущего напряжения нервов, скопились черные облака. В отдалении погромыхивало, навалились густые сумерки. Лишь на северо-западе тускло светилась над крышами, под кромкой туч, закатная щель.

Дом культуры был не близко, на другом краю Утятина. Но Генчик помчался со скоростью мотоцикла и оказался там через десять минут. Только зря. Еще издалека он увидел, что в окнах всех этажей темно.

Свет был заметен лишь за дверью главного входа. Запаленно дыша, Генчик подошел. На цыпочках. Потянул на себя тяжелую дверь – без надежды на успех. Надо же, открыто! Генчик шагнул в зябкий мраморный вестибюль.

У стола с желтой лампой грелась чайком грузная тетка.

– Это что за птаха залетная? – спросила она из-за кружки. – Чего тебе не спится?

– А конкурс… который «Мисс Утятино»… он давно закончился?

– Здрасте пожалуйста! Да уж три часа с той поры прошло! А тебе что за интерес?

– Сестра пропала, – честно сказал Генчик. – Днем ушла сюда и до сих пор нету. Родители извелись…

– Гуляет где-то. Дело молодое. Участница сестра-то?

– Да нет, просто зрительница, – соврал на этот раз Генчик. – Пойду я…

– Иди. Да не переживай шибко-то…

У порога Генчик не выдержал, оглянулся:

– А вы не знаете, кто первое место занял?

– Как не знать! Вот список у меня, для сведения. Потому что целый вечер звонят, спрашивают: кто у вас нынче эта «мисс»?

– Не Бубенцова, случайно?

– Вовсе даже нет. Наденька Ерохина… А Бубенцова… Постой-ка… у нее шестое место. Вот так. Она тебе кто?

– Знакомая, – буркнул Генчик. И спохватился, что все еще держит пальцы замочком.

Вахтерша, видать, что-то поняла. Вздохнула.

– Хочешь леденчик? Апельсиновый…

– Не хочу, – горько сказал Генчик. До конфеток ли человеку, когда родная сестра пропала. Пропала во всех отношениях.

Обратно Генчик не бежал. Шагал, весь опутанный тревожными мыслями. И самое страшное подозрение обожгло его на полпути: а что, если Елена пошла к озеру и утопилась? Она же вон как мечтала о почетном титуле, и вдруг такой удар!

Генчик остановился – будто сандалии приклеились к асфальту. А кругом было совсем темно – ни одного фонаря. Гром накатывал все ближе, вспыхивали зарницы. Именно при такой погоде кинулась в Волгу молодая женщина Катерина из пьесы «Гроза». Лена рассказывала про это дело Генчику, когда готовилась к экзамену по литературе. Генчик тогда сказал: «Ну и дура». А Ленка возразила со вздохом: «От большого горя чего не сделаешь…»

А вдруг правда?

Что делать-то?

Вдали горело неяркое окошко – в кривой будке телефона-автомата. Позвонить! Генчик помнил номер Ленкиной подруги Анжелы. Может, Прекрасная Елена сидит у нее, заливает беду слезами?

Генчик, будто камень из рогатки, метнулся вперед. Сандалия зацепилась за росший в щели асфальта лопух. Генчик грянулся вперед носом и на животе ехал по бугристому тротуару до самой будки. Искры из глаз – как фейерверк на карнавале. И среди них – тоже как искра – мысль, что теперь можно будет пользоваться бинтами без всякого лукавства.

У будки Генчик приподнялся и сел. Со стонами. И вдруг заверещал. С отчаянного перепуга. Из бурьяна рядом с будкой высунул голову черт. Рогатый, бородатый!

– Ма-ма-а!!

Черт блеющим голосом сказал:

– Им-ме-ей соображение. Какая же я мама…

– Тьфу ты! Козимода!… Шастаешь ночью, людей пугаешь…

– Ты, м-ме-ежду прочим, тоже шастаешь…

Генчик с кряхтеньем встал. В локтях и коленках – будто по вколоченному гвоздю. И живот горел от царапин.

– Я сестру ищу. Елену. Домой не вернулась… Слушай, а ты ее не видела?!

Козимода качнула бородой.

– Видела. Недавно. На этом м-ме-есте. Она шла к озеру с каким-то… джентль-ме-еном.

– Я ей покажу джентльмена! – Генчик опять простонал и сжал зубы.

– Догоняй нем-ме-едля… Подожди! Тебе нужна м-ме-едицина…

Мокрым теплым языком Козимода облизала Генчику оба колена. Боль в них сразу поубавилась.

– Спасибо, Козимодушка. А можно еще локти? И вот тут!… – Генчик задрал рубашку. Похихикал от щекотки…

– До утра заживет, – пообещала Козимода. – У меня верный м-ме-етод…

Генчик еще раз сказал спасибо и спешно заковылял по Ромашкинскому переулку. Здесь на столбах горели фонари. При слабом их свете Генчик разглядел впереди две фигуры. «Джентльмен» – коренастый, в пиджаке с широкими плечами был неизвестно кто. А его спутница – несомненно Елена.

Генчик снял сандалии и сунул за пояс. Двинулся по теплому асфальту бесшумными широкими шагами, догнал парочку. Ленка была уже не в конкурсных блестках, а в обычной кофточке и юбке «повышенной короткости». Она тихонько смеялась и что-то говорила «джентльмену» (ее голова у него на плече).

«Ну, подожди, красавица!»

Они Генчика так и не услышали. Он, приседая на ходу, достал из кармана резинку, которую подарил Карасик. Изо всех сил оттянул конец и хлестко вляпал им Ленке по юбке.

– Ай! Мама!.. Кто это?! Генка! Хулиган!

Генчик отскочил.

– Я хулиган?! А ты кто?! Родители уснуть не могут, а наша краса ненаглядная гуляет с кем-то всю ночь!.. Ой…

«Ой» – потому что спутник Прекрасной Елены тоже, конечно, оглянулся. Для защиты, с грозным видом. И близкий фонарь осветил его лицо.

– Петя…

Кубиков-Кубриков сразу утратил грозный вид.

– Ага… это я… А что, уже очень поздно, да? Лена, у вас будут неприятности?

То, что «джентль-м-ме-еном» оказался старший спасатель Кубриков, меняло, разумеется, дело. О таком поклоннике для Елены можно было только мечтать. Генчик мигом сообразил, какие великие выгоды сулит ему это обстоятельство. Как укрепится его дружба с будущим морским капитаном!

– Петя, ты здесь ни при чем! Но ей-то надо понимать, что дома беспокоятся!.. Вот вернешься, принцесса, будет тебе…

– А что ей будет? – виновато спросил Петя.

Генчик опять вспомнил Козимоду:

– Папин рем-ме-ень…

– Не говори глупости, дурак! – взвизгнула Елена. – Петя, не слушайте его… Генка, марш домой! И скажи, что никуда я не девалась.

– Да, Генчик, – заторопился Петя. – Ты там скажи… Я Лену скоро доставлю к самой вашей двери. Безопасность гарантируется…

– Ладно уж…

– Мы тебя проводим, – спохватилась Елена.

Генчик ехидно сказал:

– Я не из тех, кого провожают по ночам. – И босиком помчался домой.

– Где тебя носит?! – напустилась мама. – Одна куда-то провалилась, и второй следом за ней! Вгоните нас с отцом в могилу!

Генчик спешно залез под одеяло, чтобы не успели разглядеть его ссадины. И уже из постели, через дверь, известил родителей:

– Никуда она не провалилась. Гуляет по улицам под ручку с одним юношей. Дело молодое… Скоро он приведет ее домой.

– Я вот покажу ей юношу, – с великим облегчением пообещала мама.

– Не надо! Он хороший человек, я его знаю. Будущий капитан дальнего плавания… Глядишь, поженятся…

– Я им поженюсь, – в свою очередь пообещал отец. И судя по скрипу кровати, стал укладываться.

Елена появилась, когда за окном зашумел наконец ливень. В темноте прокралась к себе за перегородку. Отец с матерью ровно дышали, демонстрируя равнодушие.

Генчик задремал. Но Елене, видимо, не спалось. Она приоткрыла дверь, тихонько прошлепала к постели брата, села на краешек.

– Чего тебе? Ненормальная какая-то… – Гром за окном заворчал, соглашаясь с Генчиком.

Сестра щелкнула настольной лампой. Генчик сердито зажмурился. Потом приоткрыл один глаз. Елена была в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами.

– Братик, я тебя так люблю! – Она сдернула с Генчика одеяло и простыню, рывком усадила его себе на колени, прижала. Как малыша…

Он сердито подергался и притих. Ленка была горячая. От нее пахло косметикой и шампунем.

– Не меня ты любишь, а… кого-то еще… – буркнул Генчик. И устроился поудобнее.

– Дурень… Ох, как ты ободрался! Где это?

– Искал кого-то в темноте…

– Ох и бука ты… Генчик! Я такая счастливая!

– Несмотря на шестое место? – не удержался он от ехидства.

– Ты уже знаешь! Ну и пусть… Сперва я чуть не заревела от горя. А потом… выхожу на улицу, а он ко мне… Говорит: «Здравствуйте, Лена. Вы меня не помните? Я так и думал… А можно мне с вами чуть-чуть поближе познакомиться?» Я говорю: «Какой смысл со мной знакомиться? У меня шестое место…»

– А он, – хихикнул Генчик, – тебе в ответ: «Это для глупой комиссии шестое, а для меня вы самая первая…»

– Ой! Откуда ты знаешь?

– Догадался. Что другое он мог сказать!

– Генчик, мы потом пошли, пошли… Он про море рассказывал, про корабли… Он такой славный…

– А про дуэль рассказал?

– Про дуэль? Про какую?

– Ну, почему он здесь на практике оказался…

– Нет. А почему?

Генчик с удовольствием поведал историю Петиной дуэли. И добавил наставительно:

– Видишь, какой он рыцарь в душе.

– Я вижу…

Лена улыбалась и покачивала Генчика. Он так и уснул у нее на коленях. И не слышал, как сестра уложила его.

Генчику редко что-нибудь снилось, но на этот раз увидел сон. Будто он должен драться на дуэли с длинным черноволосым Бусей – хозяином Шкурика. У Буси в секундантах вся его зловредная компания. А у Генчика – Федя Карасик (или Тима Ревчик) и Козимода. Появилась Зоя Ипполитовна – строгая и будто незнакомая. Дала Генчику и Бусе прямые блестящие сабли. И велела:

– Сходитесь.

Генчик бесстрашно пошел на Бусю. «Я не буду его убивать, а прижму к забору и заставлю извиняться». Но у Буси на рубашке зашевелился нагрудный карман, из него высунул морду Шкурик! У Генчика сразу ослабли колени. Он попятился.

– Не см-ме-ей! – потребовала Козимода. Генчик начал отмахиваться палашом – от Буси и от Шкурика. Попятился снова и спиной полетел в яму. В черную пустоту. Проснулся с колотящимся сердцем. Он тут же уснул опять и увидел еще какие-то сны, но не запомнил…

Мыльные пузыри капитана Сундуккера

1

Кривой приземистый дом Зои Ипполитовны стоял в глубине заросшего двора. Или сада – как хотите, так и называйте. Вокруг поднимались старые яблони, клены и рябины. А в дальнем углу двора вздымалась высоко в небо темная вековая ель.

Земля поросла высокой травой, которую культурные садоводы однозначно обозвали бы сорняками. Был здесь и репейник, и лиловый кипрей, и всякий чертополох. А между ними – густые одуванчики, подорожники и мелкая ромашка.

То, что в августе появлялось на яблонях, было мелкой кислятиной.

– Но зато цветут они восхитительно, – с мечтательной ноткой говорила Зоя Ипполитовна. – А клены осенью чистое золото…

В траве были протоптаны тропинки: к поленнице, к водопроводному крану, к мусорному ящику и к будочке с окошком в виде бубнового туза на двери.

Все это хозяйство окружал забор. Когда-то был он сколочен из одинаковых, закругленных сверху досок, но потом не раз его чинили, заменяли доски всяким горбылем, тонкой коричневой вагонкой, кусками фанеры. Подпирали забор тут и там разными балками и жердями.

Снаружи забора тоже росли рябины, клены, а еще – мелкая ольха. Такая, что не продерешься. Чаща эта покрывала почти всю территорию, где располагалась «усадьба» Зои Ипполитовны Корягиной (урожденной Сундуковой).

Территория была треугольная и небольшая – полсотни шагов по каждому краю. С двух сторон ее границами служили насыпи – высокая и пониже. На высокой лежали рельсы для поездов, по другой тянулась Окуневская трамвайная линия. Неподалеку они пересекались. Красные трамваи резво проскакивали под решетчатыми конструкциями небольшого железнодорожного моста.

Еще два моста – каменный для трамваев и железный – для товарных и пассажирских составов – пересекали темный овражек. Он до верху зарос такой колючей и ядовитой зеленью, что трава двухвостка по сравнению с ней была как ласковый котеночек перед тигром. Генчик однажды сунулся туда, в глубину: посмотреть на ручей, журчащий в этих джунглях. И потом двое суток расчесывал руки-ноги.

Ручей бежал в Верх-Утятинское озеро. А овраг служил третьей границей здешнего замкнутого кусочка земли.

– Бермудский треугольник, – с удовольствием говорила Зоя Ипполитовна. – Почти недоступное и, главное, никому не нужное пространство.

В самом деле, крошечный треугольный участок поселковому начальству был ни к чему. Площадь крохотная, приличного здания здесь не выстроишь. Даже мусорную свалку (для которых всякие власти всегда ищут место) не оборудовать. Насыпи и овражек начисто исключали возможность подъезда всяких «МАЗов», «КРАЗов» и прочих самосвалов. Через бетонный туннель под рельсовым полотном едва мог протиснуться лимузин-малютка вроде допотопного «Запорожца» Зои Ипполитовны.

Кстати, она сама этим «Запорожцем» накатала коротенькую дорогу от насыпи до своих ворот.

В общем, никто в «Бермудском треугольнике» хозяйку не беспокоил, дом снести не грозил, «оттяпать» участок не старался. Мало того! Лет двенадцать назад начальство речного порта похлопотало, чтобы сюда провели телефон. Как-никак, в ту пору бухгалтер Корягина была ценным специалистом. Потом протянули во двор и водопроводную трубу. А электричество здесь было еще с древних, «царских» времен.

Одно плохо – почтальоны сюда не добирались. За газетами, письмами и пенсией Зоя Ипполитовна ходила в ближнее отделение связи.

– Зато здесь у меня полный суверенитет. Тишь, гладь и Божья благодать.

Впрочем, «Тиш

ь» была так себе. Рано утром начинали дребезжать за забором трамваи. К десяти часам вечера они стихали, но тогда особенно тяжелым становился гул катившихся неподалеку поездов. Они так сотрясали пространство, что звезды между черными листьями дрожали и метались, как испуганные жуки-светляки. И тревожно звенела в шкафу тонкая посуда.

Но Зоя Ипполитовна говорила, что этот шум и дрожание земли давно уже сделались для нее частью тишины.

– Если бы однажды поезда перестали ходить, я не могла бы спать…

Генчик однажды не удержался, спросил:

– А вам не страшно по ночам одной?

– Страшно? Что за глупости! Бояться надо злых людей, а не одиночества. Это во-первых. А во-вторых… я не одна. Дух капитана Сундуккера незримо бродит по комнатам. – И очки ее заблестели насмешливо.

Генчик внутренне поежился.

– Я как раз про злых людей и говорю! Если появятся грабители, дух вам не поможет.

– Но ты же видел объявление на воротах!

– Думаете, воры ему поверят?

– Если не поверят, пусть зайдут и убедятся, что красть нечего.

– Ага, «нечего»! Такая куча редкостей!

– Голубчик мой! Эти редкости интересны только мне! И, может быть, тебе… А для остальных – это просто утиль!

– Ну уж, утиль! Это музейные ценности!

– Какие там ценности! Все считают, что в этом древнем доме живет сумасшедшая старуха, у которой за душой ничего, кроме всякой рухляди…

– Кто это так считает?! Будто вы… сумасшедшая? Сами они…

– Окрестное население. И не только. Даже мои родные дочери в глубине души разделяют это мнение.

– У вас есть дочери?!

– Здрасте! А ты, милый мой, полагал, что я всю жизнь была бесплодна, как сухая смоковница?… Я ведь говорила, что у меня был муж, он работал преподавателем истории в речном техникуме и умер пятнадцать лет назад. А обе дочери давно уже взрослые, одна в Новосибирске, другая в Москве. И у каждой по две своих дочери, мои внучки… Только вижу я их редко. Самой ездить в гости нынче накладно, да и дом надолго не оставишь… А мамаши своих дочек не склонны отпускать к ненормальной бабке. Да и что этим девочкам из музыкальных и английских школ делать на треугольном пустыре? Зачем им старое корабельное барахло и какой-то капитан Сундуккер?… По правде говоря, мне хотелось, чтобы родился хоть один внук, мальчишка…

Разговор этот случился жарким июньским днем, на дворе. Генчик только что потанцевал под упругим садовым душем и теперь в одних плавках болтался на самодельных качелях, сушился. А Зоя Ипполитовна сидела на крылечке и что-то рисовала в большом альбоме. При последних словах она быстро глянула из-за крышки альбома, поверх очков.

Генчику что сказать в ответ? Не виноват он, что нет у Зои Ипполитовны внуков. Он засопел, начал чесать друг о дружку изжаленные в овраге ноги. Качели завертелись. Это была все та же веревка с петлей беседочного узла, только в петле Генчик сделал сиденье из дощечки.

Совершив несколько оборотов, Генчик опять встретился взглядом с Зоей Ипполитовной.

– А что вы там рисуете?

– Гм… Признаться, я рисую тебя.

– Ой! – Он выпрыгнул из петли. – Можно посмотреть?

– Ну… если не будешь сильно критиковать.

Критиковать тут было нечего. Хотя Зоя Ипполитовна и жаловалась на больные пальцы, карандаш этим пальцам был послушен. Генчик на ватманском листе увидел себя как в зеркале.

Похожие на стружки завитки волос, задорно сморщенный нос, улыбка до ушей. И криво растущий зуб (рядом с «совсем беззубой дыркой»). И даже родинка на подбородке.

И все же Генчик не удержался от замечания:

– Похоже. Только какой-то я слишком тут… жизнерадостный…

– Ты порой таким и бываешь. Я ухватила момент…

Генчик опять неловко засопел. Он хотел сказать другое: «слишком смелый». На карандашном наброске Зоя Ипполитовна ухитрилась даже сделать искорки в глазах. И в этих искорках горело веселое бесстрашие. Неужели она забыла, как он прятался от хулиганской компании? Правда, сейчас он этих типов уже не боится. Но это не от природной смелости, а… изменились условия, вот что.

От неловкости Генчик решил придраться к другому:

– Неужели я такой тощий?

– Ну, голубчик, тут уж ничего не поделаешь. Как говорится, нечего на зеркало пенять…

У «портретного» Генчика голова была вскинута на тоненькой, как стебель, шее, колюче торчало вздернутое плечо, остро выпирали из-под кожи ключицы.

– Потолстеешь еще. Ближе к пенсии, – утешила Зоя Ипполитовна.

– Не, я и тогда не буду… Зоя Ип-политовна, а это уже готовый портрет?

– Это пока проба. Потом сделаю эскиз акварелью. И если получится, то, может быть, возьмусь за настоящую работу. Масляными красками…

– Ух ты!… Будет как портрет капитана?

– Поменьше размером, большого холста у меня нет. А что касается художественного уровня, то это как получится…

– Хорошо получится! – Генчик подпрыгнул. – Зоя Ип-политовна. А когда настоящий портрет будет готов, вы этот вот… куда денете? Можете мне его подарить?

– Гм… Если вы, сударь, будете себя хорошо вести. И не станете то и дело скакать перед пожилой дамой в голом виде.

– Но я же не совсем же в голом!… А в одетом виде я не могу все время залезать под душ. А не залезать тоже не могу, потому что расплавлюсь тогда, как пластилиновый…

И он опять ускакал под изогнутую трубу с медной «многодырчатой» тарелкой на конце. И пустил на себя упругий дождик. И радостно заверещал под струями. Запрыгал – тощий и блестящий, как чертенок, сделанный из коричневого стекла…

Зоя Ипполитовна с крыльца смотрела, как Генчик танцует среди множества маленьких радуг. И тупым концом карандаша подпирала нижнюю губу – придерживала улыбку. Она сидела на солнышке, ничуть не боясь «расплавиться». Горячие лучи для старых костей – одна радость.

…Но все это было уже потом, когда Генчик хорошо познакомился с хозяйкой «Бермудского треугольника» и стал в ее доме, можно сказать, своим человеком.

А в то утро, после ночных приключений с Прекрасной Еленой, Генчик впервые приехал к Зое Ипполитовне на трамвае. Искать Петю Кубрикова и снова просить его о плавании на тот берег он счел неудобным. Чего доброго, Петя решит, что Генчик использует его влюбленность в Елену.

Зоя Ипполитовна взад-вперед ходила у своих ворот. То ли прогуливалась, то ли поджидала Генчика. Сдержанно обрадовалась:

– О! Весьма приятно!.. А я сперва тебя и не узнала.

Генчик был в черной кепке-бейсболке с надписью NEVADA. В желтой футболке и разноцветных болоньевых шароварах. Потому что утром увидел: со вчерашними ссадинами на улицу лучше не соваться. Все прохожие будут пялить глаза – кто с сочувствием, а кто и с ухмылкой. Это одна причина. А другая (и главная) та, что в прежнем наряде его опять могли углядеть недруги.

Осторожность оказалась не лишняя. На пересадке, где рыночная площадка, Генчик снова заметил своих врагов: и Круглого, и Бусю, и двоих в свитерах, и насупленного лобастого Бычка. И Шкурика!

Судя по всему, компания работала. Давала представление для столпившихся зрителей.

Уповая на свою «маскировку» (и надев еще темные пластмассовые очки), Генчик пробрался поближе.

Главным артистом оказался… Шкурик. Мальчишки в свитерах держали натянутую веревку, а Шкурик на ней акробатничал. Ухватившись черными ручками, он вертелся на ней как макака! А потом даже прогулялся по веревке на задних лапках. После этого он потанцевал на асфальте – под губную гармошку, на которой пиликал Буся.

Зрители аплодировали. Пятеро мальчишек деловито перекликались. Из этой переклички Генчик узнал, что круглого так и зовут – Круглый. Тех, в одинаковых свитерах, – Миха и Гоха. А насупленного – разумеется, Бычок.

Бычок один из всех был молчалив. Без слов обходил зрителей и протягивал перевернутую соломенную шляпу. Кое-кто бросал в нее бумажки и монетки.

– Дамы и господа, граждане и товарищи, мадамы и месье! – беззастенчиво голосил Буся. – Проявите щедрость и уделите немножко ваших дивидендов на пропитание талантливого шкыдленка! Он с малого возраста остался без мамы и папы и должен зарабатывать трудовой хлеб собственным артистическим трудом!

Одна пухлая дама дернула плечами и заявила на всю площадь:

– Фу, какая гадость! Крысиный цирк!

Дама была неприятна, однако со словами ее Генчик вполне согласился. И попятился за чужие спины, когда Буся оказался поблизости. При этом Генчик уронил очки и шарить под ногами толпы не решился. Наплевать. Все равно они старые, треснутые…

2

Это был третий день работы Генчика над моделью. Ванты на бригантине «Я больше не буду» почти все уже были со ступеньками – с выбленками. Оставалось совсем немного – на вантах у фор-брам-стеньги (Генчик уже знал, что это такое).

Можно было не торопиться. Генчик с удовольствием потоптался босыми ступнями на прохладных половицах, подошел к «той самой» двери.

– Можно я еще немного посмотрю капитанские вещи?

– Сколько угодно! Смотри и трогай все, что хочешь!

Генчик взял с подоконника тяжелый пистолет.

– Зоя Ип-политовна! А можно я попробую выстрелить?

– Да ведь резинки-то нет!

– Я принес.

– Тогда стреляй на здоровье. Только не по экспонатам. И не по стеклам…

Генчик вытащил из кармана резинку – ту, что подарил вчера Карасик. Сделал из нее тугую петлю, надел на пистолет. Оттянул ударник, надавил спуск. Пистолет звонко и охотно щелкнул – будто был сделан лишь вчера, а не лежал без дела полторы сотни лет!

В кармане у Генчика была горсть сухого гороха, специально добытая из маминых припасов. Но оказалось, что трубка узкая, в нее входят лишь самые мелкие горошины. Генчик выбрал только с десяток подходящих.

Он вкатил одну горошину в ствол. Опять оттянул головку ударника. Направил пистолет в открытое окно. Там среди веток был виден верхний край поленницы. На ней стояла мятая консервная банка.

– Зоя Ипполитовна, можно я сшибу эту жестянку?

– Попробуй… Вообще-то из нее пьет Варвара, это бродячая кошка. Очень независимая особа, которая иногда заходит ко мне на двор, я ее подкармливаю… Генчик, если собьешь, поставь обратно. А ты надеешься попасть?

– Я постараюсь.

– Ну, постарайся… – Она, конечно, не верила, что Генчик попадет.

Он и сам не очень верил. Но вдруг получится?… Генчик прицелился, положив длинный ствол на локоть левой руки.

Щелк! Банка со звоном улетела за поленья.

– О! Да ты прямо как Сильвио из повести «Выстрел»!

Генчик со скромной важностью дунул в ствол, хотя, конечно, там не было порохового дыма. И решил пока больше не стрелять. Второй раз едва ли так повезет, и портить впечатление не хотелось.

С видом знатока он сообщил:

– Меткая система. Потому что ствол длинный…

Да, оружие было такое замечательное, что Генчик не расстался с ним даже на время такелажной работы. Сидел у стола, а тяжелый пистолет держал на коленях. На всякий случай заряженный.

Генчик проворно вязал на верхних вантах выбленки, а хозяйка прибиралась в соседней комнате, где коллекция. То ли она случайно задела колокол, то ли качнула нарочно – он звякнул.

– Зоя Ипполитовна! Вы сперва говорили, что это колокол с бригантины! – вспомнил Генчик. – А потом сказали, что его завела в доме мисс Кноп… перинг. Для воспитания…

– Все верно! – громко сообщила Зоя Ипполитовна в открытую дверь. – Сперва он висел у Фомушки в детской, а потом перекочевал на судно… Только это случилось не сразу… Прежде чем у Томаса Сундуккера появился свой парусник, ему пришлось хлебнуть немало приключений…

– Расскажите! Ну пожалуйста…

– Ох. Если подробно рассказывать, на это не один день уйдет.

– Ну, пусть не подробно! Хоть чуть-чуть…

– Получилось так, что, поплавав на английских судах, Фома нанялся матросом на американский пароход. Очень уж хотелось побывать в Новом Свете. Посмотреть прерии, индейцев, бизонов и Ниагарский водопад…

Но увидел он совсем другое. В то время в Америке была в разгаре гражданская война, северяне воевали с южанами, боролись за отмену рабства. Фома, конечно, тоже был против рабства и решил, что северянам надо помочь… Он побывал в разных переделках. Участвовал в нескольких сражениях, когда служил матросом на военном пароходе. Особенно крупной была битва с крейсерскими судами южан – «Алабамой» и «Сэмтером». «Алабама» тогда чуть не пошла ко дну… Фома отличился тем, что спас мальчишку-негра. Это был маленький раб капитана «Алабамы». Во время боя он решил сбежать к северянам и бросился в воду, прихватив надутый мешок из просмоленной парусины. В мешок попала пуля, негритенок стал тонуть недалеко от парохода северян. И Фома кинулся за борт – на выручку. Вытащил беднягу… Где-то у меня была вырезка из американской газеты тех времен. С рисунком: отважный молодой Томас Джон Сундуккер и спасенный им темнокожий мальчик… За это дело Фоме даже дали медаль…

А потом война кончилась, рабство отменили, и Фома вернулся в Россию. Для этого он попросился на русский корвет «Варяг». В то время в Нью-Йорк заходила российская эскадра – этакий политический демарш, чтобы поддержать северян в их справедливой войне. Офицеры «Варяга», услыхав о приключениях юного земляка, взяли его на корабль, хотя это и противоречило уставу. И поплыл он на родину то ли пассажиром, то ли матросом-вольноопределяющимся. И по пути набирался новых морских знаний…

Конечно, Фома побывал дома, поудивлял отца, мисс Кнопперинг и старшего брата рассказами о своих похождениях, а затем уехал в Керчь и поступил там в мореходные классы. Под именем Томаса Сундуккера. Потому что именно на это имя были у него все бумаги, которые подтверждали его матросский и штурманский опыт.

Окончив классы, получил Томас Сундуккер штурманское свидетельство и какое-то время ходил помощником капитана то на пароходах, то на парусных судах. В том числе и на знаменитых чайных клиперах – в их дальних рейсах из Китая и Австралии в Европу.

И снова были в жизни Томаса Сундуккера всякие приключения. В том числе и такие, за которые могло ему крепко влететь от разных морских властей. Выручала его все та же привычка: жалобные слова «я больше не буду» и чистый взгляд голубых глаз… Что ты делаешь?!

А Генчик делал вот что. Вскинул пистолет и опять пальнул в отрытое окно.

– Там кошка!

– Разве можно стрелять в живых существ!

– Но я же не прямо же в существо! Я ей под лапы, чтобы напугать!

– А если бы ты случайно попал в бедное животное?

– А если бы животное сожрало воробьенка? Там на заборе воробьиха и воробьята! Эта шкыдла подбиралась к ним!

– Серая и тощая?

– Да!

– Это Варвара. Совершенно беспардонная личность… Я пыталась ее воспитывать, но без малейшего результата. Конечно, ты прав, что пресек ее варварское намерение…

– Варварство Варвары… – хихикнул Генчик.

– Вот именно…

– А когда у капитана Сундуккера появилась бригантина?

– В тысяча восемьсот восемьдесят втором году. В ту пору Томас Сундуккер был уже закаленным морским волком и немало поплавал по всем океанам… Отец его к тому времени умер, и старший брат честно поделил с Фомой наследство. У капитана завелись наконец деньги для покупки собственного судна…

Он купил эту не новую, но крепкую бригантину у судовладельца Роберто Картахены в порту Нинья Бланка на Антильских островах. И торжественно повесил над носовой палубой тот самый колокол – он специально привез его с собой. На память о детских годах, о первых плаваниях по речке Внуковке и о родном доме.

– Надеюсь, он будет напоминать вам о том, что в любых ситуациях следует вести себя разумно. С одной стороны осмотрительно, с другой благородно, – сказала Фоме Ивановичу на прощанье мисс Кнопперинг – уже старенькая, но по-прежнему строгая. Она продолжала оставаться в доме Сундуковых на правах члена семьи.

– Я больше не буду, – привычно отрапортовал Фома Иванович. – Ох, то есть наоборот, буду: осмотрительно и благородно…

В Нинье Бланке он и зарегистрировал свою бригантину. Вернее, зарегистрировал ее чиновник, появившийся на судне в отсутствие капитана.

Портовое начальство в тех местах было, прямо скажем, разгильдяйское. Чиновник пришел со своими бумагами после хорошей порции гаванского рома. Бригантина называлась «Эсмеральда», но этот представитель власти на борт с названием не взглянул. Узнав, что капитан в отлучке, чиновник направился прямо на полубак: он решил списать название судна с колокола. Потому что по морской традиции на колоколах обычно написано корабельное имя.

Увидав русские буквы, этот грамотей важно поморгал, потом кликнул вахтенного матроса и потребовал, чтобы тот прочитал надпись. По слогам, внятно. Матрос послушался. И чиновник, выдыхая ромовые пары, старательно вписал в судовые документы:

« Ya bolshe nje budu ».

Когда капитан Сундуккер попытался объяснить ошибку властям, в портовой конторе заупрямились. А потом сказали, что за переделку бумаг придется платить новый налог. При этом назвали такую сумму, что Фома Иванович махнул рукой и подумал, что, может быть, здесь вмешалась судьба. Подумаешь, «Эсмеральда»! Самое обычное имя. А в названии «Я больше не буду» можно было усмотреть особый смысл. И не спутаешь его ни с каким другим!..

Вот такая, мой друг, история…

– А дальше?

3

– Ну, дальше было много всего… Официально считалось, что капитан Сундуккер занимается торговлей и китобойным промыслом. Но торговля была лишь для того, чтобы хватило денег на жалованье матросам да на ремонт парусника. Матросов, кстати, капитан подбирал таких же, как он сам, – искателей приключений и бродяг по натуре… А что касается китов, то капитан Сундуккер не подстрелил ни одного. Потому что считал это дело жестоким и бессовестным.

Патент китобоя и торговца нужен был капитану Сундуккеру только для официального представительства. А вообще-то он часто ходил из порта в порт без всякой коммерческой цели, собирал морские редкости и ввязывался во всякие истории. В те, после которых ему всякий раз приходилось обещать, что больше не будет. Имя капитана Сундуккера в конце девятнадцатого века было хорошо известно среди моряков. Так же, как имя его старшего приятеля капитана Румба… Этакие знаменитые капитаны-неудачники.

– Почему неудачники?

– Да так уж получилось… Семьей капитан Сундуккер не обзавелся до конца жизни. Была у него в молодости сильная, но несчастная любовь, и после этого все свои силы он решил отдать морским открытиям… В открытиях ему с одной стороны везло, а с другой – никак…

– Что-то непонятно…

– Сейчас объясню… Гораздо раньше Амундсена капитан Сундуккер сумел пройти Северо-Западным проходом, во льдах. Это проливы, которые вдоль северных берегов Америки соединяют Атлантику и Тихий океан. Пройти-то прошел, но доказать это не сумел. Ученых на паруснике не было, а капитану и его матросам не верили…

Потом капитан Сундуккер отыскал в Тихом океана таинственный остров Тагио-Пойо. Тот самый, который пытались найти многие мореплаватели, а наш знаменитый Крузенштерн доказал, что его вовсе нет… Остров, однако, был, и на нем жило мудрое племя пагуасов.

– Папуасов?

– Нет, па-гу-асов. Они подарили капитану Сунудуккеру старинное базальтовое блюдо с таинственными знаками – это был древний календарь. Осколок от него сохранился, я тебе потом покажу… Но опять никто не хотел верить капитану Сундуккеру. А найти остров снова он уже не мог, хотя отлично знал координаты. И капитан пришел к выводу, что Тагио-Пойо появляется лишь изредка, а потом уплывает (или проваливается) в какой-то другой мир. Это была одна из первых догадок о параллельных пространствах, про которые сейчас очень много говорят…

– Это те пространства, откуда прилетают НЛО, да?

– Не исключено. Однако в те времена кто мог поверить рассказам о каких-то иных обитаемых мирах? И конечно, за капитаном Сундуккером все больше укреплялась репутация фантазера. В портовых тавернах и на кораблях говорили: «Он, по правде сказать, лихой моряк, но не может обойтись без всяких сказок…” А капитан Сундуккер никогда не врал…

Ох, нет! Один раз ему все-таки пришлось пуститься на обман.

Это случилось на одном из тропических островов. Не помню точно его название. Что-то вроде Татуа-Матуа. Туда зашел за водой и кокосами русский паровой клипер «Козерог», он совершал учебное кругосветное плавание. Местный князек, личность хитрая и вероломная, сперва принял моряков хорошо, наобещал, как говорится, золотые горы. Но потом обманом заманил на берег двух матросов и мичмана и заявил, что не отпустит их без выкупа. И потребовал в обмен на пленников вельбот красного дерева.

Разбазаривать казенное имущество командир клипера не имел права. А самое главное, не было никакой уверенности, что этот туземный король, получив вельбот, выполнит обещание.

Переговоры ни к чему не привели.

Конечно, орудия клипера могли в несколько минут смешать хижины поселка с кораллами и песком. Но ведь и многих островитян – тоже. Очень уж не хотелось морякам так поступать. Да и матросы с мичманом могли пострадать при обстреле.

В это время зашла в бухту бригантина «Я больше не буду». Капитан Сундуккер был знаком с местным правителем. Вот и говорит: «Давайте я улажу это дело».

Взял он с собой кусок мыла и поехал к вождю. И стал перед ним надувать мыльные пузыри. В присутствии многих жителей. Надо сказать, что это занятие капитан любил еще в детстве. Пузыри у него получались большие и радужные, все соседские ребята глазели и даже взрослые…

Ну вот, надул Фома Иванович несколько пузырей и обратился к вождю:

«Великий правитель страны Татуа-Матуа! Я дам тебе кусок этого волшебного вещества. С его помощью ты сам сможешь надувать такие летучие шары. А когда ты сумеешь надуть шар величиной больше самой крупной тыквы аху-татаху, на тебя снизойдут великие удачи и процветание. На острове расплодится столько сытых свиней, что для пересчета не хватит пальцев на руках и ногах всех твоих подданных. А владыки соседних островов наконец убедятся в твоем богатстве, мудрости и силе и все разом признают тебя своим повелителем… Только нужно выполнить ряд условий. Во-первых, перед надуванием шаров следует с ног до головы обмазаться кокосовым маслом. Во-вторых, надувать их следует лишь тогда, когда над морем взойдет полная луна. Что же еще?.. Ах, да! Если у тебя на острове есть чужеземцы, ты должен отпустить их с миром. Присутствие посторонних нарушит колдовство…

Когда матросы и мичман живые-здоровые вернулись на клипер, капитан Сундуккер сказал их командиру:

“Конечно, нехорошо обманывать наивных дикарей. Но ведь не оставалось другого выхода… К тому же, я больше не буду”.

И правда, он больше никогда не дурачил мыльными пузырями князька Татуа-Матуа. И даже не подходил к тому острову.

Эта история стала известна во многих портах. Моряки смеялись:

«Капитан Томас верен себе. Он любит пускать мыльные пузыри…» – Это они намекали на рассказы о его открытиях.

– И он никого не вызвал на дуэль?!

– Нет, конечно! Если бы даже он уложил двух-трех насмешников из пистолета, разве это было бы доказательство? Болтать стали бы меньше, но больше верить все равно не стали бы… А кроме того, тебе же известно, что капитан Сундуккер вовсе не был кровожаден…

– Да… А капитан Румб ему верил?

– Да, старый друг ему верил. Именно он посоветовал капитану Сундуккеру, как укрепить свой авторитет. «Открой, – говорит, – какой-нибудь географический полюс. И тогда уж никто не посмеет назвать тебя фантазером…»

– Но он ведь так и не открыл, да? – вздохнул Генчик.

– Увы… Когда капитан Сундуккер готовил экспедицию на Северный полюс, стало известно об успехе Роберта Пири… Позднее Фома Иванович нацелился на Южный полюс, но его опередили Амундсен и Скотт. Капитан Сундуккер от досады дергал себя за рыжие бакенбарды. В них, кстати, было уже много седины. Иногда капитан даже плакал, запершись в каюте.

Огорчали капитана не только собственные неудачи. Печально то, что никак не исчезала на Земле людская жестокость. На всем белом свете воевали: буры с англичанами, турки с греками, перуанцы с аргентинцами, племена нанда-кау с племенами кау-мамба. И так далее. А на Дальнем Востоке прогремела война России и Японии.

Кстати, к тому времени относится одна из последних достоверных историй о капитане Сундуккере… Ты не устал слушать?

– Ничуточки!

4

– Обстоятельства сложились так, что капитан Сундуккер никогда не плавал под российским флагом. Купив бригантину, он собирался сделаться русским капитаном не только по натуре, но и по документам, но не удалось. Когда он захотел вернуть себе российское подданство, вышел скандал. Какой-то чиновник паспортного ведомства (они, видимо, везде одинаковы) начал тянуть волынку и запросил колоссальную взятку. У Фомы Ивановича лопнуло терпение. «Как мыльный пузырь», – говорил он потом. Капитан обошел с тыла чиновничий стол, снял со стены большой портрет государя-императора и аккуратно поставил его в угол. А хозяина стола повесил вместо портрета на крюк. Зацепил штанами…

Представляешь, какой поднялся крик?

Конечно, потом, в жандармском отделении, капитан Сундуккер говорил, что больше не будет. И разумеется, сдержал обещание. Хотя бы потому, что этот чиновник перестал быть чиновником: с перепугу он заболел и был отправлен на пенсию – с повышением в звании и правом ношения статского мундира…

– А капитана не посадили в тюрьму?

– Нет. Заклинание «Я больше не буду» помогло и на сей раз. Фома Иванович отделался штрафом и предписанием немедленно покинуть территориальные воды Российской империи…

Русского паспорта ему так никогда и не дали. Но в душе капитан оставался Фомой Сундуковым. И однажды душа эта очень возмутилась. Дело было во время русско-японской войны. Капитан с грузом скобяных изделий шел в Шанхай и вдруг увидел, что японский миноносец в нейтральных водах остановил русский госпитальный пароход. На белом пароходе были большие красные кресты и не было оружия. Но командир миноносца потребовал, чтобы экипаж, врачи и раненые сошли в шлюпки, и собирался пустить плавучий госпиталь на дно.

Капитан Сундуккер флажками сигнального свода запросил японцев: что, мол, за безобразие? С каких это пор международные правила позволяют топить суда с красными крестами?

Командир миноносца был поражен нахальством маленького парусника. Деревянная лоханка с двумя мачтами, под каким-то непонятным колониальным флагом (не то Французская Гвиана, не то Северное Британское Борнео) смеет вмешиваться в планы военного корабля его величества императора Страны Восходящего Солнца!

Однако природная учтивость взяла в японце верх, и он приказал передать, чтобы шхуна «Ya bolshe nje budu» шла своим путем. В порт назначения. Или куда подальше…

Капитан Сундуккер вскипел. Он терпеть не мог, когда его бригантину называли шхуной. Это разные типы судов. Бригантина, считал он, гораздо благороднее и красивее.

На бригантине были подняты на грот-стеньге новые флаги: «Требую прекратить пиратскую акцию. Иначе…» Не знаю уж какими флагами обозначалось угрожающее многоточие…

Японцы для острастки пальнули из мелкого орудия – впереди по ходу сумасшедшего парусника.

Ветер был достаточно свежий. Бригантина сделала лихой поворот оверштаг, подошла ближе и подняла еще один сигнал: «Предупреждаю последний раз. Считаю до трех…» И затем вдоль фор-брам-стеньги поползли очень красивые флаги. Сначала длинный треугольный вымпел с красными и белыми вертикальными полосками, а под ним – синий прямоугольный флаг с белым косым крестом…

– Как андреевский, только наоборот!

– Да. Вместе это означало: «Дальше идут числа…» Затем поднялся флаг с косицами, из белой и синей вертикальных половинок. В данном случае это была цифра «один» (все это по тогдашним, а не по нынешним правилам).

Через несколько секунд угрожающе пополз вверх еще один флаг, тоже с косицами. Совершенно красный. Это была цифра «два».

И наконец заполоскал на ветру белый с красным кружком посредине вымпел. Некоторые сухопутные люди могли бы решить, что этим вымпелом, похожим на японский государственный флаг, бригантина приветствует миноносец и просит прощения за дерзость. А на самом деле это была грозная цифра «три»…

Помощник капитана Сундуккера – громадный седой негр Боб Бобсон – в это время самолично заряжал гарпунную пушку.

Поскольку парусник Томаса Джона Сундуккера был приписан к разряду китобоев, крупная гарпунная пушка всегда стояла на полубаке бригантины, под колоколом. На первый взгляд, она годилась лишь для охоты на простодушных и миролюбивых морских животных, но никак не для сражений. Однако пустотелые, похожие на стальные бутылки наконечники гарпунов были наполнены новейшей мощной взрывчаткой с завода в городе Глазго. А вместо пробок в этих «бутылках» торчали американские контактные взрыватели компании «Куксон энд компани»…

Эти гарпуны не раз выручали капитана Сундуккера при встречах с наглыми и жестокими пиратами южно-китайских вод. И потом уже все пираты знали, что связываться с бригантиной «Я больше не буду» себе дороже.

Но японские военные моряки этого, увы, не знали…

Итак, Боб Бобсон вставил гарпун в пушку…

Кстати, этот капитанский помощник был не кто иной, как негритянский мальчишка с «Алабамы» – тот, кого Фома Сундуккер спас во время давнего сражения… Тогда они вскоре расстались, а потом случайно встретились опять – через много лет, когда Фома Иванович был уже капитаном. Оказалось, что дела у Боба идут скверно. Северяне победили, рабство по закону было отменено, однако неграм жилось все равно несладко. Боб мыкался кочегаром на разных пароходах, ходивших по Миссисипи.

Капитан Сундуккер по старой дружбе взял Боба в свой экипаж. С той поры они были неразлучны… Ох, я отвлеклась!

Ну вот, Боб Бобсон стоял у заряженной пушки, вымпел цифры «три» трепетал на ветру, а японский миноносец, конечно, не думал убираться.

Капитан Сундуккер вздохнул. Не был он любителем бранных утех.

– Стреляй, Бобби, делать нечего…

По сравнению с бригантиной миноносец был, разумеется, великая сила. Но по военным понятиям – не слишком грозная боевая единица. Даже без всякой брони под ватерлинией. А именно туда, ниже уровня воды, угодил гарпун.

Мало того, что дыра во-от таких размеров! Еще и паропровод перебило, горячий пар не давал матросам спуститься к пробоине…

Миноносцу под белым с красным лучистым солнцем флагом лег на борт и загудел, как раненый слон. Матросы флота его императорского величества посыпались с палубы в воду, как горох с наклонившегося стола. И поплыли к русским шлюпкам. Уже не ради захвата, а лишь бы не потонуть. Потом наш пароход-госпиталь доставил спасшихся в нейтральный порт…

Кое-кто их офицеров тоже оказался в воде. Но большинство из них, в том числе и командир миноносца, не выдержали такого скандала – поражения от деревянной посудины. Прямо на мостике гибнущего корабля гордые самураи сделали себе харакири… Знаешь, что это такое?

– Знаю, – вздохнул Генчик. – Все-таки их немножко жаль…

– Да. Капитан Сундуккер тоже жалел их, когда узнал о таком конце… Он так и сказал, когда дело разбиралось в американском консульстве.

– Где разбиралось?

– В американском консульстве, в Шанхае. Дело в том, что американцы тогда сочувствовали японцам, хотя открыто в войну не вмешивались. Капитана Сундуккера задержали в Шанхае и обвинили в незаконном вмешательстве в дела воюющих держав. Назвали его поступок пиратством… Уж не знаю, имел ли право американский консул устраивать такую разборку, но факт есть факт. Впрочем, Штаты всегда не очень-то считались с международными правами…

В общем, проводили капитана Сундуккера в консульство, чтобы учинить допрос и расправу… Но тут ему опять повезло: консулом оказался старый знакомый капитана – они вместе служили на крейсерском пароходе «Пума» во время войны северян и южан.

– Томас, старый хрыч, это ты?! Седой уже, а все еще безобразничаешь, как мальчишка! Японцы рассказывают, что ты утопил их миноносец с помощью какой-то секретной торпеды!

– Это китобойный гарпун!..

Капитан Сундуккер поведал, как все было. И чем больше говорил, тем недоверчивее качал головой его приятель.

Под конец капитан сказал, разумеется, что больше не будет.

– Знаю, знаю я это твое любимое обещание!

– Но честное же слово, Билли, я больше не буду… Посуди сам! Как я могу снова пустить под воду самурайское корыто, которое и без того на дне морском?

– Ты неисправим, Томми… Никому больше не рассказывай эту историю. Все равно никто не поверит, что можно потопить военный корабль плевком из гарпунной пушки. Опять будут говорить, что «капитан Сундуккер надувает свои мыльные пузыри»…

Вот так и кончилась эта история.

– А дальше что было?

– Дальше… еще много всего. Но капитана постоянно мучили две мысли. Одна – по поводу всего человечества: почему людей на Земле никак мир не берет? А вторая – о собственной судьбе: отчего он такой неудачник? Самое обидное, что не сумел открыть ни одного полюса…

И вот однажды в португальской таверне «Потроха барракуды» Фома Иванович в компании знакомых капитанов поклялся, что он все-таки найдет на нашей планете свой полюс. Никому еще не известный. И не какой-нибудь там магнитный или полюс холода, или, наоборот, жары, а совершенно особенный.

“Если, конечно, на это хватит моей жизни”, – добавил он с осторожным вздохом.

С той поры больше никто не видел капитана Сундуккера и его бригантину. Какое-то время ходили о ней всякие слухи, но потом и они позабылись. Людям было не до того: Первая мировая война, революция в России, по всей планете дым коромыслом. Кому какое дело до старого чудака-капитана, который известен был только всякими своими фантазиями. Этакий капитан Врунгель начала двадцатого века…

– Жалко…

– Да. Но, может быть, это и правильно, когда старые капитаны не умирают на пенсионной постели, а вот так уходят в неизвестность… Как ты думаешь?

– Не знаю… Наверно, правильно. Только плохо, что мы не знаем: открыл он свой полюс или нет?

– Да, это огорчительно, – покивала Зоя Ипполитовна и подхватила очки. – О! Да ты уже кончил всю работу!

– Я уже давно кончил. Просто сижу и слушаю.

– Ты молодчина, Бубенчик! Просто не знаю, как тебя отблагодарить. От денег ты в тот раз отказался…

– Этого еще не хватало!

– Да… Но награду ты все-таки заслужил. От меня и… от капитана Сундуккера. Может быть, ты выберешь какую-нибудь вещь из капитанской коллекции? А? Конечно, если это не портрет…

Генчик неловко повздыхал, поцарапал босой пяткой половицу. И не выдержал:

– Я бы, наверно, выбрал… Только это, наверно, очень ценный… экспонат… Конечно, его нельзя…

– Скажи, о чем речь?

– О… пистолете…

– Господи Боже ты мой! – обрадовалась Зоя Ипполитовна. – Разумеется, я тебе его подарю! С величайшим удовольствием!.. Да, это памятная для меня вещь, Фомушкина игрушка, но… ты ведь тоже теперь не совсем равнодушен к капитану Сундуккеру! А?

– Еще бы!

– Только обещай исполнить два условия…

– Хоть тыщу!

– Во-первых, ты никогда не будешь стрелять ни по воробьям, ни по кошкам, ни… вообще ни по кому живому…

– Само собой! – Генчик даже слегка обиделся. – А второе условие?

– Ты будешь иногда заходить ко мне в гости.

– Я и сам хотел попросить! Вы же не все еще рассказали про капитана! А я не всю коллекцию разглядел!… Хотите, я в ней генеральную уборку сделаю? Все рамки на фото починю, все медяшки надраю… И надо ведь еще паруса на бригантине привязать! Я помогу!

– Договорились!

Склейка разбитых сердец

1

Прекрасная Елена рыдала у себя за перегородкой. Ну, не совсем рыдала, однако шумно хлюпала носом и подвывала в подушку. Опять у нее случились неприятности. Какие именно, спрашивать было неразумно. В ответ услышишь: «Иди отсюда, дурак, не суйся не в свое дело!»

Генчик и не совался.

Свесив ноги со второго этажа, он сидел на подоконнике и постреливал из пистолета. По всяким случайным мишеням, что попадались на глаза: по пустой яичной скорлупе, валявшейся у сарая, по бельевым прищепкам на веревке, по мячику, который забыли в траве Вова и Анютка.

Мячик от каждого попадания подпрыгивал, как синий испуганный поросенок. Прищепки вертелись на шнуре, будто акробаты. А скорлупа – та вмиг разлетелась белым фейерверком. Длинный тяжелый пистолет бил без промаха. Плохо только, что «калибр» требовал лишь самых мелких «пуль». Приходилось их долго выбирать из рассыпанного на подоконнике гороха.

Удачные выстрелы радовали Генчика. Но больше ничего не радовало. Не будешь ведь целый день торчать в окне с пистолетом. А чем еще заняться, Генчик не знал.

Погода была так себе: теплая, но сырая, порой сыпал мелкий дождик. Зоя Ипполитовна уехала на два дня в деревню к какой-то своей знакомой. Возиться в игрушечном городе было не с руки – Генчик укрыл его от дождя широким куском полиэтилена. Да и не хотелось без помощников, а Вова и Анютка куда-то ушли с родителями.

Федя Акулов, Карасик, был, наверно, дома. Но после недавнего случая идти к нему Генчик не решался.

А случилось вот что.

Три дня назад Генчик и Карасик отправились в сквер у кинотеатра «Агат» попрыгать на батуте. Это такая резиновая площадка вроде громадного надувного матраса. А над матрасом – трехголовый дракон на растопыренных лапах – для развлекательности. Покупаешь билет (совсем не дорогой), снимаешь сандалии и целых пятнадцать минут можешь прыгать и кувыркаться от души. Вместе с десятком других счастливчиков. Вообще-то развлечение несерьезное, для дошколят, но почему иногда и не порезвиться?

И порезвились. И очень довольные вышли из сквера. И здесь Генчик услыхал:

– Эй ты, забинтованный! А ну, тормози!

Это были Буся и «одинаковые» Гоха и Миха (в своих нелепых, почти до колен, свитерах). Хорошо хоть, что без Шкурика!

Генчику и в голову не приходило, что «недруги» могут оказаться здесь в «несвоем» районе. Поэтому он был без маскировки, в прежней сине-горошистой рубашке. И даже коленка забинтована, как раньше. Не для какой-то хитрости, а чтобы все приметы были как в тот день, когда познакомился с девочкой у оврага.

Почему-то Генчик часто ее вспоминал. Ходить мимо ее дома стеснялся, но надеялся, что когда-нибудь встретит на улице. И сегодня подумал: «Вдруг она тоже придет поскакать?» И оделся так, чтобы узнала.

Но девочка не пришла, а узнали его Буся, Гоха и Миха…

Ну, а дальше – как всегда в таких случаях: прижали к забору, похихикали, подразнили, дали пару затрещин. Генчик хныкал и отбивался, но не очень. Потому что все равно без пользы, только еще сильнее их разозлишь.

Во время «разборки» Буся то и дело поправлял на носу темные очки. Очки были Генчика – те самые, что он потерял в толпе, когда смотрел выступление Шкурика. Но заявлять свои права было глупо.

Взрослые дяди-тети шли мимо и не вмешивались. Наверно, говорили себе для успокоения совести: «Мальчики просто играют». А громко кричать «помогите» Генчику было стыдно.

Помощь пришла с неожиданной стороны.

– М-ме-ерзавцы! – услышал Генчик. И трое врагов услышали. Оторопели. Видно, с говорящими козами они до сей поры не сталкивались. Козимода рыла копытом траву, глаза ее горели, как стоп-сигналы.

Гоха и Миха отвесили челюсти. Буся помигал и быстро сказал:

– Айда, парни, отсюда, ну их. Тут все какие-то психи, шуток не понимают.

И они пошли прочь – все скорее, скорее…

– В м-ме-елицию вас…

– Спасибо, Козимода, – грустно сказал Генчик. – Ты меня который раз выручаешь.

Он стер со щек слезинки, перемотал съехавший бинт, заправил вывернутые карманы. Погладил Козимоду по хребтистой спине и пошел домой.

На углу Кузнечной он услыхал:

– Бубенцов, подожди…

Из-за кустов желтой акации появился Карасик. Весь такой… будто побитый больше Генчика. Когда Генчика схватили, Карасик сразу рванул в сторону, с глаз пропал. Генчик думал, что он уже дома сидит.

– Я… понимаешь, я хотел кого-нибудь позвать. Больших… А никого нету… А я…

– Да ладно… – Генчику было неловко, словно это он, а не Карасик драпанул с поля битвы.

– Я… видишь ли… все равно я драться не умею… поэтому…

– Ну и правильно сделал, – поморщился Генчик. У него вдруг запоздало заболело плечо, по которому крепко стукнули. – Что тебе оставалось-то? Я бы тоже драпанул, если бы успел…

– Ты – другое дело. Тебя держали. А я хотел…

– Раскокали бы тебе очки, вот и все, – сумрачно сказал Генчик.

Карасик снял очки, стукнул себя ими по щеке. Он волочил ноги, и его просторные джинсы цеплялись за головки подорожника.

Совсем тихо Карасик проговорил:

– Ничего я не хотел… и не думал. Трус я, вот и все. Бросил тебя…

– Ну, хватит тебе… – опять поморщился Генчик. – Подумаешь. Всякое бывает с перепугу…

– Нет, не хватит, – уже решительно сообщил Карасик. – Я понимаю. Я хотел с тобой как следует подружиться, но зачем тебе такой друг…

– Карасик, да брось ты!

– Нет, не брошу… Ты только никому не говори про этот случай, ладно?

– Ладно, – пошептал Генчик. А что ему оставалось?

– Может быть, я когда-нибудь сделаюсь… храбрее. И тогда мы опять… А теперь прощай. – Карасик снова надел очки и смотрел сквозь них горько и твердо. Потом нагнул голову и быстро пошел от Генчика.

А тот стоял и окликнуть не решался.

Нет, Генчик не осуждал Карасика. Потому что сам – тоже не храбрец. Еще неизвестно, как бы он вел себя на месте несчастного Феди Акулова. Может быть, тоже стреканул бы в кусты. Да еще потом придумывал бы всякие героические оправдания. Карасик – тот хоть честно признался…

Жаль Карасика. И себя почему-то жаль… Ох и запутанная эта штука – жизнь!

А тут еще Елена действует на нервы.

– Может уж хватит выть? Москва слезам не верит…

– Замолчи, дубина! Тебя не спросили!..

– Я – дубина, ты – бревно. И притом давным-давно… С Петей, что ли, поругалась? – наконец осенило Генчика.

– Больно он мне нужен, твой дурацкий Петя!

Ну, все ясно! Генчик крутнулся на подоконнике, прыгнул в комнату. Взял со спинки стула любимую рубашку.

– Пойду выяснять обстоятельства…

– Не смей! Кому сказала!

– Ладно, ладно. Я к Зое Ипполитовне…

Про Зою Ипполитовну Елена, мама и папа уже знали. Однажды она подвезла Генчика до дома и встретилась с родителями. Отец и мать одобрили знакомство Генчика. Совсем даже не плохо, что сын помогает по хозяйству пожилой женщине. Это лучше, чем болтаться по улицам или плести бесконечное число пружинчиков.

Папа сказал:

– Она, видать, дама образованная. Глядишь, и научит чему-нибудь полезному.

Мама, правда, заметила, что лучше бы Генчик побольше помогал ей, а не какой-то родственнице непонятного капитана. Но это так, для порядка.

Только Елена отнеслась к Зое Ипполитовне без одобрения. После рассказа Генчика о коллекции капитана Сундуккера сестрица выразила мнение, что «бабка явно чокнутая». Под стать Генчику. Тот показал Елене язык. Лопатой…

Сейчас Елена не знала, что Зоя Ипполитовна в отъезде. И поверила:

– Ну и ступай к своей сумасшедшей капитанше…

– Сама такая!

– Замолчи, дубина!

– Я – дубина, ты – бревно. Я – глина, ты – …чисто золото!

– Я маме скажу. Она тебе даст «золото»!

– Скажи, скажи. Только больше не реви.

2

Старшего спасателя Петю Кубрикова Генчик нашел на рабочем месте – на причале водной станции номер два. Петя разложил на газете детали разобранного мотора и тупо смотрел на них, сидя на корточках.

Генчик обошелся без предисловий.

– Поругались, что ли? – спросил он у обтянутой тельняшкой спины.

Спина дрогнула, Петя повернул похудевшее лицо. Глаза у Пети были скорбные.

– Все ясно, – кивнул Генчик. – Наверняка это она виновата. Что за поганый характер!

– Нет, я виноват…

– Ты?! Да ты же в нее по уши… А она небось это… – Генчик артистически повертел задом. – Мисс Простоквашино… А теперь лежит и подушку пропитывает. Иди к нам, мириться будете!

Петя трагически мотнул головой.

– Она мне никогда не простит…

– Что не простит?

– То, что я ей все врал про себя… И тебе врал… Никакой я вовсе не курсант, меня в училище медицинская комиссия не пустила. Я окончил курсы мотористов и вот… тут…

Генчик присвистнул.

Потом сел рядом на корточки.

– Значит… и дуэли не было?

– Не было… – вздохнул Кубиков-Кубриков. – Ничего…

– А зачем ты про все это… сочинял?

Петя съежил плечи. Суетливо переложил на газете железки. Признался шепотом:

– Сдуру… Хочется ведь красивой жизни-то. Вот и придумывал… А вчера признался ей. В порыве искренности…

Генчику стало жаль Петю. Так же, как обиженного судьбой Карасика. Даже сильнее.

– Но так рассказывать… Это ведь тоже талант… – Генчик хотел его чем-то утешить. Подумал и бухнул: – С таким талантом ты, может быть, станешь писателем!

Петя позвенел железками. Пробурчал:

– Черта с два я им стану…

– Главное начать! Ты попробуй!

– Да я уже… пробовал…

– Правда?! – изумился Генчик.

– Ну… вот… – Петя, ежась и не глядя на Генчика, переложил шестеренки и пружинки с газеты на голые доски причала. А газету – рваную и промасленную – сунул Генчику.

Это были «Белорыбинские ведомости».

– Вот… – Петя стеснительно ткнул ногтем в верх страницы. Там было написано: «Творчество молодых. Петр Кубриков. Лепестки ромашки. Рассказ».

– Ух ты!… – И Генчик уткнулся носом.

Рассказ был про любовь. Про то, как двадцатилетний шофер Вася встречает девушку, как по вечерам кладет на ее крыльцо ромашки. Ну и так далее… Вообще-то всякие сочинения про любовь Генчик терпеть не мог. Но Петин рассказ показался ему прекрасным. Тут не в содержании дело! Дело в том, что он именно Пети Кубрикова! Того самого, который сидит рядом на корточках!

До этой минуты Генчик и помечтать не мог, что у него будет друг-писатель. Такой, чья фамилия набрана в газете крупным шрифтом!

– Я же говорил! У тебя же талант!

– Да ну… – зарделся Петя. – А вот еще… Вот здесь.

В углу страницы опять была фамилия: П.Кубриков. А под ней стихи.

Паромщик

Во сне я видел гулкие шторма,

Я бредил в детстве книжкой Стивенсона.

Звала в дорогу штормовая тьма,

Будили душу сладкие муссоны.

Я был уверен: буду жить всегда

В крутых волнах и океанском громе…

Но вот прошли все юные года,

И я служу тихонько на пароме.

Жду пассажиров, трубочку курю

(Все старые матросы трубку курят)

И корабли мальчишкам мастерю

Ножом, приобретенном в Сингапуре.

Стихи понравились Генчику еще больше, чем рассказ. Правда, чересчур грустные, зато такие, что…

– Прямо за душу берут, – сказал Генчик.

Петя зарделся сильнее.

– Значит… не совсем плохо?

– Что ты! Наоборот!.. А Елена что говорит?

– Да ничего. Она и не знает…

– Не знает?! Ты совсем без головы, да? Почему ты ей это не показал?!

– Не успел я… Понимаешь, я хотел ей все про себя… по-честному. И признался, что не курсант. А она как взвилась!.. «Ты, – говорит, – такое же трепло, как все остальные. Пустая, – говорит, – и никому не нужная личность! Я тебе верила, а ты… ты вероломно эксплуатировал мое доверие…» Ну, может, не совсем так, но в этом смысле. И бегом от меня. Прыгнула в трамвай…

– А теперь лежит и воет, – со сдержанным злорадством сообщил Генчик. – Ладно, пойду.

– Куда?

– Такое мое дело: склеивать ваши разбитые сердца… А ты сиди тут и не вздумай топиться с горя. А то знаю я вас, влюбленных…

– Все равно она меня больше видеть не захочет.

– Потерпи до завтра… В крайнем случае, если очень страдаешь, сочиняй пока стихи про несчастную любовь…

– Издеваешься? – жалобно сказал Петя.

– Да ничуточки! Просто поэтам страдания иногда полезны. Это мне Ленка говорила, когда про Лермонтова учила для экзамена… Может, и тебя когда-нибудь будут изучать в школе.

– Иди ты… – сказал Петя. С грустью, но и с капелькой надежды. Не в том смысле, что будут изучать, а что Генчик устроит примирение.

– Иду, – хмыкнул Генчик. Похлопал Петю по крепкому полосатому плечу, сунул под резинку на поясе газету и пошел. Домой. А по дороге думал о странностях любви, которая так осложняет людям жизнь. А что, если и он, Генчик, попадется когда-нибудь в эти сети? Чем черт не шутит! Вот ведь вспоминается почему-то чуть ли не каждый день та девчонка, что живет в доме над оврагом.

И она словно отозвалась на его мысли:

– Эй, Чайник!

3

Генчик не обиделся. Обрадовался.

– Если я Чайник, ты Поварешка!

Она тоже не обиделась:

– Здравствуй!

– Привет!

– Я иду и вижу: кто-то знакомый шагает, синий с горошками.

– А я нарочно это рубашку не снимаю. Чтобы ты издалека разглядела!

Это была такая отчаянная правда, что, конечно же, звучало как шутка.

– Нога-то все еще не вылечилась? – Девочка посмотрела на бинт.

– Это не для лечения! Просто способ, чтобы тетки в трамвае с места не сгоняли!

– Какой ты находчивый! – Не поймешь, с подковыркой она это или с уважением. Наверно, с тем и с другим.

– Ага, я такой! – дерзко согласился Генчик. И вдруг опять засмущался. Завздыхал, глядя в сторону.

– А почему не заходишь? – совсем по-свойски спросила девочка. – Обещал ведь…

– Да все как-то… времени нету.

– Значит, уже не хочешь летать с берега?

– Но там же колючки!

– Да нет никаких колючек! Ты разве не слышал? На той неделе на откос летающая тарелка хлопнулась! А когда улетела – на склоне ни одной травинки. Чистая глина и песок!

– Вот это да!

– Конечно «да»! Я там уже сто раз прыгала… Хочешь?

– Я… хочу!

Девочка взяла Генчика за руку. И он сразу перестал стесняться. И они побежали сперва по Кузнечной, потом через дамбу и вниз по Кошачьему переулку. Желто-малиновое платьице девочки трепетало, как маленький костер.

Скорей, скорей… И – ура! Радость полета, счастливое замирание в груди!..

Девочку звали по-мальчишечьи – Саша. И этим она еще больше понравилась Генчику.

Они раз пять прыгнули с откоса. Потом покачались у нее во дворе на больших качелях. Затем Саша показала коллекцию пластмассовых африканских зверей (такое у нее было увлечение), а Генчик рассказал про город и пружинчиков. Чуть не начал говорить и про капитана Сундуккера, но спохватился: может быть, это нельзя. Ведь капитан – не его тайна, а Зои Ипполитовны.

После этого они еще несколько раз прыгнули с откоса – несмотря на то, что глина была влажная после дождика и прилипала к ногам и одежде.

– Ох и перемазались мы, – сокрушалась Саша, очищая Генчика сзади.

– Ничего, глина сама осыплется, когда высохнет… Плохо только, что в глине какие-то твердые крошки, раньше их не было.

– Это не крошки! Посмотри, это шарики такие, оплавленные! Я же говорю, здесь посадка летающей тарелки была, от нее они и остались! Такие же шарики находят, где Тунгусский метеорит грохнулся, я читала…

Генчик взял в ладонь смесь влажной глины и песка. И правда, в ней попадались гладкие, будто из черного стекла, шарики. Величиной с крупную дробину!

– Ух ты! Мне такие и нужны!

Генчик набрал столько «боеприпасов», что шорты поехали вниз от тяжести в карманах. Генчик подхватил их, поправил под резинкой газету и вспомнил:

– Пора домой. У моей сестры душевная травма, надо лечить…

– Несчастная любовь? – с пониманием спросила Саша.

– Вот именно.

– Тогда иди… Придешь еще?

– Обязательно!

Елена уже не ревела, сердито возилась на кухне с посудой.

– Припудри нос. Он у тебя как стручковый перец.

– Сам ты… стручок недозрелый. Убирайся.

– Пожалуйста… Между прочим, я был у Пети.

– Катись со своим Петей… Оба трепачи бессовестные…

– Ты все-таки совершенно неисправимая дура, – грустно сообщил Генчик. – Прямо как в глупой кинокомедии. Вместо того, чтобы нормально поговорить с человеком, разобраться спокойно, сразу истерика. Что за безмозглые курицы эти старшие сестры…

– Иди отсюда, пока не получил теркой по загривку!

– Лучше сядь на нее и успокойся.

– Ты такой же болтун, как твой друг Петенька.

– Да не болтун он! Бестолковая… Думаешь, почему он тебе эти истории рассказывал? Понравиться хотел? Больно ему это надо! Тут совсем другое… Это знаешь как называется?

– Бессовестное вранье, вот как!

– Никакое не бессовестное! Наоборот!.. У него это плод творческой фантазии, вот! Потому что он писатель!

– Че-во? – Елена уронила в кастрюлю с водой дюжину ложек.

– Да! Его, может потом будут в институтах изучать! Как Пушкина и Лермонтова! И Горького! А ты будешь локти грызть… что проглядела такого жениха… – Он увернулся (вот они, настоящие-то летающие тарелки!) и прыгнул за дверь. Захлопнул, потом опять приоткрыл.

Елена заметала в совок осколки.

Генчик сунул в дверную щель газету.

– Почитай, а потом уж бей посуду… – И ушел заниматься пистолетом.

Шарики были – ну как по заказу.

Генчик пальнул из окна по спичечному коробку, что валялся на тропинке у калитки. Коробок взвился в воздух!

Ну и ну! Генчик и раньше стрелял метко, но сейчас получился просто чемпионский выстрел. Ведь до цели метров двадцать, и к тому же Генчик вскинул пистолет почти не целясь.

– Ай да я, – сказал себе Генчик. И погладил пистолет: – Ай да ты!..

Прекрасная Елена возилась за перегородкой. Натренированным ухом Генчик определил, что она перед зеркалом пудрит нос. И надевает свои самые лучшие сережки.

Потом она ушла из дома, бросив на ходу:

– Я к Анжеле…

– Иди, иди к Анжеле…

Генчик знал, что Елена идет к Пете. Мириться. И она понимала, что он это знает.

Юный Вильгельм Телль

1

Да, пистолет оказался изумительный! Бил без промаха. видно, очень старался Фомушка Сундуков, когда мастерил это оружейное чудо.

Полторы сотни лет назад!

А что, если здесь волшебство? Может, Фомушка знал какое-то заклинание, специально для меткости? И старательно бормотал его, когда выстругивал изогнутую деревяшку и приматывал к ней проволокой железный ствол! В старину ведь было много всяких заклинаний, и, говорят, некоторые помогали…

Или дело не в самом пистолете, а в «пулях»? В тех шариках, что нашел Генчик в сыпучей овражной глине? Там, где садилась летающая тарелка… Может быть, в этих тяжелых и блестящих, как черное стекло, бусинках таится звездная сила?

Иногда Генчику даже думалось, что шарики угадывают его желание – в какую цель попадать! Вскидываешь ствол, смотришь в нужную точку, бах! – и точнехонько. Хоть в прилетевшее на карниз голубиное перышко, хоть в шляпку гвоздя на заборе… И так сильно эти шарики били! Обыкновенная горошина отскакивала от аптечного пузырька, будто от брони, а «инопланетный» шарик разносил склянку вдребезги!

И торчащий из забора гвоздь вгонял в доску по макушку!

Три дня подряд Генчик дома, на дворе и в огороде тренировался в стрельбе. Не только в меткости, но и в быстроте. Чтобы как ковбой…

Он отработал все движения, все приемы.

Теперь Генчик всегда надевал плотный кожаный ремешок. Не для того, чтобы штаны держались крепче (они-то с резинкой в поясе), а для заряжания пистолета. Справа на ремешке он сделал из проволоки крючок. Двинешь пистолетом вниз – головка ударника цепляется за крючок, и готово, на взводе! Не надо помогать левой рукой. А в левой ладони наготове пули-шарики. Одну тут же вкатываешь в ствол. Чтобы шарик не выскользнул до выстрела, ствол внутри, в хвостовой части, смазан вазелином (из Ленкиного набора косметики).

Ударник на взвод – раз! Шарик в дуло – два! Ствол в мишень три! А уж в том, что промаха не будет, Генчик был теперь уверен на все сто!

Чтобы пополнить боеприпасы, Генчик навестил Сашу. Они славно поиграли у нее во дворе (и мячиком, и на качелях) и опять полетали с откоса. И Генчик наполнил шариками карманы.

– Зачем они тебе? – удивилась Саша.

– Мало ли что. Пригодятся… Красивые такие.

Про настоящую причину Генчик сказать не решился. Было в душе опасение: вдруг пистолет потеряет волшебную силу, если станешь хвастаться…

Но от Зои Ипполитовны Генчик ничего скрывать не собирался. Уж она-то имела право знать о волшебном секрете Фомушкиной игрушки (игрушки ли?). И заодно – о чемпионской меткости Генчика Бубенцова…

Из той телефонной будки, рядом с которой недавно он ободрал колени и локти, Генчик ежедневно звонил Зое Ипполитовне. Телефон отозвался лишь на четвертый день.

– Бубенчик! Ну вот я и вернулась!… Что?… Конечно, приходи! Без тебя скучно.

Генчик помчался на Вторую станцию, но Петю там не нашел. Пришлось пилить в Окуневку на трамвае. С обычной пересадкой в Зеленом квартале, у рыночной площадки.

И там судьба (а она – хитрая особа, любит всякие совпадения) снова послала навстречу Генчику пятерых недругов.

– Гы-ы! Глядите! Опять «забинтованный»! – загоготали Гоха и Миха. Это они по привычке, потому что Генчик нынче был без бинта. Но в своей полюбившейся «горошистой» рубашке. По ней и выследили.

Оружие придает человеку уверенность. Но враги-то ничего про пистолет не знали. И радостно приготовились к охоте.

На случай этой встречи план у Генчика был готов заранее. И страха Генчик не чувствовал. Было в душе кой-какое замирание, но скорее от азарта, а не от боязни.

– А ну, стой! – велел Круглый, вынув из слюнявого рта сигарету. Гоха и Миха поддернули рукава свитеров – для этого они взяли под мышки пластиковые бутылки с разноцветной газировкой. Бычок смотрел исподлобья и не двигался. У него тоже была газировка, он прижимал бутылку к груди.

Буся, как и раньше, был в пластмассовых очках Генчика. Он показывал зубы в тонкой мушкетерской улыбке. И покачивал клеткой со Шкуриком. Шкыдленок стоял в ней на задних лапах, а передними держался за прутья. Смотрел на Генчика красными глазками.

– Иди сюда, мальчик, – вежливо сказал Буся.

Генчик показал им всем фигу. И – бегом в безлюдный переулок. Враги за ним. Все бежали не очень быстро. Круглому мешала полнота, Бусе – клетка со Шкуриком, остальным – тяжелые бутылки. А Генчик нарочно не отрывался от погони. Пистолет у него был в холщовой сумке с рисунком всадника и надписью RODEO . На правом боку.

Посреди переулка Генчик резко тормознул и повернулся. Встал, прочно расставив коричневые ноги в засохших царапинах. Выдернул оружие. Выхватил из кармана шарики. Руки сами работали: раз! два! три!..

Пятеро тоже остановились. Не от страха, от неожиданности. Поморгали, потом все, кроме Бычка, загоготали. Круглый затянулся сигаретой, сказал, отдуваясь:

– Гоха-Миха, давайте его сюда. Я вставлю ему сигарету и научу курить задом наперед… – И, конечно, он сказал, куда именно вставит сигарету. А пока заложил окурок за мясистое ухо.

Генчик твердо знал, что не промажет. И не промазал! Окурок, рассыпая искры, улетел в лопухи. Круглый схватился за ухо. Не оттого, что царапнуло, а просто с перепугу. Гоха и Миха одинаково открыли рты, бутылки в их руках повисли.

Щелк! Щелк! Из пробитого пластика ударили шипучие струи. Как из огнетушителей!

Бычок свою бутылку прижимал к полинялой клетчатой рубашке. И по-прежнему смотрел исподлобья. Генчик знал, что шарик насквозь бутылку не пробьет. А если и пробьет, в грудь Бычка ударит не сильно. Однако… они сошлись с Бычком взгляд во взгляд. В глазах у того не было ни страха, ни удивления. Была какая-то… непонятность.

Генчик опустил ствол. И дерганым, звонким от отчаянности голосом сообщил:

– Я вообще-то в людей не стреляю! Но, если полезете, врежу! Прямо между глаз! Потому что… это… необходимая оборона, вот! Лучше не приставайте! Никогда!..

– Чокнутый, – стараясь держаться с достоинством, заявил Буся. – Тебя кто трогал-то?… Бутылки продырявил, псих…

Гоха (или Миха) вдруг поднял бутылку и начал хватать ртом ослабевшую струю. Его одинаковый дружок – тоже. Круглый отпустил ухо и зачем-то потрогал другое. Буся растерянно ухмыльнулся и покачал клеткой со Шкуриком. Снял очки и почесал ими макушку. Щелк! – очки взлетели, как черная бабочка. Генчик не смог отказать себе в таком удовольствии. Затем он шумно (довольно пижонски) дунул в ствол, повернулся и пошел прочь. Не оглядывался. Но готов был мигом обернуться на шум погони.

Погони не было. Но Генчик чувствовал, как все смотрят ему в спину. И отдельно ощутил насупленный взгляд Бычка…

2

У Зои Ипполитовны Генчик провел несколько безмятежных дней. С утра до вечера. Помогал хозяйке наводить порядок в коллекции, вытирал пыль с глобусов, заморских раковин и фотографий на стенах. Чистил колокол (и время от времени ударял в него). Потом они привязали к рангоуту бригантины паруса.

А еще Генчик слушал новые истории о капитане Сундуккере.

Например, о том, как Фома Иванович разгадал тайну заброшенного маяка на маленьком норвежском острове, где якобы обитал дух злобного вождя викингов Олафа Беспощадного (на самом деле там любили собираться и выть бродячие коты). И о говорящем черно-желтом попугае, которого капитан купил на рынке в Маниле. Попугай произносил фразы на неизвестном языке. Но капитан такой язык знал. Это был один из диалектов племени пагуасов с острова Тагио-Пойо (еще одно доказательство, что остров существовал). Попугай рассказывал о посещении острова крылатыми людьми с медными шарами вместо голов. Вероятно, это были гости с Марса или Венеры. Капитан об этом открытии написал в британскую газету «Морские известия». Но редактор отказался печатать «галиматью, которая оскорбит вкус и доверие добропорядочных читателей».

Тогда капитан научил попугая говорить по-английски, и эта образованная птица во всех тавернах рассказывала, какой редактор дурак.

Редактор «Морских известий» подал на капитана в суд. Суд приговорил Томаса Джона Сундуккера к штрафу в один фунт стерлингов. К более суровому наказанию судья прибегать не стал, потому что капитан сказал: «Я больше не буду». И затем никогда не учил попугая нехорошим словам о редакторе. Зачем, если умная птица и так уже все запомнила накрепко…

Дни стояли жаркие, Генчик часто прыгал под душем, а потом раскачивался на качелях – так, что воздух делался будто шершавое полотенце!

– Посидел бы ты немножко спокойно, – говорила Зоя Ипполитовна. Потому что она продолжала рисовать портрет Генчика. Уже не карандашом, а медовой акварелью.

– Ладно, – соглашался Генчик. Но долго усидеть не мог, опять начинал мотаться туда-сюда. И при этом ухитрялся постреливать по разным мишеням, расставленным на поленнице и на поперечинах забора. По осколкам посуды, пробкам от графинов, крышкам от банок и всякой другой мелочи.

Про случай в переулке Генчик не рассказывал. Было у него подозрение, что такую стрельбу (даже в благородных целях самообороны) Зоя Ипполитовна не одобрит. Но стрельбу на дворе она вполне одобряла. Сказала однажды:

– Ты просто Вильгельм Телль.

– А это кто такой?

– Есть легенда про очень меткого стрелка, крестьянина из Швейцарии. Один местный владыка захотел, чтобы Вильгельм Телль доказал свою меткость и сбил стрелой из арбалета яблоко с головы собственного сына. Вильгельм яблоко сбил, но вскоре поднял восстание против тирана…

– И восстание победило?

– Насколько я помню, да. Впрочем, у легенды много вариантов. По одному из них написал трагедию знаменитый Фридрих Шиллер.

– Ага, знаю! Он еще про разбойников писал, я видел по телевизору…

– Да… Когда я была в твоем возрасте, то занималась в школьном драматическом кружке. И однажды мне пришлось играть роль этого маленького сына Вильгельма Телля…

– Но вы же были не мальчик!

– Ну, по характеру я не уступала мальчишкам. А кроме того, не было выхода, мальчишки заниматься в кружке не хотели. Даже Ревчика я не могла уговорить. Наша труппа оказалась совершенно «дамского» состава. Вильгельма и тирана играли две девятиклассницы. Кстати, очень рослые и довольно толстые…

– А та, которая Вильгельм, она по правде стреляла в яблоко на вашей голове?

– Н-ну… не совсем. Это был сценический эффект. Стрела летела повыше (к тому же была она с резиновым наконечником). А в это время – гроза, удар молнии, зрители моргают. Яблоко же режиссер дергает за нитку, идущую за кулисы… Я, конечно, не трусиха, но подставлять голову под стрелу этой… ее звали Маргарита Пузырина, она красила губы, и я считала ее дурой. Стрелять он, разумеется, не умела…

– А если бы я?

– Что – ты?

– Ну… хотите попробовать? – загорелся идеей Генчик. – Я буду Вильгельм Телль, а вы мой сын. Вы положите яблоко на голову, а я…

– Ты это серьезно?! – Зоя Ипполитовна направила на Генчика взгляд. Поверх очков.

– А чего… Я же не промахнусь!

– Я думаю: не сыграть ли нам иную сцену…

– Какую?

– Когда сын болтает непотребные глупости и отец велит ему принести из рощи свежий длинный прут. Папой буду я. уверяю тебя, я отлично справлюсь с ролью. Жаль только, что, кроме Варвары, нет зрителей, некому будет награждать нас аплодисментами…

– Мисс Кнопперинг никогда так не поступала, – опасливо напомнил Генчик.

– Но мы же играем в Вильгельма Телля… А Фомушка, кстати, никогда не уговаривал мисс Кнопперинг быть подставкой в глупом и опасном опыте. Разве можно делать такие предложения пожилым дамам? Фи!

Генчик с веселой старательностью изобразил раскаяние:

– Я больше не буду!

– То-то же… А если тебе так не терпится прострелить яблоко, возьми его на кухне и положи вон туда, на столбик у крана. Если попадешь, можешь взять его насовсем, как приз.

Генчик так и сделал. Выбрал в кухонном шкафу яблочко – небольшое, но аппетитное на вид. С длинным хвостиком. Положил на врытый в землю чурбак с привинченной водопроводной трубой. И пальнул издалека, с крыльца.

– Ага! Вот и промазал!

– Я?! Промазал?! Да я хвостик отстрелил! Чтобы яблоко не дырявить! – Генчик бегом принес яблоко на крыльцо. – Смотрите!

Хвостик был срезан по корешок.

– Бесподобно!… Ты уверен, что это не случайность?

Генчик надулся. Почти всерьез.

– Ну, ладно, ладно! Вымой яблоко, съешь и утешься. А огрызок отдай Варваре. Она любит витамины… Кстати, капитан Сундуккер тоже был отличный стрелок…

– Вы уже рассказывали, – примирительно напомнил Генчик. – Он отстрелил пуговицы капитана Румба.

– Это что! Однажды в юности, во время войны в Америке, он стрелял с качающейся мачты. Вернее, с гафеля, который мотался туда-сюда, потому что шла сильная волна. И вот в таких условиях он ухитрился перебить из «кольта» флага-фал на вражеском судне, которое шло параллельным курсом, футах в ста от «Пумы», и готовилось к абордажу.

– Подумаешь! – Генчик натянул майку, чтобы не расцарапать пузо, и полез на яблоню. Толстая ветка, к которой был привязан шнур с беседкой, вполне могла сойти за качающийся гафель. А натянутая поперек двора бельевая веревка – за корабельный фал. Если шарик ее и не перебьет, все равно заставит задергаться.

Генчик лег животом на ветку, вскинул пистолет.

– Смотрите. Вон туда… А-а-а!

Нет, ветка не сломалась. Просто Генчик потерял равновесие. Земля вздрогнула.

– Господи Боже! – Зоя Ипполитовна с неожиданной силой подняла «летчика» из травы. – Ты живой?

– Да живой я, живой… Майка вот только… за сучок зацепилась. И на брюхе царапина.

– Царапину мажь йодом сам, терпеть не могу визжащих мальчишек. А мне принеси иглу и нитки, ты знаешь, где они…

Генчик принес. Вставил нитку в игольное ушко. И Зоя Ипполитовна, сидя на крыльце, принялась широко махать иглой. Очки ее сосредоточенно блестели. Генчик, с коричневой полосой на животе, опять болтался в веревочной беседке под яблоней. И развлекался с Варварой.

Варвара уже слопала витаминный огрызок и теперь носилась за искусственной мышью. Эту мышь смастерил для нее Генчик – из деревяшки, оплетенной мохнатым шпагатом. Чтобы мышь прыгала, Генчик постреливал по ней. После каждого попадания серый комок с длинным хвостом взлетал в воздух. Легкомысленная Варвара – за ним. Генчик опять – бах из пистолета. Мышка и кошка опять – прыг!

Зоя Ипполитовна поглядывала поверх стекол. Когда Генчик выбил мышку прямо из кошачьих когтей, нервы «пожилой дамы» не выдержали:

– Ты поранишь несчастному животному лапы!

– Я?! Никогда в жизни!

– Ты все-таки очень самоуверенная личность, Геннадий Бубенцов!

– А вы… неуверенная. Потому что никак мне не верите… Ладно! Можно, я возьму лист из вашего альбома?

– Пожалуйста…

– И иголку. На минуту…

Иглой Генчик приколол бумагу к забору.

– И нитки. Можно? И карандаш…

У крана он копнул кусочек влажной глины. Прилепил этой глиной катушку с нитками к листу. Торцом. Осторожно обвел катушку карандашом. Отошел на десять шагов.

Щелк! Бумага чуть вздрогнула, но катушка удержалась. Генчик подошел, дунул на нее. Катушка упала и запуталась белой ниткой в подорожниках.

А на листе точно в центре карандашного колечка чернела ровная дырка.

Дух капитана

1

Зоя Ипполитовна и Генчик пили на кухне чай с ванильными сухариками. И рассуждали про меткую стрельбу.

Генчик честно сказал, что это не его заслуга.

– Ну, может, немножко и моя. Но главное дело в шариках. Наверно, они с каким-то инопланетным свойством. Улавливают человеческую мысль и летят куда надо.

– Ох и фантазер ты, Бубенчик! Совсем как я в юные годы…

– Почему фантазер? Вы же сами видели, какая точность!

– Видела, видела… Но возможно, что секрет не в шариках. Вернее, не только в них…

– А в чем?

Очки Зои Ипполитовны блеснули с загадочной странностью.

– Может быть… в пистолете живет дух капитана Сундуккера. А?… Или хотя бы капелька его духа…

Генчик перестал болтать ногами. Ведь и у него раньше были похожие мысли. Но сейчас он изобразил сомнение:

– Разве духи бывают по правде?

– Кто их знает. Порой я почти уверена, что да… Видишь ли, все больше ученых склоняется к мысли, что человеческая душа бессмертна…

– Одно дело душа, другое – дух, – возразил Генчик. И, сам не зная отчего, насупился. А по желобку вдоль спины – царапающий холодок.

– Ты прав… Но не исключено, что дух – это частичка души. Как бы ее представитель для контактов с живыми людьми, а?… Дух может поселяться в разных вещах, обитать в доме. Может и беседовать с тем, с кем захочет… Ну, чего ты вздрагиваешь! Разве это страшно? Дух доброго человека не может быть злым…

– Я не вздрагиваю! То есть… это от щекотки. Варвара ходит там, об ноги трется. Брысь…

Очки Зои Ипполитовны заискрились чуть насмешливо. Генчик все решил обернуть шуткой:

– А если он есть, этот дух, значит, вы его встречали? Вы же сами говорили, что он бродит по дому!

– Я не встречала, но… слышала. Как потрескивают половицы, как вздыхает и покашливает пожилой мужчина…

У Генчика – опять мурашки. От пяток до затылка. Он зябко потер свои ребристые бока. Хихикнул:

– А вы бы спросили: «Фома Иваныч, это вы?..»

– Видишь ли, дорогой мой… духи не отзываются на простые оклики. Чтобы вызвать их на разговор, нужно выполнить много условий. Есть про это специальная наука, называется «спиритизм».

– А, знаю! Ленка рассказывала! Они с подругой Анжелой и с другими девчонками однажды этим занимались! Хотели дух Юлия Цезаря вызвать, чтобы он помог им экзамен по истории сдать. Только явился не дух, а отец Анжелы и сказал: «Чтобы духа вашего здесь не было…»

– В таком деле никто не должен мешать. И надо относиться к этому со всей серьезностью. Люди, которые давно умерли, не любят легкомыслия…

– Зоя Ипполитовна! – Генчик поддался настроению. – А может, капитан Сундуккер не умер? Вдруг он уплыл в какое-нибудь не наше пространство? В параллельное! Или с инопланетянами улетел…

– Ты опять расфантазировался, голубчик… Впрочем, ничего не известно… Открыл ли он свой полюс? Где и когда окончил свои дни… Только есть сведения, что первая попытка умереть кончилась у капитана провалом.

– Как это?

– Было это после русско-японской войны. Где-то в Индокитае. Фома Иванович подхватил жестокую лихорадку и почуял, что ему приходит конец. Позвал в каюту всю команду и стал слабым голосом говорить прощальные слова. Но тут… появилась мисс Кнопперинг!

– Как?! Она все еще была жива?

– Это загадка. Была ли это она собственной персоной или только ее дух – не понять. Но так или иначе она появилась среди роняющих слезы моряков. И ударила зонтиком по каютному столу. Надо сказать, для духа довольно крепко ударила, стаканы подскочили.

«Эт-то что такое! Негодный мальчишка! Кто тебе разрешил умирать? Немедленно прекрати эти глупости!»

Капитан с перепугу сел в постели. Жар у него мигом исчез.

«Я больше не буду…» – прошептал он. А колокол над полубаком звякнул сам собой, подтверждая эти слова.

Мисс Кнопперинг сердито хмыкнула и удалилась. А капитан закричал посвежевшим голосом:

«Что здесь за собрание?! Быстро готовить судно к отходу!..»

Генчик засмеялся и опять болтнул ногами. Кошка Варвара обиженно ушла из-под стола. Зоя Ипполитовна тоже засмеялась.

– Возможно, это просто легенда. Как было на самом деле, мы никогда не узнаем.

– Зоя Ипполитовна!

– Что, голубчик?

– А вы… не пробовали вызвать капитанский дух? А?… Можно было бы про все расспросить!

– Признаться, я… думала об этом. Не раз. Но как-то не решалась. Неловко было… К тому же такими делами не занимаются в одиночку. А кто станет помогать выжившей из ума старухе…

– Опять вы про свое!

– Ну, посуди сам. Ты – всего лишь второй человек, который всерьез слушает истории про капитана. Первый был Тима Ревчик. Но где он сейчас…

– Но я-то… – тихо сказал Генчик. – Я-то вот он. Здесь…

– И ты думаешь… нам следует побеспокоить дух Фомы Ивановича?

– Пуркуа па? – дурашливо отозвался Генчик. А по коже – опять холодные колючки. Третий раз.

– Ну, что же… – Зоя Ипполитовна задумчиво тронула шарик на кончике носа. – Возможно, об этом стоит поразмыслить…

– А что размышлять-то?! – Генчик выбрался из-за стола. – Давайте прямо сейчас!

– Бубенчик! Какое ты нетерпеливое чадо… Я же объяснила: это весьма ответственное дело. Оно требует подготовки и соблюдения всяких правил.

– Каких?

– Прежде всего это три «пол»…

– Натереть пол? Ладно, я сейчас!

– Ох, да подожди ты! Я говорю про три условия, которые начинаются с этих трех букв – ПОЛ… «Полнолуние», «полночь», «полусвет»… То есть приступать надо, когда пробьет двенадцать и когда в небе самая круглая луна. И делать все не при электричестве (духи его не выносят), а при свече или керосиновой лампе…

– Ух ты… – тихонько обмер Генчик. От ожидания тайны.

– Да… Ну, мы, пожалуй, зажжем корабельный фонарь, капитану это понравится… А когда у нас полнолуние? – Зоя Ипполитовна чуть не клюнула носом отрывной календарь над столом. – Ого, скоро. Через двое суток. А что касается полуночи… Тебе разрешат переночевать у меня? Под каким-нибудь предлогом…

– Я скажу, что у вас повысилось давление и вы боитесь быть одна!

– Тьфу-тьфу-тьфу… Обманывать, конечно, плохо, но что делать? Если сказать настоящую причину, сумасшедшими сочтут нас обоих. Надеюсь, ты никому не проболтаешься о наших планах?

2

Конечно, Генчика отпустили. Мама даже дала для Зои Ипполитовны таблетки «папазол» – чтобы снижать давление.

Петя Кубриков (счастливый после примирения с Еленой) охотно отвез Генчика на Окуневский берег. И по дороге признался, что пишет новый рассказ. Фантастический.

– Про визит летающих тарелок в городской парк.

– А чего тут фантастического? Они все время над городом болтаются. И плюхаются куда ни попадя…

– Да! Но я там придумал такое… Вот прочитаешь – убедишься.

– Ладно, – не стал спорить Генчик. И подумал, что сегодня в полночь его ждет фантастика почище всяких инопланетян.

До полуночи время шло очень-очень неторопливо. Но Генчик не испытывал досады. Во всем ощущалась какая-то особая значительность. Словно дух капитана Сундуккера уже незримо присутствовал в доме – ждал момента, когда можно будет объявиться.

Зоя Ипполитовна и Генчик разговаривали вполголоса.

Прогремел по мосту через овраг последний трамвай. Солнце ушло за кусты. Круглая луна выкатилась над забором. Она была розовая и такая раздутая, что вот-вот лопнет. Но скоро ее закрыли плотные облака. Стало темно и душно.

– Как же без луны-то? – прошептал Генчик.

– Это ничего. Главное, что по календарю полнолуние… А то, что гроза, – даже лучше.

– Но ведь в атмосфере электричество. Духи его не любят.

– Не любят в лампочках. А в погоде – наоборот…

Гроза обкладывала «Бермудский треугольник». С трех сторон. Вдали погромыхивало. Лиловые вспышки старались раздвинуть тучи. Поезда на близкой насыпи тоже проносились с грозовым гулом. А в листьях – ни единого движения.

В шерсти у кошки Варвары потрескивали искры, когда она щекочуще терлась о ноги Генчика.

Надо сказать, что полубродячая Варвара испытывала к Генчику симпатию. Давала себя гладить, садилась к нему на колени и сделалась более домашней.

– Ты влияешь на нее благотворно, – говорила Зоя Ипполитовна.

Сейчас Варвара жалась к Генчику, словно тоже чуяла чье-то таинственное присутствие.

За полчаса до полуночи Зоя Ипполитовна зажгла пузатый керосиновый фонарь и выключила во всем доме лампочки. При желтом полусвете фонаря все сделалось другим. Зарницы за окнами – ярче, отдаленные раскаты – суровее, скрип половиц – отчетливей. А в груди и животе у Генчика нарастало замирание.

Встречу с духом готовили, конечно, в той комнате, где коллекция. Слабо искрилась медь подзорных труб, кольца на глобусах и бронзовая рама. На портрет Генчик старался не смотреть. А когда все же не выдерживал и бросал взгляд, казалось, что капитан Сундуккер следит за ним совершенно живыми глазами.

Может, дух уже сидел в этом портрете наготове?

Конечно, бояться было нечего! Дух доброго капитана не может быть злым, ничего плохого он не сделает. Генчик мысленно повторял это все время. Но одно дело – разумные мысли, а другое – чувства. И чем ближе к полуночи, тем сильнее обмирал Генчик. Не только от страха. Еще и от ожидания тайны.

И ни за что на свете не согласился бы он отказаться от встречи с духом капитана.

– Зоя Ипполитовна… Он покажется в натуральном виде? Или только голосом откликнется?

– Думаю, что ни то, ни другое. Мы будем общаться письменно.

Очки Зои Ипполитовны блестели таинственным азартом. Она стала… немного не такой. Непривычной. Может, в ней, как в пистолете, ожила капелька таинственного духа капитана?

Услыхав, что в полном облике капитан не появится, Генчик слегка расстроился. Но и приободрился.

Зоя Ипполитовна расстелила на столе белое полотенце.

– Строго с юга на север, – сообщила она. – Вдоль магнитного меридиана. Это тоже одно из условий.

– А не повредит, что уже не три, а четыре «пол»? – шепотом обеспокоился Генчик.

– Что ты имеешь ввиду?

– «Полотенце» ведь тоже «пол»…

– А! Ну, я думаю, это не помешает…

На полотенце она поставила совершенно белую тарелку. По ее краю были наклеены вырезанные из газеты крупные буквы. Весь алфавит.

Генчик хлопал глазами.

– Это для чего?

– Скоро поймешь… – Посреди тарелки Зоя Ипполитовна водрузила половину картофелины с воткнутой в нее вязальной спицей. Спица поблескивала и торчала вертикально. Словно антенна.

Потом Зоя Ипполитовна взяла листик бумаги – небольшой, как из записной книжки. Сложила его крест-накрест, расправила снова. Бумага слегка горбилась на сгибах, словно крыша игрушечного домика.

Зоя Ипполитовна фломастером нанесла на край листа синюю черту. Потом серединой, где перекрестье сгибов, аккуратно положила листок на острие спицы. Бумажная «крыша» покачалась и замерла.

– Теперь слушай внимательно, Генчик Бубенцов… После полуночи эта вертушка закрутится. Должна… И над некоторыми буквами она будет на миг останавливаться. Как бы запинаться чертой. Эти буквы ты станешь записывать. Они сложатся в слова… Ты понял?

– Ага… – выдохнул Генчик.

– Хорошо… А сейчас – еще одно. Тоже важное условие…

Из облезлой старинной тумбочки Зоя Ипполитовна достала большущий квадратный конверт. Из него вынула черный диск. Пластинка! Генчик издалека догадался – древняя!

Зоя Ипполитовна поднесла пластинку к фонарю, что потрескивал фитилем на краю стола. Дала подержать.

– Только осторожно, она бьющаяся.

– Ага… Ух и тяжелая…

– Да. И очень старая, тысяча девятьсот третьего года. Смотри, звуковая запись только с одной стороны.

Оборотная сторона пластинки была украшена оттиском: пышноволосая дама обнимала ящик с похожей на духовой контрабас трубой. По дуге шла надпись: “Граммофонъ. Сирена-рекордъ.”Такая же дама с трубой и надписью была на розовой лаковой этикетке – только маленькая и золоченая. Золочеными же буквами там было напечатано: «Арiя Варяжскаго гостя. Исп. солистъ имп. оперы А.И.Семеновъ».

– Семенов был знаменитый бас, – полушепотом объяснила Зоя Ипполитовна. – Почти такой же известный, как Шаляпин… Капитан очень любил слушать в его исполнении эту арию. Она же морская… Думаю, и сейчас его духу она будет приятна. Создаст нужную атмосферу…

– Но ведь нужен граммофон. Такой, как тут на картинке, – тихонько возразил Генчик. – Разве у вас он тоже есть?

– К сожалению, нет. В семействе Сундуковых было немало граммофонов, но ни один не дожил до наших дней… Однако есть нечто другое. Не столь старинное, но все-таки…

Она вышла из комнаты и вернулась с потертым синим чемоданчиком.

– Патефон, – догадался Генчик. – Я видел такие, только покрупнее…

– Это патефон-подросток, если угодно. Однако звучит вполне со взрослой силой. Сейчас услышишь…

Патефон поставили рядом с фонарем. Зоя Ипполитовна вставила и покрутила ручку. В чемоданчике что-то ожило, шевельнулось.

Вдвоем они осторожно положили пластинку на покрытый голубым сукном круг. Зоя Ипполитовна двинула рычажок, опустила на край завертевшегося диска мембрану – такую никелированную головку с игольчатым клювом.

Зашипело в полутемной комнате. Загудела музыка оркестра. И вдруг живой густой голос запел с могучим вздохом:

О скалы грозные дробятся с ревом волны

И с белой пеною, крутясь, бегут назад,

Но гордо серые утесы

Выносят волн напор, над морем стоя…

Генчик даже слегка присел под напором этого баса. Потом невольно глянул на портрет. Лицо капитана Сундуккера было внимательным и строгим.

…Ария кончилась. Смолкли последние аккорды. Навалилась тишина, только за окнами глухо рокотало.

– Да, сила… – почтительно сказал Генчик. – Так здорово поет… Хотя и с шипеньем, но все равно, будто наяву. Будто прямо тут…

Зоя Ипполитовна аккуратно спрятала пластинку в конверт.

– И вот что удивительно, Генчик… Когда звукозапись на современных дисках или кассетах – это понятно: всякая там электроника, магнитные поля, чудеса нынешней физики. Но здесь-то! Ведь это же просто раскатанный в блин кусок твердого асфальта с нацарапанными тонкими бороздками. Чисто механическими. По сути дела, совершенно неживая вещь. Но целый век она хранит в себе голос человека, которого давно нет на свете. И оживает под действием простой пружины и маленькой иглы… Ты меня понимаешь?

– Да, – прошептал Генчик. – Голос… он ведь почти что дух, да? Значит… и дух может жить в неживых вещах…

– Умница!

– И, значит, его можно вызвать, как голос…

– Если постараться…

– Мы постараемся… Ой! – Это в закрытую дверь сильно зацарапались. – Это Варвара!

Варвару незадолго до того выставили из комнаты, чтобы не мешала. Но ей, видимо, очень хотелось побыть на спиритическом сеансе.

– Непоседа… Лучше впустить, а то не даст покоя и все испортит, – решила Зоя Ипполитовна.

Генчик с удовольствием впустил.

– Только веди себя смирно…

– Мр-р… – согласилась Варвара и выгнула спину. Потерлась. Электрические искры кольнули Генчику ноги. Да, атмосфера…

– Ой, уже без двух двенадцать!

– Сейчас… сейчас…

Старые часы (те, что держал в лапах деревянный орел) в соседней комнате начали с дребезжаньем отсчитывать полуночные удары. У Генчика опять замерло в животе. Огонь фонаря качнулся. Варвара прыгнула на подоконник и притихла там рядом с антильской раковиной…

Прогудел последний удар. Эхом отозвался за окном полночный поезд. А эхом поезда – накатившийся гром (и ярко вспыхнуло за стеклами).

– Начали? – одними губами спросил Генчик.

– Да… Нет, постой. Еще одно дело. Ударь-ка, голубчик, в колокол. Но негромко, чуть-чуть…

Генчик звякнул. Слегка. Но медный гул все равно разнесся по дому. И снова эхом отозвалась гроза…

– А теперь, мальчик, ступай сюда.

Генчик на подрагивающих ногах подошел. С замершим дыханием. Зоя Ипполитовна за плечо придвинула его к себе. Генчик сквозь свою горошистую рубашку ощутил, какая холодная у нее ладонь. или наоборот – горячая? Не разберешь, озноб или ожог.

– Вот бумага. Возьми карандаш. Будешь записывать буквы, над которыми остановится стрелка.

– Ага…

Зоя Ипполитовна обратила очки к портрету. Сказала негромко, но очень значительно:

– Уважаемый капитан. Мы, ваши друзья, просим вас: обратите на нас благосклонное внимание. Ответьте на вопросы. Мы заранее благодарны всем сердцем. – Затем она протянула обе ладони поверх листка на спице.

Квадратная вертушка сперва была неподвижна. Потом… дрогнула. Сильнее. Повернулась. Синяя черточка медленно пошла над буквами по краю тарелки. И вдруг споткнулась!

– «Я»… – нервно шепнула Зоя Ипполитовна. – Пиши.

– Ага. «Я»…

– «Эс»… «Эл»… «У»…

– Ой… «Я слу…»

– Он слушает! – И Зоя Ипполитовна возгласила приглушенно, но торжественно: – Капитан Сундуккер. Откройте нам: где, когда и как вы закончили свои земные дни?

Вертушка опять побыла в неподвижности. Затем:

– Пиши. «Э»… «Тэ»… Еще «Тэ»… – Зоя Ипполитовна шептала над Генчиком горячо и прерывисто. А гроза рокотала…

– Получается какой-то «эттайн», – прошептал Генчик.

– «Это тайна»… Духи любят говорить сокращенно… Капитан, извините нас! Мы не собираемся без спросу проникать в ваши тайны. Но, может быть, вы скажете: удалось ли вам открыть свой полюс?… Пиши, Генчик! «Дэ»… «А»…

– «Да»! Ему удалось!

– Тише, голубчик… Уважаемый капитан. Можно узнать, что это за полюс?

На сей раз вертушка долго подрагивала, но не крутилась. И наконец:

– «Дэ»… «О»… «Эр»… «А»… «Бэ»…

– Какой-то «дораб»…

– «Добра». Генчик. Он говорит: полюс Добра…

– Это где такой? – И Генчик не удержался, опять глянул на портрет. В глазах капитана мелькнула усмешка.

– «Вэ»… «Эн»… «А»… «Эс»… Генчик, он говорит: в нас…

В этот миг за окнами сверкнуло и грохнуло изо всех сил: гроза, наконец, подобралась вплотную. Генчик подскочил. Варвара метнулась с подоконника. Фонарь замигал – вот-вот погаснет. Согнутый бумажный листок слетел со спицы.

– Все. – громко сказала Зоя Ипполитовна. Шагнула от стола, щелкнула у косяка выключателем. Электрический свет сразу прогнал всю сказочность.

– Значит, больше ничего не будет? – огорчился Генчик.

– Увы… По крайней мере, сегодня – ничего. Природа вмешалась и прервала сеанс… – Зоя Ипполитовна была тоже расстроена. Она вся как-то обмякла, словно захворала. Присела к столу, облокотилась.

Тогда Генчик утешил ее. И себя:

– А чего горевать! Кое-что мы все-таки узнали!

– Что узнали, голубчик? Капитан Сундуккер не настроен делиться своими тайнами.

– Но он же сказал про полюс Добра!

– Ох, мальчик мой… По-моему, это просто отговорка. Капитан не сообщил ничего нового. О том, что существует полюс Добра и что каждый человек должен открыть его в себе самом, известно давным-давно. Об этом писали многие философы еще в древности. И капитан знал обо этом с детства. И мы с Тимой Ревчиком знали… Ревчик даже стихотворение сочинил:

Его откроем, этот полюс, – я и ты.

В сердца войдут меридианы доброты

И, как на глобусе, в одной сойдутся точке…

Тогда наступит вечный век весны:

Не будет злости, горя и войны…

Планета сбросит страха оболочку,

И он растает, как дурные сны…

Он очень славные стихи писал. Многие даже сулили ему судьбу известного поэта… Но он предпочел, как говорится, не крылья вдохновения, а крылья в полном смысле…

– Это ведь тоже хорошо, – осторожно сказал Генчик.

– Хорошо, хорошо. Не спорю…

– По-моему, вы зря так сильно расстроились…

– Я не сильно… Жаль только, что мы ничего не узнали.

– Мы узнали самое главное! Что дух капитана Сундуккера есть!

– Ну, насчет этого у меня и раньше не было сомнений… – Зоя Ипполитовна приободрилась.

– А у меня были, – признался Генчик.

– А теперь нет?

– Не-а…

– Ну, тогда славно! – Зоя Ипполитовна встала и сделалась прежней. – Будем считать, что основная цель достигнута… Ух, как расходилась непогода!

За окнами трубно ревел ливень. Этот шум даже заглушал близкие раскаты грома.

– Наверно, нам пора укладываться, Бубенчик?

– Пора… – вздохнул он. И покосился на окно.

– Надеюсь, ты не боишься спать при грозе?

– Вот еще! – И Генчик подумал, что в крайнем случае можно спрятать голову под одеяло. А то и под подушку.

Зоя Ипполитовна спала в комнате рядом с кухней. А Генчику постелила в большой, где модель бригантины. На раскладушке.

Едва Генчик лег, как в ногах у него устроилась Варвара. Нахально так, будто ее приглашали. Генчик читал где-то, что кошачье электричество может притянуть молнию. Но прогнать Варвару постеснялся.

Впрочем, гроза уже затихала. Ливень разом прекратился, за окнами шуршал мелкий дождик. Гремело теперь в отдалении, сверкало не сильно. Так что прятать голову Генчик счел излишним. И даже открыл форточку. Сразу запахло мокрыми листьями.

Скоро в разрывы туч пробился лунный свет. Он был теперь не розовый, как вечером, а серебристый с голубизной. Лучи прошли сквозь листву и стекла, отразились в зеркале и упали на паруса модели.

Бригантина «Я больше не буду» словно засветилась изнутри. Это было еще одно сегодняшнее волшебство.

Корабль вырастал, надвигался на Генчика, но не угрожающе, а ласково, словно обещал хорошую сказку. Окутывал мерцающим светом парусов. Паруса шелестели, шептали что-то. Генчик догадывался, что…

Не забыть бы утром, после сна…

Плавание

1

Генчик не забыл…

Он проснулся рано, однако Зоя Ипполитовна поднялась еще раньше. На кухне фыркал чайник, позвякивали ложки и блюдца.

Генчик прыгнул к двери.

– Зоя Ипполитовна! Знаете, что мне ночью придумалось?!

– Во-первых, доброе утро. Во-вторых, ты мог бы в начале дня предстать перед дамой в более достойном обличии, умытым и одетым…

– Ладно, щас предстану. Только сперва скажу, а то не терпится… Зоя Ипполитовна, почему мы не поставили бригантину под портретом? Она ведь уже готова!

– Да, ты прав. Пора. Но… – Зоя Ипполитовна вдруг пригорюнилась. – Честно говоря, мне это не очень хочется. Даже страшновато как-то…

– Почему?!

– Видишь ли… Я строила бригантину несколько лет. Это было мое главное дело. А теперь все закончено. Что дальше-то? Наверно, ложиться да помирать!

– Ну что вы такое придумываете!! – Генчик возмущенным чертиком запрыгал на пороге. – Как вам не стыдно! Я для этого, что ли, помогал вам?!

– Успокойся, успокойся… Я же это так, в переносном смысле. Просто мне печально, что весь интерес позади.

– Да ничуточки он не позади! Я про это и хочу сказать! Наоборот, сейчас самое начало!

– Это как же понимать?

– Так и понимать! Корабль для чего строят-то? Чтобы он плавал! Значит, нужно испытание!

– Постой, постой… Но это же настольная модель. Она не рассчитана…

– Как же не рассчитана? Она ведь в точности как настоящая, только маленькая!… Или боитесь, что в корпусе будет течь?

– Ну нет! Корпус у нее вполне добротный. Просто мне не приходило в голову… Согласись, я уже не в том возрасте, когда пускают кораблики…

– Но я-то в том! Я буду пускать, а вы смотреть!.. И получится, что капитан Сундуккер продолжает свои плавания.

– Гм… Все это соблазнительно, однако…

– Что?

– Чтобы судно было устойчиво на воде, нужен балласт…

– Загрузим! Люки-то есть!

– Обычно в модель насыпают свинцовую дробь. А где ее взять?

– Не обязательно свинцовую! Я наберу в овраге шариков, они тоже тяжелые!

Некоторое время Зоя Ипполитовна еще сомневалась. А вдруг с моделью что-нибудь случится? Вдруг на берегу соберутся любопытные и скажут: окончательно выжила из ума старуха!… А если хулиганы разбомбят бригантину камнями?… А если ее унесет ветром?

Генчик лихо разбивал это опасения.

Модель построена на славу, выдержит все испытания!

Испытывать можно рано утром, когда берега пусты. Или попросить Петю Кубрикова отвезти их на середину озера. Там – ни любопытных, ни хулиганов. Он же, Петя, на своей моторке догонит модель, если та попробует уплыть…

Наконец Зоя Ипполитовна сдалась. Конечно же, ей самой тоже хотелось увидеть бригантину в плавании. Но впутывать в это дело старшего спасателя Кубрикова она отказалась.

– Хватит нас двоих. Я знаю одно безлюдное местечко за старым кирпичным заводом. Когда еще у меня не было стиральной машины, я полоскала там белье. В давние молодые годы…

Испытание назначили на следующее утро. Генчик опять остался ночевать. Вечером он и Зоя Ипполитовна через грузовой люк насыпали в трюм балласт – несколько пригоршней тяжелых «инопланетных» шариков. Генчик набрал их в овраге днем – вместе с девочкой Сашей.

– Куда тебе столько? – удивлялась Саша.

– Город украшать. И пружинчиков награждать…

Генчик не мог рассказать про модель – не его тайна. Может быть, потом он уговорит Зою Ипполитовну показать Саше бригантину. А первое испытание – без посторонних…

Зоя Ипполитовна зарядила старый аппарат «Смена». Показала Генчику, как устанавливать расстояние для съемки, где нажимать.

– Потом мы напечатаем большие снимки. И один повесим в рамке рядом с портретом. Те, кто не знает, будут думать, что это фотография настоящей бригантины. А то обидно: ни одного изображения судна капитана Сундуккера не сохранилось.

– Это ведь, наверно, не очень честно, – нерешительно возразил Генчик. – На самом-то деле это лишь модель…

– Ну, во-первых, никого, кроме нас, здесь не бывает. А во-вторых… почему же нечестно? Здесь не обман, а творческое воображение.

Генчик вспомнил Петю Кубрикова и согласился.

Шарики в трюме они сверху залили стеарином, чтобы балласт во время качки не смещался в сторону. Именно из-за таких смещений не раз гибли в море настоящие корабли.

2

Спал Генчик неважно, слишком чутко. Мешали часы. Прошлой ночью он их не слышал, а нынче просыпался каждый раз, когда звучал скрипучий бой.

Но досады у Генчика не было. И удары часов, и свет луны за окном, и всякие скрипы и шорохи волновали Генчика, словно подкравшаяся вплотную сказка.

А еще волновали мысли о завтрашнем испытании. Казалось бы – что особенного? Ну спустят модель на воду. Ну посмотрят, как скользит она под ветерком недалеко от берега. Ну пощелкает Генчик аппаратом… Но нет! Было у него предчувствие, что плавание бригантины – это какой-то особый момент в жизни. Будто что-то изменится после него. А в какую сторону изменится? В хорошую? Или наоборот?

«А с чего наоборот-то? – успокаивал себя Генчик. – Ведь до сих пор все было хорошо! И будет еще лучше…»

Но тревога все же царапала его. Впрочем, непонятно, чего в ней было больше: беспокойства или радостного ожидания.

Ночь стояла безоблачная, луна светила изо всех сил. И ярче, чем вчера были высвечены паруса бригантины. Иногда чудилось, что они шевелятся…

А тут еще Варвара! Сперва долго шастала по углам, потом улеглась в ногах, но продолжала возиться: чесалась и мыла себя за ухом растопыренной лапой. Но даже когда она успокоилась, Генчику слышались в доме осторожные шаги. Может, и правда дух капитана Сундуккера бродил по комнатам?

Наконец Генчик уснул. И увидел девочку Сашу. Будто он собирается в плавание на бригантине (большой, настоящей), а Саша говорит ему в ухо теплым шепотом:

– Пожалуйста, ну пожалуйста, будь осторожнее…

Генчик ей обещает. Ему неловко, что Саша при всех так заботится о нем. На пристани много народа: и Зоя Ипполитовна, и Петя Кубриков, и капитан Сундуккер. И мальчик в матроске – то ли Федя Карасик, то ли Тима Ревчик. И много незнакомых людей… И здесь же Козимода. Просит:

– Возьми м-ме-еня! Я ум-ме-ею плавать…

Генчик понимает, что нельзя брать Козимоду, но и отказать неловко…

Чем там все кончилось, неизвестно. Сон скомкался и оборвался.

Проснулся Генчик в половине шестого. Зоя Ипполитовна была уже на ногах.

– Пора, мой друг, пора… Трубят попутные ветра. – Она держалась бодро.

Генчик – тоже для бодрости – умылся на дворе под тугой струей из крана. Бр-р… Но сразу исчезло желание поваляться еще под одеялом.

Наскоро позавтракали бутербродами и кофе. Настроение у Генчика делалось все лучше. Он даже начал напевать:

Ты – ковбойша, я – ковбой,

Хорошо нам жить с тобой…

– Ты имеешь в виду себя и меня? – осведомилась Зоя Ипполитовна.

– Ага! – с дурашливой дерзостью согласился Генчик. И подскочил от новой удачной мысли: – Зоя Ипполитовна! Надо взять на берег патефон и пластинку! Это же здорово будет – спустим бригантину на воду под любимую песню капитана!

– Гм… Идея неплоха. Однако…

– Ну, какое «однако»? Вы все время чего-то боитесь!

– Я боюсь, что бас солиста императорской оперы Семенова привлечет ненужных зрителей.

– В такую-то рань? Да все еще дрыхнут без задних ног!

– Геннадий Бубенцов! Когда вы, сударь, научитесь прилично разговаривать с дамами?

– Скоро… Значит, я отнесу патефон и пластинку в машину!

– Только осторожно. Пластинка – большая редкость. И очень хрупкая…

Бригантину «Я больше не буду» тоже отнесли в «Запорожец». Даже с балластом она была совсем не тяжелая. Генчик представил, как заскользит она, отражаясь в гладкой воде.

Сплетенный из синего проводка пружинчик стоял на капитанском мостике, держась за тонкий медный поручень. Он прижился на бригантине и, видимо, ощущал себя командиром судна.

Модель с подставкой осторожно поместили на заднем сиденье. Генчик устроился рядом – чтобы придерживать. И «Запорожец», фыркая и дрожа, через туннель под насыпью выкатил с «Бермудского треугольника».

Путь был недалекий. На средней скорости ехали минут десять. По травянистой колее машина обогнула красное здание с пустыми окнами – заброшенный кирпичный завод. И остановилась на песке в нескольких метрах от воды.

Генчик стряхнул сандалии, босиком выбрался из машины.

Песок был плотный и прохладный. Желтый. От завода на него падала синяя тень. Она немного не достигала воды. Из глубины тени понизу тянул к озеру ветерок, шевелил торчащие из песка одинокие травинки. Щекотал ноги – пушисто, как кошка Варвара.

– Утренний бриз, – с удовольствием сказала Зоя Ипполитовна. Она тоже выбралась из кабины, сняла очки и щурилась на воду. Вода у берега была серебристая, с солнечной рябью, а вдали – вполне голубая. Словно в нее не спускали отходы электростанция и фабрика «Валентина».

Впрочем, озеро и вправду было не очень грязным. Купаться не запрещали, и рыба водилась. Несколько рыбачьих лодок неподвижно чернели на середине воды…

– Ну, что, Генчик-Бубенчик? Приступим?

– Ага! – И Генчик вдруг осип от волнения. Закашлялся. Потом вспомнил: – Ой, а пластинка-то…

– Доставай… Но давай заведем патефон в кабине, чтобы не очень громко. Капитан Сундуккер услышит и так. А посторонним слышать ни к чему…

– Ладно! Хотя тут совсем пусто… А если кто и придет, что такого? Подумают: мальчик сделал модель и пускает ее. А бабушка… то есть взрослая родственница следит, чтобы не пристали хулиганы.

На самом деле, думая о недругах, Генчик уповал не на «бабушку», а на оружие. Пистолет лежал в открытой сумке, а та – в машине, у дверцы…

Патефон поставили на переднее сиденье. Генчик бережно развернул пластинку (квадратный конверт был упакован в теплый платок).

Завели пружину. С должным вниманием послушали, как «о скалы грозные дробятся с ревом волны». На самом деле никаких волн не было, но суровая музыка и голос из прошлого сделали свое дело – внесли в происходящее долю торжественности. И когда ария кончилась, Генчик и Зоя Ипполитовна разговаривали шепотом, словно капитан Сундуккер незримо присутствовал на берегу.

– Зачем ты раздеваешься? Достаточно зайти в воду по колено.

– Чтобы отпустить – достаточно. А ловить как? Ветер-то с берега.

– Мы привяжем нитку…

– Ну, что вы! Бригантина на привязи! Это даже… как-то неприлично.

– Ты прав…

– И снимать ее надо из воды, от самого уровня. Чтобы паруса были на фоне облаков. Тогда получится как настоящая…

– Ты прав, ты прав, Бубенчик… Но вода-то, наверно, еще холодная.

– Я закаленный!

Конечно, он был закаленный. Но все же вздрогнул, когда вошел в воду выше колен. Она ой как остыла за ночь! Генчик завизжал, заплясал среди брызг и плюхнулся пузом – чтобы уж сразу! Потом выскочил – блестящий, дрожащий и веселый.

Зоя Ипполитовна с бригантиной на руках укоризненно вскрикивала из-за парусов:

– Я же говорила! Говорила! Вылезай сию же минуту!

– Нет! Я сейчас притерплюсь! – Генчик опять бухнулся с головой, побарахтался с полминуты. И в самом деле прогнал из тела холод. Только слегка покусывало кожу.

Генчик выскочил на берег, схватил фотоаппарат и опять в воду! По грудь.

– Зоя Ипполитовна! Спускайте бригантину! Она пойдет прямо на меня. Крутой бакштаг! – Он уже разбирался в курсах и галсах парусных судов.

Зоя Ипполитовна храбро засучила на жилистых икрах широкие брючины. Стряхнула домашние шлепанцы. Опять взяла модель и вошла в воду.

– Спускайте! Я ее сниму, а потом поймаю. И приведу обратно.

– Дай-то Бог… – Зоя Ипполитовна с моделью нагнулась над водой.

Чуть не обмакнула киль. Задержалась.

– Бубенчик! Такой торжественный момент… Обычно в эту минуту о нос корабля разбивают бутылку шампанского…

– Ну, давайте и мы разобьем! Как будто!… Трах-бум! Поехали!

И бригантина «Я больше не буду» коснулась днищем воды.

Она отразилась в озере, как настоящий корабль. Гордая, стройная, одетая парусами. Несколько секунд она стояла неподвижно. Потом чуть накренилась влево – ее качнул тот самый «утренний бриз».

Ветер мягко наполнил батистовые паруса: фок, нижний и верхний марсели, брамсель и бом-брамсель, грота-трисель и топсель. Выгнул треугольники стакселей и кливеров. И метровое суденышко, будто живой морской парусник, заскользило от берега.

– Ура!! – Генчик запрыгал в воде. Потом присел по горло, прицелился «Сменой». Щелк, щелк!..

– Зоя Ипполитовна, смотрите, как ровно идет!… Это мой пружинчик им командует!..

Зоя Ипполитовна – в подвернутых штанах и широкой кофте – стояла по щиколотку в воде прямо и величественно. Как старый адмирал. Очки были воздвигнуты на лоб.

Бригантина подошла к Генчику. Он ласково взял ее за бушприт, развернул носом к берегу.

Ветер сделался почти встречный прижал тонкую парусину к мачтам. Поворачивать паруса на другой галс было бы долго и трудно: попробуйте распутать и передернуть два десятка тоненьких концов бегучего такелажа! Да еще одной рукой – в другой-то аппарат! И Генчик стал подталкивать бригантину в корму. «Ну-ка, включай мне на помощь машину!»

У бригантины между мачтами стояла дымовая труба – желтая с черной полосой. На судне капитана Сундуккера кроме парусов была и небольшая паровая машина – очень полезная при безветрии. Считалось, что и у модели она есть – отсюда и труба. Но это была лишь видимость. На самом деле никакого двигателя внутри не было, и Генчик командовал просто так, для бодрости…

Бригантина рыскала, на носу звонил крошечный корабельный колокол (сделанный из латунного рыбацкого колокольчика). Желтые от солнца паруса трепетали, в них змеились голубые тени…

– Ну, не капризничай, – уговаривал Генчик. – Сейчас вернемся, и пойдешь нужным курсом снова…

Счастливая и торжественная Зоя Ипполитовна встретила их на берегу.

– Все было прекрасно! Восхитительное зрелище! Капитан был бы счастлив видеть это…

Мокрый Генчик радостно дышал. Опустил модель на киль-блоки и придерживал ее за грот-стеньгу.

У Зои Ипполитовны под сдвинутыми вверх очками сильно блестели глаза. Кажется, она прослезилась от волнения…

– Да, прекрасно… – Зоя Ипполитовна промокнула глаза подолом кофты. – Теперь, голубчик, неси нашу красавицу в машину… – И она пошла к «Запорожцу».

– Как? Уже все?! Нет, давайте еще! Нельзя же так – всего один рейс!

– Но ты немыслимо продрог!

– Я?! – Генчик подскочил. – Да я думать забыл про холод!.. Еще одно плавание совершенно необходимо! Для фотоснимка!

– Разве ты не успел снять?

– Успел! Но я в сторону берега снимал, а там этот домище. Когда он сзади бригантины, непохоже, что она настоящая! Надо на фоне облака! Видите, вон там какое облако!… Я отпущу бригантину, сниму ее сзади, потом обгоню и поймаю вон там!

С берега в воду уходил полуразрушенный длинный мосток. Наверно, бывший пирс для заводских катеров, которые когда-то водились тут.

– Ты уверен, что все поучится как надо?

– Вот увидите!

По всем расчетам бригантина должна была своим курсом крутой бакштаг подойти прямо к оконечности пирса.

Не дождавшись окончательного разрешения, Генчик подхватил модель и снова оказался в воде. Там он оглянулся. Зоя Ипполитовна стояла у открытой дверцы «Запорожца». Молча. Генчик опустил модель на рябую от ветерка поверхность. Ах, как опять заскользила она, голубушка!

Генчик схватил висевший на груди аппарат. Пошел следом за бригантиной. Дальше, дальше. Присел так, что вода аж до самых губ. Озеро сверкало на уровне глаз. Дальний берег был почти не виден в дымке, и впереди – словно открытый морской горизонт. И желтое кучевое облако над ним. А на фоне облака – мачты и паруса.

Генчик щелкал затвором «Смены», пока не кончилась пленка. Потом выскочил, бросил аппарат на песок и помчался к пирсу. Закачались, запрогибались под ногами редкие прогнившие доски.

Добежав до конца, Генчик лег на живот. Вытянул руки.

– Ну, давай, давай! Иди сюда, моя хорошая…

А «моя хорошая»… Или что-то незаметно перестроилось в ее парусах, или слегка изменился ветер… Или бестолковый пружинчик отдал не ту команду! Бригантина изменила курс.

Не очень сильно изменила, однако так, что шла теперь мимо пирса.

Захотела в дальнее плавание?

– Ты что делаешь?! – перепуганно сказал ей Генчик.

Ветер посильнее надавил на паруса. Бригантина качнулась. «Динь», – звякнул колокольчик. Словно дурашливо пообещал: «Я больше не буду…»

Ну да, конечно, бригантина больше не будет уплывать без спросу! Потому что сейчас уйдет на широкую воду и попробуй догони! А потом ищи-свищи!

И когда парусник изящно проскользил в трех метрах от оконечности пирса, Генчик мешком бухнулся в воду.

Не так уж быстро плыла бригантина, но Генчик еле догнал ее, хотя махал руками изо всех сил.

Он ухватил модель за лопасть руля, отдышался, подгребая одной рукой. Оглянулся.

Ой-ей-ей! И берег, и пирс – во-он где! И Зоя Ипполитовна, совсем маленькая, перепуганно машет руками…

Генчик сроду не заплывал так далеко. Конечно, он умел неплохо держаться на воде, но сейчас перепугался. Потому что и руки уже устали, и двигаться тяжело, и грести-то придется одной рукой, второй – толкать эту непослушную красавицу…

Ну, что делать, он поплыл. Вдоль пирса, чтобы в случае чего ухватиться за ржавые стойки. Но тогда придется отпустить модель! Насовсем…

Он не отпустил. В конце концов нащупал ногами твердое песчаное дно. Отдышался. Теперь-то уж не страшно. И через минуту с «присмиревшей» бригантиной на руках вышел на берег.

Там он снова устало подышал. Помотал головой, чтобы вытряхнуть воду из ушей. Сквозь мокрые ресниц увидел Зою Ипполитовну.

Она сказала с тяжелой укоризной:

– Ну, что же… По крайней мере, теперь я хорошо знаю, что такое предынфарктное состояние…

– Да ничего же не случилось! Вот она, целехонькая!

– Ах, какое разумное дитя! Ты всерьез думаешь, что я боялась за нее ?

Генчик пяткой начал сверлить в песке лунку.

– Ну, чего такого… Я же умею плавать… Я же не знал, что она сменит курс…

– Я думаю, не надрать ли кое-кому уши… Только они мокрые и скользкие.

– Конечно, скользкие! – Генчик стрельнул сквозь капли на ресницах виновато-веселым взглядом. – И вообще… «динь-дон».

– Что значит «динь-дон»?

– Ну, это когда в колокол… на котором «Я больше не буду»… Ой, Зоя Ипполитовна! А как колокол оказался у вас в доме? Он же был на бригантине?

– Капитан, когда приезжал в гости к брату, привез его на память, как семейную реликвию. А для судна заказал другой… Не заговаривай мне зубы! Имей в виду, ты меня чуть не уморил!

– Динь-дон…

– Да уж, надеюсь, что «динь-дон». Второго раза я не переживу… Ступай за машину, выжми трусики.

Генчик сперва устроил бригантину на заднем сиденье (колокольчик виновато позванивал. «Ладно уж», – сказал Генчик). Потом, прячась за машиной, он похвастался:

– Зато знаете какие я кадры нащелкал!

Зоя Ипполитовна бросила ему пушистый платок.

– Разотрись как следует.

– А как же пластинку-то везти в мокром?

– Я закрыла ее в патефоне. Так надежнее, она прочно сидит на круге…

Не сидела пластинка на круге!

Когда вернулись, перенесли в дом бригантину и открыли патефон, чтобы убрать старинный диск с арией варяжского гостя, Зоя Ипполитовна охнула. На патефонном диске голубела пустая суконная накладка.

У Генчика открылся рот.

– Где пластинка?

– Ой. Ой-ей-ей… Я старая склеротическая метла… Но и ты виноват!

– Я-то при чем?

– Когда я увидела, что ты прыгнул за бригантиной, сразу обмерла! И машинально поставила пластинку на песок. Ребром. Она была в конверте. Я прислонила ее к кирпичам, там торчит из земли остаток фундамента. И репейник рядом…

– Но вы же сказали – она в патефоне!

– Я только собиралась убрать ее туда! А потом из-за всех переживаний забыла! Перепутала! Решила, что она уже там…

– Ну, значит, она на берегу! Едем!

– Едем!

Но тут, как водится, все одно к одному. «Запорожец» решил, что на сегодня он поработал достаточно. Стартер чихал, мотор не заводился.

Генчик махнул рукой.

– Я сейчас!

Для хорошего бега тут было минут десять.

Уже на полпути Генчик сообразил, что безоружен. Сумку с пистолетом он оставил в машине.

«А, ладно! Обойдется!»

Но, конечно же, не обошлось.

Ужас

К озеру вел извилистый спуск – между глухих заборов и кирпичных стен заброшенного завода. Генчик разогнался. На последнем повороте скрутил он лихой вираж и вышел на «финишную прямую».

От воды шли ему навстречу те самые. Все пятеро!

И Шкурик был с ними. В клетке, которую нес Буся.

На скользкой траве разве затормозишь сразу! И Генчик с распахнутыми от страха глазами летел прямо в лапы врагов.

И эти лапы – крепкие, потные, безжалостные – ухватили Генчика за локти, за плечи. Даже за волосы.

– Гы-ы!..

– Га-а!..

– Ха-ха!..

– Мальчик в горошинах!

А он сейчас вовсе не был в горошинах. В желтой майке был с Микки-Маусом на груди. Но им-то все равно…

– Хы-ы… Какой хороший мальчик. Сам к нам в гости пришел! – Это Круглый. И в руках у него была пластинка! Нашли, подобрали, гады!

– Отдайте! Это моя!

– Ха-ха! Докажи! – Это Гоха. Или Миха, черт их разберет в этих одинаковых свитерах, от которых почему-то воняет гнилой рыбой.

– Это моя! Мы тут были… недавно. И забыли…

– Были-забыли… Шкурик, посмотри, как мальчик нервничает… – Буся поднес клетку к лицу Генчика. Шкурик сунулся носом сквозь решетку. Генчик шарахнулся.

– Мальчик боится Шкурика, – с удовольствием заметил Буся. – Мальчик не хочет, чтобы Шкурик забрался к нему под маечку. А Шкурик хочет…

Генчику сразу стало не до пластинки.

– Не надо… – обморочно выдохнул он.

– А если «не надо», веди себя хорошо.

– Что я вам сделал? – со слезинкой в голосе сказал Генчик.

– Гы! Он еще спрашивает! Гоха, погляди на него!

– Ага… – возмущенно пропыхтел тот. И Генчик мельком отметил, что теперь уж не спутает Гоху с Михой. У Гохи одно ухо толще другого и с бородавкой.

– Где твоя пушка-то? Из которой ты нас дырявил… – сумрачно спросил Круглый.

– Да-да! – весело подхватил Буся. – Где твое секретное оружие, которым ты нанес нам такой материальный и моральный ущерб?! Чуть нас не искалечил!

– Я никого не калечил! Я никогда не стреляю по людям!

– А кто с меня очки сбил?

– Но я же тебя не задел! А очки были мои! Я их на трамвайной остановке потерял!

– Тебя как послушаешь, дак все на свете твое, – грозно проговорил Круглый. – Очки твои, пластинка твоя…

– Она правда моя! То есть одной моей знакомой…

– Меняем на твой пистолет, – улыбаясь, предложил Буся.

– У меня же его нету…

– Видим, что нету, – хмыкнул Круглый. – Сходишь, принесешь…

– Это будет материальная ком-пен-сация, – объяснил Буся. – За причиненные убытки. Ты продырявил две наши бутылки. И лишил Круглого недокуренной сигареты. А курево нынче дорого…

– Вы чё, совсем психи? – жалобно возмутился Миха. – Когда он с этой стрелялкой, к нему не подойдешь!

– А мы и не будем! Если он начнет выступать, мы пластиночку – о кирпичи!

– Да не его она! – усомнился Гоха.

– Его, его! Или той старухи… Он сегодня под эту музыку с сумасшедшей бабкой корабль пускал. Агентура доложила. Они оба чокнутые…

«Все знают!» – ахнул про себя Генчик. Но это была не главная мысль. Главная – чтобы не вздумали в самом деле Шкурика под майку…

Услышав про сумасшедшую бабку, все гоготнули. Кроме Бычка. Он стоял в стороне и, как раньше, поглядывал исподлобья коричневыми глазами. И то ли улыбался чуть-чуть, то ли просто шевелил губами…

– Ну, пустите вы меня, – сказал Генчик жалобно и устало. – Ну, что вам от меня надо? Какая радость впятером издеваться над одним?

Буся снова засветился тонкой своей улыбочкой.

– Мальчик! Впятером на одного – это самый кайф. Чтобы пойманный пищал и дрыгался. И боялся. А ты как хотел? Одни на один, как в рыцарские времена? Сейчас не та эпоха…

Генчик не выдержал, выдал им с плаксивой яростью:

– Гады! Бандюги!

– Ругается! – обрадовался Круглый.

Буся покачал головой:

– Нехороший мальчик. Такие слова… Извиняйся сейчас же.

– Фиг… – Генчик мертво стиснул зубы.

– Не «фиг», а говори: «Простите меня, пожалуйста, я больше не буду»…

Генчик зажмурился. И в наступившей темноте словно увидел бригантину. Как она, освещенная солнцем, скользит на фоне облака.

– Не «фиг», а «не буду». Ну? – повторил Буся.

– Не…

– Ну-ну! Давай! Тогда отпустим.

– Не… скажу.

Лупить его или даже пытать Шкуриком так сразу было им не интересно. Да и не решались, наверно. Хотя и безлюдное место, но кто знает, вдруг появятся случайные прохожие?

Генчика отвели в развалины заводского корпуса.

Пока вели, Генчик слабо сопротивлялся. Без надежды на избавление, а так, из остатков гордости. Звать на помощь было бесполезно. Да и стыдно, несмотря на отчаянность положения…

Внутри было похоже на развалины крепости, многоэтажные стены с дырами оконных проемов подымались со всех сторон. И теперь – никто не услышит, хоть надорвись от крика.

Юго-восточная стена была ниже остальных – обрушенная до половины.

Солнце стояло уже высоко и высвечивало дальний угол развалин. Там была изгородь из тонких деревянных брусьев. Наверно, кто-то в прежние годы устраивал там огород. Или держал скотину. Генчик подумал об этом уже после, когда вспоминал все по порядку. А сейчас было не до того…

Его привязали к изгороди. Крепко-накрепко. Растянули руки по одному из брусьев (он как раз тянулся на уровне плеч), обмотали кусками бельевого шнура. Шнур нашелся в торбе, которую носил на плече молчаливый Бычок. Может, заранее готовились к охоте на Генчика? Ноги притянули к изгороди за щиколотки и выше колен. Крученая тонкая веревка впилась в кожу.

– Дураки. Больно же… – сквозь зубы сказал Генчик.

Буся покивал:

– Конечно. Пленникам всегда бывает больно. И страшно. Такая их доля… Давайте еще за живот примотаем, чтобы не дергался.

И примотали. Так, что дыхнуть стало трудно. И не шевельнешься!..

– Побудешь тут, подумаешь о своем поведении, – ласково объяснил Буся. – Через часик придем, и ты попросишь прощения. А потом принесешь свою стрелялку.

Генчик закрыл глаза.

– А кто караулить-то будет? – насупленно сказал Круглый.

– Шкурик покараулит. Он же у нас дрессированный, – сладким голосом объяснил Буся. – Иди ко мне, мой хороший…

Шкурика вынули из клетки. На нем была кожаная шлейка – вроде тех, что надевают на крошечных собачонок, когда выводят на прогулку.

В трех шагах от сандалий Генчика вколотили колышек. И посадили Шкурика на привязь из остатка шнура. А остаток этот был метров пять! И Шкурик при желании запросто мог добраться до Генчика.

Вот она, самая главная пытка! Самый небывалый ужас!

«Не надо! Ну, пожалуйста!!» – закричало все внутри Генчика. Но именно внутри. А кричать вслух – какой прок? Только сильнее обрадуются, когда поймут, как он боится.

Генчик лишь облизал сухие губы. А жмуриться уже не мог. От страха глаза раскрылись до отказа.

Буся понимающе посмотрел на Генчика.

– Веди себя хорошо. Шкурик не любит шума. Будешь орать и звать на помощь – он до тебя враз доберется. И – под маечку или в штанишки. Пикнуть не успеешь, как что-нибудь отгрызет. Хи-хи…

Захихикали и остальные. И ушли, оглядываясь (только Бычок не оглянулся).

И остался Генчик наедине со страхом.

Шкурик пока вел себя спокойно. Посидел рядом с колышком. Почесал себя за ухом – в точности как кошка. Обнюхал колышек острой мордочкой с черным носом. Отошел, волоча за собой шнур. Стал что-то выцарапывать из травы.

«Только не смотри на меня! Не обращай на меня внимания!..»

Шкурик тут же обратил внимание. Сел столбиком, передние лапы-ручки прижал к груди. Поднял мордочку. И красные глазки – прямо на Генчика.

«Не надо! Не подходи! Меня нет! Я… не живой…»

Кажется, Шкурик поверил. Опять начал что-то вынюхивать в траве.

«Правильно… И не вспоминай про меня!..»

Веревка резала руки, ноги и живот. Очень хотелось пить, пересохло в горле. И солнце жарило безжалостно. Однако все это было не главное. Главным был страх перед Шкуриком. Ужас и отвращение.

Сколько же это будет тянуться? Уж скорей бы они возвращались! Пускай что угодно делают, лишь бы не эта беззащитность перед гадостным зверенышем…

Они сказали – через час. Генчик глянул на тень от колышка. Представил, что она – стрелка солнечных часов (такие часы есть в городском парке). Сколько она должна проползти, чтобы миновал час? Наверно, от стебля подорожника до старой коробки из-под сигарет.

…Если здесь валяется такая коробка, значит, иногда сюда забредают люди! Может, и сейчас кто-нибудь появится? А может, Зоя Ипполитовна забеспокоится и пойдет на поиски? И догадается заглянуть сюда? Ведь наверняка она волнуется: Генчик должен был вернуться самое большее через полчаса…

От жары и боли гудело в голове. А тень колышка вовсе не двигалась. А Шкурик… он опять сидел, поджав передние лапки, и смотрел на Генчика.

«Не надо. Не смотри!..»

Ох, зачем он надел майку с Микки-Маусом! Шкурик, чего доброго, усмотрит в мышонке родственника и захочет познакомиться…

Нет, не усмотрел. Чем-то опять заинтересовался в подорожниках. «Правильно! Ищи там червяков и личинок! А про меня не вспоминай…»

Генчик слизывал с губ сухую корочку. Тень колышка сдвинулась, но еле-еле…

Все равно это когда-нибудь кончится. Не замучают же его до смерти. Все равно он вырвется. И вернется домой. И отыщет Петю Кубрикова. А вдвоем они вновь повстречаются с этими… с инквизиторами… Петя одной рукой возьмет за шиворот Бусю, другой Круглого, ногой отшвырнет клетку с гаденышем… А Гоха, Миха и Бычок будут жаться к забору и подвывать от страха…

Но когда это будет? И будет ли? Скорее всего, он помрет здесь от страха и от горячих лучей. Растворится в солнечном жаре (но, наверно, и тогда будет чувствовать боль от веревок и сухость во рту…).

Единственной влагой были слезинки, которые бежали по щекам. Генчик старался поймать их кончиком языка. Все-таки жидкость, хотя и соленая…

Потом он сквозь ровный звон в ушах услышал шум. То ли шорох за кирпичной стеной, то ли шаги.

Он позвал:

– Помогите! Сюда!… – Хотел крикнуть громко, а получилось хрипло и еле слышно. Никто не пришел, не помог. Зато услышал его Шкурик.

Он опять сел столбиком. Несколько секунд смотрел на Генчика, наклонив треугольную головку. И… сквозь траву засеменил к нему.

– Уходи! Пошел отсюда!… Не надо! – И Генчик закашлялся от сухости в гортани.

Шкурик обнюхал его сандалию. Сел на нее. Генчик ощутил тяжесть крысиного тельца. От омерзения тряхнула Генчика такая судорога, что дрогнула изгородь.

Больше Генчик не кричал, не мог. Шкурик встал на задние лапки, а передними уперся ему в ногу. Генчик ощутил крошечные коготки. Вновь его тряхнуло, словно током. Но Шкурик этого пока не почувствовал. Задними лапками он забрался на виток веревки и усиками щекотнул Генчику колено, ткнулся в него маленьким носом. Генчик часто переглатывал и мотал головой. Это все, что он мог.

Шкурик вытянулся, взялся своими черными ручками за веревку над коленом. Потом потянулся дальше, уцепился за отворот на коротенькой штанине. Задние лапки его сорвались. Шкурик заболтал ими, зацарапал по ноге, повис. Как пацаненок, который хочет залезть на забор, но не рассчитал сил.

– Пошел! – захрипел Генчик. Затряс головой изо всех сил. И сквозь летящие с ресниц брызги увидел… Бычка.

Бычок деловито сгреб Шкурика, сдернул с него шлейку. Сунул звереныша в торбу, словно безобидного котенка. Из той же торбы он вынул пластиковую бутылку. В ней до половины – апельсиновая жидкость.

Бычок скрутил пробку, поднес горлышко к губам Генчика. В нос и губы ударила шипучая влага. Надо было гордо мотнуть головой, плюнуть: «Уходи, гад!» Но не было сил, была только жажда. Генчик глотнул, закашлялся, глотнул еще. Всхлипнул. В этот миг ослабли на ногах веревки. Оказывается, Бычок, нагнувшись, полоснул по ним складным ножом. Потом он перерезал шнур на руках, на животе. Размотал, отбросил.

Руки у Генчик упали вдоль тела. Он всхлипнул опять.

Бычок смотрел насупленно. И не на Генчика, а в сторону. Сел на корточки, снял у него с ног остатки веревки. Угрюмо посоветовал:

– Уходи вон в ту дыру. Пока они не пришли…

Вот он, значит, кто! Освободитель…

Генчик не ощутил благодарности. Но и злости на Бычка не было. Только проступило сквозь боль и усталость сумрачное любопытство:

– Ты зачем меня отпустил?

Бычок тихо огрызнулся:

– А что, не надо было?

Генчик пожал плечами. Нагнулся, ладошками растер на ногах красные отпечатки шнура. Глянул исподлобья.

– Они же тебя за это… живьем съедят.

– Я скажу, что тебя отвязали какие-то случайные люди… А про Шкурика скажу, что поймал его в траве, тоже отвязанного… Уходи скорее…

Генчик выдернул подол майки, вытер им лицо. И сквозь бурьян пошел к пролому в стене.

Там он оглянулся. Вспомнил:

– А пластинка?

– Она у них… Они с ней играют, крутят на карандаше… Может, я потом унесу.

Генчик не ощутил благодарности и на этот раз. Он сердито спросил:

– А где они сейчас?

– У Круглого на дворе…

– Это где?

Бычок смотрел с хмурым пониманием.

– В Хорошиловском переулке. Номер два…

Сперва ноги двигались плохо, но скоро размялись, и Генчик пустился бегом.

На двор Зои Ипполитовны он проник украдкой. Хозяйки не было видно.

Небось переживает: куда девался Бубенчик? Но сейчас показываться нельзя. Как без пластинки-то? Да еще в таком растерзанном состоянии… Другое дело – вернуться победителем.

«Запорожец» стоял посреди двора. Генчик подобрался к нему с ухватками индейского разведчика. Стекло в дверце было опущено, Генчик потянул с сиденья сумку с пистолетом… Все тихо.

Он опять скользнул к приоткрытой калитке. За калиткой он осмотрел пистолет, зарядил его. Подпоясался ремнем, на котором был крючок (до этого ремень лежал в сумке). Проверил, есть ли в левом кармане шарики. И бегом – в Хорошиловский переулок.

Выстрел

1

Это было не близко. От старого кирпичного завода еще кварталов пять. И в конце пути Генчик уже не бежал. Шел не торопясь. У стрелка должно быть спокойное дыхание…

Ворота с цифрой «2» на столбе он увидел сразу.

Калитка была открыта. Генчик вошел бесшумно (чиркнули по сандалиям одуванчики).

Враги сидели в глубине двора, у длинного сарая, на штабеле досок, приготовленных, наверно, для ремонта забора. Четверо их было, Бычок отсутствовал. Может, они обо всем догадались и прогнали. А может, сам ушел. Шкурика он, по крайней мере, доставил хозяину. Шкыдленок возился в своей клетке, стоявшей на досках.

А Буся, Круглый, Гоха и Миха развлекались с пластинкой капитана Сундуккера!

Они сделали звуковое приспособление: то ли к игле, то ли к тонкому гвоздю прикрепили жестяную банку, и получилась мембрана. Насадили пластинку на карандаш. Миха (или Гоха? Генчик опять забыл, кто из них с толстым ухом) крутил карандаш, а Круглый держал иглу с банкой над пластинкой. Острый конец скреб по бороздкам, и банка отзывалась подобием человеческого голоса. Голос был искаженный, со скрипом. Четверо гоготали…

Гоготали, пока банка от меткого выстрела не вылетела из пальцев Круглого.

Круглый разинул рот. Гоха и Миха тоже разинули рты. Лишь Буся не растерялся. Или почти не растерялся. Подхватил у Круглого пластинку. Выдернул и отбросил карандаш. Заулыбался издевательски и глянул на Генчика через отверстие пластинки. Потом опустил ее. И лицо было по-прежнему насмешливым.

Генчик машинально перезарядил оружие. Очень тонким, но бесстрашным голосом приказал:

– Положи пластинку! И всем – десять шагов в сторону! Быстро!

Буся не испугался. С прежней улыбочкой спросил:

– А если не быстро? Будешь стрелять?

– Буду!

– Но ты же не стреляешь в людей! Сам говорил!

– А вы не люди, вы гады!.. Но я не буду в вас! Я… твоего гаденыша! Навылет! – Генчик вскинул ствол.

Шкыдленок Шкурик – гадкий болотный детеныш – встал на задние лапки, передними схватился за прутья клетки и высунул между ними нос.

Генчик содрогнулся – от вернувшегося страха и омерзения. Как эта тварь скребла по ноге, как старалась забраться под майку! Как тыкалась мерзким мокрым носом!

Буся вмиг почуял, что Генчик и правда выстрелит. Качнулся вперед. Если бы Буся закрыл Шкурика собой, тогда что делать? Но он – дурак! – заслонил крысеныша пластинкой! Серединой!

Сам виноват!..

Генчик знал, что шарик точнехонько пройдет в дырку на пластинке. Буся с перепугу выпустит пластинку, она ребром воткнется в мягкие опилки. Генчик в два прыжка – туда, хвать ее, и обратно! А Шкурик… так ему и надо!

На миг показалось Генчику, что пластинка сделалась прозрачной. Он словно увидел Шкурика сквозь нее – тот, как человечек, держался ручками за проволоку. Потом пластинка стала как мишень: черный диск, ярко-розовое «яблочко» этикетки, а в нем темная точка отверстия.

Щелк!..

Пластинка разлетелась на куски.

Крупный осколок взлетел, как черная бабочка, описал дугу и упал к сандалиям Генчика.

Упала на него тяжкая неудача. Поражение. Несчастье.

Он молча нагнулся, взял осколок. Зачем-то сунул его в карман. Повернулся и пошел со двора. Уши забила тугая тишина.

Он даже не перезарядил пистолет на случай погони.

Но никто Генчика не преследовал. Молча смотрели в спину.

2

Зое Ипполитовне Генчик рассказал все. Подробно и без утайки.

Он сидел на кухонном табурете, поставив пятки на сиденье и обхватив колени. Говорил и смотрел, как на ветках за окном скачут воробьи. На подоконнике сидела Варвара и тоже смотрела на воробьев. Ей не было дела до несчастий Генчика.

Зато Зое Ипполитовне – дело было.

– Вот и все… – сумрачно закончил Генчик. Подумал и сказал: – Простите меня за пластинку.

– Да разве в пластинке дело…

– А в чем?

– Как ты думаешь: почему ты промахнулся?

Генчик пожал плечами.

– А ты подумай… – Зоя Ипполитовна сидела напротив и пристально смотрела поверх очков. Генчику неуютно было от этого взгляда. Он дернул лопатками.

– Откуда я знаю…

– По-моему, ты просто боишься признаться себе.

– Да ничего я не боюсь! – Генчик сердито спустил пятки с табурета, вцепился в край сиденья, качнулся вперед. – Ничего не боюсь! Я там боялся, привязанный, когда он лез по мне! А сейчас-то чего?..

– Ты думаешь, он лез, чтобы сделать тебе больно? Скорее всего, он просто соскучился. Он ручной, привык, что хозяин с ним нянчится, вот и захотел к тебе на руки или за пазуху…

Генчика передернуло опять.

– Зря ты вздрагиваешь. Он же не виноват, что ты его так боишься. Он не понимает… Это просто безобидный звериный детеныш. И ты промахнулся, потому что в последний миг это понял. Рука сама качнулась в сторону.

– Ничего… ничего я такого не понял! И не хочу! – Генчик со страхом уловил в своем голосе слезинки. И сцепил зубы. И… вспомнил, как Шкурик черными ручками держится за проволоку, смотрит сквозь решетку… – Вы… сами все это напридумывали!

– Ну а дерзить-то, милый мой, зачем? – Зоя Ипполитовна укоризненно потрогала шарик на кончике носа. – Когда сам виноват, недостойное это дело срывать досаду на других…

Сейчас бы шмыгнуть носом, дурашливо улыбнуться и бормотнуть: «Я больше не буду…» Или хотя бы: «Динь-дон…»

Но твердые иглы обиды перли из Генчика, словно из дикобраза. Сквозь кожу. Протыкали ее горячей болью. Легко рассуждать тому, кто ничего не испытал! А если ты привязанный, беспомощный, пересохший от жажды, а по тебе лезет чудовище… Генчик прокашлялся и сипло сказал:

– Я знаю, вам пластинку жалко… Ну, я заплач у ! Накоплю денег и…

– Как тебе не стыдно! Разве я про пластинку думала, когда ждала тебя? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Хотела уже идти на берег, а тут, как назло, разболелась нога…

«А у меня, что ли, не болело?» – подумал Генчик. И опять потер на ногах следы от веревок. И сказал, глядя исподлобья:

– Теперь-то что делать?

– Не знаю… Дело в том, что я и сейчас беспокоюсь за тебя.

– Почему? Я же – вот он…

– Меня тревожит твоя ожесточенность.

– Что?

– Твое увлечение стрельбой. Ты все крепче веришь, что с помощью пистолета можно решить многие проблемы. Тебе ужасно нравится твое умение сбить с противника спесь метким выстрелом. Это случается со многими. Сперва – игрушечный пистолет, потом…

– Они же сами нападали! Я первый – никогда…

– Но радость от метких попаданий ты испытывал, верно? И от их испуга… Этакое удовольствие от своей неуязвимости и сил. И от стрелкового искусства… И попасть сквозь дырку пластинки в Шкурика – это ведь тоже искусство… Сначала в крысенка, потом еще в кого-нибудь…

Генчик встал. Машинально надел на плечо ремень сумки с пистолетом.

– За кого вы меня принимаете? – Это получилось чересчур гордо. Будто в кинофильме. Но с настоящей горечью.

– За того, кто ты есть, мой милый. За мальчика. Мальчики любят играть оружием. А потом не всегда чувствуют границу, где кончается игра…

– Но вы же сами рассказывали про капитана Сундуккера! Какой он был стрелок!

– Увы, рассказывала. И, кажется, зря. Видишь ли, одно дело легенда, другое – жизнь. Одно дело отстреливать пуговицы на сюртуке противника и перебивать фалы, другое – лишать кого-то жизни…

– А как же солдаты? – Генчик смотрел ощетиненно. – Почему про многих говорят, что герои? Потому что бывает справедливая стрельба! Или нет?

– Это трудный вопрос… Ох какой трудный. Лучше бы его никогда не было на Земле…

– Но ведь он есть… – Генчик глядел упрямо. И даже слегка насмешливо.

– По крайней мере, настоящий солдат никогда не будет стрелять в беззащитного! – Зоя Ипполитовна, кажется, рассердилась. – А ты хотел убить беспомощного зверька! Не виноватого ни в чем.

Генчик обиженно сопел. И нечего было ответить. Но иглы обиды от этого стали только острее.

– Значит, вот я какой гад… Да?

– Ну что ты говоришь! Разве я…

– Что «разве я»? Вы же сами сказали!

– Я не сказала, что…

– Нет уж, вы не отпирайтесь!

– А ты, пожалуйста, не кричи на меня! Я старше тебя в шесть с лишним раз…

– Ну и что? Я же не виноват, что родился не в том году, когда вы!… А ваш Ревчик что, никогда не пулял из рогатки по воробьям?

– Никогда в жизни.

– Ну, и… значит, я вам вместо него не гожусь.

– При чем тут «вместо»? – Она помолчала и сказала вдруг тихо, отчужденно: – Вы совершенно разные. И не надо об этом…

Все теперь катилось под гору. И Генчик сказал язвительно:

– Если я такой, чего же вы со мной дружбу завели? И портрет рисовали…

Акварельный портрет был не окончен – у Зои Ипполитовны в последние дни разболелись пальцы. Но все же он был готов настолько, что сразу видно: замечательная вещь! И Генчик на нем – как живой. Весь, как он есть. Веселый, смеющийся…

Зоя Ипполитовна, глядя мимо Генчика ответила вполголоса:

– Выходит, я рисовала… другого мальчика. Не того, кем ты стал…

– А кем я стал?!

– К сожалению… обманщиком. Обещал не стрелять по живому, а сам…

– Выходит, вам какая-то крыса дороже, чем я!

– Глупости…

– Нет, не глупости!.. А вы… вы тоже обманщица! – Он ужаснулся про себя, но мокрых глаз не отвел.

Зоя Ипполитовна вроде бы не удивилась. Спросила утомленно:

– Да? В чем же именно я обманщица?

– В этом… самом. В капитане… Никакого капитана Сундуккера не было! Вы все сочинили!

Вот так и рушится все на свете. Дружба, тайны, сказки, хорошая жизнь.

Зоя Ипполитовна сгорбилась на стуле. Сняла очки и стала протирать полой кофты. Спросила, не поднимая лица:

– И давно ты догадался?

– Да! Давно!.. Только что…

Потом они долго молчали. И Генчик знал, что надо уходить. Наконец он пошел к двери. Но там оглянулся, словно все еще на что-то надеялся.

– Потому что… я понял: не мог он сделать такой пистолет. Вы сами его сделали. Или где-то нашли. А тогда, сто пятьдесят лет назад, и резины-то никакой не было…

Она покивала, продолжая тереть очки.

– Да. Об этом я не подумала… Хотя Фомушка мог приспособить не резинку, а пружину… Впрочем, какое сейчас это имеет значение…

Ничто сейчас не имело значения.

И Генчик ушел из этого дома. Из «Бермудского треугольника». Из этой жизни, которую успел полюбить…

По дороге к трамвайной остановке он подумал, что надо было вернуть Зое Ипполитовне пистолет. Положить на стол: «Вот, возьмите, пожалуйста». Но пистолет по-прежнему лежал в сумке. Теперь что? Не возвращаться же.

Генчик не стал бы отстреливаться, если бы повстречались враги. Пусть поймают, излупят, замучают до смерти. Пусть натравят целую стаю шкыдлят!

Никто не встретился…

Осколки

1

Генчик не поехал домой. Он добрался до водной станции номер два и отыскал там старшего спасателя Кубрикова. Вдвоем они отправились на моторке в патрульный рейд: смотреть, чтобы купальщики не заплывали за буйки у пляжей, чтобы всякие балбесы не ныряли посреди озера с лодок и чтобы лодки эти не были загружены сверх нормы. Такие полагалось буксировать к ближайшей суше и там высаживать лишних пассажиров. Так и делали.

Впрочем, нарушений было немного. В основном патрулирование свелось к скоростным рейсам от берега к берегу. Зигзагами. И, конечно, Петя дал Генчику посидеть за рулем.

Генчик вел себя так, будто ничего не случилось. Пете про сегодняшние приключения не рассказывал. И про ссору с Зоей Ипполитовной – ни словечка. Он крутил на моторке виражи, смеялся, слушал Петины признания о новых литературных замыслах. Делал вид, что радуется жизни. А в душе сидела заноза. Даже не заноза, а целая щепка с заусеницами. Чуть шевельнешься – такая боль…

Домой он вернулся под вечер. Спать лег рано. Когда спишь – забывается горе.

Но сон приходить не хотел. И грызла, грызла тоска. И запоздалые мысли, что все надо было сделать не так. Сказать не так. Вести себя не так…

Ох уж эти угрызения, эти бесполезные рассуждения, как бы он повел себя, если бы вернуть злополучный момент!..

Ну какой дьявол дергал его за язык? Зачем он ляпнул, что капитана Сундуккера не было?!

Зоя Ипполитовна этого не простит.

«Ну и пусть! Его же в самом деле не было!»

«Идиот! Для нее-то он был! Она же в него верила! Что плохого, если в жизни есть сказка?»

«Вранье – всегда плохо…» – неуверенно возразил себе Генчик. И тут же беспощадно разгромил себя:

«Это не вранье, а фантазия! Капитана Гранта тоже не было! И капитана Врунгеля, и капитана Блада, и многих других капитанов! А теперь все рано их все знают! Значит, они были!..»

«Я же не хотел говорить ничего плохого! Просто вырвалось!..»

«Вот теперь и корчишься. Так тебе и надо…»

Генчик в досаде грохнул себя кулаком по темени и, видимо, от этого наконец заснул.

Приснилась ему, разумеется, Зоя Ипполитовна. Будто она пришла к Генчику домой.

– Хватит уж дуться-то. Нам совершенно незачем ссориться. Ведь мы из одного экипажа, с бригантины капитана Сундуккера.

Генчик не дулся. Но от радостного смущения смотрел в пол и шевелил пальцами босых ног. Зоя Ипполитовна ладонью приподняла его подбородок.

– А чтобы ты больше не говорил глупостей, смотри, кого я привела…

И в дверях возник сам капитан Сундуккер. Фома Иванович. Совершенно такой, как на портрете. Он шутливо насупил бурые клочкастые брови и пробасил:

– Значит, этот самый салажонок утверждает, что меня никогда не было? Ну и ну! Столько дней палил из моего пистолета, а под конец нате вам!

– Я больше не буду, – счастливо выдохнул Генчик, глядя на большущие старомодные ботинки капитана. И зацарапал пяткой половицу… И проснулся…

С ощущением потерянной радости.

Так хорошо было во сне и так погано наяву.

В то утро Генчик никуда не пошел со двора. Возился за сараем в своем игрушечном городе. Налаживал из ниток и спичечных коробков канатную дорогу – от Кирпичных скал до городского парка. Наладил. Покатал пружинчиков. Но все это без радости, почти машинально. Крепкая заноза по-прежнему сидела в Генчике. Заноза-тоска, заноза-больная совесть, заноза-обида… А обида-то на кого? На себя, дурака? На жизнь? На Зою Ипполитовну?

«Да, и на нее! Зачем она мне… такие слова… что я обманщик…»

Но эта последняя обида была не настоящая. Генчик нарочно расцарапывал ее в душе. Так с досадой и горьким удовольствием расцарапывают зудящую ссадину. И раз за разом Генчик мысленно повторял:

«Все равно обратной дороги нет…»

Он, конечно, себе врал. Обратная дорога была. Можно поехать в «Бермудский треугольник» и постараться, чтобы все наладилось. Чтобы сделалось, как раньше…

«Не будет как раньше…»

«А ты попробуй. Надуй губы, посопи и скажи – будто и в шутку, и всерьез: я больше не буду…»

Генчик мычал и мотал головой. Ох, до чего же стыдно… Мотал и мычал. И во время очередного мычания нашел Генчика здесь, за сараем, Бычок.

Да, представьте себе!

Бычок стоял, расставив ноги в мятых спортивных штанах. И дергал подол пыльной зеленой майки. И, конечно, смотрел насупленно. Лобастый, со щетинистой стрижкой. С коричневыми, будто кофе, глазами без единой искорки.

Генчик почему-то не удивился. Тоже насупился.

– Здор о во, – сипловато сказал Бычок.

– Привет… – не то хмыкнул, не то выдохнул Генчик. – Ты… – Он хотел спросить: «Зачем пришел?» Не решился. Проговорил неловко: – Как меня нашел-то?

– На водной станции спросил. У того моториста, с которым ты часто ездишь.

– А-а… – И опять не решился узнать: «А чего надо?»

Бычок сказал сам:

– Я твою пластинку собрал. Осколки. Склеить хочу. Тебе ведь, наверно, за нее попало…

– Еще бы! – вырвалось у Генчика. Потому что терять сказку, терять дружбу в тыщу раз хуже самой крепкой нахлобучки, даже если нахлобучка с ремнем.

– Ну вот… А я склею, чтобы она опять… чтобы тебе больше не попадало…

– Не выйдет, – сказал Генчик горько и уверенно. – При склейке нужна сверхточность… И клей особенный. Чтобы даже щелочки не осталось.

– Я умею. – Бычок смотрел теперь уверенно.

– Ну… склеивай, если хочешь… – Генчик, глядя в сторону, пожал плечами. А что ему оставалось сказать?

– Мне нужен последний осколок… – Бычок сделался слегка виноватым. – Он тогда к твоим ногам отлетел, ты его сунул в карман. Помнишь?

Генчик вспомнил.

– Но у меня его нет! Он у той баб… старой женщины, чья пластинка. Я ей отдал, когда рассказывал… Пришел и говорю: «Вот все, что осталось…»

Так оно и было. И Генчик опять пережил сейчас тот момент. Дернул лопатками как от озноба.

Бычок спросил настойчиво:

– Это та, что живет в доме за насыпью?

– Ну да…

– А она этот осколок не выбросила?

– Откуда я знаю? – У Генчика это уже чуть не со слезами. – Я же у нее больше не был.

Бычок, видимо, все понял. А если не все, то многое. Переступил, опять подергал майку.

– Ну ладно, я схожу, узнаю… А может, ты со мной?

– Нет. Я туда больше не пойду… Она … на меня злится.

– Из-за пластинки?

– Да. Нет… Вообще…

Пластинку, может быть, и удастся склеить. А все, что было раньше, сказку о капитане Сундуккере разве теперь склеишь?

Бычок понятливо кивнул. Глянул опять:

– А можно я… к тебе еще приду?

– Ну… конечно. Склеишь и приходи.

– А если я… если не получится… Можно я все равно приду?

Они встретились глазами. У Генчика сорвалось – чуть удивленно и неловко:

– Зачем?..

– Ну… – Бычок сильнее задергал майку. – Может, мы подружимся… когда-нибудь…

Генчик сказал ненатурально, деревянно как-то (видимо, от нового удивления):

– Ладно. Приходи.

Бычок подумал секунду, повернулся и пошел.

Генчик догнал его у калитки.

– Нет, ты правда приходи! Без пластинки! Когда хочешь!

Бычок глянул через плечо. И… улыбнулся наконец. Кивнул и ушел.

А у Генчика заноза-щепка внутри стала меньше. И уже не такая острая. И появилась какая-то надежда. Какая – он сам не мог понять. Прислушался к себе. Постоял у калитки. Потом снова пошел за сарай и постоял там. И решил, что жизнь, может быть, не совсем еще кончена.

Генчик посмотрел на небо. Там были грустные облака. Но не дождевые, а просвеченные солнцем. Под облаками носились туда-сюда несколько круглых темных пятен. Те самые НЛО, которые всем уже надоели и про которые дикторы телевидения каждый вечер говорили, что их нет.

Генчик плюнул, но без досады и даже весело. Потом стал искать в кармане: надо было достать несколько тяжелых шариков, чтобы положить в вагончики игрушечной канатной дороги. Для балласта. А то они слишком болтались от любого ветерка.

Шарики, конечно, нашлись. Но вместе с ними попал в пальцы твердый кусочек. Треугольный и колючий. Генчик достал. Это… это был еще один осколок пластинки. Маленький, с ноготь!

Наверно, он откололся в кармане от того, большого.

Как же Бычок теперь склеит пластинку? Соединит все куски, а в черном диске – треугольная пробоина…

В этих размышлениях, в новых сомнениях и тревогах провел Генчик время до обеда.

2

В своих терзаниях Генчик не мог догадаться о многом. О главном. Что Зое Ипполитовне тоже не сладко.

Когда он ушел от нее, сразу стало так тошно, что хоть реви как девчонка…

Зоя Ипполитовна, конечно, не ревела. Она, сжав губы, ходила по комнатам, машинально поправляла на стенах фотографии в рамках, перекладывала на столах и подоконниках всякие вещи.

Приготовила ужин, покормила Варвару, которая сделалась совсем домашней (и, несмотря на это, не чуяла человеческих переживаний, терлась о ноги и мурлыкала, глупая).

Потом Зоя Ипполитовна легла. Свет был выключен, и белесая летняя ночь сочилась в окна. Варвара повозилась в ногах и затихла.

Зоя Ипполитовна думала. Совершенно беспощадно. О том, какая она дура.

– Да-да, именно старая дура, хотя это совершенно некультурный термин!..

Если разобраться, что он такого сделал, этот веселый и бесхитростный Бубенчик? Ну не сдержал слово, пальнул в крысенка. Но не со зла, а от обиды, страха и отвращения. Ведь столько натерпелся в плену у этой шпаны!..

Она-то хотела иметь в друзьях этакого юного рыцаря без страха и упрека. А он обыкновенный мальчишка. Тем и хорош… Ее ненаглядный Ревчик тоже не был героем. Тоже боялся хулиганов, прятал дневник с двойками, чтобы не влетело от отца… И тоже не всегда верил ее сказкам.

Генчик разве виноват, что догадался? И что сгоряча выпалил ей это? Сама виновата, довела ребенка, старая карга… И теперь-то что?

Раньше был в жизни лучик – ожидание, что придет новый день и опять появится неугомонный Бубенчик… Больше уже не появится…

Нет, так нельзя! Утром она позвонит знакомому автослесарю Сене. Сеня починит «Запорожец». И она поедет на улицу Кузнечную. Найдет Генчика и скажет: «Мы оба вели себя крайне глупо. Давай больше никогда не ссориться. А был или не был на свете капитан Сундуккер – это разве так важно? Для нас-то он есть…»

С этой мыслью Зоя Ипполитовна уснула. С ней же и проснулась.

Но дальше все пошло не так, как задумано. Жена слесаря Сени сказала по телефону, что муж уехал в командировку. Добираться до Утятина на трамвае, с пересадкой, это не для старых инвалидных костей. Да и… хорошо ли это – ехать к мальчишке и, по сути дела, просить прощения? Правильно ли? Он, пожалуй, возомнит о себе Бог знает что…

Небось, посидит дома, а потом прибежит сам, не выдержит. Конечно, она его простит, но надо будет сделать это не теряя достоинства.

Так размышляла она до полудня. И ждала. И представляла, как Бубенчик станет на пороге – взъерошенный от быстрого бега, неловкий от виноватости, с нерешительной и выжидательной улыбкой. И она скажет суховато:

«Ладно уж, входите, сударь, если пожаловали. Поговорим».

Она так и сказала (с замершим от радости сердцем), когда послышалось в дверях частое мальчишечье дыхание.

Но это был не Генчик. Чужой мальчишка.

На нем была старая зеленая майка, обвисшие спортивные штаны. А сам – чумазый, со щетинистой стрижкой. Смотрел исподлобья.

Он сказал будто через силу:

– Здравст… вуйте…

– Здравствуй! Тебя Генчик прислал? – это вырвалось у Зои Ипполитовны само собой. И тут же мысль: при чем здесь Генчик? Это же один из его врагов!

Но мальчик кивнул:

– Да… – Потом сердито дернул головой. – Нет! Я сам… Но я от него. Дайте кусок от пластинки. Я ее склею.

– Какой кусок?

– Генчик сказал, что он у вас…

Зоя Ипполитовна вспомнила: да, он в самом деле выложил тогда на стол осколок пластинки. Сердито так, со стуком. И она убрала его на кухонную полку. Машинально.

Там осколок и лежал. Зоя Ипполитовна принесла его. Все это она делала со смутным ощущением, что подобные события уже были. Или сон такой она недавно видела и теперь вспоминала… По крайней мере, в поведении мальчика была какая-то предсказанность.

– Вот этот кусок. А остальные, значит, у тебя?

– Да… – Он взял осколок и той же рукой сердито провел под носом.

– И что же теперь? Ты всерьез надеешься склеить пластинку?

Он опять сказал глухо:

– Да.

– Извини, но, по-моему, это безнадежное дело.

– Безнадежное для тех, кто не умеет… – В хмуром его голосе скользнуло превосходство.

– А ты умеешь?

– Умею! Меня дедушка учил. Он был мастер на это.

– Вот как… Ну, попробуй… – И не удержалась: – А зачем тебе это? Чтобы искупить вину перед Генчиком?

Он зыркнул угрюмо:

– Я ни в чем не виноват! Я же его тогда освободил…

– Ну, допустим… А зачем берешься за склейку?

Мальчик поднял голову. На миг с глаз сошла хмурая пелена. Он сказал ясно и дерзко:

– Неужели вы не понимаете? Я хочу с ним подружиться, вот и все.

Ей стало неловко за себя.

– Может быть, и понимаю… А если пластинка все-таки не склеится?

Он ничего не сказал. Двинул плечом и ушел, тихо прикрыв дверь.

Странный мальчик…

Пластинку, конечно, не отреставрировать, это слишком ювелирная работа. Если даже все куски безошибочно склеятся, игла патефона все равно будет прыгать на швах и скоро диск развалится снова.

Интересно, к кому он понесет пластинку, если все-таки починит? К ней или к Генчику? Скорее всего, к Генчику. «Я хочу с ним подружиться»… Возможно, они подружатся, если даже ремонт не удастся. Хотя очень они разные… Впрочем, разные по характерам люди чаще всего и сходятся. Она и Ревчик тоже были совсем не похожие, а ведь водой не разольешь…

…Но если пластинка склеится, Генчик обязательно принесет ее сюда. Хотя бы для того, чтобы гордо сказать: «Вот, возьмите, пожалуйста. Она снова целая…»

Ох, если бы пришел…

Нет, едва ли это случится. У всего хорошего в жизни бывает конец. Наступил конец и странной дружбе старухи и мальчугана. Долго длиться она все равно не могла. Слишком уж это вопреки природе.

Зоя Ипполитовна пришла в комнату с портретом. Понимающе, но без особого сочувствия смотрел из облезлой рамы капитан Сундуккер. С грустной, чуть заметной улыбкой глядел с фотографии Тима Ревчик – издалека, из глубины времени…

Бригантина стояла теперь под портретом.

Зоя Ипполитовна погладила тонкий планшир фальшборта. Вот и все… Несколько лет трудилась над маленьким, но почти настоящим судном. Можно сказать, видела в этом смысл жизни. Прогоняла от себя мысли, что это всего лишь игра. Не хотела думать о том, что будет, когда кончится работа.

Но не думай или думай, конец все равно – вот он. Бригантина «Я больше не буду» готова полностью и даже совершила плавание. Мало того, она сделала ей, глупой тетке, подарок – подружила с Генчиком. И уж, конечно, не модель виновата, что дружба оборвалась.

Зоя Ипполитовна опять погладила планшир. Взяла с капитанского мостика синего пружинчика, побаюкала в ладони. «Только ты и остался…»

Затем она сварила на обед вермишелевый суп, но есть не стала, а лишь покормила неприхотливую Варвару.

После обеда она разбирала в ящиках бумаги. Выбрасывала старые письма и квитанции. Наткнулась на тетрадку со стихами, которые сочиняла в молодости. Стихи были глупые. Она скомкала тетрадь, чтобы тоже отправить в мусор. Но пожалела. Расправила опять и спрятала на дно ящика. Дочери потом найдут и лишний раз убедятся, какой сентиментальной дурой была их мамаша. Ну и пусть. Что было, то было…

Под тетрадь она положила недорисованные портреты Генчика: маленький карандашный набросок и акварель. Чтобы не бередить душу. Закончить все равно не удастся, пальцы совсем перестали слушаться…

До полуночи она сидела у лампы с книгою – «Письма И.С.Тургенева из Парижа». Машинально водила глазами по строчкам и слушала тишину. Тишина была не полная – часто разгонял ее гул поездов на насыпи.

Когда пробило двенадцать, Зоя Ипполитовна легла. Приняла таблетку снотворного. И поняла, что утром ей не захочется просыпаться…

Младший спасатель Бубенцов

1

Генчик не верил, что Бычок склеит пластинку. Разве такое возможно? Подогнать одну к одной тончайшие бороздки! И сделать так, чтобы все держалось прочно…

И, конечно, не было смысла искать Бычка, чтобы отдать ему последний кусочек пластинки.

Но осколок обжигал Генчику ладонь. В буквальном смысле. Словно втыкал в кожу иголки крепкого электрического тока.

Только это был не ток, а совесть.

Потому что дело не в пластинке. Дело в Бычке, который сложит все куски черного диска и увидит, что в нем пробоина.

Было в этом что-то обидное и горькое, похожее на измену.

– Да оставьте вы меня в покое! – отчетливо сказал Генчик. Себе сказал, и этой дуре-совести, и Бычку, и всему белому свету. И совсем уже размахнулся, чтобы закинуть осколок в сорняки. Там не найдешь! И всем вопросам конец!

Но вместо этого Генчик ушел в дом и завернул черный кусочек в обрывок газеты. И спрятал в карман.

А дальше что?

Генчик понятия не имел, где искать Бычка. Ждать, когда тот придет сам? А если не придет? Увидит, что пластинку починить нельзя, и не захочет показываться Генчику на глаза…

– Как же быть-то? – спросил себя Генчик.

В самом деле, не тащиться же сейчас в Хорошиловский переулок, не искать же компанию Круглого и не спрашивать же: где живет Бычок?

Генчик даже запыхтел от злости в ответ на такую идиотскую мысль.

Но… других мыслей не появлялось. А эта – не отвязывалась, как Генчик ни мотал головой.

Может быть, не так уж это и глупо? Если он придет без страха, без оружия, глянет на них в упор и скажет прямо: «Мне до зарезу нужен Бычок! Можете вы это понять? Ну, вы же люди все-таки! Хоть немножко…»

Возможно, опять утащат в развалины и привяжут. Или придумают что-нибудь новое. Но, может быть, и не тронут? Ведь не погнались же в тот раз, не стали хватать, когда он грохнул пластинку…

Было у Генчика предчувствие, что больше мучить его не станут. А если и схватят, то пусть! После всего, что случилось, не осталось у Генчика страха. Только грустная гордость…

И он поехал в Окуневку. На трамвае.

Погода между тем портилась. Стало пасмурно, в тополях гудел ветер. Он приносил охапки мелкого дождя. В трамвае-то было не холодно, а когда Генчик выскочил на Зеленой остановке для пересадки, по рукам и ногам – сразу колючие мурашки. Ох, надо было одеться потеплее. Да теперь не возвращаться же. Ветер трепал воротник и полы «горошистой» рубашки. Генчик поскорее прыгнул в вагон «семерки»…

В тесных улицах Окуневки было не так зябко. Ветер запутывался в заборах и частом кустарнике. А если и вырывался на свободу, то дул Генчику в спину. Помогал ему бежать. Иногда так шуршал в траве и листьях, что Генчику казалось: кто-то бежит следом. Но Генчик не оглядывался. Оглянешься – задумаешься, задумаешься – начнешь бояться. А сейчас Генчик не боялся. Почти. И с размаха влетел в знакомую калитку с номером два.

Двор был пуст. За высоким штабелем досок укрывалась от ветра и мороси круглолицая девчушка лет шести. Заворачивала в разноцветную косынку плюшевого мишку. Наверно, сестренка Круглого. Очень похожа лицом, только симпатичнее.

– Где ребята? – с разгона спросил Генчик. – Где твой брат? Дома?

– Не-а… – Девочка не удивилась. Наверно, решила, что Генчик – их приятель. – Они на берегу. У лодки. Хотели меня покатать, а потом прогнали, потому что ветер…

– Где это на берегу? Берег большой…

– Вон тама… – Она махнула мишкой непонятно куда.

– Где «тама»?!

– Ну, как пойдешь по нашему переулку, то в конце его. За двухэтажным домом.

Переулок был извилистый, но не длинный. И скоро Генчик увидел старый двухэтажный дом из бурого кирпича. А рядом с ним – забор, а в заборе – дыру. Он с разбега сунулся в эту дыру, а в спину его опять подтолкнул сырой ветер. И Генчику открылось неласковое серое озеро с пенными гребешками.

Между забором и берегом был пустырь, на дальнем краю его Генчик увидел тех, кого искал.

Круглый, Буся, Гоха и Миха о чем-то спорили. Выражаясь по-современному, «базарили». Буся разок замахнулся кулаком, Гоха и Миха наскакивали друг на друга по-петушиному. Потом замолчали. Увидели Генчика. Уставились, пооткрывали рты.

Генчик остановился в трех шагах. Ветер опять сильно трепал его рубашку.

– Глянь-ка, парни, кто возник… – проговорил наконец Круглый.

– Его нам только не хватало, – отозвался Буся. Без особого удивления. И, кажется, без злости. Он кутался в прозрачную накидку с капюшоном.

Гоха (или Миха) сумрачно спросил:

– Чё приперся? – но тоже без большой сердитости.

Может, они решили, что он пришел проситься в их компанию?

Генчик громко и отчетливо сказал:

– Мне надо Бычка! – И обнял себя за плечи, чтобы не дрожать.

– Ну а мы-то при чем? – отозвался Круглый. И надулся. – Он еще позавчерась отвалил куда-то…

– А где он живет?

– Мы тебе кто? Адресное бюро? – сказал Буся.

– Иди отсюда… – посоветовали вместе Гоха и Миха. Почему-то с унылостью. А Круглый объяснил:

– Черт его знает, где живет. Он недавно тут начал ошиваться. Где-то на Урюпинском спуске обитает. С папой-алкоголиком… И сам такой же недоделанный…

– Да он в тыщу раз доделанней тебя! – взвился Буся. – Уж он-то Шкурика не оставил бы!

– А я-то чё! Клетка была под дерюгой, я думал, он там! А Гоха-Миха куда глядели, паразиты!

Генчик только сейчас обратил внимание: пустая клетка Шкурика валяется тут на боку. И словно дернули его за язык:

– Где вы его оставили?

– А чё? Опять боишься? – хмыкнул Круглый. Но Буся вдарил по нему злым взглядом, а Генчику сказал:

– Вон там, на Горбунце…

Горбунец был крошечный островок, едва видимый за гребешками волн. Он был плоский, несмотря на «горбатое» название.

Буся – он то ли ощутил что-то вроде симпатии к Генчику, то ли решил еще раз досадить виновнику злым своим рассказом:

– Мы там раков ловили, пока не задуло. Начали сматываться. Я этому круглому придурку говорю: «Возьми Шкурика в лодку», а он, зараза, пустую клетку… А Шкурик за камнями остался привязанный… Как дождь разойдется, уровень подымется, потому что плотина закрыта аж до августа. Горбунец – весь под воду, и капут шкыдленку… Ладно хоть клетка осталась…

– А почему не сплаваете за ним? Вон же лодка!

Круглый опять хмыкнул и поежился. Он теперь вовсе не выглядел главным. А Буся зло плюнул:

– Ни фига себе, «сплаваете»! В такой-то свистодуй!

– По ветру же! Он же быстро донесет!

Широкая плоскодонка болталась на отмели – была привязана к торчащему из песка столбу. Она была не просто лодка, а парусник: с шестом вместо мачты, с привязанной к поперечине широкой мешковиной. Сейчас мешковина была собрана в гармошку, но Генчик видел: дерни за шнур, и парус тут же распутается.

– Туда-то по ветру! – плаксиво сказал Гоха (или Миха). – А обратно как? Один раз и то еле выгребли. Она к тому же течет, подлюга…

– А зачем обратно? – Генчик сам не понимал, с какой целью спорит. Хотя нет, понимал: представил, как жмется в траве под дождем вымокший крысенок… Ну и пусть жмется! Так ему и надо, гаденышу… И все же Генчик сказал угрюмо: – С Горбунца можно на тот берег, он же там рядом.

– Ага! – взъелся Буся. Чересчур зло. – А потом вокруг озера пилить обратно, под дождем, да?.. Черт с ним, проще нового поймать да выучить. Они легко дрессируются…

– Ты, что ли, совсем сволочь? – тихо удивился Генчик. И перестал дрожать.

Конечно, они могли сейчас кинуться и раскатать его в блин. Не кинулись. Только захлопали глазами. А Буся заулыбался издевательски. Сверхиздевательски:

– Ты чего вдруг так полюбил этого шкыдленыша?

– Я не полюбил. Но он же… живой.

– А ты про это помнил, когда стрелял?

– Но я же… не в своего. Я его ненавидел! А ты… Он же твой! Ручной.

Буся зевнул.

– Вот именно, что мой. Что хочу, то и делаю, не твоя забота, птенчик… Если ты такой любитель животных, плыви и выручай…

Это он, конечно, так просто брякнул. Точно знал, что никуда этот хлюпик в «горошистой» рубашке не сунется. В такую-то ветрягу и волну! Даже и к лодке-то не подойдет.

А Генчику на миг стало жарко. И ветер в ушах загудел ровно и зовуще. Словно это был океанский ветер.

Может быть, именно так гудели зюйд-весты и норд-весты в снастях бригантины капитана Сундуккера…

Недруги смотрели на Генчика не двигаясь… У него защипало в глазах от горячего злорадства: ага, не можете, гады! Это вам не вчетвером мучить одного!..

Да нет, не в том дело. Просто если где-то жмется от холода близкой гибели живой комок, кто-то же должен…

«Он же прирученный. Он думает – придут и спасут…»

Генчик дернул с Буси прозрачную накидку, набросил на себя. Буся стоял, опустив руки, и ничего не спросил. Генчик двумя рывками освободил на столбе швартовый конец. Не снимая сандалий, вошел в воду. У лодки воды было выше колен. Генчик неловко, но быстро перебрался через дощатый борт. Накидка мешала, ветер нещадно трепал ее, брызги громко били по жесткому полиэтилену.

Генчик рванул конец, который удерживал на рее свернутый парус. Мешковина распустилась, заполоскала, как большое знамя. К нижним углам ее были привязаны веревки (Генчик помнил, что это шкоты). Он по очереди ухватил левый и правый шкот, примотал их к большим гвоздям, вбитым на бортах. Все это – уже в движении. Лодку относило от берега дальше и дальше. Качало. Но здесь, недалеко от земли, волны были еще не сильные…

2

Когда мешковина перестала дергаться и упруго надулась, Генчик схватил весло. Обивая колени о шпангоуты, пробрался на корму: руля-то нет, надо править веслом.

Весло было увесистое. Но лодка послушалась, повернула нос точно к Горбунцу.

С берега что-то кричали. Кажется, «потонешь, псих» и «давай обратно, дурак». Но обратно было не повернуть, если даже захочешь. И Генчик не смотрел на берег. Глянешь – и страшно.

А пока большого страха не было. Так, небольшая дрожь. Может, от азарта, а может, от сырости и ветра. Ветер прижимал к спине и плечам полиэтилен, дергал на голове хрустящий капюшон.

Скоро Генчик освоился, разобрался в обстановке. Плоскодонная посудина – широкая, надежная. Едва ли она может перевернуться. Волны, правда, сделались крупнее, но не перехлестывали через корму. Они плавно подкатывали под нее (слегка захватывало дух), проходили под днищем, поднимали нос и убегали вперед, шипя пенистыми желтыми гребешками.

Вся вода была почему-то желтоватой, словно Генчик смотрел через очки-фильтры. Может, через тучи пробилось незаметное солнце и растворилось в воде?

Генчику стало даже нравиться это приключение. Второй раз в жизни он плыл под парусом. Но первый раз – это с Петей, там не было ни риска, ни нужды проявлять отвагу. А теперь он был капитан! Он спешил на помощь…

Он умело спешил: Горбунец делался все ближе. Не такой уж дальний путь до него, на Верх-Утятинском озере здесь самое узкое место. Генчик замурлыкал:

Ты – ковбойша, я – ковбой,

Поженились мы с тобой… Ой!

«Ой» – потому что из-под заплаты в днище, недалеко от кормы, вдруг плеснула вода. Прозрачным языком шириной в ладонь. Заплата была жестяная, прибитая гвоздиками. Генчик, удерживая весло, ногой дотянулся с кормовой скамьи до заплаты, ударил пяткой по жести.

Зря ударил! Жесть прогнулась, из-под нее выскочила гнилая щепка. И вода захлестала!

Черпать было нечем. Да и весло-то не бросишь!

Теперь все изменилось, теперь была беда. Крушение! И оставалось полагаться на судьбу: может быть, лодку принесет к Горбунцу раньше, чем придет ей время идти ко дну.

А может, она и не пойдет ко дну! Деревянная же! Ну наполнится, перевернется, но уцепившегося Генчика все равно удержит. И, в конце концов, прибьется к земле.

Вода рвалась в лодку уже изо всех сил. Жесть отогнулась, струя была толщиной в руку. Ноги залило по косточку. Потом еще выше. Корма осела, сзади хлестнул гребень. Генчик перепуганно бросил весло, перебрался к мачте, вцепился в нее, стоя на коленях. Накидку с него сорвало и унесло. Наплевать! Лишь бы не перевернуться.

Горбунец был уже – вот он. Однако потерявшую управление плоскодонку ветер гнал теперь мимо.

Генчик понял, что пронесет его метрах в десяти от острова.

Может, и хорошо? Пронесет – и ладно. Еще несколько минут – и твердый надежный берег. Он всего-то в полусотне метров от Горбунца. А там – улица Дорожная, теплый автобус, десять минут – и дома.

А Шкурик… Но Генчик разве виноват? Он сделал все, что мог…

Все?

Здесь, у плоского островка, волны были меньше, днище чиркнуло по отмели. И Генчик… он отцепился от шеста и сиганул через борт.

Всего-то до колен! Генчик бросился к носу, чтобы ухватить швартовый конец. Но лишенная тяжести лодка приподнялась, волна толкнула ее, ветер надавил… Чертова посудина пошла, пошла – легко и ровно! Генчик хотел догнать, ухватить ее за борт, а нога зацепилась за подводную корягу. Генчик плашмя плюхнулся в воду. Небольшая волна насмешливо прокатилась над ним.

Генчик вскочил. Теперь он был мокрый с ног до головы, на ветру. Лодка быстро откатывалась, качалась среди гребней. Генчик метнулся за ней, но попал на глубину и в страхе выбрался обратно. И заплакал – от досады, холода и безнадежности.

Всхлипывая, он выбрался на островок. Подрожал, повсхлипывал еще и глянул на недалекий берег. Может, кто увидит мальчишку на острове и выручит?

Берег с его кривыми заборами, пустырями и огородами был пуст. Но… от Горбунца к «большой земле» тянулась цепь камней, бетонных блоков и балок, заливаемых волнами.

Генчик мигом вспомнил, что когда-то Горбунец соединялся с берегом дамбой. Потому что на острове стояла будка с насосом для авторемонтных мастерских.

По остаткам дамбы, наверно, можно добраться до берега!

По крайней мере, это была надежда. А надежда всегда придает силы.

На островке сохранился фундамент насосной станции. Высотой в полметра. Генчик, прячась за фундаментом от ветра, выжал рубашку и майку. Крепко-накрепко. Подержал их на ветру, чтобы стали посуше. Конечно, полностью одежда не высохла, но все же теперь не липла к телу. И вообще Генчику было уже не так холодно – видимо, притерпелся.

Он стал искать Шкурика.

Долго искать не пришлось. Шкурик был неподалеку, сидел среди кирпичных обломков, вцепившись передними лапками в колышек, к которому его привязали. Совсем как Генчик, недавно цеплявшийся за мачту. И мелко-мелко дрожал.

Без малейшего отвращения и страха Генчик взял звереныша в ладони. Горячо задышал на него, чтобы согреть. Шкурик благодарно пискнул, ткнулся носом в ладонь, ухватился за палец, съежился.

– Подожди… – Генчик сел, положил Шкурика на колени, сдернул рубашку. Завернул крысенка. Подышал еще сквозь влажную ткань. Встал. С обоих колен текли жидкие кровяные струйки. Генчик и не заметил, когда ободрал. «Козимоду бы сюда, вмиг бы вылечила», – подумал Генчик с грустной усмешкой.

И с притихшим тряпичным свертком в ладонях (синим в белый горошек) вошел он в воду. По пояс. И шагов через десять добрался до первого камня. Вернее, до кирпичной глыбы. Отсюда тянулись остатки каменной стены – у самой поверхности. Генчик снял сандалии и сунул под резинку на шортах – босиком по скользким камням пробираться легче. И пошел.

Он одной рукой прижимал к груди запеленатого Шкурика, другой махал, будто канатоходец.

Здесь, в проливе между Горбунцом и берегом, ветер «заходил», дул теперь не в спину, а сбоку. Волны перекатывались через камни слева направо, гребешки били Генчика по ногам, хотели столкнуть. Но он все же пробирался к спасительной земле – где по щиколотку, где по колено, а где и по пояс.

Он опять начал гордиться собой, потому что все делал как надо. И сквозь дрожь – снова:

Тра-та-та и тра-та-та,

Вот какая красота!

Для ковбойши, для ковбоя,

Для кобылы без хвоста…

И судьба отомстила Генчику за эту гордость. На середине пути камни кончились. Он попытался нащупать их ногами, ухнул по горло и отчаянно выбрался назад, на скрытый под водою бетонный блок.

Над поверхностью торчала из блока ржавая балка. Шириной с Генчика. Этакий могучий рельс – кривой, с выступами по краям.

Генчик укрылся за этой балкой от ветра, прижался с бугристому железу спиной. Глубины было то по колено, то по пояс – зависело от наката волн. Порой волна ударяла так, что гребень взлетал по балке, как по желобу, и брызги сыпались Генчику на голову.

Над головой летели серые и глинисто-желтые клочья облаков. Генчик, содрогаясь от озноба, смотрел то на облака, то влево – на берег. Там к песку прибилась сбежавшая от него лодка. Шкоты порвались, парус опять полоскался – как развешенная для просушки скатерть.

Совсем недалеко. Если бы не такие волны, Генчик бы доплыл. Ему даже захотелось в воду – в ней теплее, чем на ветру. Может, попробовать? Но плыть он мог, лишь махая двумя руками. А куда денешь Шкурика?

«Посажу на голову! Вцепится в волосы, удержится… А если нет? Но я же не виноват! Здесь мы оба пропадем…»

Они не пропали. Когда Генчик, дрожа, начал разворачивать рубашку, в пролив между берегом и Горбунцом влетела знакомая моторка.

И никаких лишних слов и вопросов! Только по делу!

– Я не подойду, расшибет о камни! Поймаешь веревку?

– Давай!

Бил озноб, но Генчик сумел прижать локтем брошенный конец, потом привычно, одной рукой, опоясал себя беседочной петлей. Пригодилась наука…

– Тащи! – И Шкурика покрепче прижал к груди.

Потом – желтая вода над головой, плеск в ушах, гулкий металлический борт, крепкие руки спасателя Кубрикова. Пыльный брезент, окутавший тело – такой спасительно сухой. Что-то горячее из термоса. Тепло по жилам.

– Кха… Ой… Петь! Ты как меня нашел? Случайно?

– Не случайно. Пацан прибежал, закричал, что тебя на остров сдуру понесло…

– Не сдуру. За Шкуриком… Петь, дай что-нибудь сухое, Шкурика завернуть.

Петя сунул ему кусок ветоши.

– Петь, а кто прибежал? Бычок?

– Не знаю, бычок или корова. В очках…

– Кто же это?

Но тут сладко навалилась дрема. Двигатель стучал так ровно, качало так уютно…

3

Оказалось, что спаситель Генчика – не Бычок. И не кто-то из компании Буси и Круглого (на фиг им Генчик нужен!). Когда Петя внес завернутого Генчика в дежурку, тот увидел… Федю Акулова!

Генчик задрыгал ногами.

– Карасик! Ты тут… чего?

Тот смотрел прямо (за очками глаза большие и честные):

– Я шел за тобой следом. Думал, они на тебя набросятся, а я заступлюсь. И тогда мы с тобой помиримся…

– Мы же… вовсе и не ссорились. – Генчику вдруг опять захотелось плакать. От непонятной жалости: то ли к Карасику, то ли к себе, то ли к притихшему у груди Шкурику.

– Ну… все равно. Я шел за тобой и… Ну, в общем, следил. Спрятался у забора и все слышал. Хотел за тобой в лодку, но… не успел. И побежал сюда…

Они помолчали.

Генчик тихо попросил:

– Ты все равно приходи…

– Не знаю. Может, потом… – И Карасик боком выскользнул из дежурки. Странный такой Карасик. Спас Генчика, а все равно будто виноватый…

Петя возился с жарким электрическим обогревателем. Шкурика распеленали. Он теперь сидел у рефлектора и умывался черными лапками. Ожил…

Петя принес просторную клетку.

– Раньше тут жили два попугая. Этому зверю в самый раз…

Потом он велел Генчику раздеться, уложил вниз пузом на лавку и начал тереть рукавицей из шинельного сукна. Генчик терпел, терпел и заверещал.

– Орешь, значит, будешь жить, – с удовольствием сказал Петя.

– Ой, хватит! Всю кожу содрал!

– Так тебе и надо! Чтобы дурью не маялся! Понесло его через озеро в дырявой лодке! Спасатель нашелся!

– Ну и спасатель! Да! Я… живое существо спас!.. Ай!… Ты старший спасатель, а я младший!.. Ну, хватит меня обдирать!

– Спасатели – и старшие, и младшие – должны головой думать, а… не вот этим местом! Чтобы их самих спасать не пришлось! Мореплаватель в разбитом корыте…

– Ай!.. Я больше не буду!.. Хватит! А то Ленке скажу, чтобы не выходила за тебя!

– Я вот тебе скажу… – Петя поставил Генчика на ноги, закутал в мохнатую фуфайку и опять дал глотнуть горячего с сахаром. Просто кипяток!

– Ты меня уморишь, – отдышавшись, сказал Генчик. – Хватит меня мучить, я домой хочу…

– Сиди, пока шмотки не высохли… И расскажи про все подробно.

Генчик рассказал. И признался даже, как раньше боялся Шкурика и как его чуть не прострелил.

Петя слушал задумчиво. Потом пообещал:

– Я про этот случай рассказ напишу. Будет называться «Младший спасатель Бубенцов».

– Правда? Значит, я попаду в книжные герои! Ура…

– Ну, до книжки мне далеко. А в газете, может, напечатают.

– Хорошо иметь родственника-писателя…

– Ты мне подразнись! Опять варежку возьму.

– Я больше не буду!

Когда одежда высохла, Петя отвез Генчика на моторке к Тележному спуску. И проводил до дома.

Они внесли клетку со Шкуриком в сарай. Шкурик подозрительно принюхивался. Генчик принес ему горсть пшена и молоко в блюдце. Чем кормить детенышей болотных крыс-мутантов, он не знал. Шкурик попробовал и пшена, и молока. И стал умываться. Ну совсем как человечек.

Генчик и Петя постояли над клеткой.

– Вроде бы очухался, – сделал заключение Петя. – Значит, не помрет.

Петя ошибся. Когда на следующее утро Генчик прибежал в сарай, Шкурик лежал в клетке неподвижно. Скорчился и прижимал к груди черные ручки. Глаза были задернуты пленкой.

Генчик просунул руку. Потрогал Шкурика. Погладил. Потом принес со двора большой лопух. Завернул в него крысенка. Только острый голый хвост торчал из лопухового свертка.

Генчик похоронил беднягу Шкурика за сараем, недалеко от своего игрушечного города. Никуда не денешься, рядом с городом всегда бывает кладбище.

В плоский холмик он вкопал похожий на пирамидку обломок кирпича и написал черным карандашом:

ШКУРИК

Большой печали Генчик не чувствовал. Что поделаешь? Он старался, он спасал. Раз несчастный Шкурик не пережил вчерашнего, значит, такая у него судьба.

Правда, ресницы все-таки слегка намокли…

Конечно, жаль Шкурика… Если все живое появляется на свет не зря, значит, и этот шкыдленок жил для какой-то пользы. Для какой? Чтобы радовать своего хозяина Бусю? Но тот его предал… А может, для того, чтобы отучить от страха Генчика Бубенцова?

«Тогда спасибо тебе, – мысленно сказал Генчик Шкурику. А потом вдруг подумалось дальше, о себе: – А от тебя-то какая польза? Ты зачем на свете?»

В самом деле, какой от него, от Генчика, в человеческой жизни прок? Что он сделал хорошего? Пожалуй, одно: помог старой тетке достроить модель… Но и эта история окончилась плохо.

Нельзя, чтобы она окончилась так!

Генчик понял, что сейчас побежит к Зое Ипполитовне. Сию минуту! В конце концов, есть повод: надо отдать пистолет… А дальше будет видно.

Но расстаться с пистолетом вот так, сразу, было жаль. И Генчик пострелял с крыльца. По бельевым прищепкам на веревках, по жестянками и головкам одуванчиков.

Меткость была уже не та, что прежде. Случалось, что и мазал. Но огорчения Генчик не чувствовал. Теперь – не все ли равно?

Наконец не осталось в карманах шариков-пуль. Генчик нащупал напоследок лишь сухую мелкую горошину. Что ж, она тоже годилась.

Но с крыльца Генчик стрелять не стал. Он подумал, что надо отдать салют над могилой Шкурика. Зарядил последний раз пистолет и пошел за сарай.

Там… ну надо же какое свинство! Раздавив краем восточную часть игрушечного города, лежала в траве летающая тарелка. Выпуклая, серебристая, метра три в диаметре. Блестела иллюминаторами. Как ни в чем не бывало!

Генчик просто обалдел от такой наглости. Разлеглась, как у себя дома!

– А ну, пошла отсюда!

Тарелка тяжело поднялась и повисла метрах в семи от земли. На траве и городе темнела ее круглая тень.

Городской парк с каруселями, мост через канал, дома вокруг площади с фонтаном и сам фонтан – все оказалось всмятку. Валялись вдавленные в песок разноцветные пружинчики.

Генчик брякнулся над развалинами на колени. В сердцах плюнул через плечо в сторону тарелки и стал горестно собирать несчастных жителей города в ладонь…

Наследство

1

Зоя Ипполитовна поднялась поздно. Вялая, как после гриппа. В окна било солнце – словно и не было вчерашнего ненастья.

Но хорошая погода не прибавила бодрости.

Зоя Ипполитовна сварила себе кофе, а Варваре дала вчерашнего супа. Варвара брезгливо фыркнула.

– Тогда лови мышей, – сказала ей Зоя Ипполитовна. Варвара дернула хвостом: где, мол, они у вас, мыши-то? И ушла на двор.

Зоя Ипполитовна поставила на электрическую плиту оцинкованный бачок с водой. Для стиральной машины. Конечно, и душа болит, и скорченные пальцы ноют, то, пока жива, забрасывать хозяйство нельзя…

Вода грелась долго. А когда в бачке наконец забулькало, в наружную дверь застучали. Зоя Ипполитовна отодвинула щеколду, которой запиралась в доме на ночь. Неужели Генчик?

Это был вчерашний мальчишка. С пластинкой в бумажном конверте. А сам – перемазанный, в пыли и черных крошках. Запыхавшийся, сердитый. Не поздоровался. Просто протянул конверт:

– Вот. Готово.

Зоя Ипполитовна недоверчиво потянула из конверта тяжелый диск. Пластинка оказалась цела.

Ни малейшей трещинки, никакого следа склеек.

– Это… чудо какое-то! Как ты сделал? Будто она и не разбивалась.

Мальчик вскинул ресницы – словно припорошенные сажей.

– Я не смог склеить, не хватило куска. Это другая.

– Как другая?… Откуда?

Он сказал с легкой неохотой, но без задержки:

– Из дедушкиной коллекции.

– Вот как…

Странно это все было. Непонятный ребенок.

– Послушай, мальчик, но зачем? И дедушка… Он разрешил тебе?

– Он умер. Год назад… Он всю жизнь собирал старые пластинки, да теперь мало осталось. Почти все снесли в «комок»…

– Куда?

– В комиссионку.

– Господи… Кто снес?

Он теперь глядел мимо нее. Сказал угрюмо и откровенно:

– Кто-кто… Мать с отцом. С новым… Когда не было денег, чтобы керосинить. Я не успел помешать…

«Как это керосинить?» – чуть не спросила она. Прикусила язык. Нельзя же быть наивнее мальчишки.

– Ну-ка заходи… Как тебя зовут?

– Руслан… – Он не стал упрямиться, прошел за хозяйкой на кухню.

Робко посмотрел на свои перемазанные кеды.

Зоя Ипполитовна положила пластинку на кухонный стол. Подумала: принимать ли подарок? Но сказала о другом:

– Руслан… Прямо богатырское имя. А есть какое-нибудь… помладше?

Он ответил уже без хмурости, но тихо:

– Раньше было. Дед звал Руськой…

– Что ж, славно, – вздохнула она. Почуяла мальчишечью печаль. – Но скажи… Руська… Почему ты все-таки решил отдать мне эту пластинку?

Он глянул как вчера – прямо и с вызовом:

– Я уже говорил! Я хочу подружиться с вашим Генчиком!

Это «с вашим» грустно согрело ее на миг. Но ответила она без пощады к себе:

– Тогда и надо было нести пластинку к нему. Боюсь, что сюда он больше не придет.

– Я и хотел к нему! А по дороге встретились эти… ну, с которыми я раньше был. И за мной… За себя-то я не боялся, а пластинка… Третью такую же нигде не добыть. Ну и начал драпать…

Он впервые сказал такую длинную фразу. И, кажется, запыхался. Задышал часто.

– Похоже, что «драпал» ты через угольные кучи…

– Ну да! Там за складами котельная и рядом уголь – прямо курганы. Я думал, те через них не полезут. А Круглый кричит: «Вперед, не отступать!..» Наверно, догнали бы, но тут откуда-то коза… говорящая… Они ее боятся. Она как заблеет: «М-ме-елочь пузатая! Пошли прочь, а то приму м-ме-еры!» Не верите?

– Верю. Генчик про нее рассказывал…

– Ну вот… А я подумал: до вас ближе, чем до него. Лучше не рисковать…

– Возможно, ты правильно подумал. Но сюда Генчик едва ли придет…

Руслан (Руська!..) смерил ее грустным взглядом. Сказал со вздохом умудренного взрослого:

– Да куда он денется? Он без вас не сможет. И без вашего корабля…

И вдруг оживился. В глазах – блестящие точки. И озорное нетерпение:

– А можно мне посмотреть на ваш корабль? Я его только издалека видел, один раз…

– Разумеется, можно. Однако…

– Я понимаю! Руками не буду, только глазами…

– Не в том дело. Подожди… – Зоя Ипполитовна вышла и вернулась с потертым мохнатым халатом, в который заворачивалась после купания. – Вот… На дворе душ, смой с себя хотя бы верхний каменноугольный слой. Надень это и принеси одежду. У меня как раз вода согрелась для стирки… Кстати, и голову тебе вымою, потому что холодная вода твой ежик не возьмет… И не воз-ражать!

Думала, заупрямится. Но он вдруг блеснул белыми зубами. Сдвинул пятки. И дурашливо, так похоже на Генчика:

– Есть, господин адмирал!

И она засмеялась:

– Шагом марш на водные процедуры… мичман Руська.

В этот миг в комнате затрезвонил телефон.

Звонил Генчик. Она поняла сразу, когда еще слов не услышала, а только сопение этого негодника.

– Здрасте… это я…

– Да уж чувствую… – Ох, откуда у нее снова тон строгой тетушки?

– Зоя Ипполитовна, а можно я… появлюсь?

– Что ж, появляйся. Куда тебя денешь…

– А… можно я спрошу?

– Что?

– Мы с вами тогда… поссорились?

Ей бы, старой ведьме, воскликнуть: «Да хватит об этом, Бубенчик! Я тебя жду!» А она:

– Ты сам-то как думаешь?

Опять сопение и вздохи.

– Я думаю, что все-таки, наверно, да…

– Вот видишь! А кто виноват?

– Ну… наверно, все-таки я…

– Хорошо, что ты это понимаешь.

– Ага… Но ведь можно же помириться.

– А что говорят провинившиеся мальчишки, когда хотят, чтобы их простили?… А?

Он шумно дышал там далеко, в будке телефона-автомата. Может быть, обиделся? Не надо…

Генчик неуверенно хихикнул:

– Динь-дон…

– Что-что? Ох и безобразник же ты!

– Они говорят: «Динь-дон» – уже без робости, от души завопил Генчик в трубку.

– Сию минуту марш на трамвай и – ко мне!

– Я уже там, где пересадка!

– То-то же… Кстати, у меня есть для тебя сюрприз.

– У меня, кстати, тоже… – Голос у него прозвучал как-то странно.

– Надеюсь, это не связано со стрельбой?

– Вообще-то… связано. Только не бойтесь, он хороший – этот сюрприз!

– Имей в виду: если опять что-то натворил, будет тебе на орехи!

– Не-а! Вы обрадуетесь! – И гудки.

Прибежал из-под душа Руська. Продрогший.

– Ничего! Сейчас согреешься!

И на радостях Зоя Ипполитовна так взялась за него, что бедняга завопил:

– Горячо же! И глаза щиплет!

– Зато будешь самый чистый Руська на свете…

– Не хочу самый… ай!

Он вертелся, как вьюн, пока она мыла и вытирала ему голову и плечи. Пришлось даже шлепнуть между лопаток. Он не обиделся. Намотал на голову полотенце, выпятил под халатом живот:

– Я похож на турка! Да?

– Самый настоящий турчонок… Ну, пойдем, покажу корабль.

За плечи подвела она Руську к «капитанской» комнате и толкнула дверь. А сама вернулась на кухню. Пусть мальчик смотрит на корабельные чудеса без стесненья.

Зоя Ипполитовна выстирала Руськины штаны и майку, развесила на дворе. Вернулась. Заглянула в комнату с кораблем.

Руська стоял неподвижно и смотрел. Но смотрел не на бригантину, не на глобусы и корабельные приборы. Вскинув голову, он замер перед фотографией Ревчика.

Услышал шаги, оглянулся. В глазах – тревожный, жалобный какой-то вопрос.

– Она у вас откуда?

– Что?

– Карточка. У нас… у меня есть такая же, только поменьше. Это дедушка, когда был мальчик.

2

Генчик появился через полчаса. К тому времени Зоя Ипполитовна уже знала историю Руськиной жизни. Прямо скажем, невеселую.

Руськин дед, Тимофей Константинович Ревва, после долгой службы в авиации работал в конструкторском бюро, в Москве. Потом ушел на пенсию. Была у него дочь – Руськина мать. Был у нее муж – Руськин отец. Работал инженером на химическом заводе. Там рванула однажды емкость с ядовитым газом, и отца не стало. Руське было тогда семь лет.

Мать погоревала и вышла замуж снова. Новый папаша оказался ничего, но…

– Любил вот это… – И Руська звонко щелкнул себя по тонкому горлу.

Мало того, что сам любил. Начал и жену потихоньку приохочивать к тому же. Сядут вечером на кухне и рюмочку за рюмочкой… Тимофей Константинович наконец разобрался, что к чему. Был он человек решительный и попросту выгнал Руськиного отчима из дома. А дочери велел забыть о нем. Та, как ни странно, послушалась.

После этого дед решил расстаться со столицей, вернуться в город, где родился и учился в школе. Под старость ему стало казаться, что на родине жизнь пойдет лучше. Руськина мать не спорила. Может, и ей хотелось перемен, чтобы позабыть прошлые беды.

Дед умер прошлой весной, не успел уехать в Белорыбинск.

Но Руськина мать не оставила этих планов. Московскую квартиру продали, деньги выручили немалые. Хватило и на переезд, и на покупку однокомнатной квартиры здесь, на окраине Окуневки. Больше им вдвоем и не надо было.

Но вдвоем они жили недолго. Мать стала работать в художественных мастерских при ткацкой фабрике и там познакомилась с неким Аркадием Артемычем.

Сперва Артемыч показался Руське «нормальным дядькой». Тихий такой, добрый. Но скоро стало ясно – такой он, пока трезвый. И началась прежняя жизнь – такая же, как при московском отчиме. Только деда не было, а Руська попереть Артемыча из дома, конечно, не мог.

Он стал уходить из дома сам. И наконец притерся к компании Круглого и Буси. Но, видать, притерся не очень крепко, раз все закончилось таким образом… Наверно, крепко все же сидела в Руське память о деде, который всегда стремился жить ясно и без всякого зла.

– Послушай, Руська… А про свои давние годы дедушка рассказывал? – спросила Зоя Ипполитовна. И смутилась, как девочка.

– Да… – Руська кивнул тюрбаном, тот развалился и упал на пол. Руська не стал наматывать его снова. – Он рассказывал. Про всякое. И как дружил с девчонкой. Ее звали Зойка-Пароход… – Руська глянул хитровато, заелозил на табурете, стал тереться отмытым ухом о плечо. Халат съехал с плеч, сполз до пояса, и Руська сидел теперь коричневый, костлявый и какой-то очень беззащитный.

Зоя Ипполитовна провела по его щетинистой макушке ладонью. В это время и возник на пороге запыхавшийся Генчик.

Он увидел Руську, замигал.

– Знаешь, кто это? – значительно произнесла Зоя Ипполитовна.

– Знаю, конечно. Б… Бычок… Привет.

– Не бычок, а Руслан. Но не в этом дело. Он – внук Тимы Ревчика. Того самого! Можешь себе представить?

Генчик, разумеется, удивленно замигал опять. Но его изумление было меньше, чем ожидала Зоя Ипполитовна. Генчик склонил голову к плечу, осмотрел Руську как бы заново. Поскреб в затылке.

– Вот это да… Какое совпадение.

– Это не просто совпадение. Это судьба, – произнесла Зоя Ипполитовна. Словно поставила крупную точку в конце страницы. И присела у стола.

– Пластинка-то не склеилась, да? – неловко сказал Генчик. – Там не хватает кусочка.

– Он принес другую, такую же. Из коллекции деда, – объяснила Зоя Ипполитовна. Однако уже без прежней бодрости. Устало.

– А чего вы… так? – тут же встревожился Генчик.

– Как «так»?

– Ну… вдруг в печали увязли.

– Ничуть не бывало…

– Только не отпирайтесь! Я же ваш характер знаю!

Руська – тот характера Зои Ипполитовны еще не знал. Но и он почуял неладное. Встревоженно завертел головой на тонкой шее. Даже Варвара перестала мыть себя за ухом и притихла в углу у плиты.

– Что случилось? Говорите, – строго потребовал Генчик.

– Ничего не случилось, уверяю тебя. Просто… перепад настроения, так это, кажется, называется.

– А почему он не в ту сторону, этот перепад? Радоваться надо, что внук нашелся…

– Я радуюсь. Разумеется… А грустно оттого, что жизнь такая короткая. И Руськиного дедушки уже нет…

– Но зато Руська – вот он, – не очень уверенно возразил Генчик.

– Конечно, конечно… Поставь-ка, Бубенчик, чайник. Я распечатаю банку с вишневым вареньем.

Но Генчик видел, что печаль не оставляет Зою Ипполитовну. И чтобы отвлечь ее от грустных мыслей, с нарочитым интересом спохватился:

– А где пластинка? Можно посмотреть?

– Вот там, на столе…

Генчик достал пластинку из конверта. Она была в точности как та, разбившаяся. Генчик дохнул на нее – туманное облачко на миг легло на тонкие бороздки.

Генчик опять подивился тому, что этот асфальтовый блин может хранить в себе живой голос.

Если может сохраняться голос, значит, и дух человека может…

– Зоя Ипполитовна! Я зря тогда наболтал… про это…

– Про что?

– Ну… что капитана Сундуккера не было на свете…

– Но, Бубенчик… ты ведь был прав.

– Нет, не прав! Если его не было, откуда взялся дух? Тогда, ночью…

Зоя Ипполитовна дребезжаще засмеялась.

– Ох, голубчик… Это старая игра. Вертушка в таких случаях чаще всего останавливается на буквах, которых ждут… возможно, я жульничала, сама того не желая. Ты уж прости старуху.

– Нет, не прощу! Это вы не тогда, а сейчас… жульничаете! Сами того не желая…

Она не рассердилась. Помолчала и спросила серьезно:

– Ты как думаешь?

– Да. И вы тоже…

Руська, конечно, ничего не понимал. По-прежнему вертел головой. Тревожно смотрел то на Генчика, то на Зою Ипполитовну.

Она поправила очки, встряхнулась и деловито предложила:

– Оставим капитанскую тему. Все равно теперь это не имеет значения.

– Почему? – Генчик слегка ощетинился.

– Посуди сам. Кому все это надо? Я старая, протяну недолго. Скоро мне… вслед за Ревчиком.

Руська сердито вскинулся:

– Дедушка умер не от старости! Он простудился на подледной рыбалке!

– Ну, все равно. Время – оно ведь безжалостно. И чем больше человеку лет, тем оно быстрее… Помру, и дом этот сроют. Кому нужна развалюха? Ни дочерям, ни городскому хозяйству… Ну, имущество я, конечно, поделю между вами. Одному – портрет, другому – модель. И всякие другие вещи… Но все это будет уже не то. Дома, где обитал дух капитана Сундуккера, не станет… Кстати, я надеюсь, что вы не рассоритесь при дележе наследства. А?

Генчик и Руська переглянулись. Стало им обоим ужасно неловко. И Генчик рассердился. На Зою Ипполитовну.

– Как вам не стыдно!

– Голубчик! Умирать – это разве стыдно?

– Ну… во-первых, вы еще не умерли!

– И не вздумайте, – шепотом предупредил Руська.

– А во-вторых… – Генчик решительно уперся кулаками в бока. – Пусть все навсегда останется как есть! На самые долгие годы!

– Милый мой! Да кому все это нужно!

– Нужно!… Можно повесить доску! Ме-мо-ри-аль-ную! Что здесь бывал знаменитый капитан Сундуккер и хранятся его многие вещи!

– И люди станут смеяться: чем же он знаменит? Тем, что его не было на свете?

– Мало ли кого не было! Шерлока Холмса тоже не было, а в Лондоне есть его музей!

– Голубчик мой! Холмса знают миллионы людей! Это всемирно известный литературный персонаж!

– А вы сделайте, чтобы капитан тоже стал известный! Всемирно! Напишите про него книгу!… Вы же все про него знаете, надо только записать!

Зоя Ипполитовна пригорюнилась пуще прежнего:

– Думаешь, я об этом не мечтала? Столько бумаги извела, пыталась что-то изложить по-писательски. Но одно дело сочинять в юности глупые стихи, а другое – настоящую книгу. Здесь нужен профессионал. Крепкий литературный талант.

– Ну, тогда… тогда будет вам талант! Он есть! Я приведу! Это знаете кто? Петя Кубриков! Он не только спасатель, у него всегда это… литературное вдохновение!

Генчик сам разгорелся вдохновением от столь счастливой мысли.

– У него уже несколько рассказов в газетах напечатано! А сейчас он большую повесть пишет, про любовь. «Красавица номер шесть» называется… А когда узнает, что нужен роман про капитана, все бросит, сразу же возьмется за него!

– Н-ну… не знаю даже… Вообще-то, конечно, это мысль… – Зоя Ипполитовна неуверенно двигала по носу очки. – Но… согласится ли этот Петя?

– Да он обалдеет от счастья! Он же сам в душе капитан! Он напишет!

– Это было бы чудо… Хотя в последнее время чудеса не редкость… – И Зоя Ипполитовна посмотрела на Руську.

Он заелозил опять, потом спрыгнул с табурета. Халат упал к ногам. Тощий, в обвисших трусиках Руська неловко запереступал, обхватил колючие плечи.

– Я на двор схожу, посмотрю: может, уже высохли шмотки-то…

– Не спеши, они еще сырые.

– Там в кармане ключи от квартиры были, вы их, наверно, вместе со штанами выстирали. Заржавеют…

– Не было там ключей! – всполошилась Зоя Ипполитовна. – Я точно помню! Я обратила бы внимание!

– Значит, посеял… – Руська вздохнул, но без большого огорчения. – Когда через угольные кучи лез… Теперь долго домой не попаду, там никого нет.

– Но к вечеру-то мама вернется? Или… еще кто-нибудь?

– Они с Артемычем в гости уехали. До завтра. А может, и до послезавтра…

Зоя Ипполитовна, подошла, взяла его за плечо. Осторожно, будто на плече сидела бабочка. Или сам он был бабочкой…

– Не беда. Оставайся здесь. Хоть до послезавтра, хоть… вообще. Если дома тебе не очень…

Руська посапывал и смотрел вниз. Не сказал «нет».

Зоя Ипполитовна виновато глянула на Генчика:

– Ты ведь не будешь возражать, если мы возьмем Руську в свою компанию?

Кажется, она боялась, что Генчик возревнует. Но он хлопнул себя по лбу.

– Ой! Совсем забыл!.. Зоя Ипполитовна, а можно я приведу к вам еще одного жильца? Не насовсем, а недели на две. Ему некуда деваться, пока чинится его… машина!

– Господи, какой жилец? Какая машина? Он шофер?

– Не-е! Он… в общем-то обыкновенный пацан. Только не здешний. Слегка похож на осьминога. Он удрал из дома на учебной летающей тарелке и плюхнулся у нас на огороде, раздавил у меня полгорода. И опять полетел! А я сгоряча из пистолета… Да не бойтесь, не шариком, а горошиной… И я же не знал, что там кто-то живой! Горошина в него и не попала, но разбила там какой-то… преобразователь энергии. Эта штука сама восстановится, вырастет заново, но не сразу, а через полмесяца. А пока… надо же ему где-то укрыться! От всяких любопытных…

Руська своими кофейными глазами смотрел на Генчика очень серьезно. А Зоя Ипполитовна взялась за виски.

– Ты меня уморишь своими фантазиями.

– Да правда же! Он пока у меня в ванне сидит, потому что земноводный. Но придет Елена, полезет в ванну… представляете?

Зоя Ипполитовна устремила поверх очков строгий взгляд.

– Отлично! Если это правда, приводи хоть динозавра… Но если… Ох, ну как не стыдно тебе дурачить мою старую голову! Чтобы этого больше не было!

Генчик переглянулся с Руськой. И послушно сказал:

– Динь-дон…

1995 г.

Notes

Content

Владислав Крапивин
«Я больше не буду» или Пистолет капитана Сундуккера
Повесть – сказка

Всякие неприятности

Генчика похищают

Старший спасатель Кубриков

Как зовут бригантину

Юные годы капитана Сундуккера

Драма и любовь Елены Бубенцовой

Мыльные пузыри капитана Сундуккера

Склейка разбитых сердец

Юный Вильгельм Телль

Дух капитана

Плавание

Ужас

Выстрел

Осколки

Младший спасатель Бубенцов

Наследство

Notes