Бенито Муссолини

Мемуары

1942–1943

Под редакцией Раймонда Клибански

Предисловие

(Раймонд Клибански)

Описание роковых событий, которое дает Муссолини, – от Эль-Аламейна и Алжира до своего падения и последующего освобождения – служит фоном для его представления итальянской и европейской истории начиная с периода основания фашизма.

Книга Муссолини преследует тройную цель: пропаганда, оправдание и отмщение. Его скрытая пропаганда нового марионеточного государства (созданного с помощью Германии после освобождения Муссолини и чье высокопарное название – Итальянская социальная республика – он неоднократно упоминает) заключается в дискредитации монархии и высшего командования и в попытке использования сильных антимонархистских настроений, преобладавших в то время. Он, таким образом, рассчитывает на симпатии сторонников левого крыла, будучи прекрасно осведомленным об их разочаровании и крушении надежд при режиме Бадольо.

Однако его искусная пропаганда затеняется основной целью – оправдаться за сокрушительный провал своей политики и руководства; оправдаться прежде всего за то, что он вверг свою страну в войну, которая закончилась поражением и бедствиями.

Оправдывая себя, Муссолини перекладывает всю вину на других; а определяя ее степень, он дает полную свободу своему желанию отомстить тем, кто явился непосредственной причиной его падения. Судьба тех, до кого он смог добраться, известна. Эта книга является «литературной вендеттой» тому, кто оказался вне пределов его досягаемости.

В подобной книге не следует искать исторической точности.

Существует множество способов искажения истории – от намеренной замены истинного ложным до сокрытия очевидных доказательств, смещения акцентов с первичных на вторичные причины и последующего создания ложной перспективы. Все это присутствует в данной книге.

Необходим подробный комментарий, чтобы распутать сплетение фактов, полуправды и изобретательной лжи. Такой комментарий может быть дан лишь после того, как историкам станут доступны архивы фашистской Италии и Италии периода Бадольо. Поэтому мы ограничились лишь тем, что «исправили» основные, принципиальные фактические данные; указали главные источники, из которых можно почерпнуть достоверную информацию, касающуюся событий, представленных автором в искаженном виде, таких, как встреча с Гитлером в Фельтре, заседание Большого фашистского совета и переговоры о перемирии; мы дали детальный комментарий причин и последствий тех действий Муссолини, которые оказали серьезное влияние на ход войны; мы также включили три повествования, которые являются логичным и корректирующим дополнением к отдельным частям мемуаров Муссолини.

Первое повествование – «Что рассказал мне Муссолини» – написано контр-адмиралом Маугери, который в то время являлся начальником итальянской военно-морской службы разведки; он сопровождал Муссолини на острова – место его первого заключения. Маугери был первым человеком высокого ранга, с которым Муссолини встретился после своего ареста, и первым, с которым он мог общаться на равных. Адмирал прибыл в тот момент, когда Муссолини, находившийся в шоке после своего ниспровержения, испытывал особенно сильную потребность оправдать себя, но еще до того, как у него было время выстроить последовательную систему своей защиты.

Второй рассказ – «С Муссолини в „Кампо Императоре“» – написан управляющими гостиницей на Гран-Сассо; он носит бытовой характер и проливает свет на подробности побега Муссолини, позволяя читателю составить свое мнение об эффективности мер, принятых правительством Бадольо для охраны своего пленника.

Третьи воспоминания – рассказ кардинала, архиепископа Шустера, о своей последней встрече с Муссолини, любезно предоставленный в распоряжение редактора. Особый интерес документу придает выдающаяся роль, сыгранная кардиналом в переговорах, результатом которых явился уход немцев из Милана. Главной целью архиепископа было остановить дальнейшее опустошение Ломбардской равнины, и его мало интересовало противостояние сторонников и противников фашизма. Таким образом, его нельзя упрекнуть в антифашистской пристрастности при создании портрета Муссолини за несколько дней до смерти последнего.

Муссолини был первым из актеров драмы Второй мировой войны, который опубликовал свои мемуары. Его книга является историческим документом, дающим представление о характере человека, который в течение двадцати одного года являлся злым гением своей страны. Задуманная Муссолини как оправдание своей жизни и деятельности, книга в действительности является саморазоблачением, которое дает как истинное представление о личности автора, так и обширный материал для изучения патологии диктаторов.

Из четырех основных ипостасей, в которых являет себя автор, две наиболее знакомы: оппортунист, неразборчивый в средствах, готовый изменить свою точку зрения, чтобы извлечь выгоду, и актер, который в последний раз видит себя в любимой роли Наполеона. Он откровенно проявляет себя циником, который, сам не имея друзей, не является ничьим другом, и менее всего другом своего народа, к которому он питает лишь отвращение и презрение. Муссолини не доверяет большинству своих приспешников, чьи слова и поступки, как и действия «200 000 граждан, больших и маленьких», он фиксирует в подробных досье.

И наконец – эта черта наиболее ярко проявляется в разговорах с Маугери, – он показывает себя игроком, к которому благосклонна фортуна, вплоть до тех черных дней, когда она покидает его, чтобы уже никогда не вернуться вновь. Таким роковым днем он считает 28 июня 1942 года – поворотный пункт как в ходе войны, так и в его собственной карьере, – день, когда Роммель отправился на Александрию и Каир с маршем, который планировался как смертельный удар по Британской империи, но его войска были остановлены солдатами Окинлека[1], и прилив сражения начал отступать от Египетской равнины.

Осознавая поворотный момент в своей судьбе, Муссолини пытался сыграть на суевериях своего друга-диктатора, заставить его заключить мир с Россией и сконцентрировать усилия в районе Средиземноморья, чтобы достичь успеха там. Но и в этой попытке единственно возможного хода, который, как он считал, мог бы отвратить несчастье, он потерпел неудачу, и нотки горького разочарования ясно различимы на страницах этой книги. Когда Муссолини писал свои воспоминания, блестящие способности, которые прежде помогали ему использовать малейшую слабость своих противников, были утрачены. То сильнейшее воздействие, которое он в течение такого длительного периода времени мог оказывать на толпу у себя на родине и даже на выдающихся государственных деятелей и журналистов за границей, исчезло. Муссолини это чувствует и пишет, не имея настоящей веры в себя.

Помимо того, что книга дает достаточно полное представление о личности Муссолини, исследователи событий, приведших ко Второй мировой войне, найдут в ней много интересных моментов. Можно упомянуть лишь некоторые: признание Муссолини в существовании плана агрессии против Абиссинии в то время, когда весь мир заверяли в мирных намерениях Италии; его признание в участии Италии в Гражданской войне в Испании – если только нужны доказательства этого; и полный текст совещания (приведенный в нашем комментарии) по вопросу войны против Греции, свидетельствующий о том, что план был выношен задолго до того, как подготовленная провокация дала сигнал к нападению.

И последнее – эта книга заслуживает внимания как невольная дань доблести британского оружия. Африканская кампания, как это признается, оказала решающее влияние на ход войны. И стратегия Черчилля в Средиземноморье, «имея своей главной задачей восстановление господства в этом жизненно важном районе, а также преследуя цель подвергнуть мощной атаке «подбрюшье Оси», находит свое подтверждение из неожиданного источника. Намеки и прямые высказывания автора ясно свидетельствуют о том, что исход этой кампании был решен форсированными действиями Королевского военно-морского флота и установлением «полного господства» над Сицилийским проливом Королевскими военно-воздушными силами, чье превосходство описывается как «сокрушительное», а также 8-й армией, которая преследовала Роммеля от Эль-Аламейна до его окончательного поражения на мысе Бон.

История книги

Первый экземпляр книги, который попал в Англию, был контрабандой вывезен из Северной Италии, когда немцы еще удерживали «Готскую линию». Это была маленькая зеленая книжка, изданная 9 августа 1944 года в качестве приложения к миланской газете «Коррьере делла сера». Она содержала ряд статей, напечатанных в период с 25 июня по 18 июля того же года, но уже с новым предисловием. Имя автора, которое ранее указывалось в заключении серии, теперь предваряло издание. Но и без этого не было ни малейших сомнений относительно личности писателя: стиль и характер повествования служат убедительным доказательством для большинства, если не для всех, а цитаты из немецких авторов и ссылки на малоизвестные эпизоды из истории Пруссии эпохи Наполеона несут на себе отпечаток особого, проявляемого в течение всей жизни интереса Муссолини к эпохе его героя[2].

Приложение к «Коррьере», основанное на гранках газетных статей, вскоре исчерпало себя. Появилась новая, хорошо изданная книга с именем Муссолини на форзаце, выпущенная миланской фирмой «Мондадори» в ноябре 1944 года. В декабре того же года книга была переиздана[3].

В первом издании работы видны были многочисленные следы поспешности и небрежности. Книга, изданная «Мондадори», некоторые из этих ошибок исправляет, большая же часть остается без изменений. Основной интерес вызывают дополнительные материалы, которые содержатся в ней:

1. Две новых главы: «Дело Мессе» (Глава II) и последняя глава «Голгофа и воскресение» – явились дополняющим завершением целого.

2. После VII главы приводится текст трех резолюций, представленных на заседании Большого фашистского совета, состоявшегося накануне свержения Муссолини.

3. Документы содержат меморандумы, главным образом Бадольо, касающиеся вопросов Верховного командования вооруженными силами во время войны (после главы VII в данном переводе).

4. Факсимиле первой страницы «Коррьере делла сера» от 29 сентября 1938 года, злорадно хвастающейся одобрением англоязычного мира по поводу решающей роли, сыгранной дуче в Мюнхене, с заголовками: «Вмешательство Муссолини как ответ на обращение Чемберлена» и «Памятное заседание в Палате общин». «Мощные демонстрации в честь дуче фашистской Италии».

5. Факсимиле писем Гранди и маршала Бадольо – Муссолини. В данной книге их перевод приводится в конце, после воспоминаний Муссолини.

Таким образом, объем материалов значительно увеличился, но при их издании в виде книги не было приложено достаточно усилий, чтобы органично вписать новый материал в структуру целого. Отсутствие видения целого иногда приводит к удивительным результатам. Полный текст свидетельств, приведенный в документах, представляет версию Муссолини в контексте всей книги как намеренно искажающую истинное положение вещей и разрушает его замысел. Возможно, секретарь, выполняя указания Муссолини – включить документальный материал с целью повысить достоверность книги, – не увидел (или не захотел увидеть) того вреда, который он таким образом причиняет.

В книге была заинтересована не только Фашистская социальная республика. Авторизованная испанская версия, основанная на оригинальном приложении, появилась в Мадриде, выпущенная в большом количестве экземпляров. Подробные обзоры и хвалебные отзывы были опубликованы во франкистской прессе. Затем последовало большое количество изданий, из которых нами было использовано шестое, датированное 1 марта 1945 года[4]. По сообщению Трансоцеан (Национал-социалистическое информационное агентство для зарубежных стран), 16 марта 1945 года было также осуществлено немецкое издание. Швейцарские газеты отмечали, что Муссолини написал специальное предисловие для немцев. Но ни один экземпляр этого издания не дошел до Англии, так же как и книги якобы имеющегося чешского издания[5]. Газеты в освобожденной Италии – например, римская «Рисорджименто либерале» и неапольская «Гадзетта дель медзоджорно» – опубликовали выдержки из оригинала. Несколько отрывков на немецком языке появились в швейцарской прессе.

Данный перевод был осуществлен с первого итальянского издания. Когда после освобождения Милана стала доступной копия второго издания, тексты были тщательно сравнены, сделаны все вставки и отмечены главные расхождения. Название глав в первом издании, опущенные в книге, изданной «Мондадори», были сохранены, хотя их организацию, небрежную, иногда до бессмысленности, пришлось изменить.

Вся книга Муссолини написана от третьего лица. Это может быть частично объяснено тем, что она возникла на основе анонимных газетных статей, но тот факт, что форма непрямого повествования была сохранена и после того, как имя автора появилось на обложке, вероятно, объясняется стремлением повысить объективность изложения. Было бы абсурдно пытаться сохранить в переводе эту аффектацию исторического стиля в духе Юлия Цезаря, поэтому повествование ведется от первого лица.

Название первого издания – «Время кнута и пряника»[6], – сохраненное во втором издании в качестве подзаголовка, является намеком на высказывание, сделанное Черчиллем на пресс-конференции в Вашингтоне, которая проводилась совместно с президентом Рузвельтом 26 мая 1943 года. Его текст на следующий день привела «Крисчен сайенс монитор»:

Наиболее специфическим из всех сделанных заявлений явился жесткий совет Италии, данный г-ном Черчиллем, который, сделав акцент на сути вопроса, посоветовал Италии сбросить жестоких правителей, которые ввергли ее в пучину нынешних ужасных бедствий, и положиться на справедливость союзников. Если она это сделает, указал г-н Черчилль, не последует никаких Жестоких или негуманных наказаний. Он твердо заверил, что в новой Европе найдется место для Италии. Говоря о политике в отношении Италии, он использовал простую и ясную метафору: «Можете быть уверены: мы будем продолжать воздействовать на осла с обеих сторон, используя палку и морковку».

Фашистская пропаганда быстро ухватилась за это высказывание, выдернув его из контекста.

И последнее: данную книгу нельзя оценивать, не учитывая тех обстоятельств, при которых она была написана. Из имеющихся в ней фактов следует, что первое издание было написано поздней весной, и частично (что следует, например, из ссылки на сотрудничество принца Дориа-Памфили с союзниками в Риме) ранней весной 1944 года; дата первых газетных публикаций может быть сдвинута в связи с освобождением Рима. Второе, дополненное издание было составлено осенью того же года.

В то время когда писалась эта книга, вся итальянская экономика была поставлена на службу ведущей войну Германии, а все итальянские провинции находились под ее властью. Рабочих депортировали в Германию, а патриотов пытали в печально известной миланской тюрьме Сан-Витторе. Чтобы поддержать свою призрачную власть, Муссолини приходилось опираться на германские войска, сам же он находился на своей вилле на озере Гарда под охраной и наблюдением СС. Все его упоминания о Германии следует рассматривать в свете этой ситуации. Насколько точно они отражают его истинное мнение, можно судить по его разговорам с Маугери.

Муссолини знал, что Германия должна потерпеть поражение, но теперь он не мог избавиться от ее крепкой хватки. И он продолжал жить, наблюдая приближение своей гибели, пока не наступил жестокий и бесславный конец.

ОРИЭЛ КОЛЛЕДЖ, ОКСФОРД

Комментарии писались еще при жизни Муссолини и были завершены вскоре после его смерти. Между тем было обнаружено еще несколько источников; они подтверждают тезис, выдвинутый на этих страницах: именно глубокая обида на Гитлера, скрываемая в течение многих лет, определила поведение Муссолини в решающий момент войны.

После его казни еще несколько лет возникали легенды, приукрашивавшие память о Муссолини, и росло убеждение (и не только среди некоторых его соотечественников), что, если бы он сдерживал свои амбиции и остановился на определенной ступени, он вошел бы в историю как величайший благодетель своей страны. Такой взгляд выдает удивительное непонимание характера этого человека и логику его развития – от пылкого социалистического агитатора до автократа, который расцвел на смеси непонимания, малодушия и попустительства со стороны правительств Западного мира.

Первое время после прихода Муссолини к власти лорд Керзон отмахивался от него, называя «этим нелепым человечком», на что американский посол в Италии Р.У. Чайлд называл дуче «величайшей личностью своего времени в своей области». А ведь немногим ранее Муссолини провозгласил в одном из своих опубликованных очерков: «Пусть будет известно раз и навсегда, что фашизм прошел и, если понадобится, снова спокойно пройдет по разлагающемуся трупу богини Свободы».

Незадолго до своей смерти, в разговоре с деревенским священником, Муссолини, в очередной раз подтверждая свое красноречие, изрек последнюю эпиграмму. Подводя итог недавним событиям, он подытожил: «Historia magistra vitae (История – учительница жизни – лат.) – но у нее плохие ученики!» И разве миф вокруг его имени не подтверждает его правоту?

Август 1949 г.

Благодарности

Редактор выражает признательность мисс Пенелопе Бабингтон Тремейн за подготовку указателя имен и названий. Он также благодарит мисс Кристину Дрейк и мисс Э. Джемисон за их помощь в работе над примечаниями.

Вступительная статья

(Сесл Спригг)

История года

«Отставка» Муссолини с поста руководителя Итальянского государства, о которой вечером 25 июля 1943 года открыто объявили итальянские радиостанции, явилась результатом деятельности трех различных группировок внутренних врагов: подчиненные Муссолини, но выступившие против него фашистские силы; Савойская династия и ее генералы, решившие отделить себя от одиозного режима; силы итальянского антифашизма, которые в течение двадцати лет бдительно ждали момента для отмщения и реванша. Для этих внутренних сил, настроенных враждебно по отношению к Муссолини, таких различных по характеру, по своим целям и способам их достижения, время действовать настало в июле этого года, после военного поражения Италии, и достигло кульминационной точки во время Сицилийской кампании.

К тому времени, когда Муссолини опубликовал эти страницы, он уже смог, или, по ироническому рикошету судьбы, был вынужден, жестоко отомстить своему первому внутреннему врагу, а именно тем многим фашистским лидерам, которые, разделяя с ним блеск и силу власти в течение четверти века, повернулись против него, когда фашизм оказался перед лицом внешнего разгрома. Его собственный зять Галеаццо Чиано и его старейший друг из числа высших военных чинов Италии Эмилио де Боно возглавляли список лиц, казненных как «предатели» по приказу Высшего суда воскресшего в Вероне фашизма.

Но не все «предатели» пали жертвами отмщения Муссолини и показательных казней, осуществленных по требованию Гитлера. Самый яркий пример – Дино Гранд и, которому удалось бежать в нейтральную Португалию. Федерцони и Боттаи нашли убежище у церкви. Муссолини в своем ретроспективном и унылом «Mem Kampf», который здесь предлагается читателю, лишь вскользь касается этих фигур из рядов внутренних врагов, в отношении которых он давал указания Веронскому суду выносить смертный приговор. Чиано, как и де Боно, упоминаются лишь мимоходом и совершенно невыразительно; однако против Гранди направлена целая статья – «граф Мордано» выбран в качестве олицетворения «измены» со стороны собственных креатур Муссолини, и эта тема является одной из ведущих в его книге. В книге «Жизнь Иисуса» (которую Муссолини читал и которую он оставил в месте своего первого заключения на острове Понца) отрывки, посвященные предательству Спасителя, подчеркнуты и на полях имеются пометки, сделанные рукой Муссолини: «верно». Одним из главных утешений Муссолини в его несчастье было сравнивать свою участь с судьбой величайшей личности в истории человечества.

Именно на Большом фашистском совете, официальном верховном органе власти фашистского государства – хотя долгое время он оставался бездеятельным, – именно там 24 июля назрел мятеж против Муссолини. Этот бунт был использован королем и его окружением, использован настолько неожиданно и полно, что ошеломило и смутило даже Гранди и его сподвижников и в итоге привело к коллапсу самого фашизма в течение двадцати четырех часов.

Рассказ о заседании Большого фашистского совета в воспоминаниях Муссолини не очень отличается от тех, которые исходят из окружения Гранди и Боттаи[7].

Совет, выказывая свое пренебрежительное отношение к Муссолини, большинством поддержал резолюцию, предложенную Гранди, которая сводилась к тому, что Муссолини потерпел провал в ведении войны и его следует освободить от верховной власти. Так как эта резолюция дала королю основание требовать отставки дуче, с этого места своего повествования Муссолини переходит к обвинениям, направленным против своего второго внутреннего врага – монарха, высших генералов – Бадольо, Амброзио, Роатта – и королевских принцев.

Муссолини пытается доказать, что монархия в течение длительного времени желала избавиться от него и фактически саботировала войну, чтобы режим дуче развалился вследствие военного поражения. Он, однако, сообщает, что король с энтузиазмом поддержал объявление войны Британии и Франции. Оба утверждения необходимы Муссолини для следующих целей: он должен переложить вину за военный разгром фашистской Италии на принцев и генералов, которые, как он утверждает, предпочли проиграть войну, чтобы дискредитировать его, и ему необходимо показать их последующий приход в лагерь союзных держав, как и объявление королем войны Германии в наиболее трагическом предательском свете.

Дино Гранди в описании Муссолини является не только главарем бунтовщиков, но и посредником между ними и внутренним врагом номер два – монархией и генералами. Во втором итальянском издании приводятся факсимиле писем из личной переписки Гранди с Муссолини. Письма Гранди полны раболепия и лести. Одно из них, написанное Гранди в посольстве в Лондоне весной 1939 года, дышит злорадством по поводу расстройства планов Британии и ясно говорит о будущей фашистской агрессии против Греции. Письмо выбрано соответствующим образом, чтобы осудить Гранди как нечистоплотного дипломата в глазах предстоящего трибунала союзников. Со смаком повествуется история о настоятельных просьбах Гранди о присвоении дворянского титула и геральдических отличий, так же как и рассказы Муссолини о хлопотах маршала Пьетро Бадольо по поводу титулов герцога Эфиопии и маркиза Италии.

И если есть страницы, написанные Муссолини не со злобой, а с сожалением, то это страницы, посвященные анализу дела маршала Джованни Мессе, которого поздней зимой 1943 года союзники освободили из заключения для сотрудничества в администрации Бриндизи при правительстве Бадольо. Муссолини оплакивает Мессе как своего любимца, поддерживаемого и вдохновляемого фашизмом в почетной военной карьере до его поражения в Тунисе… Et tu Brute! (И ты, Брут! – лат.).

Портрет Бадольо рисуется с иронией и без сантиментов. Муссолини изображает маршала, снедаемого жаждой почестей и богатства, щепетильно относящегося к своему статусу. Муссолини раскапывает из огромных досье (которые являлись одним из рычагов его власти) предупреждение двадцатилетней давности о том, что, если Бадольо займет высокий военный пост, он воспользуется этим для продвижения на вершины политической власти. Он использует еще более ранние обвинения в том, что Бадольо является действительным виновником разгрома у Капоретто в 1917 году.

В ряду событий, описанных Муссолини в своем повествовании, или в отдельных эпизодах, рассказывается о последовавшем в течение двадцати четырех часов после рокового Большого совета визите Муссолини к королю, о сообщении последнего, что правление передано в руки Бадольо, и об увозе свергнутого диктатора в санитарном автомобиле, «чтобы оградить его от враждебных действий народа». Король и Бадольо изображаются плетущими подлую интригу, чтобы заручиться вынужденным согласием Муссолини на его «охрану» с обещанием почетного выхода в отставку, в то время как на деле они занимались подготовкой его выдачи союзникам. В это время король и маршал используют заведомо ложный тезис о продолжении войны на стороне Германии с целью разъединения и смущения фашистских масс, а с целью обмана немцев – что было абсолютно наивно и невозможно – заявляют о верности немецкому союзнику. Муссолини доказывает, что внутренний враг номер два – королевское окружение и генералитет – изначально продался Союзным державам из-за своего стремления к ликвидации фашизма дуче и что его поведение по отношению к нему было преднамеренным и явным предательством. Однако на других страницах Муссолини приводит свидетельства, противоречащие этой версии. История, когда будут доступны все архивы, рассудит, действительно ли в момент ареста Муссолини король и маршал серьезно относились к идее создания номинально нефашистского, а в действительности квазифашистского правительства, и к дипломатическим действиям, нацеленным на выход Италии из войны, как Петен во Франции, без необходимости ведения враждебных действий против бывшего союзника. В этом случае идея об истинном намерении отправить Муссолини в почетную отставку могла бы иметь право на существование.

Хотя книга изначально имела название «История одного года», повествование начинается с июля 1943 года и заканчивается в сентябре, когда Муссолини был освобожден немецкими парашютистами из отеля в Апеннинах, куда Бадольо перевез своего важного и опасного пленника. В работе также затрагиваются многие аспекты войны и предшествующие события.

Враг номер три Муссолини – итальянский антифашизм – практически не упоминается в книге. В картине, созданной автором, персонажами являются, во-первых, дуче – единственное аутентичное воплощение фашистского государства (незначительной похвалы удостаиваются те, кто остался верен ему после июля, а благодарность, выражаемая немцам, условна, иногда критична); во-вторых, фашистские предатели; в-третьих, судебная и армейская клика, и далеко на заднем плане – Союзные державы. Антифашистские силы, которые моментально вышли на арену после «отставки» Муссолини, делая напрасной и смехотворной любую попытку установить путем тайного сговора между королем, Бадольо и Гранди полуфашистский режим или перенаправить итальянскую политику по пути, уводящему от полного согласия с Союзными державами, выступают в повествовании Муссолини только как «толпа», которая бросилась разрушать его бюсты и уничтожать портреты, – толпа, «недостойная называться народом», хотя, как он признает, волнения этой толпы донеслись даже до места его заточения в Апеннинах.

О последней главе фашизма – о Фашистской социальной республике, поддерживаемой гестапо, которая была в состоянии осуществлять свою кровавую деятельность в Северной Италии до 25 апреля 1945 года, – Муссолини здесь нечего рассказать. Для него это было жалкое подобие «Ста дней» Наполеона. Когда он писал эти статьи весной 1944 года, его вера в восстановление Германии и фашизма была настолько мала, что он спокойно публикует предсказание конечной реабилитации себя a la Napoleon, которое произойдет в результате медленного формирования исторического суждения.

Характер книги

Книга представляет собой сборник статей, опубликованных в середине 1944 года в фашистской прессе Северной Италии. В течение двадцати лет реальной власти прошлое Муссолини (отец его был кузнецом, а сам он работал на стройплощадке) давало хороший материал его льстецам. Беспристрастные обозреватели знали, что его духовным прибежищем была журналистика. В период его диктатуры в итальянской прессе часто появлялись анонимные статьи, подлинное авторство которых определить было легко. Изучение итальянских и зарубежных газетных статей было важной частью распорядка дня дуче как в мирное, так и в военное время.

Во время своей эфемерной деятельности в качестве дуче Фашистской социальной республики, с сентября 1943-го по апрель 1945 года, Муссолини имел возможность больше времени посвящать занятиям журналистикой. Он находился «внутри» мелодрамы, сюжет которой включал его падение, заключение в тюрьму и побег. И Муссолини-журналист в некоторых из своих статей использует это собственное, внутреннее знание. Ведя повествование в третьем лице (так как эти статьи изначально планировалось печатать также анонимно), он дополняет личный опыт передачей «духа», как, например, в описании атмосферы Рима, какой она была 24 июля: «Рим побледнел. Города, как и люди, имеют свое лицо, на котором отражаются их эмоции. Рим почувствовал, что надвигается что-то серьезное». Это пишет журналист и в данном случае автобиограф, жаждущий показать, что в его случае, как и в случае с Цезарем, сами небеса несут на себе явное отражение заката великого человека. Журналистские навыки постоянно проявляются в повествовании Муссолини. Чтобы подкрепить суждение, что в Пантеллерии итальянские солдаты могли бы более упорно сражаться за свое отечество, он приводит выдержки из шведской прессы; аналогичной цели служат выдержки из «Таймс», касающиеся битвы на Сицилии.

В краткой вступительной статье невозможно дать подробную оценку фактичной точности Муссолини как журналиста. Муссолини имел в своем распоряжении большое количество записей, включая и те, которые невозможно получить из других источников.

Рассмотрим часть его повествования. В рассказе о тайном визите генерала Максвелла Тейлора в Рим накануне опубликования соглашения о перемирии 8 сентября 1943 года опущена одна важная подробность – тот факт, что генерал был послан с целью организации высадки десанта союзников недалеко от Рима, и то, что планы внезапно изменились, когда генерал Карбони отказался гарантировать защиту аэропорта от налетов германской авиации. Это опущение является намеренным, так как оно усиливает впечатление бесполезности и бездействия королевского правительства – если только не предположить, что Муссолини в течение месяцев находился в неведении относительно фактов, известных десяткам тысяч людей.

Журналист ранее также работал учителем начальной школы, и никого, кто знаком с прозой Муссолини, не удивит цитирование греческого философа Фалеса. «Простите мне мои ученые ссылки» – этот рефрен использовался теми, кто хотел посмеяться над ним. Муссолини рассказывает, что, находясь на острове Понца, он проводил свой досуг, переводя высоко интеллектуальную поэзию Кардуччи на немецкий язык. Образцы перевода не приводятся.

Муссолини, поддаваясь своей журналистской сущности, часто с удовольствием проводил параллель между собой и политико-военным гением Наполеона Бонапарта. В течение по меньшей мере двадцати лет фотография дуче – с рукой на груди, прядью волос, падающей на нахмуренный лоб, и с пронзительным взглядом – была популярна среди преданных ему людей. В записной книжке, которая была у него в Сардинии, сравнение с Наполеоном делается более явным. Муссолини, еще не оправившийся после свержения, заявляет о своих правах войти в историю Италии на таких же основаниях, как Наполеон Бонапарт вошел в историю Франции.

Имеются намеки на то (и этот факт объясняет, почему Муссолини не может претендовать на звание хорошего журналиста), что, как и его любимый автор Ницше, он находит сходство при сравнении своего жизненного пути в качестве основателя фашизма с историей жизни создателя христианства.

После того как были написаны эти статьи, Муссолини провел около девяти месяцев на территории псевдосуверенной Фашистской социальной республики, оккупированной немцами. Степень полноты власти, которой он обладал, еще предстоит должным образом оценить. В его личном секретариате в Сало, на озере Гарда, находилась обширная коллекция фотографий, различные брошюрки с личными аннотациями Муссолини и кипа писем, в которых выражаются просьбы к дуче о помощи или прощении.

В самом начале 1945 года Муссолини переехал со своим штабом в миланскую префектуру, где он жил под охраной небольшой армии самых стойких и убежденных фашистов, располагавшихся лагерем в большом, прилегающем к резиденции саду. Там также постоянно присутствовали войска СС. Планы Муссолини в это время ограничивались подготовкой к бегству вместе с последней, самой любимой из его женщин – Кларой Петаччи, и с огромными запасами золота и драгоценностей, припасенными на крайний случай.

24 апреля Муссолини обратился к своему старому знакомому по Социалистической партии с ошеломляющим предложением. Он просил разузнать, согласится ли Социалистическая партия, находящаяся в подполье, рассмотреть вопрос о формировании вместе с Фашистской республиканской партией объединенного антимонархического фронта. Это происходило в тот момент, когда после падения Болоньи союзники рвались вперед, чтобы вместе с партизанами Социалистической и других партий принести освобождение Северу и интегрировать его в номинально монархическое итальянское государство. Не оказался ли Муссолини, как и многие пропагандисты, жертвой своей собственной пропаганды? Предложение было сделано Социалистической партии и членам Партии действия, ни одна из которых в тот момент не была представлена в правительстве Бономи, в отличие от коммунистов, которые, не колеблясь, пошли на номинальное представительство в правительстве при принце Умберто Савойском. Верил ли Муссолини в то, что раскол левого крыла фронта освобожденной Италии настолько серьезен, что разъединенные группы согласятся пойти на сотрудничество с остатками преступных чернорубашечников, от которых все порядочные люди давно уже отшатнулись в ужасе?

На следующий день, 25 апреля, Муссолини нанес визит кардиналу Ильдефонсо Шустеру, архиепископу Миланскому, с тем чтобы провести переговоры о капитуляции фашистской армии перед Комитетом национального освобождения Северной Италии, все еще находящимся на нелегальном положении, но готовым по первому сигналу поднять решающее освободительное восстание. Разговор кардинала с Муссолини по этому вопросу приводится в данной книге в качестве дополнения. Переговоры о капитуляции не состоялись. В ту же ночь Муссолини бежал из Милана. Но три дня спустя трупы Муссолини и Клары Петаччи, изрешеченные пулями, были возвращены в город и повешены головами вниз перед неистовствующей толпой на площади, которая ранее являлась местом казни итальянских патриотов. Трупы ближайших приспешников Муссолини лежали внизу в грязи.

ОТДЕЛЕНИЕ АГЕНТСТВА РЕЙТЕР

МИЛАН МАЙ 1945 Г.

Мемуары Муссолини

(1942–1943)

Глава I

От Эль-Аламейна до линии Марет

Все те, кто писал об итальянской трагедии лета 1943 года, совершенно упустили из виду тот факт, что ее главная причина имеет французские корни и восходит к 8 ноября 1942 года.

Это была так называемая «диссидентская», голлистская Франция, Франция евреев, масонов и большевиков, которая открыла Америке дверь в Средиземноморье. Тогда ноябрьским утром был разыгран решающий эпизод заговора против Италии. В то время как англичане держались на значительном расстоянии от берега из боязни задеть чувства обидчивых французов, американский конвой достиг порта Алжир[8] и высадил первый десант с бронетанковой техникой, который не только не встретил никакого сопротивления, но и с восторгом приветствовался их пособниками.

Предательство Франции де Голлем было лишь прелюдией к предательству Италии Бадольо – это два звена одной цепи.

С самого начала было ясно, что высадка американских войск в Средиземноморье являлась событием огромного стратегического значения. Оно должно было изменить, а возможно, сделать противоположным, соотношение сил в секторе, который Италия всегда считала исключительно важным, если не решающим. Существовали большие клещи, суровую хватку которых можно было различить летом 1942 года, когда немцы карабкались на первые склоны Кавказа, а итало-германские войска Роммеля стучались в дверь Александрии, – теперь этот охват был сведен на нет и оказался невозможным. Вместо этого прослеживался не менее крупный стратегический маневр союзников, который, начавшись в Алжире и Египте, должен был закончиться вытеснением итало-германских сил, находящихся в Ливии, на абсолютно тупиковую позицию. Страны Оси предприняли немедленные контрмеры и заняли всю Францию, а также Корсику и Тунис.

Накануне высадки в Алжире

Лишь при одном условии эти меры могли бы изменить общую стратегическую ситуацию, создавшуюся в результате высадки в Алжире, а именно: если бы поток пополнения и снабжения сил стран Оси имел достаточный масштаб, чтобы позволить им не только оказывать сопротивление, но и наступать, особенно на начальном этапе, пока американские войска еще не достигли той мощи, которую они набрали впоследствии. Но для нападения нам необходимо было иметь превосходство в воздухе, которого не существовало[9], а что же касается снабжения, ему все больше и больше препятствовали английские морские и воздушные силы, под контролем которых находился даже самый короткий водный переход, то есть Сицилийский пролив, который можно было назвать могилой итальянского торгового флота[10].

Если рассматривать схематически, то ситуация была следующей: постоянно растущее пополнение союзных вооруженных сил и постоянный рост осложнений для стран Оси. 23 октября, накануне высадки в Алжире, Монтгомери осуществил атаку и прорыв наших позиций у Эль-Аламейна, и силы противника на востоке и на западе начали движение по направлению друг к другу.

В Италии моральные последствия американской высадки в Алжире были немедленными и глубокими. Все враги фашизма тут же подняли голову; первые предатели, мелкие фигуры, хотя некоторые даже являлись национальными советниками, вышли из тени. В стране начало ощущаться напряжение. Пока в районе Средиземного моря находились лишь силы англичан, Италия с помощью Германии могла держаться и оказывать сопротивление, хотя и ценой еще больших усилий, но появление американцев смутило нестойких и увеличило на много миллионов и без того уже значительное количество слушающих вражеское радио; а вот англо-американская высадка в Алжире предоставила предателям, которые еще не осмеливались проявить себя таковыми, основания для оправдания своего последующего поведения. Только одна мера могла бы кардинально изменить ситуацию – захват исходных вражеских позиций в Северной Африке, но этот шаг, хотя и предусматривался, не был осуществлен.

Шестнадцать последующих дней, с 23 октября по 8 ноября, имели непредвиденное историческое значение, как это показали последующие события. С этого момента стратегическая инициатива перешла к союзникам.

Наступление на фронте у Эль-Аламейна выявило сокрушительное сухопутное и прежде всего воздушное превосходство англичан. Предыдущий бросок Роммеля, который казался весьма многообещающим вначале – 28 августа, три дня спустя был остановлен ввиду недостатка топлива, конвой с которым, как и другие конвои, был отправлен на дно. После провала этой попытки было бы более разумным не удерживать линию Эль-Аламейн – Эль-Каттара, а отвести немоторизованные итальянские войска на линию Соллум – Хальфайя. Уезжая в июле из Дерны, я отдал письменные приказы маршалу Бастико и генералу Барбасетти реорганизовать эту линию и пополнить ее гарнизон всей имеющейся в наличии живой силой, используя для этого контингент, находящийся на базовых позициях. Вместо этого итало-германское командование решило остаться на занимаемых позициях, укрепив существующую линию обороны, и там ожидать предполагаемого наступления неприятеля. Отход итальянских немоторизованных частей в сентябре можно было осуществить почти беспрепятственно, а когда итальянские войска достигли бы линии Соллум – Хальфайя, такое же передвижение могли бы осуществить полностью моторизованные германские части.

Линия Соллум – Хальфайя

В этом случае мы могли бы расположиться таким образом, чтобы между нашими линиями и линиями неприятеля была сотня с лишним миль пустыни, что заставило бы противника переместить свои внушительные склады снабжения, а это потребовало бы времени и позволило отправить подкрепление итало-германским войскам на линию Соллум – Хальфайя, которая была достаточно сильна сама по себе[11].

Сражение, которое развернулось 23 октября, сразу же приобрело чрезвычайно жестокий и решительный характер. В течение нескольких первых дней были неизбежные колебания, но воздушное и артиллерийское превосходство врага тотчас же начало склонять чашу весов в его пользу. Пехота, особенно итальянская, которая не имела того, что можно было бы назвать системой обороны, подвергалась убийственным артиллерийским обстрелам и бесконечным бомбардировкам в течение нескольких дней подряд. Тем не менее она оказывала сопротивление, а некоторые из частей – такие, как «Фольгоре», – героическое.

Затем танки неприятеля – здесь американцы также появились со своими бронетанковыми соединениями[12] – осуществили прорыв и обошли позиции, удерживаемые итальянской пехотой.

Многие дивизии сражались храбро, что признавалось даже врагом. Затем началось отступление, которое не могло быть осуществлено итальянской пехотой, плохо обеспеченной автотранспортом, большая часть которой была скована огнем противника. Большое количество солдат попало в плен, им не удалось избежать последнего трагического марша через пустыню по направлению к печально известным тюремным клеткам. Одно из величайших в истории отступлений было совершено бронетанковыми колоннами Роммеля, которые, несмотря на то что враг постоянно атаковал их и на суше, и с воздуха, сумели оторваться от противника, хотя и ценой безостановочных маршей. Дорогие итальянцам имена – Сиди-Эль-Баррани, Соллум, Тобрук, Дерна и Бенгази – вновь начали появляться в военных сводках, теперь уже в последний раз. Из-за нехватки ресурсов невозможно было осуществить какие-либо операции прикрытия на линии Эль-Агейла – Марада, которая являлась дверью в Триполитанию[13].

Отступление продолжалось до самого Хомса, в надежде, что пустыня Сирта замедлит продвижение противника, но этого, однако, не произошло. Таким образом, битва за Триполи так и не состоялась.

В дальнейшем все имеющиеся силы направлялись в Тунис на линию Марет, которая ввиду особенностей рельефа местности была пригодна для оказания длительного сопротивления. Большое количество людей и материальных ресурсов достигло этой линии. Во время отступления на расстояние 2200 км материальные потери были очень малы, что видно из подробного доклада, посланного в Рим генералом Джиглиоли – начальником управления квартирмейстерской службы в Ливии.

Операции в Тунисе

Таким образом, два клина окружения за короткий трехмесячный промежуток необычайно приблизились друг к другу. Теперь стало ясно, что после завершения сражения в Тунисе начнется битва на Сицилии. Командовать операциями в Тунисе был назначен генерал Мессе – человек, который позднее предаст свою страну. Его задача была исключительно трудна.

Мессе прекрасно проявил себя как командующий войсками в Албании, где ему удалось блокировать греческое наступление на наиболее опасном направлении – на Валону, а позднее как командующий КСИР[14], который очень хорошо сражался под его началом.

Мессе был отозван из России, когда КСИР был преобразован в АРМИР[15], состоявшую из десяти дивизий: «Джулия», «Тридентина», «Кунеэнсе», «Равенна», «Коссерия», «Сфорцеска», «Челере», «Пасубио», «Торино» и «Виченца».

Эта ошибочная замена была обусловлена стойкой завистью к репутации Мессе как убежденного и непреклонного фашиста и, кроме того, священным трепетом перед воинской иерархией с присущей ей системой рангов. Преемником Мессе стал генерал Гарибольди, ничем особенно не отличившийся, по крайней мере в последних военных действиях в Эфиопии и Ливии.

Отозванный в Рим Мессе принял на себя командование, прекрасно осознавая всю сложность поставленной перед ним задачи, и улетел в Тунис. Оказавшись на своем посту, первые несколько недель он посвятил повышению боеспособности войск и укреплению их морального состояния; войска, естественно, были истощены – как в результате бесконечного отступления, так и вследствие длительного пребывания на территории Африки, которое для некоторых солдат измерялось годами. Судьба Туниса в значительной степени зависела от поставок. На небольшом пространстве было сосредоточено не менее трехсот тысяч человек. Проблема организации снабжения выросла до угрожающих размеров[16].

Морские потери значительно возросли. Только в апреле было потоплено 120 тысяч тонн итальянского судоходства, а 50 тысяч тонн повреждено. В то время как войска противника имели относительно удовлетворительное снабжение, итало-германским силам угрожало смертельное истощение[17].

Когда истощились первые усилия немецкого продвижения, в результате которого ничего не было достигнуто, за исключением увеличения протяженности плацдарма, англичане перешли к наступлению по всей линии Марет.

Битва на линии Марет и доклад Мессе

В Риме пытались определить дату наступления англичан и считали, что Монтгомери отложит его, чтобы использовать преимущества полнолуния, как это было у Эль-Аламейна. Вместо этого английский генерал начал наступление ночью, в кромешной темноте. Чтобы избежать потерь от огня собственной артиллерии, к спине каждого солдата был прикреплен кусок белой материи. Линия Марет была хорошо укреплена на протяжении примерно 25 километров от моря; другие участки были слабее, а последний сектор практически отсутствовал; более того, его оборона была поручена сахарским соединениям, которые подошли к этим позициям после изнурительного марша через пустыню. К тому же обороняющиеся части имели мало артиллерии и им недоставало необходимой подготовки, чтобы встретить удар мобильных и бронированных колонн. Итальянские войска, находящиеся в окопах на линии Марет и защищенные широким противотанковым рвом, храбро сопротивлялись и отвечали контратаками. Монтгомери не удалось осуществить прорыв. Более того, мы можем сказать, и это соответствует действительности, что на этом участке англичане были разбиты. Затем враг изменил направление удара и перенес его на более слабый участок – на правый фланг позиции Мессе – и там, широко используя бронетехнику, он с легкостью одержал превосходство над ливийскими войсками и обошел их с флангов. Это заставило генерала Мессе отступить на сто с лишним километров по линии, проходящей приблизительно посередине между линией Марет и Тунисом. В это же время немцы на северо-западе подвергались сильнейшим атакам американцев, которые и на этом участке имели значительное преимущество в ресурсах. Таким образом, круг сжимался, делая дальнейшее сопротивление невозможным.

История уже показала, как разыгрывались последние акты этой драмы. В то время как события в Тунисе набирали темп, приближаясь к финалу, в Риме в центре внимания находилось дело Мессе. Этот интерес был обусловлен главным образом тем, что в своем длинном, подробном и интересном докладе о сражении на линии Марет он, по мнению многих, слишком высоко оценивал британскую 8-ю армию[18]. Признавалось, однако, что эта высокая оценка свидетельствовала также и об уровне итальянских войск, так как подразумевала, что наши солдаты сражались против первоклассной армии.

Сегодня, в свете позорного предательства Мессе, мы задаемся вопросом: не было ли все это намеренным и продуманным, с расчетом на плен, возможность которого Мессе не мог исключить. Вполне очевидно, что благодаря своему докладу Мессе получил хорошие отзывы в английской прессе. Имеются также фотографические доказательства того, что по прибытии в Лондон он был встречен группой генералов не как пленник – к тому же итальянец, – а как почетный гость[19].

Затем возникает вопрос о самом плене Мессе. Рассматривались два варианта: согласно первому Мессе должен был вернуться в страну и принять командование силами, расположенными на Сицилии, которая считалась базой действовавших в Тунисе войск; согласно другому, напротив, утверждалось, что в соответствии с традицией итальянской армии командующий должен разделить судьбу своих солдат, как это сделал герцог Аоста. Я был сторонником последнего варианта. Было решено, что генерал Мессе получит своего рода поддержку, которая сможет в некоторой мере утешить его в связи с пленением, и ему было присвоено звание маршала Италии. Король был не особенно доволен этим решением уже потому, что не хотел, чтобы в числе военнопленных оказался маршал.

В связи с тем, что враг полностью контролировал Сицилийский пролив на море и воздушное пространство над ним, лишь некоторым солдатам и офицерам удалось избежать плена. Несколько шлюпок с отчаянными навигаторами покинули берег мыса Бон и сумели достичь западного побережья Сицилии.

Пантеллерия против Мальты

Закрылась последняя страница тунисской кампании, и началась новая глава, связанная с Пантеллерией. Нападение непосредственно на территорию Италии – в наиболее удаленной точке метрополии, – казалось, было неминуемо.

Пантеллерия была известна итальянцам как остров, служащий местом ссылки или изгнания. На карте он выглядел маленькой точкой. Такой он для меня и оставался, пока однажды, пролетая над островом, я не обнаружил, что это достаточно большая территория, которая вполне может стать «контр-Мальтой», способной блокировать Сицилийский пролив в его самом узком месте[20]. Англичане были не так уж далеки от истины, когда, захватив остров, дали ему название «остров Муссолини».

Но решение превратить Пантеллерию в военную базу было принято со многими возражениями, и первое неудовольствие высказали, естественно, эксперты-профессионалы. Они сказали мне, что нет необходимости укреплять Пантеллерию для того, чтобы блокировать пролив. На что я ответил: «Как вы сможете лучше перекрыть улицу: встав посредине или стоя на одной стороне? Даже если Пантеллерия позволит нам выиграть всего лишь несколько минут, не сможет ли это преимущество, использованное вовремя, оказаться решающим фактором успеха?»

Возражения, выдвинутые экспертами, среди которых был генерал Балле, были преодолены, и работы начали вести с максимальной скоростью. Туда были посланы тысячи рабочих. В течение одного-двух лет нам необходимо было улучшить акваторию порта; чтобы сделать его подходящим для кораблей и других плавсредств среднего тоннажа, необходимо было построить взлетную полосу и двухуровневый подземный аэродром, установить зенитные и береговые батареи, сконцентрировать обширные резервы военных запасов и снаряжения, улучшить сеть коммуникаций и заминировать короткие отрезки береговой линии, где существовала возможность высадки десанта. За дело взялись с необычайной энергией. Гарнизон непрерывно укреплялся. Год спустя, 18 августа 1938 года, я полетел в Пантеллерию, приземлился на аэродроме (хотя его строительство еще не было завершено), осмотрел гигантские подземные ангары – первые в мире подобного типа – и смог объявить, что по крайней мере пятьдесят процентов программы уже выполнено.

Англичане наблюдали за созданием этой итальянской воздушно-морской базы в центре Средиземноморья со все растущим и неодобрительным интересом. Работы не прервались и тогда, когда разразилась война. Поток вооружений, самолетов и людей не прекращался.

Когда генерал противника Спаатс в середине мая осуществил налет на Пантеллерию, на острове находилось 40 батарей, несколько эскадрилий истребителей и гарнизон численностью около двенадцати тысяч человек. Командующим базой был адмирал Павези, а сухопутные силы подчинялись генералу Маттеи.

Глава II

Дело Мессе[21]

Если вы внимательно посмотрите на человека, который стал маршалом Италии после неудачной тунисской кампании, то вы увидите, что его лицо совершенно непохоже на лицо предателя. У него нет треугольного или заостренного подбородка, пресловутой бледности, бегающего взгляда или потных рук – никаких типичных черт, столь характерных для литературных описаний внешности предателя. Мессе ниже среднего роста, у него широкое и открытое лицо, ясный и прямой взгляд, а его речь откровенна; увидев его, вы решите, что перед вами – джентльмен, то есть человек искренний и преданный. На самом же деле, напротив, маршал Мессе является типичным предателем, самым мерзким из тех, кого пригрел и кому покровительствовал Бадольо, и для меня предательство Мессе оказалось весьма неприятной неожиданностью.

Военное прошлое Мессе может считаться блестящим. Во время Первой мировой войны он занимал довольно высокие посты и в конце войны даже командовал ударными частями, и как «ардито» (ударник) он был известен и популярен среди своих сослуживцев.

С политической точки зрения он считался одним из самых надежных генералов, которые были достойны билета члена Фашистской партии.

В ноябре 1940 года ситуация, которая создалась на греко-албанском фронте, требовала твердой руки. Я вспомнил о Мессе. Ему была доверена оборона участка Валоны, точнее, задача блокировки любого удара неприятеля в долине Шушице. Мессе великолепно справился со своей задачей. И в марте, во время моего визита в Албанию, я выразил ему свое полное одобрение его действий.

По прибытии в Валону 1 декабря 1940 года он телеграфировал моему личному секретарю следующее:

Пожалуйста, сообщите дуче, что я точно помню его инструкции и что я окажусь достойным его доверия, которое очень лестно для меня и наполняет меня гордостью. События будут развиваться согласно желанию дуче, которое является также и нашим желанием.

Генерал МЕССЕ

Албанская страница была закрыта, и начались приготовления к отправке экспедиционного корпуса в Россию. В его состав входили три крепких и храбрых дивизии: «Торино», «Пасубио» и «Челере», а также соединения чернорубашечников. Аббревиатура КСИР обозначала итальянский экспедиционный корпус в России. Действия КСИР были блестящими. 30 сентября 1941 года я телеграфировал Мессе следующее:

Я хочу, чтобы после упоминания в германском коммюнике вы получили поздравления от меня лично по поводу блестящей операции, которая пополнила список итальянских побед. Передайте вышесказанное офицерам и солдатам. Я уверен, что в дальнейшем вы будете действовать еще успешнее и наносить врагу более сокрушительные удары.

Операцией, о которой шла речь, было взятие Сталино – важного угледобывающего и промышленного центра на Украине. 1 октября Мессе ответил следующее:

Ваша высокая оценка действий победоносных войск КСИР была встречена с гордостью и энтузиазмом. Солдаты выказывали свою радость, скандируя слово, которое для нас является символом победы, – «Дуче!».

МЕССЕ

Октябрь и ноябрь были воистину ужасными для войск КСИР. Вся обширная украинская равнина превратилась в море грязи. Проблемы управления войсками казались непреодолимыми. Все разваливалось. Предметы снабжения, боеприпасы и пополнение достигали фронта от случая к случаю. Я послал полковника Гандина разобраться в ситуации на месте, и, вернувшись в Рим, он представил шокировавший нас отчет, сообщив о трудностях, с которыми столкнулся экспедиционный корпус и с которыми ему еще предстояло встретиться. Ознакомившись с его докладом, 4 декабря 1941 года я послал Мессе телеграмму следующего содержания:

Полковник Гандин сообщил мне в деталях о тех трудностях, с которыми столкнулся КСИР, и о той нечеловеческой выносливости, которую проявили ваши войска. Два месяца вы увязали на примитивных и отвратительных советских дорогах, что создавало огромные, трудности в плане снабжения войск, которые могли преодолеть только ваши люди под руководством только такого генерала, как вы. Хотя мы были далеко от вас, мы могли оценить, с какими сложностями вам приходится сталкиваться. Гандин сообщает мне, что сейчас ситуация улучшилась. Передайте мои поздравления офицерам и солдатам корпуса в связи с тем, что они перенесли эти испытания с романским спокойствием и фашистской стойкостью. Посылаю вам, мой дорогой Мессе, мои наилучшие пожелания.

На следующий день, 5 декабря, Мессе посылает следующий ответ:

Ваша высокая оценка действий КСИР в течение первых пяти месяцев русской кампании, когда наши войска неутомимо двигались вперед в беспрерывных сражениях, является вознаграждением за все те трудности, которые они преодолевали с мужественной стойкостью, железной волей и огромным духом самопожертвования. Нас не останавливала ни ужасная украинская грязь, ни тем более противник, хотя он и превосходил нас по численности и по вооружению. Хочу заверить Вас, дуче, что нас также не остановит суровая русская зима. Мы всегда будем сражаться с врагом мужественно и стойко, так, как это происходит сейчас, когда противник прилагает все усилия, чтобы противостоять нашему непоколебимому наступлению. Мы всегда реалистически оценивали эту самую суровую и жестокую войну, поэтому мы смогли подойти к ней с трезвым и полным осознанием нашей силы. Вы, дуче, можете быть уверены в том, что наши солдаты ощущают, что Вы постоянно рядом с нами, и они с глубоким удовлетворением следят за тем, какие действия предпринимаются Вами для укрепления корпуса; наши войска достойно выполнят возложенную на них задачу.

В период рождественских праздников 1941 года русские, используя живую силу и вооружение, значительно превосходящие материальные ресурсы и живую силу итальянских дивизий, начали мощное наступление. Они планировали захватить итальянцев врасплох, рассчитывая застать их неготовыми к боевым действиям в период рождественских праздников, которые солдаты из солнечной Италии вынуждены были проводить далеко от своей семьи и страны, тоскуя по дому и близким. Но расчеты большевиков не оправдались. Во время кровопролитной битвы, которая продолжалась неделю, итальянские войска разгромили силы большевиков и обратили их в бегство[22].

28 декабря я телеграфировал следующее: Вновь посылаю вам свои поздравления и выражаю удовлетворение по поводу последнего тяжелого удара, который великолепные войска КСИР нанесли большевикам. Пусть всем будет известно, что нация гордится вами.

29 декабря генерал Мессе прислал ответную телеграмму: Победоносные войска КСИР с гордостью и ликованием узнали о Вашем удовлетворении нашими действиями и их высокой оценке. Офицеры и солдаты корпуса солидарны со мной в выражении нашей твердой решимости и в дальнейшем проявлять стойкость и непреклонность в борьбе до тех пор, пока сопротивление большевиков не будет преодолено.

Весной 1942 года было сочтено необходимым дальнейшее участие более крупных сил итальянских войск в русской кампании[23]. Теперь уже не три, а десять дивизий должны были принимать участие в боевых действиях. Славный КСИР стал частью АРМИ (итальянской армии в России) – в качестве 35-го армейского корпуса. Как уже отмечалось, это не понравилось ни Мессе, ни его войскам. Он повиновался неохотно. Хотя некоторые утверждали противоположное, отец Сальца, отважный капеллан, раненный на этой войне и бессменно служивший в КСИР, показал истинное положение дел в своем письме от 8 мая 1942 года:

Дуче!

Я слышал от солдат и гражданских лиц, что его превосходительство Мессе выражал свое удовлетворение по поводу повышения (теперь он занимает четвертое по рангу место среди генералов 8-й армии (АРМИР), некоторые говорят даже, что он сам просил о повышении. Позвольте мне сказать Вам, дуче, что дело обстоит совсем иначе. Мессе честолюбив. Я могу сказать, что он с энтузиазмом служит Вам и готов посвятить Вам свою жизнь, и так было всегда. Но это не мешает ему считать произошедшие изменения своего рода глубинной бомбой, которая значительно снижает его престиж в глазах наших союзников, нации и его доблестных войск. Неведение относительно новой ситуации, в которой он находился вплоть до настоящего времени, очень обидело его. По этой причине он предпочел бы быть переведенным на новое место службы, при условии Вашего согласия. Это истинная правда, которую, возможно, Вам лучше узнать от него лично. Простите, что осмелился довести до Вашего сведения эту информацию; моя единственная цель – Ваша слава, слава Италии и слава Бога.

Внешне, однако, ничто не свидетельствовало о недовольстве Мессе. 9 мая, когда он уезжал в отпуск, он издал следующий приказ по соединению:

Офицеры, старшины, сержанты, солдаты, и чернорубашечники!

В преддверии летнего сезона, означающего возобновление марша на восток, в десятый месяц пребывания на русской земле, итальянский экспедиционный корпус заканчивает первый цикл операций этой необычайно тяжелой кампании. Мысленно, с чувством благодарности и горечи утраты, я обращаюсь к павшим. Вам и вашим подразделениям армии, милиции и военно-воздушных сил, всем командам, дивизиям и отрядам, которые находились и все еще находятся под моим командованием, сражаясь в удивительном единении горячего порыва, непобедимого оружия и деятельной веры, – всем вам я с гордостью посылаю теплое благодарное приветствие командующего.

В этом приветствии – сердечное признание выполненных вами великих и памятных задач, которые добавили новый блеск боевым знаменам, доверенным вам страной, и обогатили военную историю Италии новыми страницами, которые золотыми буквами будут сиять в анналах истории нации. Солдаты КСИР!

Вновь и вновь я вижу, как ваши сплоченные ряды пересекают границу Румынии, маршируют по изрезанным колеями дорогам Бессарабии, продвигаются вперед ценой неимоверной усталости и невероятных трудностей через бесконечные просторы плодородной Украины, которая завтра станет житницей завоевателей и которая жалела для вас, опаленных зноем лета, даже глотка воды. Вас не останавливали никакие препятствия. Преследуя по пятам отступающего врага, вы приняли крещение огнем на Буге и, горя желанием преподнести новые знаки доблести и мужества нашей нации и соответствуя высокому военному престижу наших союзников, вы бросились вперед к Днепру, форсировали реку, атаковали вражеские дивизии, преграждавшие вам путь, и после семи дней жестоких боев, когда наша авиация имела превосходство в воздушном пространстве над полями сражений, вы завершили первый этап борьбы победой у Петриковки.

Продолжая преследование, вы пересекли реку Волчью, вы отбросили упорного противника назад, и, продвигаясь вперед под холодным дождем, в то время как колонны обеспечения застревали на размытых дорогах, вы продвинулись на сотни миль в глубь территории, на которой действовали партизаны, и победоносно достигли жизненно важного центра Донецкого бассейна.

Позднее, мужественно перенося суровость ранней зимы, ослепляемые снежными буранами, мучаясь от холода, вы атаковали сурового и решительного врага, который поджидал вас, находясь на сильных оборонительных позициях. Вы захватывали эти укрепленные опорные пункты врага один за другим и с гордой решимостью закрепились на позициях, изначально намеченных для зимних квартир.

Ни варварская жестокость, с которой действовали большевики, ни численное превосходство, с которым они надеялись взять верх, ни неблагоприятная обстановка и исключительный холод, когда температура была равна арктической, ни физические и моральные лишения и страдания не смогли ослабить ваши ряды, которые во все времена непоколебимо удерживали отвоеванные у врагапозиции.

Мои храбрые солдаты!

Ваш командующий, который руководил вами при выполнении этой титанической задачи, который делил с вами все превратности высших испытаний, пережил вместе с вами все волнения накануне сражения и радость последующей победы, который был свидетелем вашей преданности и отваги, вашего постоянного смиренного и молчаливого самопожертвования, вашей мужественной воли, с которой вы побеждали опытного, упорного и жестокого врага и преодолевали огромные трудности, – ваш командующий говорит вам: «Великолепно!», и все это благодаря смелости солдат, которые действительно заслужили звание храбрецов, – благодаря вашей смелости.

Командующий корпусом

генерал МЕССЕ

9 мая 1942 (XX)[24] года, русский фронт

К концу этого же месяца он вернулся в Италию, где я принял его. Коммюнике, которое появилось в газетах 3 июня 1942 года, сообщило об этом следующим образом:

Дуче принял генерала Джованни Мессе, командующего КСИР, который сейчас находится в Италии в краткосрочном отпуске. Генерал Мессе представил дуче полный отчет о ходе операций итальянских сил на Восточном фронте и о победоносных действиях всех подразделений экспедиционного корпуса. Дуче выразил генералу свое полное удовлетворение. В течение зимнего периода, который был самым сложным во всей кампании, генерал Мессе, его офицеры и солдаты проявили высочайшую храбрость и физическую выносливость в преодолении огромных трудностей. Генерал Мессе предоставил дуче копии восемнадцати разных сообщений о КСИР в сводках германского командования, а также копии многих приказов по частям, в которых командующие немецкими армейскими группами отмечают доблесть и высокий боевой дух итальянских войск.

Этот бюллетень был выпущен, помимо всего прочего, с целью смягчения недовольства, и не только командующего, которое было вызвано преобразованием КСИР. Мессе, посылая мне три экземпляра первого номера «Довунке» («Dovunque» – еженедельник экспедиционного корпуса, который печатался в Сталине украинскими рабочими на оборудовании бывшей красной типографии), заявил моему личному секретарю, что «итальянские воины удостоились высокой чести сражаться с оружием в руках против главного врага фашистской революции».

В первом номере была помещена фотография: «Дуче в России беседует с генералом Мессе».

Отпуск генерала закончился, и он вернулся в Россию в качестве командующего 35-м армейским корпусом – это было как раз перед тем, как произошла ссора с Гарибольди. 31 августа XX (1942) года генерал Мессе направил мне письмо, доставленное в Италию майором Веккини, которого Мессе рекомендовал в сопроводительной записке. Вот текст этого письма:

Дуче!

Когда в июне Ваш главный личный секретарь сообщил мне, что Вы удостоите меня аудиенции, он также сказал, что я могу обратиться непосредственно к вашему превосходительству, через секретариат, если в этом возникнет необходимость. Более того, во время самой аудиенции Вы оказали мне честь, сообщив, что я могу всегда выражать свое мнение с абсолютной прямотой. Когда было принято решение о назначении его превосходительства генерала Гарибольди командующим 8-й армией, я вернулся в Россию в соответствии с Вашим желанием и моим долгом солдата, а также потому, что считалось, что мое присутствие там могло быть полезно новому командующему в плане передачи большого опыта как относительно неприятеля и страны, так и в отношении сотрудничества с нашими германскими союзниками.

По этому поводу я должен со всей преданностью к Вам отметить, что это последнее и существенное условие не было выполнено, так как новый командующий расспрашивал меня не больше, чем расспрашивал бы любого другого командующего армейским корпусом, только что прибывшего из Италии.

К этому я должен добавить, что причины моей сентиментальной привязанности к старому КСИР теперь отсутствуют, потому что, вследствие изменений тактического характера, из числа старых дивизий, входивших в состав корпуса, только «Пасубио» еще остается со мной. Но даже эти последние остатки КСИР должны лишиться своих старейших составляющих, и таким образом от старого экспедиционного корпуса не останется ничего за исключением его славного имени и памяти.

В данной ситуации позвольте мне, дуче, выдвинуть на Ваше рассмотрение предложение о моем возвращении незамедлительно после завершения сражения, которое ведется сейчас главным образом на моем участке фронта, так чтобы Вы могли использовать мой опыт и знания, когда сочтете это необходимым, но там, где я смогу с неиссякаемым энтузиазмом продолжать отдавать все свои силы на благо страны. Вы знаете, что мое единственное желание – в качестве солдата служить фашистской Италии и Вам, ее великому лидеру.

После того как я вернулся в Россию, мне выпала честь вести мои войска в победоносное сражение у Красного Луцка, о ходе которого упоминалось в германском коммюнике. В течение двадцати дней эти самые войска, развернутые на Дону вместе с 6-й немецкой армией, героически сражались, ставя заслон большевистским ордам, свирепо бросившимся на участок, удерживаемый только одной нашей дивизией из шести батальонов, представляя серьезную угрозу линиям снабжения 6-й армии, тянущимся в направлении Сталинграда. Но врагу не удалось прорваться! И не удастся! Все еще продолжаемся жестокая битва, но она неизбежно закончится новыми замечательными успехами итальянского оружия. Велики были принесенные жертвы. Солдаты и чернорубашечники достигли вершин героизма и верности долгу. Эти новые доказательства храбрости и стойкости, представленные нашими войсками, позволят укрепить связи между двумя великими союзниками и повысить наш национальный престиж. Позвольте мне, дуче, выразить мою неизменную верность и искреннюю преданность.

Генерал Джованни МЕССЕ

В канун Нового года фюрер наградил Мессе Рыцарским Железным крестом в ознаменование его заслуг. Эта высокая награда была вручена ему лично командующим армией генералом фон Клейстом[25]. К концу года, в ноябре, Мессе было присвоено звание генерала армии.

После письма, которое было процитировано выше, Мессе был вновь вызван в Италию. Он прежде всего занялся тем, что опубликовал доклад о боевых действиях в первый год восточной кампании и обратился с просьбой, чтобы на титульном листе моей рукой были написаны слова, которые я произнес в своей речи 2 декабря 1942 года, обращаясь к Палате фаши и корпораций: «Следует допустить, – сказал я, – что только такая армия, как германская, и только итальянский КСИР, ставший теперь АРМИР, могли преодолеть испытания русской зимой, подобной которой не было за последние сто сорок лет».

С этого момента в русской главе Мессе была поставлена решительная точка и началась тунисская глава.

5 апреля 1943 (XXI) года Мессе ответил на поздравления, которые я послал ему по окончании битвы у линии Марет, следующее:

Дуче!

Ваша высокая оценка действий 1-й армии в битве у линии Марет и Эль-Хамма была доведена до сведения солдат итальянских и немецких дивизий, которые восприняли ее с радостным удовлетворением. Все, от командиров до рядовых, вместе со мной благодарят Вас за это поздравление. По прибытии сюда отец Сальца повторил те лестные выражения, в которых Вы оценили меня и мои действия. Я глубоко благодарен Вам. Вы, дуче, знаете по своему опыту, что при выполнении задач, которые Вы возлагали на меня в прошлом, я всегда прилагал максимум своей энергии и способностей. Вы можете быть уверены, что так же дело обстоит сейчас и так же будет впредь в Тунисе. В связи с этим беру на себя смелость послать вам краткий отчет о последней битве, чтобы вы смогли определить, насколько эффективно выполнялась до настоящего момента задача, возложенная на меня как на командующего 1-й армией. Нас ожидают новые и более суровые испытания. Армия понесла значительные потери, не хватает времени, вероятно, отсутствуют также средства, чтобы компенсировать нанесенный нам урон. Однако все части и подразделения решительно настроены, сражаться до конца. С уважением и теплыми пожеланиями,

генерал МЕССЕ

Как уже отмечалось, отчет был напечатан и вызвал вышеупомянутые споры.

14 апреля 1943 года, когда отчет был уже опубликован, я отправил Мессе написанное от руки письмо, в котором говорилось следующее:

Дорогой Мессе!

Ваш доклад о первой победной битве на линии Марет оказался настолько живым, волнующим и исчерпывающим, что я принял решение опубликовать его, чтобы с ним мог познакомиться весь итальянский народ. Я внес лишь несколько изменений по понятным соображениям.

Этим, и не только этим, я намереваюсь дать достойную оценку вашей деятельности как командующего и смелости, проявленной вашими солдатами. С конца мая до настоящего времени ситуация изменилась, а именно – стала более сложной. Я хотел бы сказать, что я рассчитываю на то, что вы сможете оказывать сопротивление до последнего и таким образом расстроить планы неприятеля, по крайней мере относительно их расчетов, согласно которым высадке на материке должна предшествовать высадка десанта на острове. Повторю еще раз: мы делаем и будем делать даже невозможное, чтобы обеспечить вас всем необходимым.

Как всегда, мои сердечные пожелания.

МУССОЛИНИ

После сражения на линии Марет произошла вторая тунисская битва – бой в солончаках, возле так называемого Шоттса. Об этом сражении Мессе также прислал мне доклад, к которому прилагалась следующая записка:

Дуче!

Я взял на себя смелость послать Вам, вслед за предыдущим отчетом о сражении на линии Марет – Элъ-Хамма, доклад о сражении у Шоттса и о начале трудного отступления на линию позиций Энфидавиль.

В докладе с абсолютной откровенностью раскрывается ход кровавой и жестокой борьбы и приводятся чрезвычайно серьезные обстоятельства, в которых произошел выход из боя крупных сил на участке фронта у Шоттса и их последующее отступление; а также говорится о наших тяжелейших потерях, главным образом вследствие превосходства неприятеля в вооружении и артиллерии, и особенно в воздухе, где он обладал полным и абсолютным господством. Но я могу сказать, что наши офицеры и солдаты вновь сражались отчаянно и своими жертвами прославили флаг нашей страны.

Генерал МЕССЕ

Наконец состоялось третье упорное оборонительное сражение в Тунисе, относительно которого 22 апреля 1943 года Мессе доложил следующее:

Дуче!

Благодарю Вас за письмо, которое вы великодушно послали мне, и за высокую оценку действий 1-й армии. Мне известно, что в соответствии с Вашим желанием доклад о сражении на линии Марет стал известен всему итальянскому народу, так как был опубликован во всех наших газетах. Все солдаты армии благодарят Вас за эту особую форму признания их заслуг в этой жесточайшей борьбе в Тунисе. Со своей стороны, выражаю радость по поводу того, что я вновь заслужил Ваше доверие и доверие нации. Как Вам известно, в настоящее время 1-я армия принимает участие в третьем, самом тяжелом сражении. Английская 8-я армия начала мощное наступление вечером 20-го числа, бросив на наши позиции крупные силы пехоты, поддерживаемые внушительным количеством артиллерии и большим количеством танков. Сегодня идет третий день сражения, и врага, хотя и значительно превосходящего числом и материальными ресурсами, пока удается сдерживать, он продвинулся вперед лишь незначительно и ценой больших потерь. Вам известно состояние 1-й армии, которая ведет бои уже в течение 36 дней. Я прекрасно понимаю, что ответственные лица по Вашей инициативе делают все возможное. Но я также вполне осознаю серьезные трудности с транспортом, вследствие которых до нас доходит очень мало материальных ресурсов. Войска испытывают огромную физическую усталость, а их численность значительно уменьшилась. Почти все солдаты, которые принимают участие в боях, это те, кто отступал еще из Ливии. И вся моя энергия, как и усилия других командиров, направлены на то, чтобы помочь и поддержать наших замечательных героических солдат, которые на самом деле творят чудеса. Врагу не удалось достичь ни одной точки внутри наших позиций, без того, чтобы не натолкнуться на наше жесткое и мужественное сопротивление. Я думаю, что Вы испытаете чувство удовлетворения, а наша страна – чувство гордости, если я сообщу Вам, что смелость, натиск и выносливость, которые проявляют наши войска в настоящее время, превосходят те, которые они проявляли во время сражения на линии Марет. И еще одну вещь мне хотелось бы Вам сообщить: наши войска на этот раз продемонстрировали большую готовность и натиск в сравнении с нашими союзниками (а их солдаты всегда были первоклассными). Вследствие серьезного истощения войск, несовершенства артиллерии, нехватки боеприпасов и практически полного отсутствия бронированных машин (и все это на фоне сокрушительного превосходства врага в материальных ресурсах) ситуация непрерывно ухудшается. Наши военно-воздушные силы – как и авиацию нашего союзника – можно назвать несуществующими, по сравнению с действительно превосходящими и весьма активными воздушными силами врага. Несмотря на все это, Вы можете быть уверены в том, что приказ сопротивляться до конца будет честно выполнен. Я посылаю Вам третий доклад, в котором описывается отступление и развертывание на новых позициях Энфидавиля.

Ваш покорный и преданный слуга генерал МЕССЕ

Затем последовал эпилог и плен.

Перечитывая эти документы, трудно поверить, что такой человек мог согласиться на освобождение англичанами[26]; невозможно поверить, что руководитель КСИР сегодня окажется в одном лагере с русскими и балканскими большевиками, отрекаясь от наиболее значительных страниц своей жизни – жизни солдата, итальянца, фашиста, кем он всегда и открыто признавал себя.

Трудно поверить, что, перейдя на другую сторону, он примет позорную капитуляцию безо всяких условий и должен будет подчиниться правилу, запрещающему ношение наград, полученных на Восточном фронте. У генерала Мессе нет ни малейших оправданий такого поведения, если это только не вопрос личной озлобленности, и создается впечатление, что он не обладал настоящим чувством патриотизма и человеческой верности. Своим поведением он оскорбил не только оставшихся в живых, но прежде всего и павших в борьбе против большевизма; тех павших, которых безо всякого стыда он предал и бросил в русских степях, в бесчисленных могилах, не отмеченных даже крестами.

Глава III

От Пантеллерии до Сицилии

К началу июня воздушное наступление усиливалось с каждым днем, велось днем и ночью, часто поддерживалось обстрелами с моря. Генштаб вооруженных сил упоминал налеты неприятеля в коммюнике №№ 1102, 1103, 1104, 1105, 1106, 1107, 1108 и 1109. В коммюнике № 1109 сообщалось, что «гарнизон Пантеллерии встречает бесконечные вражеские налеты с непреклонной отвагой, и вчера было сбито шесть самолетов». Коммюнике № 1110, в котором сообщалось о действиях 8 июня, особенно поразило итальянцев и глубоко тронуло их. Было объявлено, что «гарнизон острова Пантеллерия, который в течение целого дня, 8 июня, подвергался бесконечным вражеским бомбардировкам, не подчинился требованию врага сдаться». Сообщалось также, что во время воздушных атак было сбито 15 самолетов противника. Это коммюнике вызвало прилив гордости в сердце каждого итальянца.

В коммюнике № 1111 говорилось о новых налетах врага и о том, что было сбито еще 11 самолетов. В коммюнике № 1112 было передано, что «в течение вчерашнего дня, 10 июня, а также прошедшей ночи тяжелые бомбардировщики неприятеля и эскадрильи истребителей беспрестанно кружили над Пантеллерией, гарнизон которой, подвергавшийся атакам тысячи машин неприятеля, гордо оставил без ответа повторное предложение о капитуляции».

В тот же день итало-германские истребители сбили 22 самолета противника. Второй отказ на требование о капитуляции, переданное по радио генералом Спаатсом, наполнил энтузиазмом сердца многих итальянцев. Наконец-то ситуация изменилась! Нейтральная и даже вражеская пресса отметила этот факт. Иностранное мнение в общем было таково, что итальянские солдаты до сих пор сражались не блестяще, потому что они были вдали от своей страны; но теперь, когда речь шла о защите «священной земли» Италии, итальянские солдаты (так писала шведская газета) «удивляют мир».

Неожиданный поворот

То, что происходило на Пантеллерии, казалось, подтверждало мнение иностранных обозревателей. Но поздравления, посланные из Рима и адресованные командующему базой на Пантеллерии, пересеклись с другой телеграммой, от самого командующего, в которой он заявил о невозможности дальнейшего сопротивления, главным образом из-за недостатка воды.

Было собрано совещание с адмиралом Риккарди и генералами Амброзио и Фуджьером. Капитуляция гарнизона Пантеллерии совпала с годовщиной вступления Италии в войну. Телеграмма адмирала Павези была адресована лично мне. Приказать ему сопротивляться до последнего казалось бесполезным жестом, такая попытка уже была сделана прежде по другим поводам – в Клисуре, в Албании и в других местах – и безрезультатно. В телеграмме Павези ситуация изображалась как абсолютно невозможная для обороны; дальнейшее сопротивление не означало ничего, кроме бессмысленной кровавой бойни. Но какой же смысл тогда был в отказах капитулировать, о которых сообщалось 24 и 48 часами ранее? Неужели адмирал Павези рассчитывал, что генерал Спаатс, тронутый отказом и восхищенный этим упорством, прекратит налеты?

Не было ли это лишь beau geste (красивым жестом – фр.), которому суждено было остаться только beau geste и ничем более? Жестом более театральным, чем военным? Наконец, с огромным неудовольствием была отправлена телеграмма, которую с нетерпением ожидал генерал Павези: «Радиотелеграфируйте на Мальту, что из-за нехватки воды вы прекращаете всякое сопротивление». Большой белый флаг был вывешен над портом и над некоторыми зданиями на острове – огонь был прекращен. Англичане высадились на берег мирно. Несколько солдат, не разобравшихся в ситуации, сделали пару выстрелов, ранив двух солдат неприятеля. И это было все!

Высадка на Пантеллерии, которая, по сообщениям английских газет, была бы невозможна в любом другом гарнизоне, стоила англичанам легких ранений двух солдат[27]. А во что обошлась итальянцам оборона первого острова родной территории?

Начальник штаба, когда его прямо спросили об этом, обосновал свой ответ непрямой и скудной документацией (адмирал Павези всегда очень скупо предоставлял информацию) и послал мне доклад, в котором приводились следующие цифры: в течение месяца 56 человек было убито и 116 ранено, почти все из них – чернорубашечники из частей противовоздушной обороны. Гражданское население и войска, забаррикадировавшиеся в подземных ангарах, понесли лишь незначительные потери. Весь гарнизон, насчитывавший 12 000 человек, был взят в плен целым и невредимым. Несколько недель спустя адмирал Джакино представил подробный отчет, в котором общие потери гарнизона Пантеллерии за месяц воздушных налетов были снижены до 35 павших[28]. Ангары, вырытые в скале, свели на нет эффективность вражеских обстрелов. Да, 2000тонн бомб действительно были сброшены на остров – но не на людей, а на скалы.

Позднее стало известно – из источников неприятеля, – что в гарнизоне даже не было нехватки воды; в любом случае французские дистилляторы морской воды среднего объема были на подходе.

Сдача острова

Коммюнике № 1113, сообщившее о сдаче острова, вылилось на итальянцев как ушат холодной воды. За ним последовало сообщение о военных действиях, в котором после перехода от Пантелеррии к Лампедузе превозносился «героический маленький гарнизон, сопротивлявшийся с необычайной решимостью», в то время как на самом деле этот гарнизон уже вывесил белый флаг. Адмирал Павези солгал; и сегодня мы можем сказать, что он предал нас[29].

Драма Сицилии

С падением Пантеллерии поднялся занавес над драмой Сицилии.

Еще до объявления войны были приняты меры военного характера с целью укрепления оборонительных сооружений острова. Как только начались военные действия, я послал маршала Эмилио де Боно (который возглавлял командование южными армиями) в инспекционную поездку на Сицилию. 25 июня 1940 года маршал де Боно отправил маршалу Грациани, занимавшему в то время должность начальника штаба армии, глубокий и подробный отчет, содержащий «принципиальные наблюдения, касающиеся диспозиции и эффективности войск, береговой охраны и противовоздушной обороны».

Что касается эффективности войск, маршал де Боно писал: «Моральный дух достаточно высок, и везде царит боевой настрой. Численность личного состава в процентном отношении почти достигла требуемого количества. Но этого нельзя сказать о поголовье скота и механизированном транспорте». Далее в отчете маршала де Боно содержались наблюдения и критические замечания, а также указания на различные недостатки, главным образом касающиеся солидного возраста солдат из состава береговых дивизий, недоукомплектованности вооружением, недостаточного знания новобранцами современного автоматического оружия и неподготовленности отдельных частей. По этому поводу де Боно привел в качестве примера двух младших лейтенантов, которые сейчас командовали батальонами без переподготовки с момента их демобилизации после войны 1915–1918 годов.

7 июля заместитель начальника штаба, генерал Роатта проинформировал маршала де Боно о «мерах, которые предпринимаются после вашего визита на Сицилию, а именно: существующие 24 береговых батальона были расформированы и переформированы, а личный состав был заменен другим, моложе на 10 лет». Военная ситуация на Сицилии значительно улучшилась после того, как пехотная дивизия «Пьемонт» была переведена под командование 13-го армейского корпуса. Роатта заключал свое сообщение следующим: «Пополнение материальной части и поставка необходимых для обороны побережья пулеметов будут осуществлены в максимально возможных количествах».

Дневник генерала Амброзио

Командование на Сицилии осуществлялось первоначально генералом Амброзио, затем генералом Роси, потом генералом Роатта и, наконец, с 1 июня 1943 года генералом Гуццони.

В течение первых трех лет войны многое было сделано для укрепления оборонительных позиций острова. Генерал Амброзио во время поспешного бегства оставил свой дневник. Он не является документом исключительной ценности – в нем содержатся в основном записи административного характера. В записи от 6 мая 1942 года Амброзио упоминает о разговоре, состоявшемся у него с принцем Пьемонтским, который после возвращения из Сицилии заявил, что «береговые дивизии находятся в образцовом порядке и необходимо лишь присвоить батальонам стандартную нумерацию; солдаты на острове дисциплинированны. Но многие дороги находятся в ужасном состоянии; в административных службах Палермо царит сумятица, почтовая связь организована отвратительна, на что особенно жалуются солдаты гарнизона Пачино».

В дневнике Амброзио имеется следующая запись, датированная 17 октября: «Необходимо держать язык за зубами. В штабе шпионы. Примеры: действия высших чинов и визит Скуэро ко мне. Политическая ситуация не ясна. Дуче болен». Перелистывая дневник Амброзио, мы находим еще одну запись, сделанную 10 ноября 1942 года в 5 часов вечера: «Посетил дуче вместе с Кавальеро и Роси, чтобы обсудить сицилийские оборонительные позиции и вопросы снабжения сицилийского гарнизона».

Первый намек на государственный переворот

Следующая запись датируется 11 ноября, 12 часами дня: «Были у дуче, заканчивали обсуждение оборонительных позиций на Сицилии. Дуче говорит мне, что 1 декабря необходимо призвать тех, кто родился во вторые четыре месяца 1923 года, чтобы таким образом обеспечить сразу 40 тысяч человек пополнения для Сицилии; а те, кто родился в конце 1923 года, должны быть призваны 15 января 1943 года». 16 ноября: «Дуче испытывает сильные боли вследствие болезни». Это, вероятно, связано с тем, что мы находим в следующей симптоматичной заметке от 4 декабря: «Визит Бономи – Предложение Бадольо – Отречение его величества – Принц – Оружие – Кавальеро». Это был первый намек на государственный переворот.

Несмотря на свою болезнь, я почти все время занимался вопросами подготовки обороны Сицилии. В записи от 10 января 1943 года мы читаем: «У дуче с Кавальеро и Роси. Последний сказал: «Король доволен своей поездкой на Сицилию. Дивизии хорошо себя показали; лучше всех – «Ливорно», затем «Ассиетта» и «Неаполь». Береговые дивизии также хороши, отлично продвигаются работы по созданию оборонительных укреплений, но сеть дорог еще нуждается в улучшении».

После того, что сказал Роси, я считал, что только 30 процентов сицилийцев, призванных в 1924 году, должны были быть набраны в сицилийские полки, а доукомплектование следует проводить рекрутами с материка. На мой взгляд, оборона Сицилии должна была стать делом каждого итальянца; и так же, как в войне 1915–1918 годов сицилийцы сражались, защищая наши сухопутные границы в Альпах, теперь живущие на материке должны были принять участие в защите морских границ нашей страны.

После падения Туниса угроза нашим более крупным островам казалась неизбежной. В связи с этим я послал генерала Амброзио с инспекцией на Сардинию. Он находился там четыре дня и 8 мая 1943 года прислал мне отчет, из которого стоит привести некоторые самые существенные моменты. После небольшого географического вступления, касающегося характеристик возможных зон высадки, генерал Амброзио следующим образом высказался по вопросу оборонительных работ:

«В целом наблюдаются определенные расхождения в понимании основных задач в различных секторах оборонительных позиций, расхождения, обусловленные разными директивами, поступавшими одна за другой из центра. Это было связано с развитием теоретических положений, касающихся методов береговой обороны, на фоне постепенной эволюции методов нападения и технического прогресса.

А так как по очевидным причинам мы не могли уничтожить то, что было выполнено в недавнем прошлом, и начать все сначала, руководствуясь новыми критериями, мы адаптировали старое к новому, модифицируя его там, где это было возможно.

Таким образом, вторая линия защиты (ежи для сдерживания бронетехники врага) сооружена более прочной, чем армейские соединения, которые значительно слабее, даже несмотря на современную технику, с помощью которой предполагается противодействовать любой возможной высадке десанта на берегу, или даже ранее, то есть еще на море.

С целью укрепления обеих линий, особенно передней линии, необходимо большее количество более мощных орудий, береговые батареи, противодесантные орудия и противотанковые пушки; и не только для того, чтобы остановить первое нападение, но прежде всего для того, чтобы уничтожить с побережья любые суда, которые попытаются подойти к берегу, и любые силы, которые попытаются там высадиться.

Все это тем более необходимо, чтобы остановить наступление на берегу, прежде чем враг окопается на суше, так как, не имея достаточного количества бронетехники, мы не сможем победить противника, оснащенного современным вооружением, если ему удастся десантироваться и начать осуществлять продвижение вглубь».

Оборона Сардинии и ситуация на Сицилии

«Система обороны, несмотря на ее изначальные недостатки, почти закончена в плане создания укреплений и оснащения вооружением и представляет собой хорошую основу для оказания сопротивления. Осуществляется ее дополнительное обеспечение автоматическим оружием и артиллерией – все это поможет укрепить обороноспособность гарнизона. Везде люди работают быстро и с огромным энтузиазмом. Царят здоровые настроения, командующие соответствуют почетным задачам, возложенным на них, солдаты дисциплинированны, готовы сражаться, готовы ко всему.

Во время моей поездки на Сардинию я еще раз задавался вопросом, насколько верно предположение, что неприятель попытается захватить остров.

Высадка десанта в Сардинии будет нелегким делом; прибрежные полосы, на которых может быть осуществлена высадка, узки, и их немного; внутренние районы имеют сложный рельеф; мы можем оказать серьезное воздушно-морское сопротивление конвоям и уничтожить их; то же произойдет и с грузами снабжения; нельзя недооценивать и наши сухопутные оборонительные системы.

Неприятель может пойти на большие потери, но тогда он должен быть по крайней мере уверен в успехе. Но такой уверенности у него не будет, следовательно, при столь большом риске потери, которые он понесет в этом случае, должны оправдываться значимостью цели.

В настоящий момент Сардиния не является объектом первостепенной важности в Средиземноморье.

И лишь при условии, что союзники планируют вторжение в Италию, действуя последовательно, они могут захватить Сардинию, чтобы использовать ее как плацдарм для вторжения, в противном случае я не вижу адекватного соотношения между целью операции и сложностью ее осуществления.

Мне не кажется вероятным вторжение на материк, потому что это будет длительная операция и она не окажет решающего влияния на исход войны; Италия, даже если она уменьшится до размеров долины По, не сдастся; наши противники должны уже понимать это».

Как видно из вышеизложенного, позиция начальника штаба генерала Амброзио в начале мая 1943 года не допускала ни малейшей вероятности безоговорочной капитуляции, той, которая произошла четыре месяца спустя.

Отчет о Сардинии заканчивался так: «Рассмотрев все, я полагаю, что вероятность нападения на Сардинию не велика, и в любом случае гораздо меньше, чем вероятность вторжения на Сицилию, стратегическое положение которой представляет для наших врагов гораздо более серьезное препятствие. Захват Сицилии не обязательно предполагает последующие операции на материке, это может быть самоцелью, потому что она предоставит неприятелю безопасность передвижения и уменьшит вовлеченность его военно-морских сил и потери торгового флота; иначе говоря, это самостоятельная цель первостепенной важности, достижения которой следует добиваться со всей энергией и любой ценой».

В начале июня генерал Гуццони принял командование войсками на Сицилии. Первую оценку сложившейся ситуации он передал в телеграмме, где указал на многие просчеты, включая и недостатки морального характера. Требовался более подробный доклад, который был прислан с курьером несколько дней спустя. Несмотря на три года подготовки, ситуация считалась сложной[30].

Помимо всего прочего, его предшественник, генерал Роатта, выпустил весьма неудачный манифест, который глубоко ранил патриотические чувства сицилийцев. Состояние острова было до крайности тяжелым. Города были разрушены до основания, люди голодали, всюду бродили бездомные, наблюдалась почти полная дезорганизация уклада гражданской жизни[31].

Глава IV

Высадка на Сицилии

12 июня, после сдачи Пантеллерии и тяжелых бомбардировок Специи, в результате которых наши военные корабли получили серьезные повреждения, генерал Амброзио послал мне докладную записку, в которой он информировал меня о передислокациях, осуществленных с целью защиты материка, а именно: дивизии «Равенна» и «Коссерия», «Сассари», «Гранатьери», «Пасубио» и «Мантова» были направлены на западное побережье, вместе с пятью резервными дивизиями – «Пьяченца», «Арьете», «Пьяве», 16-й германской бронетанковой и танково-гренадерской дивизиями[32]. Предусматривалась также отправка 1-й бронетанковой дивизии «М» (чернорубашечников), которая была своего рода злым духом Генерального штаба и Короны, начиная с момента ее создания в районе Браччано[33].

Директива генерала Амброзио, учитывающая опыт, приобретенный на Пантеллерии и Лампедузе, содержала следующие пункты:

1. Своевременно вводить в бой наши военно-воздушные силы, в связи с чем следует безотлагательно рассмотреть трудности, которые могут возникнуть при этом, и пути их преодоления.

2. Строить наш план сопротивления на стратегии «глубинной обороны» (чтобы уменьшить, насколько это возможно, опасность воздушных налетов для людей и материальных ресурсов) и тактике «введения в действие подкреплений» с целью разгрома врага сразу после десантирования, пока он находится в наименее выгодной ситуации.

3. Предоставить дивизиям возможность действовать по собственной инициативе, когда они, что весьма вероятно, окажутся отрезанными.

4. Предусмотреть соответствующие и своевременные меры, касающиеся снабжения отрезанных от основных сил дивизий.

5. Постоянно укреплять воинский дух солдат, чтобы все осознавали, что каждый метр нашей священной земли необходимо защищать стоя насмерть.

Красивые слова, но не более того, потому что в действительности ни старшие, ни младшие офицеры никогда не заботились о состоянии морального духа войск; и вследствие ошеломляюще неожиданной капитуляции Пантеллерии в высших кругах появилась тенденция склоняться к капитуляции[34].

С новой силой зазвучал хор пораженцев. Вражеская пропаганда, к которой всегда часто прислушивались, заявила, что нападение на Сицилию было делом не только решенным, но и неизбежным. В течение всего июня вражеская авиация подвергала большие и маленькие города на Сицилии беспрестанным бомбардировкам, увеличивая беспорядки и дезорганизацию продовольственного снабжения острова вследствие нарушения паромной связи и разрушения сети железных дорог.

Я созываю начальников штабов

Днем 14 июня, нарушив предписания врачей, я вызвал на Вилла Торлония начальника Генерального штаба, трех начальников штабов вооруженных сил и министра военной промышленности.

Я зачитал собравшимся «заметки о стратегической ситуации в Италии в середине июня», в которых содержалось следующее:

«1. Излишне начинать с предварительного утверждения о том, что данная ситуация находится вне политики. Капитуляция окажется концом Италии не только как великой державы, но и державы вообще, поскольку первым следствием – помимо всех прочих последствий территориального и колониального характера, которые легко можно предвидеть, – будет полное и постоянное разоружение на суше, на море и в воздухе, а также разрушение всех отраслей, имеющих прямое или косвенное отношение к войне.

2. На данном этапе войны не существует вероятности того, что итальянские вооруженные силы перехватят инициативу. Они ориентированы исключительно на оборону.

3. Армия не может перехватить инициативу. Во-первых, нет территории, на которой велись бы боевые действия. Лишь в том случае, если враг высадится на одном из участков нашей территории, армия сможет контратаковать противника и отбросить назад в море.

Действия наших военно-морских сил сводятся к тому, что можно сделать нашим малым флотом и подводными лодками против кораблей противника. В течение нескольких месяцев до настоящего момента результаты были весьма скромными. Наши боевые корабли сейчас являются мертвым грузом, который подвергается возрастающей опасности.

Инициатива военно-воздушных сил в настоящее время ограничивается спорадическими атаками на корабли противника. Ощущается нехватка большого количества бомбардировщиков и истребителей. В данный момент даже военно-воздушные силы обладают лишь оборонительными возможностями.

Вывод таков: единственное, что мы можем делать, – это защищать наши внутренние территории, но мы должны поклясться, что обороняться мы будем до последней капли крови».

Планы и методы противника

«Тактические действия противника, направленные на нагнетание обстановки, заключаются в том, что он предоставляет свободу прессе и радио выдвигать любые гипотезы, касающиеся открытия второго фронта, даже самые абсурдные и фантастические.

Но под прикрытием этой безвредной, хотя и громкой болтовни враг осуществляет стратегические и политические военные действия с учетом географических условий и в соответствии с правилом достижения максимального результата минимальными усилиями. Таким образом, нападение на итальянские острова в Центральном Средиземноморье было фатально неизбежным – потому что оно было логичным. Мы, следовательно, можем ожидать дальнейших действий против других итальянских островов Средиземноморья – Сицилии, Сардинии и Родоса. Все это еще нельзя назвать вторжением в Европу, но это станет необходимой прелюдией к ней. И все это, вероятно, произойдет уже в 1943 году.

Считается, что артиллерия захватывает территорию, а пехота удерживает ее. Это следует перефразировать так: «Летающая артиллерия захватывает территорию, а пехота удерживает ее». Классическим примером, первым в истории, может служить Пантеллерия. Именно авиация «захватила» Пантеллерию. Возникает вопрос, можно ли аналогичным способом добиться подобных результатов на более крупном острове, таком, как Сицилия. Я не исключаю такой возможности. Враг начнет с систематических атак на аэродромы, с последующим уничтожением машин на земле, разрушением заводов и дезорганизацией служб. Когда авиация будет нейтрализована, враг – теперь уже беспрепятственно – перейдет к нападению на сухопутные оборонные объекты, чтобы, уничтожив их, сделать возможной высадку. Наша сухопутная система обороны может считаться эффективной лишь в случае поддержки со стороны военно-воздушных сил».

Директивы военной промышленности

«В нынешней ситуации наша военная промышленность должна сосредоточиться на производстве впредь исключительно средств обороны, а поскольку наиболее опасным является нападение с воздуха (так как оно может создать предпосылки для других действий, таких, как вторжение), необходимо активизировать наши усилия, чтобы производить:

а) максимально возможное количество истребителей;

б) максимально возможное количество зенитных и противотанковых орудий наряду с достаточным количеством боеприпасов;

в) максимально возможное количество мин и других средств пассивной обороны.

Реальное производство грузовиков может ограничиться жестким минимумом. Мы больше не нуждаемся в огромных количествах грузовых машин, как это было на первом этапе войны, когда длина линий снабжения в Африке была астрономической. В данной ситуации нет также необходимости занимать тысячи рабочих и расходовать огромное количество материалов для строительства бомбардировщиков, что в конечном итоге приведет к созданию лишь нескольких машин, и не ранее второй половины следующего года.

Но так как опасность неизбежна и эта новая директива, касающаяся военного производства, не может быть реализована за короткий срок, на ее выполнение потребуется довольно длительный период времени, чтобы Германия поставила нам все необходимое для противовоздушной обороны территории метрополии, то есть самолеты и зенитные орудия.

Существует итальянская поговорка: «Тот, кто защищает себя, погиб». Пассивная оборона именно этим и закончится. Активная оборона, напротив, может истощить силы врага и убедить его в тщетности предпринимаемых попыток. Сегодня основная тяжесть активной обороны выпала на долю военно-воздушных сил. В тот день, когда враг посчитает себя полным хозяином воздушного пространства, ему будет дозволено все».

12 июня я послал эти заметки королю. «Совершенно очевидно, – заканчивалось мое письмо, – что провал планов вторжения, особенно на первых этапах высадки, изменит ход войны».

Концепция активной обороны

Что касается действий военно-воздушных сил, в октябре 1942 года я созвал совещание военачальников в Палаццо Венеция, чтобы способствовать дальнейшему укреплению авиации, особенно истребителями. С расчетом на активную оборону, в июне 1942 года (генерал Амброзио упоминает об этом в своем дневнике) я приказал:

1. Интенсифицировать разработку автоматического прицела Джакино.

2. Довести число современных артиллерийских орудий (90-53 и 75-46) до трех тысяч единиц и более легких орудий до четырех тысяч.

3. Довести количество высокомощных прожекторов до одной тысячи единиц.

4. Набрать необходимое количество персонала на объекты противовоздушной обороны.

5. Максимально стимулировать обучение личного состава.

6. Обеспечить взаимосвязь между объектами противовоздушной обороны, артиллерией, ночными и дневными истребителями.

В конце июня тысячи признаков указывали на то, что высадка на Сицилии произойдет в первой половине июля.

1 июля на Сицилии находились: 230 тысяч солдат армии и фашистской милиции (включая 10 тысяч офицеров), объединенных в шесть береговых дивизий и четыре мобильных дивизии («Неаполь», «Ливорно», «Ассиетта» и «Аоста»), три германские дивизии, одна бронетанковая дивизия, а также воздушные и морские силы. Не менее 300 000 человек располагались вдоль сравнительно глубокой системы укреплений. Там находилось около полутора тысяч единиц артиллерии всех калибров и тысячи пулеметов. Короче говоря, там имелось все, чтобы сделать высадку затруднительной или по крайней мере продлить сопротивление вторгшемуся врагу, используя сложный и гористый рельеф острова.

Высадке, как обычно, предшествовала серия тяжелых бомбардировок, о которых регулярно сообщалось в коммюнике и которые вызвали огромные потери среди гражданского населения. С 1 по 10 июля потери врага в самолетах были довольно внушительны; не менее 312 машин были сбиты истребителями и средствами противовоздушной обороны стран Оси. Потери союзников на море также были значительны.

Наступление началось в субботу ночью, с 9 на 10 июля. В то утро я отправился в район Браччано инспектировать бронетанковую дивизию «М», которая только что завершила очень успешные маневры. Коммюнике № 1141 объявило о высадке следующим образом: «Прошедшей ночью враг начал наступление на Сицилию, используя мощные морские и воздушные силы, и сбросил воздушный десант. Наши объединенные силы оказывают противнику сильное сопротивление. Идут бои вдоль юго-восточной прибрежной полосы».

После этого первого объявления нация затаила дыхание. 11 июля, в воскресенье, в Риме распространились различные слухи, но главным образом оптимистические. Настолько оптимистические, что наводили на мысль о существовании пораженческой пропаганды.

В следующем коммюнике, № 1142, вышедшем в течение воскресенья, не сообщалось ничего кардинально нового. «Тяжелые бои ведутся вдоль юго-восточной прибрежной полосы Сицилии, где итальянские и германские войска сражаются с десантными силами врага и успешно сдерживают наступление». Это коммюнике внесло некоторую неопределенность – в слове «сдерживают» чувствовался уже знакомый по опыту неприятный оттенок.

В понедельник, 12 июля, в час дня весь Рим и вся страна с нетерпением замерли у радиоприемников. Вокруг громкоговорителей собирались толпы. Накануне поздно вечером было объявлено, что Аугуста была отбита и что после контратак дивизий «Неаполь» и «Геринг» дымовая завеса, поставленная противником в заливе Джела, дала основание предположить, что он, вероятно, занимается погрузкой личного состава и техники. Коммюнике № 1143, казалось, подтверждало эти сообщения. В нем говорилось: «На Сицилии в течение вчерашнего дня продолжались непрерывные жестокие бои, в ходе которых противник безрезультатно пытался расширить занимаемые позиции и продвинуться в глубь нашей обороны.

Итальянские и германские войска в результате контратаки решительно разгромили подразделения врага на нескольких участках и в одном секторе вынудили его отступить.

Боевой дух итальянских и немецких дивизий необычайно высок; поведение гражданского населения, так же как и отважных сицилийских солдат, которые составляют большую часть наших подразделений на острове, выше всяких похвал.

206-я береговая дивизия под командованием генерала д'Аве заслуживает отдельного упоминания за свои превосходные оборонительные действия во вверенных ей участках».

Неоправданный оптимизм

До того как было выпущено это коммюнике, в Палаццо Венеция у меня состоялась дискуссия с генералом Амброзио, при которой присутствовали и другие офицеры. Я старался изменить тон коммюнике. Я считал, что то, что говорится в этом коммюнике, слишком обязывает. Положение в Аугусте было неясным. Телеграфные сообщения от Гуццони были скудны, телефонные доклады – отрывочны и уклончивы. Генерал Амброзио настаивал, говоря, что сообщения от Гуццони и его начальника штаба Фальделлы оправдывают форму и содержание коммюнике. Нет необходимости отмечать, что коммюнике № 1143 вызвало волну энтузиазма по всей Италии. Все рассматривали это как прелюдию к победе.

Энтузиазм народа значительно уменьшился после выпуска следующего коммюнике, № 1145, в котором говорилось: «Противнику, который усиливает свое наступление за счет постоянных пополнений, удалось захватить прибрежную полосу от Ликаты до Аугусты, и он продвигается к гористым районам юго-восточной Сицилии и приближается к равнине Катания. По всей линии фронта итальянские и германские войска ведут тяжелые бои».

(?)ем, затем с горечью. Оно не только пригасило энтузиазм, но и вызвало широко распространившиеся недоверие и подозрения. Слишком велики были расхождения между двумя коммюнике. Нервная система итальянцев – хотя и более крепкая, чем это считается, – была подвергнута слишком серьезному испытанию. Тем не менее люди были склонны надеяться. Но следующее коммюнике №1147, которое вышло через пять дней после высадки, уже сообщало о боях на равнине Катания, и создалось впечатление, что с этого момента игра стала необратимо рискованной. Захват всей Сицилии рассматривался уже как почти решенное дело. Разочарование было огромно[35].

Из-за рубежа начали поступать крайне критические суждения. Захват Аугусты и Сиракуз, практически без единого выстрела, стремительный поход на Палермо и Катанию, слабое сопротивление, оказанное при высадке, – во всем этом было что-то непостижимое.

Глава V

Вторжение и кризис

С разрушением почти всех коммуникаций и после передислокации войск было нелегко оценить ситуацию. Тем не менее возникли определенные факторы, и это объясняет записку, которую я послал 14 июля начальнику Генерального штаба.

Записка от 14 июля

«Прошло 4 дня после высадки противника на Сицилии. Я нахожу ситуацию исключительно затруднительной и тревожащей, хотя и не безвыходной. Необходимо вкратце проанализировать положение и решить, что необходимо и что возможно сделать.

Ситуация является критической, поскольку:

а) после высадки противника продвижение вглубь произошло исключительно быстро;

б) враг обладает сокрушительным превосходством воздушных сил;

в) неприятель имеет подготовленные войска и части специального назначения (парашютные и авиадесантные);

г) противник обладает абсолютным господством на море;

д) его штаб демонстрирует решительность и тактическую гибкость в проведении кампании.

Прежде чем решить, что делать, крайне необходимо понять, что произошло, чтобы соответствующим образом оценить человеческие и материальные ресурсы. Это исключительно важно. Все сводки и официальные сообщения врага (а он говорит правду, когда одерживает победу), так же как и официальные коммюнике нашего союзника, заставляют еще раз изучить все произошедшее в течение этих нескольких дней.

1. Достаточно ли долго сопротивлялись береговые дивизии, то есть выполнили ли они тот минимум, на который были способны?

2. Оказала ли вторая линия, где находились так называемые опорные пункты, какое-либо сопротивление, или она была преодолена слишком быстро?

3. Мы должны понять, что же произошло в Сиракузах, где неприятель обнаружил портовые сооружения в целости и сохранности, и в Аугусте, где не было оказано ни малейшего сопротивления и откуда было передано ложное сообщение о возврате базы, которую враг на самом деле и не занимал.

4. Осуществлялись ли передвижения трех дивизий – «Геринг», «Ливорно» и «Неаполь» – при необходимом командовании и с не менее необходимой координацией? Что произошло с дивизиями «Неаполь» и «Ливорно»?

5. Если предполагалось, что логическое развертывание наступления будет проходить в направлении пролива, были ли предприняты там необходимые меры по организации обороны?

6. При условии, что «проникновение» произошло, имеются ли средства и желание создать по крайней мере сицилийский «фронт» на севере в направлении Тирренского моря, как это планировалось ранее?

7. Ставится ли по-прежнему перед оставшимися дивизиями – «Ассиетта» и «Аоста» – задача действовать на западе и в состоянии ли они с ней справиться?

8. Было ли что-либо сделано или планируется что-либо, чтобы остановить хаос в войсках, который сейчас усугубляет неразбериху и хаос среди гражданского населения, вызванные бомбардировками всего острова?

9. Нерегулярность и плохое качество связи обусловили распространение ложной информации, что вызвало у нации состояние глубокой депрессии.

В заключение можно добавить, что мы еще в состоянии держать ситуацию под контролем при условии, что у нас есть план, а также желание и возможности его осуществить, равно как и необходимые для этого ресурсы.

Вкратце план можно сформулировать следующим образом:

а) оказывать сопротивление на суше любой ценой;

б) препятствовать поступлению поставок противника путем интенсивного использования наших морских и воздушных сил».

Первые слухи о предательстве

В то же самое время, пока шла подготовка Тирренской линии обороны (к востоку от Термини Имересе) для защиты Мессины и пролива, начали циркулировать первые слухи о предательстве. Полковник Шмальц, командир немецкой бригады, послал германскому Верховному командованию следующую телеграмму (копию которой генерал Ринтелен переслал мне вечером 12 июля), которая в определенной степени объясняет загадку Аугусты:

До сегодняшнего дня неприятель не совершал нападения на Аугусту. Англичане не заходили сюда. Несмотря на это, итальянский гарнизон взорвал свои орудия и боеприпасы и поджег большой топливный склад. Артиллеристы противовоздушной обороны в Аугусте и Приоло сбросили боеприпасы в море и взорвали свои орудия.

К полудню 11 июля рядом с бригадой Шмальца не находилось ни одного итальянского офицера или солдата.

В течение утра многие офицеры, уже покинули свои части и уехали на машинах в Катанию и в других направлениях. Значительное количество солдат, поодиночке или группами, бродят по окрестностям; некоторые побросали свое оружие и форму, надев гражданскую одежду.

Ввиду слухов, касающихся сдачи Аугусты, распространившихся не только в Риме, штаб военно-морских сил послал мне 15 июля меморандум (№28), в котором упоминалась речь, произнесенная мной на собрании высших чинов, и говорилось о расследовании, осуществление которого, в свете настоящих событий, потребует некоторого времени. После отдельных замечаний, касающихся эффективности базы, штаб морских сил закончил меморандум тем, однако, что признал: вне всякого сомнения, разрушение и эвакуация укреплений к северу от крепости были преждевременны и эвакуация осуществлялась беспорядочно.

Записка, переданная мне генералом Ринтеленом, не осталась без ответа. 18 июля я послал телеграмму фюреру, в которой, основываясь на достигшей Рима информации, я, немного изменив формулировки Ринтелена, помимо всего прочего сообщил:

В Италии враг открыл второй фронт, на котором Англия и Америка сконцентрируют свой огромный наступательный потенциал, с тем чтобы не только захватить Италию, но и открыть путь на Балканы, в тот момент, когда Германия задействована на русском фронте[36].

Тем временем до Рима стали доходить свидетельства очевидцев. Вот несколько отрывков из доклада, написанного высокопоставленным чиновником Министерства народной культуры, командированного на Сицилию и находившегося там с 5 по 15 июля. Отметив крайние беспорядки, вызванные беспрестанными бомбардировками, он сообщает:

«Несмотря на некоторое возбужденное состояние духа сицилийцев, обусловленное внутренней ситуацией и войной, до 10 июля они с исключительным смирением терпели постоянную воздушную активность неприятеля, испытывая ненависть по отношению к американцам за их жестокость, и были твердо уверены в конечном итоге войны. Находясь под угрозой возможного вторжения, можно сказать, что нет ни одного сицилийца, который не выражал бы уверенности, что любая попытка подобного рода очень скоро обернется провалом и что вся Италия объединится, помогая Сицилии и громя врага на нашей земле. В Палермо о вторжении стало известно еще утром: сначала было сделано официальное объявление военных властей, а затем сообщения были расклеены на стенах и напечатаны в газетах. Можно заявить вполне серьезно, что в целом население остается спокойным, абсолютно уверенным в том, что эта попытка скоро будет отражена. Что действительно вызвало определенные волнения – так это введение военного положения».

Чрезвычайное положение

«Заранее не было принято никаких конкретных мер с целью обеспечения нормального функционирования гражданских служб. Палермо был оставлен практически без хлеба, так как булочники не могли добраться в город – их задерживали в центрах эвакуации. Все оставшиеся в городе транспортные средства были задержаны. Позднее, принимая во внимание множество неудобств, военные договорились с гражданскими властями о специальных пропусках для въезда и выезда из города.

На третий день было наконец решено объявить об от мене чрезвычайного положения с 5 утра до 5 вечера. Не тем не менее беспорядки и неразбериха, создавшиеся в результате его принятия, породили ощущение полного смятения. До 12 июля народ спокойно воспринимал возникшую ситуацию, но уже ощущалась нехватка информации вследствие недостатка средств телеграфной и телефонной связи. Палермо был действительно изолирован – никаких новостей за исключением официальных коммюнике. Но все с нетерпением ожидали объявления о том, что попытка врага сорвана. Вместо этого в коммюнике продолжали сообщать о «сдерживании» противника. Моральный дух населения начал падать[37]. Даже офицеры начали проявлять признаки сомнения. Устав ждать официальных сообщений, люди в поисках информации начали слушать передачи Би-би-си и Радио Алжира и с раздражением передавали друг другу эти новости».

Описав различные этапы своей поездки из Палермо в Мессину и узнав, что население Энны уже эвакуировано, чиновник так продолжает свой отчет:

«Утром мы прибыли в Мессину; порт был в огне, а город наполовину разрушен. Мы увидели, что люди находятся на пределе. У меня возникло ощущение внезапного и неожиданного несчастья. В префектуре и кабинетах комиссариата, как и на окраине города (которая не была разрушена врагом), люди говорили о том, что сдача Аугусты была предательством. Всех, даже солдат, переполняла тревога и дурные предчувствия. Между тем возобновился воздушный налет, под который мы попали по дороге в Пунта-дель-Фаро, куда мы отправились с целью получить более точные сведения от немцев. Приблизительно на половине пути, находясь на открытой местности, мы стали свидетелями по меньшей мере четырех налетов на Мессину, Вилла Сан-Джованни и Реджо. Можно сказать, что мы своими собственными глазами увидели, как разрушалась Мессина и что от нее осталось. Орудия противовоздушной обороны вели сильный огонь, но их залпы были неточными. Хотя мы видели, как было сбито несколько самолетов. При виде беспорядочных групп солдат, в том числе летчиков и моряков, которые в лохмотьях неорганизованно двигались по направлению к немецким паромам, мы тоже решили пересечь пролив, так как было невозможно ни продолжить путь, ни повернуть назад. Зрелище на железнодорожных станциях Сцилла и Багнара было еще более жалким. Толпы гражданских и орды солдат пытались взять штурмом пассажирские поезда и паромы. Моряки, летчики и солдаты, некоторые из Аугусты и Катании, частью из Рипосто и Мессины, гонимые голодом и усталостью, толкались, кричали и ругались. Царила атмосфера полного поражения. И в Мессине, и на Калабрийском побережье, даже среди офицеров, не обращавших внимания на ругательства и проклятия солдат, наблюдались те же настроения».

Слабость армии

Таким было сообщение высокопоставленного чиновника Министерства народной культуры. А вот еще одно свидетельство – сообщение редактора одной из газет Палермо.

«Несмотря на двухгодичную подготовку, группировка войск Энны, которая располагалась на центральной и самой высокой точке острова, оказалась не в состоянии выдержать даже самый небольшой воздушный налет. Гарнизон Энны покинул город сразу же после первой и единственной бомбардировки. Этот факт и последующее блуждание группировки в районе Пелоританских гор породили сумятицу, имевшую пагубное воздействие на единство наших войск и организацию военных служб.

В этом же районе у нас появилось ощущение полного разгрома, так как повсюду были явные признаки полной дезорганизации частей: моряки и летчики беспорядочно тянулись по направлению к Мессине, чтобы погрузиться на суда и перебраться на материк. Ситуация в Аугусте, сданной без боя, положение с некоторыми дивизиями, которые рассеялись, не оказав никакого сопротивления, имели raison d'etre (право на существование – фр.) по причине отвратительной организации управления войсками. О поведении берсальеров и береговой дивизии Джелы говорилось уже достаточно. Ситуация с военно-воздушными и морскими формированиями, которые моментально растворились при одном виде вражеских сил, также имела пагубное воздействие».

Третий рассказ об Аугусте был предоставлен партийным инспектором, посланным на Сицилию, который сообщил о некоторых моментах операции по «эвакуации»:

«Во-первых, является фактом, что база Аугусты была взорвана за 24 часа до того, как первые англичане появились в виду крепости; во-вторых, еще до прибытия англичан в Аугусту беспорядочные кучки моряков и летчиков из крепости уже появились в Мессине».

Вот еще одно свидетельство, на этот раз полученное от начальника полиции в Катании, который сообщил по телефону: «Можно видеть длинные беспорядочные колонны голодных итальянских солдат, приближающихся к Этне, сеющих повсюду панику и ужас. Гражданское население опасается вспышки грабежей».

Вялое сопротивление

Мировая пресса выразила изумление по поводу столь слабого сопротивления, оказанного вражескому десанту. Не забывая о том, что «Таймс» является информационным источником неприятеля, приведем отрывок из одной ее передовицы:

«Армии стран Оси на Сицилии продолжают рассыпаться под ударами союзников. До вторжения казалось естественным ожидать, что итальянские войска, которые сражались со все возрастающим упорством, когда против них велась кампания в Тунисе, удвоят свою решимость, когда дело дойдет до защиты их родной страны. Но этого не произошло[38]. Вероятно, итальянские войска не видят особого смысла в борьбе за сохранение своей страны для последующего господства над ней Германии, возможно также, давняя непопулярность фашизма на Сицилии оказала свое воздействие, и не только на население, но и на настроения солдат гарнизонов, которым суждено было защищать остров[39]. В любом случае сопротивление, оказываемое силами обороны, большей частью было вялым и нерешительным. Американцы сообщали, что «всеобщая готовность капитулировать была особенно сильна на левом фланге союзного наступления, где без особых усилий были взяты в плен тысячи человек, а последующие трудности, с которыми пришлось столкнуться наступающим при дальнейшем продвижении, были обусловлены в большей степени гористым рельефом местности, нежели сопротивлением врага». В том секторе[40], где войска вторжения ударили далеко в глубь острова, была сделана более решительная попытка остановить их, так как они приближались к важным железнодорожным и шоссейным узлам Энны – пересечениям коммуникационных линий всей южной части Сицилии. Однако 21-го числа[41] этот стратегически важный город был оставлен итальянцами и немедленно занят канадцами и американцами; они перешли горную гряду, формирующую хребет острова, и теперь, пройдя еще 40 миль, хотя и по очень сложной местности, они достигнут северного берега.

Некоторые из разгромленных итальянских частей в этом западном и центральном секторах спокойно ожидают, когда их отправят в союзные лагеря военнопленных». Всего лишь неделю спустя военные игры на Сицилии были практически закончены. Среди многих противоречивых мнений существовало одно, которого единодушно придерживались все – офицеры, солдаты и гражданские лица, – а именно: везде, и особенно на равнине Катании, немцы сражались с особенной доблестью.

Глава VI

От встречи в Фельтре до заседания Большого совета

Военный кризис не мог не сопровождаться кризисом политическим, поражая как верхушку режима, так и всю систему в целом. История – и прежде всего современная история – показала, что падение власти не может быть обусловлено лишь внутренними причинами. Вопросы морали, экономическая депрессия, борьба партий никогда не загоняют власть в безнадежную ситуацию. Эти проблемы затрагивают интересы лишь отдельных слоев, а не всего населения.

Любой режим падет только под грузом поражения. Вторая империя рассыпалась после Седанского сражения; империи Габсбургов, Гогенцоллернов и Романовых пали после поражения в войне 1915–1918 годов; демократическая Третья республика исчезла в 1940 году после перемирия Петена. Итальянская монархия и ее пособники имели, следовательно, одну цель – добиться гибели фашизма через поражение в войне.

За заговором стоял король

За этим заговором стоял король, потому что у него имелись все основания полагать, что победа, доставшаяся в результате поражения фашизма, сделает его более значимым, чем когда-либо. В течение двадцати лет он ожидал подходящей возможности. Монарх дожидался, пока сформируется новое национальное сознание, всеохватывающее чувство, которое в определенный момент воспламенится от одного слова.

С приходом Скорцы партия планировала вновь взять ситуацию в свои руки[42]. Начало у них было хорошим. Главной задачей было вывести королевский дом из двусмысленного положения, в котором он пребывал, а также добиться поддержки церкви. Одновременно с этим необходимо было произвести чистку в рядах партии, провести определенные социальные реформы, проводить периодическую ротацию на политических и военных должностях – все это следовало бы осуществлять в относительно спокойный период, в то время как военные события постоянно прерывали эту работу[43].

Еще до нападения на Сицилию партийный секретарь организовал ряд региональных митингов, на которых должны были выступать самые важные партийные деятели. Хорошо известно, что Гранди отказался от выступления и не поддавался ни на какие уговоры сделать это[44]. Скорца хотел наказать его за «отказ повиноваться», но позднее согласился, что в тот момент не стоило поднимать шум и создавать «дело Гранди». Отступничество Гранди было симптоматично. Тем не менее после выступления Скорцы по радио вечером 18 июля Гранди послал ему телеграмму из Болоньи с поздравлениями по поводу речи, в которой он уловил, как он выразился, «страстность речей великих людей Рисорджименто». Гранди проявил такой же энтузиазм после речи, которую Скорца произнес в Театре Адриано 5 мая. Гранди в своей уставной черной сахарской униформе[45] находился среди высших чинов, сопровождавших Скорцу в Палаццо Венеция, с балкона которого я выступал (в последний раз!) перед жителями Рима.

Позиция Гранди

Гранди казался взволнованным и восклицал: «Какая речь! В ней сам дух нашего рассвета! Мы чувствуем себя заново родившимися!» Большая толпа собралась на площади, чтобы послушать мое краткое выступление; но теплота, с которой меня принимали, была значительно меньше, чем в былые времена; это был – если можно так выразиться – весьма «озабоченный» энтузиазм. После нападения на Сицилию вопрос об организации региональных митингов уже не стоял. В любом случае необходимо было дождаться результата военных операций, по крайней мере их первого этапа. Тем не менее двенадцать ораторов были вызваны в Рим, где они собирались несколько раз в Пьяцца Колонна в кабинете секретаря партии, который однажды попросил меня принять их. Встреча состоялась около 8 часов вечера 16 июля[46]. Кроме секретаря партии присутствовали Фариначчи, де Боно, Джиуриати, Теруцци, Боттаи, Ачербо и де Чикко. Я был не особенно настроен на эту встречу, так как мне не нравились собрания, не подготовленные заранее и не имеющие официальной повестки дня.

Выступали следующие: де Боно, который задал вопрос о ходе операций на Сицилии; Фариначчи, который, чтобы дать каждому возможность высказаться, настоятельно требовал созыва Большого совета как абсолютно необходимого; Боттаи, который сделал акцент на том же вопросе, чтобы, как он сказал, «не заниматься разделением ответственности, а принять ее в целом»; Джиуриати, выступивший с обращением конституционного характера, которое он развернул в подробном письме на следующий день; Скорца в своем выступлении подчеркнул необходимость смены людей в командовании и заменой их его собственными кандидатурами (которые впоследствии проявили наиболее предательские настроения). Все из них, или почти все, настаивали на необходимости созыва Большого совета якобы для того, чтобы дать мне возможность проинформировать членов высшего органа власти об отдельных фактах, которые не могли быть преданы широкой огласке.

В конце дискуссии, которая, не будучи подготовленной, не выявила ничего, кроме скептических настроений, царивших повсюду, я объявил, что созову Большой совет во второй половине месяца.

Как только о моем решении стало известно, возросло напряжение в политических и фашистских кругах. Некоторые с насмешкой относятся к самой возможности существования таких кругов. Но они действительно существуют. Это сотни (а в столице тысячи) людей, которые находятся в тени действующего правительства. Каждый из них является центром созвездия. Общий духовный настрой этих созвездий выражает в определенные моменты настроения целого города, а в миниатюре – всей нации.

Постоянные визиты высших чинов в Пьяцца Колонна были беспрестанными. Все задавались вопросом: «К какому решению придет Большой совет – мир или война?» К настоящему моменту ощущение усталости, дух поражения уже начали овладевать самыми слабыми душами, и все более мрачные новости из Сицилии только усиливали эти настроения.

18-го числа, в воскресенье, ближе к вечеру, я отправился самолетом в Риччоне[47], где услышал речь Скорцы, великолепную по содержанию, которому не соответствовал ее тон. Утром 19-го я вылетел в Тревизо, куда прибыл в 8.30 утра. В 9.30 прибыл фельдмаршал Кейтель, а через несколько минут и фюрер.

Встреча в Фельтре

Встреча с фюрером была, как обычно, сердечной[48], но отношение окружения – высших офицеров ВВС и армии – прохладным. Так как фюреру необходимо было вернуться в Германию в тот же день, время нужно было использовать с максимальной пользой. Беседа могла бы пройти в самом Тревизо, в здании местного аэропорта или в префектуре, а не в Фельтре (в трех часах езды). Но к этому моменту официальный распорядок церемонии уже был определен, и его ничто не могло изменить[49].

Фюрер, я и наши штабы совершили часовую поездку на поезде. Затем, через час езды на машине, мы доехали до Вилла Гаджиа. Там находился великолепный прохладный тенистый парк, а здание со множеством лабиринтов некоторым казалось просто жутким. Оно напоминало запутанный кроссворд. Переговоры начались почти сразу; на них присутствовали фюрер, я, помощник секретаря Бастианини, послы фон Макензен и Альфьери, начальник итальянского Генштаба Амброзио, маршал Кейтель, генерал Ринтелен, генерал Варлимонт, полковник Монтесемоло и другие менее важные персоны. Фюрер начал свое выступление в 11 часов дня. Он открыл свою речь ясным и систематизированным резюме, в котором говорилось о положении с сырьем и необходимости отстаивать территории, на которых имелись сырьевые запасы. Затем он перешел к вопросу о военно-воздушных силах, их развертывании, нынешних и будущих возможностях. Перейдя к сражению, которое происходило на Сицилии, он пообещал отправку новых пополнений, особенно артиллерии и пехоты[50].

Выступление фюрера продолжалось уже в течение полутора часов, когда в комнату вошел офицер. Он был взволнован и бледен. Извинившись, он подошел ко мне и сказал: «В настоящий момент Рим подвергается жестокому воздушному налету»[51]. Это известие, о котором я сообщил фюреру и присутствующим, произвело сильное и тяжелое впечатление. Во время продолжившегося выступления фюрера новости о налете на Рим все еще поступали. Затем между мной и Гитлером произошел разговор, во время которого я подчеркнул необходимость оказания дальнейшей помощи Италии. Мы продолжили нашу беседу на обратном пути – в машине, а затем в поезде. Расставаясь с Гитлером, я сказал ему: «У нас общее дело, фюрер!»

Бомбардировка Рима

В 5 часов самолет фюрера взлетел с аэродрома в Тревизо. Полчаса спустя я отправился в Рим. Еще до того, как мы пролетели над горой Соракте, Рим предстал перед нами окутанным огромной черной тучей. Это поднимался дым от сотен горящих вагонов на железнодорожной станции Литторио. Мастерские аэропорта были разрушены. Летное поле, покрытое воронками от бомб, было выведено из строя. Пролетая над Римом из Литторио в Ченточелле, мы увидели, что налет был сильным и нанесенный ущерб огромным.

Несколько высокопоставленных чиновников ожидали меня в аэропорту. Сев в машину, я отправился в Вилла Торлония. На улицах можно было увидеть массу мужчин, женщин и детей, в машинах, на велосипедах или пешком, с разнообразным домашним скарбом, которые направлялись в пригород и в деревню; это был настоящий стремительный поток.

В дыму пожаров растаяла еще одна иллюзия – иллюзия того, что Рим, Священный город, никогда не подвергнется налету, что его наилучшей системой противовоздушной обороны является сам Ватикан, и оказались иллюзорными гарантии, переданные папе Майроном Тейлором от самого американского президента. Надежды, чаяния – все было стерто жестокой бомбардировкой, которая продолжалась почти три часа, вызвала множество жертв и разрушила целые кварталы города.

Когда король посетил пострадавшие места, в него не бросали камнями, как рассказывали, но встретившая его толпа была молчаливой и враждебной.

На следующий день я ездил на железнодорожную станцию Литторио, в аэропорт, а также в университет и затем (к вечеру того же дня) в аэропорты Чиампино, и везде меня встречали с выражением симпатии.

Последняя беседа с королем

В среду утром я отправился к монарху, чтобы доложить ему о встрече в Фельтре.

Я нашел короля хмурым и озабоченным. «Ситуация напряженная, – сказал он. – Так больше продолжаться не может. Сицилия теперь отошла к Западу. Немцы перехитрят нас. Дисциплина в войсках упала. Летчики из Чиампино бежали до самого Веллетри[52] во время налета. Они называют это «рассредоточением». Я следил за налетом с Вилла Ада, когда пролетело множество самолетов. Но я не думаю, что там было 400 машин, как они утверждают, скорее раза в два меньше. Легенда о Священном городе разрушена. Немцев необходимо поставить перед дилеммой…»

Это составляло суть нашего разговора. Он был последним. Последним из многих. Начиная с ноября 1922 года я регулярно, два раза в неделю, посещал двор – по понедельникам и четвергам. Я приходил туда в гражданской одежде и в котелке. Кроме этих регулярных бесед были и многие другие, по разным поводам, и во время летних военных учений почти каждый день. Я никогда не приезжал в Сан-Россоре. Однажды я был его гостем на Вилла Ада в Риме после обеда на просмотре фильма о поездке короля в Сомали. Как-то я ездил в Санта-Анна ди Вальдьери и в Раккониджи один раз на свадьбу и, наконец, с докладом о переговорах, которые привели к примирению с Ватиканом.

А однажды король был моим гостем в Рокка делле Каминате, это произошло после завоевания Империи. Наши отношения всегда были теплыми, но никогда – дружескими. Между нами всегда было что-то, мешающее рождению настоящего доверия. Во времена различных войн король был лишь пассажиром на нашем корабле и постоянно колебался. Но только не в 1940 году, когда он не только не высказывал своих возражений, но и считал войну против Франции и Британии необходимой. Правда, когда эта война началась, его отношение к ней изменилось.

Подготовка к заседанию Большого совета

В среду в полдень – время обычного доклада – секретарь партии Скорца представил мне резолюцию, которую Гранди и другие намеревались вынести на обсуждение Большого совета. Я прочитал этот документ (достаточно длинный – более трех страниц) и вернул его Скорце, заявив при этом, что документ сырой и представлять его не стоит. Скорца, не настаивая, положил его в свой портфель. Именно в этот момент Скорца произнес передо мной довольно двусмысленную речь, в ней он упомянул о сюрпризе, который может меня ожидать, речь, на которую я тогда не обратил особого внимания. В полдень я принял Гранди, передавшего мне папку, содержащую стенографическую запись собраний Комитета невмешательства в Гражданскую войну в Испании, состоявшихся в Лондоне. Гранди коснулся некоторых вопросов, но ничего не сказал о том, что должно было произойти.

На следующий день[53] – в четверг – Скорца вновь настойчиво подчеркнул вероятность «сюрприза», или даже очень большого сюрприза, но, так как он не сообщил никаких подробностей, у меня создалось впечатление, что речь идет об одном из обычных призывов к смене командования и правительства.

В четверг и пятницу в Пьяцца Колонна было многолюдно. В определенный момент Гранди выдвинул предложение о переносе заседания Большого совета – умный ход, похожий на попытку запастись алиби. Скорца позвонил, чтобы узнать, имеется ли возможность переноса. Я ответил, что сейчас крайне необходимо прояснить общую ситуацию. Дата была назначена. Приглашения разосланы. Из всех заседаний конституционных органов, созыв которых планировался на той неделе – палаты депутатов или сената, – Большой совет был наиболее подходящим для рассмотрения военных проблем в свете последних событий, таких, как вторжение на нашу землю.

Все острее чувствовалось нервное напряжение. 24 июля, в субботу, в полдень Рим побледнел. Города, как и люди, имеют свое лицо, на котором отражаются их эмоции. Рим почувствовал, что надвигается что-то серьезное. Машины, на которых приехали члены Высшего совета, были припаркованы не на площади, а плотно стояли во дворе. Даже мушкетеры были освобождены от своей обычной караульной службы у дворца на время этой встречи[54], хотя они великолепно выполняли эту задачу в течение нескольких лет.

Глава VII

Заседание Большого совета

Я рассчитывал, что это заседание будет конфиденциальным, на котором у каждого будет возможность потребовать объяснений и получить их, своего рода тайным советом. В расчете на длительную дискуссию Большой совет был назначен на пять часов вечера вместо десяти, как обычно.

Все члены Высшего совета были одеты в черную парадную униформу. Заседание началось ровно в пять часов. Я попросил Скорцу отметить присутствующих. Присутствовали все. Затем я приступил к своему докладу – передо мной на столе лежала пачка документов. Самые существенные положения моего выступления, которые конспектировались одним из слушателей, были следующими[55]:

«Война достигла чрезвычайно опасного этапа, – сказал я. – То, что казалось невозможным (и некоторыми действительно воспринималось как абсурдное предположение), даже после ввода войск США в Средиземноморье, начало происходить – нападение на нашу внутреннюю территорию. В свете этого можно сказать, что настоящая война началась с потери Пантеллерии. Периферийная война на африканском побережье имела целью уменьшить такую вероятность. В подобной ситуации официальные или неофициальные мнения сил, открыто или тайно враждебных режиму, выступают единым фронтом против нас; и им уже удалось спровоцировать появление признаков деморализации даже в рядах фашистов, особенно среди предпринимателей, то есть среди тех, кто считает, что его интересы находятся под угрозой. В настоящий момент, – сказал я далее, – я являюсь самым нелюбимым, или даже ненавистным, человеком в Италии – вполне естественные чувства со стороны необразованных, страдающих, плохо питающихся масс, которые несут страшное физическое и моральное бремя налетов «освободителей» и подвергаются воздействию пропаганды противника. Политические и военные круги постоянно и резко критикуют тех, кто несет ответственность за военную сторону конфликта. Позвольте заметить раз и навсегда, что я ни в малейшей степени не желал брать на себя командование вооруженными силами в боевых условиях, которое возложил на меня король 10 июня. Эта инициатива принадлежит маршалу Бадольо».

Командование вооруженными силами во время войны

Вот одно из писем, датируемое 3 мая 1940 года,

протокол №5372.

ТЕМА: ОРГАНИЗАЦИЯ КОМАНДОВАНИЯ.

Дуче, главе правительства

В своем письме, датированном 15 апреля, за № 5318 я имел честь обратить Ваше внимание на крайнюю необходимость достичь упорядочения командования, чтобы определить задачи и соответствующие обязанности различных военных чинов. Во время встречи, проходившей в Вашем кабинете в тот же день, 15-го, Вы, дуче, заверили меня в устной форме, что в течение текущей недели этот наиважнейший вопрос будет решен. Поскольку мне ничего не известно о наличии такового решения в настоящее время, позвольте мне, дуче, взять на себя смелость изложить свои взгляды по данному вопросу более подробно.

Из французских и немецких вариантов решения проблемы Бадольо отдавал предпочтение последнему, который использовался во время войны 1915–1918 годов, а именно: Верховный главнокомандующий (чисто номинально) – король; начальник Генерального штаба – действительный командующий армией.

Письмо Бадольо продолжалось следующим: После войны мы первыми поняли необходимость единого руководства вооруженными силами. Была создана служба начальника Генерального штаба, но ее обязанности определялись на мирный период, а не на случай войны. Сейчас для нас крайне необходимо достичь такого упорядочения и без промедления (так как нынешняя ситуация не допускает отсрочки) определить соответствующие компетенции и проистекающую отсюда ответственность.

«Безграничная» преданность Бадольо

Бадольо предпочитал немецкий вариант решения проблемы, потому что в случае его утверждения на должность начальника Генерального штаба его деятельность имела бы «исключительное значение». И он заключал:

Считаю своим непременным долгом выдвинуть эти предложения со всей прямотой и искренностью, как я это всегда делал в отношениях с Вами, дуче. Мною руководит, безусловно, не чувство тщеславия, а лишь законное уважение к имени, которое я заслужил в течение Великой войны, войны в Ливии и во время кампании в Эфиопии. Если я и испытываю некоторое честолюбие, то только в том, чтобы служить Вам, дуче, верно и с безграничной преданностью.

4 июня, то есть за шесть дней до объявления войны, Бадольо издал циркуляр (№ 5569) для всех начальников штабов, колониальных губернаторов и министра иностранных дел.

ТЕМА: СОСТАВ И ОБЯЗАННОСТИ ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ В СЛУЧАЕ ВОЙНЫ.

Необходимо внести уточнения и разъяснения относительно состава и обязанностей Верховного командования вооруженными силами в случае войны.

1. В случае войны Верховным командующим всеми вооруженными силами[56], где бы они ни располагались, именем Его Величества короля назначается дуче.

2. Дуче осуществляет командование через начальника Генерального штаба. Главными обязанностями начальника Генерального штаба являются:

а) докладывать дуче об общем положении дел в вооруженных силах и их возможных действиях с учетом позиций неприятеля. Впоследствии – получать приказы и общие директивы по ведению военных действий;

б) информировать начальников штабов различных родов войск о поступающих приказах и директивах по осуществлению упомянутых стратегических военных действий;

в) следить за ходом операций, содействуя при возникновении необходимости, особенно с целью обеспечения координации и своевременного использования каждого рода войск.

После определения задач каждого из начальников штабов циркуляр заканчивался следующим образом:

Организация Верховного командования итальянскими вооруженными силами отличается от любой другой и основывается на следующих принципах[57]:

а) единая и тоталитарная концепция командования, осуществляемого лично дуче по поручению короля;

б) стратегическое планирование военных действий и координация взаимодействия между различными родами войск и между разными секторами операций, осуществляемых в соответствии и по приказу дуче начальником Генерального штаба;

в) осуществление руководства различными родами войск, расположенными в стране или за рубежом, выполняется начальником штаба или главнокомандующим рода войск;

г) безоговорочная преданность и повиновение дуче и абсолютное единение мысли и дела со стороны каждого в соответствии с фашистским духом и традицией.

Вот каким образом обстоят дела. Я никогда технически не осуществлял руководство операциями. Это не входило в мои обязанности. Лишь однажды – в отсутствие Кавальеро – я действительно занял место начальника штаба, и случилось это во время воздушного и морского сражения 15 июня 1942 года, которое происходило вблизи Пантеллерии. Решающая победа была достигнута благодаря мне, как это отмечалось во время смотра офицеров 7-й морской дивизии в Неаполе самим начальником штаба ВМС, адмиралом флота Риккарди, перед тем как я вручил награды офицерам и экипажам, особенно отличившимся в этом сражении, во время которого Великобритания «впервые почувствовала, как зубы римского волка вонзились в ее плоть»[58].

Когда я заболел в октябре 1942 года, я начал размышлять над тем, чтобы оставить военное руководство, но я не сделал этого, потому что мне казалось неподобающим покидать корабль во время бури. Я решил отложить это до наступления «солнечного дня», которого так и не было. Думаю, что мне больше нечего добавить по вопросу руководства.

Помощь Германии

В некоторых кругах стал подниматься вопрос о немецкой помощи. Мы должны признать со всей откровенностью, что Германия пошла нам навстречу достаточно щедро и основательно. Специально для этого совещания я запросил в соответствующем министерстве перечень реального вклада Германии в виде поставок основных видов сырья в 1940, 1941, 1942-м и в течение первых шести месяцев 1943 года. Общий результат был внушительным: 40 000 тонн угля; 2 500 000 тонн металла; 22 000 тонн синтетического каучука; 220 000 тонн авиационного спирта; 421 000 тонн бензина. Нет необходимости приводить данные по менее крупным поставкам, например по никелю.

После начала сильных бомбардировок Милана, Генуи и Турина (октябрь 1942 года) мы обратились к фюреру с просьбой помочь средствами ПВО. Просьбу удовлетворили. В соответствии с информацией, предоставленной генералом Балокко, секретарем Верховного комитета обороны, количество поставленных артиллерийских орудий составляло на 1 апреля 1943 года не менее 1500 стволов. Это, следовательно, опровергает тезис пораженцев, в соответствии с которым Германия не оказала Италии необходимую помощь[59].

Еще один довод пораженцев заключается в том, что «душа народа не лежит к этой войне». Но ведь душа народа не лежит ни к какой войне. И она не лежала к войнам Рисорджименто, что доказывается достоверными документами. Но не будем тревожить великие тени прошлого – обратимся к недавним событиям. Разве душа народа лежала к войне 1915–1918 годов? Ни в коей мере. Народ был втянут в эту войну меньшинством, которое одержало верх в трех городах – Милане, Генуе и Риме, а также в небольших городах, таких, как Парма. Три человека основали это движение – Корридони, Д' Аннунцио и я. И даже тогда не было никакого «священного единства».

Страна разделилась на нейтралистов и интервенционистов, и это деление сохранялось и после поражения при Капоретто. Разве лежала душа народа к войне, которая дала стране 535 000дезертиров? Похоже, что еще меньше «душа народа» лежит к нынешней войне. Истина в том, что никакая война не является популярной, когда она начинается, и легко понять почему; она становится популярной, если она идет успешно, а если страна терпит поражение, война становится чрезвычайно непопулярной. Даже война за Абиссинию стала популярной только после победы, одержанной при Май Чоу[60]. Следовательно, не стоит поддаваться этим психологическим колебаниям, даже несмотря на то что на данном этапе войны они являются весьма серьезными. Массы дисциплинированны, и это главное».

Далее я продолжил:

«Война всегда является войной партии, той партии, которой эта война выгодна; это всегда война одного человека – того, который объявил эту войну. Если эту войну называют войной Муссолини, то войну 1859 года можно было бы назвать войной Кавура. Сейчас наступил момент, когда следует натянуть поводья и взять на себя вынужденную ответственность. Для меня не представит особых трудностей заменить людей, закрутить гайки и мобилизовать оставшиеся силы – во имя нашей страны, территориальная целостность которой сегодня нарушается. В 1917 году были потеряны некоторые провинции Венето, но тогда никто не говорил о «капитуляции». Тогда говорили о переезде правительства на Сицилию; сегодня, если это необходимо, мы переведем его в долину По».

Берегитесь, джентльмены!

Сейчас резолюция Гранди обращена не столько к правительству, сколько к королю. Что ж, есть альтернатива. Король мог бы обратиться ко мне со следующей речью:

«Дорогой Муссолини! В последнее время дела идут не блестяще, но вполне вероятно, что за этой трудной фазой войны наступит лучший этап; ты начал – тебе и продолжать». Король мог бы также – что более вероятно – сказать следующее: «Итак, джентльмены режима, теперь вы по уши завязли во всем этом, но вы должны помнить, что существует определенный Статут, и в этом Статуте имеется статья 5[61]: есть Статут, и есть король. Меня самого обвиняют в нарушении Статута королевства в течение двадцати лет; я выйду к рампе, приму ваше приглашение, но так как я считаю вас ответственными за эту ситуацию, я воспользуюсь вашей стратегемой и ликвидирую вас одним ударом».

Реакционные и антифашистские круги, элементы, преданные англосаксам, будут добиваться последнего. «Джентльмены, – закончил я, – берегитесь! Резолюция Гранди может поставить само существование режима под угрозу».

Таковы были основные положения моей речи, записанные одним из присутствующих. Затем началось обсуждение. Выступил маршал де Боно, который защищал армию от обвинений в «саботировании» войны.

Квадрумвир[62] де Векки выразил несогласие с мнением де Воно. Несколькими днями ранее он пустил в ход все, чтобы получить под свое начало воинскую часть, и получил – в составе береговой дивизии, дислоцированной между Чивитавеккьей и Орбетелло. Де Векки утверждал, что многие офицеры и генералы испытывают усталость, настроены пораженчески, или даже хуже, и оказывают разлагающее влияние на моральное состояние войск.

Атака Гранди

Затем поднялся Гранди. Его речь была филиппикой – речь человека, который наконец-то дал выход своей давней злобе. Он яростно критиковал деятельность партии, особенно в период руководства Стараче (пылким сторонником которого он являлся) и также заявил о своем разочаровании в Скорце, хотя и отметил, что начало его деятельности было многообещающим. «Моя резолюция[63], – сказал он, – нацелена на создание «национального внутреннего фронта», который пока еще не существует и которого не существовало, потому что король Италии держался в стороне, демонстрируя позицию сдержанного расчета. Пришло время королю выйти из тени и вспомнить о своей ответственности. После Капоретто он определил свою позицию и обратился к нации с призывом. Сегодня он молчит. Или он возьмет на себя ответственность, и в этом случае он имеет право оставаться главой государства, или нет – в этом случае он покажет, чего же стоит династия на самом деле».

Смысл этой дилеммы – предварительно согласованной со двором – был очевиден. Речь Гранди вызвала у членов Большого совета чувство неловкости. Затем выступил граф Чиано, кратко обрисовав дипломатический аспект истории войны, чтобы показать, что Италия не начинала эту войну, а, наоборот, сделала все возможное, чтобы избежать ее. Он закончил свое выступление, выразив согласие с резолюцией Гранди.

Генерал Гальбьяти в своем выступлении ответил на критику Гранди, вдохновленную самым черным пораженчеством. Гальбяти, будучи солдатом и старым чернорубашечником, произнес скорее лирическую, чем политическую речь. Роберто Фариначчи разъяснил смысл своей резолюции и попросил Большой совет вызвать для доклада генерала Амброзио. Предложение не было принято.

Затем выступил президент сената Суардо. Он отметил, что не вполне определил свою позицию относительно резолюции Гранди, особенно после его речи, в которой эта резолюция разъяснялась; и он заявил, что, если не последует больше никаких пояснений, он воздержится от голосования.

Министр юстиции де Марсико попросил разрешения выступить и, получив его, произнес одну из своих обычных диалектических речей-фейерверков, которая была посвящена конституционным вопросам, а не резолюции Гранди. Боттаи выразил пламенную поддержку резолюции Гранди, а Биджини выступил против.

В полночь Скорца внес предложение перенести заседание на следующий день, но Гранди, вскочив, закричал: «Нет! Я против этого предложения! Раз уж мы начали, мы должны закончить это дело сегодня!» Я придерживался того же мнения. Однако я сделал перерыв в заседании на четверть часа и удалился в свой кабинет, чтобы ознакомиться с последними телеграммами, которые прибыли в течение вечера с мест боевых действий.

Когда заседание возобновилось, выступили следующие: Бинарди, который коснулся настроений в деревне; Фраттари – на ту же тему; Федерцони, который упомянул о войнах, к которым «у народа не лежит душа»; и Бастианини, который затронул тот же вопрос, резко критикуя пропаганду, которую во время войны вело соответствующее министерство, и высказал сожаление по поводу того, что делались попытки предать забвению победу у Пьяве[64]. После этого между ним и министром Полверелли произошла перебранка – единственный момент, когда были повышены голоса.

«Вы спровоцировали кризис режима»

Вновь выступил Боттаи, еще более эмоционально, после него Чианетти. Затем начал свое выступление секретарь партии Скорца, разъясняя смысл своей резолюции, которая не слишком отличалось от предложения Гранди. Скорца выступил в защиту партии от обвинений Гранди, раскритиковал штабы и закончил свое выступление утверждением, что партия, очищенная от шелухи, станет ядром объединенного национального фронта. После того как было зачитано предложение Скорцы, граф Чиано поднялся и сказал, что любое упоминание Ватикана было бы нежелательно по другую сторону Бронзовой двери[65].

Обсуждение, продолжавшееся почти десять часов, происходило в чрезвычайно напряженной обстановке, но без малейших инцидентов личного характера.

Все, что было сказано в этой связи – о драках и револьверных угрозах, – относится к области историй из бульварных романов. Заседание проходило упорядоченно и цивилизованно. Дискуссия никогда не выходила из-под контроля. И каждый раз, когда ораторы начинали произносить комплименты в мой адрес, я прерывал их и просил не развивать эту тему.

Позиция каждого члена Большого совета была определена еще до голосования: имелась группа предателей, которые уже провели переговоры с Короной, группа пособников и группа не определившихся во мнении, которые, вероятно, не понимали всей серьезности голосования. Но они-то тоже голосовали!

Секретарь партии прочитал резолюцию Гранди, и началось поименное голосование. Двенадцать проголосовали «за» и семеро – «против»[66].

Двое воздержались – Суардо и Фариначчи, который проголосовал за свою резолюцию.

Я поднялся и сказал: «Вы спровоцировали кризис режима. Заседание объявляется закрытым».

Секретарь партии собирался отдать «приветствие дуче», когда я остановил его жестом, сказав: «Вы свободны».

Все расходились молча. Было 2.40 утра 25 июля. Я удалился в свой кабинет, где ко мне вскоре присоединилась группа членов Большого совета, которые голосовали против резолюции Гранди. В 3 часа утра я вышел из Палаццо Венеция. Скорца сопровождал меня до Вилла Торлония[67]. Улицы были пустынны, но в воздухе, светлом в этот предрассветный час, казалось, ощущалась неизбежность, которую приносит вращающееся колесо Фортуны, всего лишь бессознательными орудиями которой мы являемся. В течение этой ночи, которая запомнится как «ночь Большого совета», обсуждение продолжалось десять часов – одно из самых длинных заседаний из всех, записанных в анналах истории. Выступили почти все, а некоторые и не по одному разу. То, что кризис достиг бы до своей высшей точки и без этого заседания, обсуждения и последующей резолюции, – весьма вероятно, но история не учитывает гипотетические события, которые таковыми и остаются. То, что действительно произошло, произошло именно после заседания Большого совета. Чаша, похоже, была полна, и это явилось той последней пресловутой каплей, переполнившей ее.

Приложение к главе VII

I. Тексты трех резолюций

Резолюция Гранди

Большой совет, собравшийся в это очень опасное время, обращает свои мысли прежде всего к героическим воинам всех родов войск, которые возрождают старые традиции мужества и необычайного духа самопожертвования наших славных вооруженных сил плечом к плечу вместе с гордым народом Сицилии, в котором единство веры итальянской нации проявляется ярче всего.

Рассмотрев внутреннее и международное положение, политические и военные аспекты войны, Большой совет

провозглашает, что долг каждого итальянца защищать любой ценой единство, независимость и свободу своей родины, результат огромных жертв и труда четырех поколений – от зарождения Рисорджименто до настоящего времени – и жизнь и будущее итальянского народа;

утверждает необходимость морального единства и сплоченности всех итальянцев в этот решающий и важный для судьбы нашей страны час;

заявляет, что для этой цели необходимо немедленное восстановление всех государственных полномочий, возложенных на короля, Большой совет, правительство, парламент и корпорации, задачи и обязанности которых заложены нашими законодательными и конституционными положениями;

предлагает главе правительства обратиться с просьбой к Его Величеству королю, к которому сердце всего народа обращено с верой и надеждой, чтобы он ради чести и спасения нации соблаговолил принять на себя, вместе с фактическим командованием вооруженными силами на суше, на море и в воздухе, в соответствии со статьей 5 Конституции королевства, ту высшую обязанность, которую наши установленные законом порядки возлагают на него и которая в нашей национальной истории всегда была славным наследием Савойской династии.

ГРАНДИ

Резолюция Фариначчи

Изучив внутреннее и международное положение, политические аспекты и ведение военных действий на фронтах стран Оси, Большой фашистский совет:

приветствует с гордостью и благодарностью героические итальянские вооруженные силы и войска нашего союзника, объединившиеся в труде и жертвах для защиты европейской цивилизации; народ подвергшейся нападению Сицилии, которая сегодня ближе, чем обычно, сердцам наших людей; трудящихся промышленности и сельского хозяйства, которые своим трудом укрепляют вооружение нации; чернорубашечников и фашистов всей Италии, находящихся в строю с непоколебимой верностью режиму;

утверждает, что священным долгом всех итальянцев является защита священной земли нашей родины до самого конца с твердым соблюдением всех союзнических обязательств;

провозглашает, что важнейшей необходимостью для достижения этой цели является восстановление всех государственных полномочий, принадлежащих королю, Большому совету, правительству, парламенту, партии и корпорациям в соответствии с задачами и обязанностями, заложенными нашей Конституцией и законодательством;

предлагает главе правительства обратиться с просьбой к Его Величеству королю, к которому сердце всего народа обращено с верой и надеждой, соблаговолить принять на себя фактическое командование всеми вооруженными силами и таким образом показать всему миру, что все население сражается единым фронтом под его руководством ради спасения и достоинства Италии.

ФАРИНАЧЧИ

Резолюция Скорцы

Созванный в то время, когда враг, ободренный успехом и осмелевший благодаря своим богатствам, попирает землю Сицилии и угрожает полуострову с моря и с воздуха, Большой фашистский совет утверждает со всей серьезностью неоспоримую и жизненно важную необходимость сопротивления любой ценой.

При условии, что все организации и все граждане, осознавая всю полноту ответственности момента, будут знать, как выполнять свой долг, вплоть до самопожертвования, он требует привлечения всех духовных и материальных ресурсов нации во имя защиты единства, независимости и свободы Родины.

Поднимаясь во весь рост, Большой фашистский совет

приветствует разрушенные яростью врага города и их жителей, которые видят в Риме – матери католицизма, колыбели и вдохновителе высших цивилизаций – наиболее достойное воплощение своей решимости и дисциплинированности.

Его помыслы с гордостью обращены к памяти павших и их семьям, печаль которых превращается в желание сопротивляться и бороться.

Он приветствует Его Величество короля и Савойскую династию как силу и символ преемственности нашей нации и воплощение отваги всех вооруженных сил, которые вместе с мужественными немецкими солдатами защищают нашу Родину на суше, на море и в воздухе.

Он почтительно присоединяется к горю Понтифика по поводу разрушения множества известных памятников, посвящавшихся в течение веков культу религии и искусства.

Большой фашистский совет убежден, что ситуация, создавшаяся в результате военных событий, должна быть разрешена новыми методами и средствами.

Он провозглашает, следовательно, насущную необходимость осуществления этих реформ и преобразований – в правительстве, в Верховном командовании и во внутренней жизни страны, – которые при условии полноценного функционирования конституционных органов режима могут увенчать победой объединенные усилия итальянского народа.

СКОРЦА

II. Командование вооруженными силами во время войны[68]

«КОМАНДОВАНИЕ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ БЫЛО ВОЗЛОЖЕНО НА МЕНЯ ПО ИНИЦИАТИВЕ БАДОЛЬО»

В этой главе, приводя заявления, сделанные мной 24 июля на заседании Большого совета, я писал: «Давайте установим раз и навсегда, что я никогда не просил мандата на командование вооруженными силами во время войны, переданного мне королем 10 июня. Инициатива этой передачи принадлежит маршалу Бадольо». Сейчас мы можем опубликовать пять «секретных» документов, которые достоверно подтверждают это категорическое заявление[69].

1

Военное министерство, Кабинет Рим, 19 апреля 1940*( XVIII) года

МЕМОРАНДУМ ДЛЯ ДУЧЕ

ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

Не вдаваясь в детали нынешней ситуации и поскольку организация Верховного командования является неотъемлемым предварительным условием организации Главного командования каждым видом вооруженных сил, я выношу на Ваше рассмотрение, дуче, следующие соображения и предложения:

Организация заключается в определении:

функций;

подчиненности и отношений;

структуры.

Функции

Допуская, что все аспекты ведения войны (политический, экономический и военный) объединяются в руках дуче, Верховное командование является средством использования вооруженных сил.

Это обусловлено тем, что Верховное командование, определяя намерения, объединяет их в соответствии с целями, поручая последние различным вооруженным силам и координируя операции вооруженных сил против самих этих целей.

Подчиненность и отношения

Поскольку необходимо, чтобы на самом верхнем уровне власть была сосредоточена в одних руках, на иерархической лестнице исполнительские задачи должны распределяться в соответствии с обязательными требованиями к действиям и специализации, оставаясь тем не менее в тесной связи.

Война проявляется в двух фундаментальных аспектах: организационном (подготовка средств), оперативном (их использование), – областях, которые в мирное время вверены соответственно министру (заместителю) и начальнику Генерального штаба (планирование и подготовка операций).

Оказывается, что такое распределение может быть сохранено и во время войны, обладая преимуществом непрерывности; тем более что не во власти министра, занятого организационной работой гигантского масштаба и подвергающегося огромному давлению, следить за проведением операций, что, в свою очередь, требует знаний, которые можно приобрести только посредством обширной практики и сохранить посредством постоянного применения.

Структура

Я бы, следовательно, предложил, чтобы:

непосредственно в вашем подчинении находился начальник Генерального штаба, имеющий полномочия по вашему приказу отдавать директивы оперативного характера различным высшим командующим;

вниз по иерархической лестнице:

министры (заместители) с полномочиями, касающимися организационной части, и начальники штабов, ответственные за проведение операций; штаб-квартира Верховного командующего и его высших командующих – Рим.

В случае Вашего одобрения, дуче, Ваша поддержка по этому вопросу будет весьма своевременной, и, таким образом, можно было бы заложить схему организации Высшего командования каждым видом вооруженных сил, которую я, учитывая настоящую ситуацию, считаю особенно актуальной.

2

Кабинет начальника Генерального штаба Рим, 3 мая 1940 (XVIII) года №5372

ТЕМА: ОРГАНИЗАЦИЯ КОМАНДОВАНИЯ.; ДУЧЕ, ГЛАВЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА, РИМ[70]

В моем письме за № 5318 от 15 апреля я имел честь обратить Ваше внимание на крайнюю необходимость достичь упорядочения командования, чтобы определить задачи и соответствующие обязанности различных военных чинов.

Во время встречи, проходившей в Вашем кабинете в тот же день, 15-го, Вы, дуче, заверили меня в устной форме, что в течение текущей недели этот наиважнейший вопрос будет решен. Поскольку мне ничего не известно о наличии такового решения в настоящее время, позвольте мне, дуче, взять на себя смелость изложить свои взгляды по данному вопросу более подробно.

При более детальном изучении этого вопроса мы находим различные варианты его решения у нынешних воюющих сторон.

1. Немецкий вариант

Лично фюрер принял на себя командование всеми вооруженными силами. Для осуществления своих должностных обязанностей он имеет в своем распоряжении Генеральный штаб во главе с генералом Кейтелем.

Каждый вид вооруженных сил имеет своего собственного командующего:

генерал Браухич – сухопутными войсками;

адмирал Редер – военно-морским флотом;

маршал Геринг – военно-воздушными силами.

Фюрер осуществляет общее руководство, то есть несет стратегическую ответственность; командующие родами войск имеют полную и абсолютную власть над соответствующими родами войск и несут последующую ответственность за операции, которыми они руководят в соответствии со стратегическими указаниями и директивами фюрера.

При такой организации генерал Кейтель выполняет

обычные обязанности начальника штаба, то есть занимается концентрацией и систематизацией различной разведывательной информации, составлением приказов и всевозможными техническими консультациями.

2. Французский вариант

Генерал Гамелен, находясь на должности начальника Генерального штаба национальной обороны и являясь Главнокомандующим сухопутных сил, имеет право давать стратегические указания адмиралу – командующему военно-морскими силами – и генералу – командующему военно-воздушными силами; осуществляет непосредственное командование сухопутными силами.

Однако, реализуя свои стратегические планы, генерал Гамелен должен прежде всего согласовать их с Военным комитетом, состоящим из членов правительства.

Хотя предполагается, что, пока он находится на своем посту, его стратегические планы имеют преимущество перед планами членов комитета или по крайней мере совпадают с ними, очевидно, что его полномочия менее широки и более ограничены, чем полномочия фюрера.

В схеме организации наших вооруженных сил, действовавшей в течение всей Великой войны, имелись:

Главнокомандующий (номинальный) – Его Величество король;

начальник штаба армии – действительный командующий сухопутными и военно-воздушными силами;

начальник военно-морского штаба – командующий флотом и морской авиацией.

После войны мы первыми поняли необходимость единого руководства вооруженными силами.

Была создана служба начальника Генерального штаба, но ее обязанности определялись на мирный период, а не на случай войны. Сейчас для нас крайне необходимо достичь такого упорядочения и без промедления (так как нынешняя ситуация не допускает отсрочки) определить соответствующие компетенции и проистекающую отсюда ответственность.

Если Вы, дуче, остановитесь на немецком варианте, тогда нам необходимо назначить командующих соответствующими видами вооруженных сил, а также начальника Генерального штаба.

Я вновь упоминаю о начальнике Генерального штаба, потому что я не согласился бы оказаться в положении генерала Кейтеля, имеющего, очевидно, хорошее образование, но не имеющего опыта предыдущих войн, который помог бы ему выдвинуться на передний план.

В нынешней ситуации в Германии он играет второстепенную роль, по крайней мере не первостепенной важности.

Но командующему, имеющему положение Бадольо (используя выражение, которое Вы любезно употребили по отношению ко мне), не может быть поручена подобная задача – хотя и важная, но не первостепенная.

Считаю своим непременным долгом выдвинуть эти предложения со всей прямотой и искренностью, как я это всегда делал в отношениях с Вами, дуче. Мною руководит, безусловно, не чувство тщеславия, а лишь законное уважение к имени, которое я заслужил в течение Великой войны, войны в Ливии и во время кампании в Эфиопии.

Если я и испытываю некоторое честолюбие, то только в том, чтобы служить Вам, дуче, верно и с безграничной преданностью.

Маршал Италии,

начальник Генерального штаба БАДОЛЬО (подпись)

3

Военное министерство, Кабинет

Рим, 10 мая, 1940 (XVIII) года

МЕМОРАНДУМ ДЛЯ ДУЧЕ

ОРГАНИЗАЦИЯ ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ И ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ В ГЕРМАНИИ, АНГЛИИ И ФРАНЦИИ

Чтобы прояснить вопрос Верховного командования и Высшего командования, я обобщил для Вас решения в этой области, существующие в Германии, Англии и Франции.

Германия

Фюрер как Верховный Главнокомандующий определяет стратегические направления, изучает планы, выдвигаемые командующими различными видами Вооруженных сил, и принимает решения по ведению кампании.

Верховное командование вооруженными силами, таким образом, является консультативным органом фюрера; оно не занимается планированием, но служит возможным каналом для обеспечения координации между родами войск – координации, которая обычно осуществляется непосредственно на местах.

Главнокомандующие сухопутных войск, военно-морского флота и авиации реализуют планы, утвержденные фюрером.

Англия

Верховное руководство и ведение войны во всех областях передается Военному кабинету, в который входят:

Комитет военной координации (министры трех видов вооруженных сил и начальник Генерального штаба), который координирует ведение войны;

Комитет начальников штабов, который занимается вопросами, связанными с военным аспектом войны.

Существуют две группы высших чинов:

организационная (министры),

оперативная (начальники штабов).

Франция

Верховное командование операциями передается Военному комитету, который зависит от Главнокомандующего, координирующего действия всех вооруженных сил.

Во Франции также существуют две группы должностных лиц: организационная и оперативная.

Все вышесказанное полностью поддерживает решение, принятое Вами, дуче, и может быть резюмировано следующим образом:

Вы лично являетесь Верховным командующим, которому в оперативной деятельности помогает начальник Генерального штаба;

две группы должностных лиц:

организационная (министры),

оперативная (начальники штабов) –

тесно сотрудничают и согласовывают свои действия.

4

(Конфиденциальный протокол, не имеющий копии в Военном министерстве)

Военное министерство, Кабинет (Отдел законов и декретов) Рим, 10 мая 1941 (XIX) года

ВЕДЕНИЕ ВОЙНЫ

Статья 5 Конституции королевства определяет, что «исключительно королю принадлежит исполнительная власть; именно он является Высшим главой государства; он командует всемисилами на суше и на море; он объявляет войну» и т.д. и т.д.

В соответствии с этой статьей Конституции Его Величество король был Верховным командующим Вооруженными силами во время войны 1915–1918 годов.

В своем декрете от 23 мая 1915 года Его Величество король указал, что с этого момента и далее «его приказы относительно операций армии, флота и их различных родов войск сообщаются, по его приказу, армии и флоту начальниками штабов армии и флота соответственно, которые выполняют их в операциях на суше и на море, информируя соответствующих министров – военного и морского – о любых диспозициях, которые могут их интересовать».

В начале нынешней войны Его Величество король-император обратился из зоны оперативных действий со следующим воззванием к сражающимся на суше, на море и в воздухе, которое датировалось 11 июня 1940 (XVIII) года.

Всем сражающимся на суше, на море и в воздухе! Как Верховный главнокомандующий всех вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, в соответствии с моими чувствами и традицией моего дома, я вновь, как и двадцать пять лет назад, встаю рядом с вами.

Я вверяю командование действующими войсками на всех фронтах главе правительства – дуче, первому маршалу империи.

Моя первая мысль обращена к вам, когда, разделяя со мной глубокую привязанность к нашей бессмертной стране и безграничную преданность ей, вы готовитесь вместе с нашим союзником – Германией встретить новые трудные испытания с непоколебимой верой в то, что мы сумеем их преодолеть.

Всем сражающимся на суше, на море и в воздухе! Сплоченный с вами, как никогда ранее, я уверен, что ваша храбрость и патриотизм итальянского народа вновь найдут силы обеспечить победу наших славных войск.

Театр военных действий.

11 июня 1940 (XVIII) года

Виктор ЭММАНУИЛ

(Агентство Стефани)

Указанное воззвание, обнародовавшее пожелания короля, является документом, посредством которого его величество король-император возложил командование действующими войсками на всех фронтах на главу правительства – дуче, первого маршала империи.

На основе приведенных документов складывается следующая ситуация:

король на основании вышеупомянутой статьи конституции подтвердил, что он является Верховным главнокомандующим всех вооруженных сил, в первой части своего воззвания, где он говорит, что «как Верховный командующий всех вооруженных сил на суше, в море и в воздухе» он находится вместе со своими солдатами, как это уже было двадцать пять лет назад.

Дуче является командующим действующими войсками на всех фронтах, и это определение было принято самим королем в первом выпущенном им воззвании к войскам и во всех заголовках воззваний, разосланных на основании Военного закона.

5

Кабинет Его Превосходительства начальника Генерального штаба Рим, 4 июня, 1940 (XVIII) года Исходящий № 5569. Кому:

Его Превосходительству маршалу Италии Родольфо Грациани, начальнику штаба армии, Рим.

Его Превосходительству адмиралу флота Доменико Каванари, начальнику штаба военно-морского флота, Рим.

Его Превосходительству генералу авиации Франческо Приколо, начальнику штаба военно-воздушных сил, Рим.

Для информации:

Его Превосходительству кавалеру Галеаццо Чиано, министру иностранных дел, Рим.

Его Превосходительству корпусному генералу Атиллио Теруцци, министру по делам Итальянской Африки, Рим.

Его Превосходительству корпусному генералу Убальдо Содду, заместителю государственного военного секретаря, Рим.

Его Превосходительству генерал-лейтенанту Акилле Стараче, начальнику штаба милиции чернорубашечников, Рим.

Его Королевскому Высочеству принцу Амадео Савойя-Аоста, вице-королю Эфиопии, Аддис-Абеба.

Его Превосходительству маршалу авиации Итало Бальбо, Главнокомандующему вооруженных сил в Северной Африке, Триполи.

Его Превосходительству Чезаре Мария де Векки ди Вал Чизмон, Главнокомандующему вооруженных сил на итальянских островах в Эгейском море, на острове Родос.

ТЕМА: СОСТАВ И ОБЯЗАННОСТИ ВЕРХОВНОГО

КОМАНДОВАНИЯ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ

В СЛУЧАЕ ВОЙНЫ

Необходимо внести уточнения и разъяснения относительно состава и обязанностей Верховного командования вооруженными силами в случае войны.

1. В случае войны Верховным командующим всеми вооруженными силами единолично и коллективно, где бы они ни располагались, именем Его Величества короля назначается дуче.

2. Дуче осуществляет командование через начальника Генерального штаба.

3. Главными обязанностями начальника Генерального штаба являются:

а) докладывать дуче об общем положении дел в вооруженных силах и их возможных действиях с учетом позиций неприятеля. Впоследствии – получать приказы и общие директивы по ведению военных действий;

б) информировать начальников штабов различных видов вооруженных сил о поступающих приказах и директивах по осуществлению упомянутых стратегических военных действий;

в) следить за ходом операций, содействуя при возникновении необходимости, особенно с целью обеспечения координации и своевременного использования каждого вида вооруженных сил.

4. На основании приказов, полученных от дуче как Главнокомандующего или от начальника Генерального штаба:

а) начальники штабов видов вооруженных сил – армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил – должны осуществлять действительное и полное руководство соответствующими видами вооруженных сил, дислоцированными на родине (Итальянский полуостров, острова, Албания). Такое руководство, однако, не следует воспринимать как действие их в качестве Высших командующих, как было договорено вначале, но исключительно как начальников штабов, действующих по приказу и от имени дуче, Главнокомандующего всеми вооруженными силами;

б) Главные командования, дислоцированные на внешних территориях (Итальянская Северная Африка, территории в районе Эгейского моря), должны осуществлять действительное и полное руководство силами, находящимися в их распоряжении, как действительные командующие такими силами и, следовательно, с полнотой власти, инициативой и ответственностью, прямо обеспечивая координацию действий.

5. Генеральный штаб – орган начальника Генерального штаба – с целью выполнения требуемых задач с учетом того, что было указано в пункте 3, не обладает – и это не предусмотрено положением о его учреждении – своим собственным аппаратом, а должен использовать аппараты, функционирующие при штабах различных родов вооруженных сил и других органов: Верховный комитет обороны, Генеральный комиссариат по военному производству и т.д.

Таким образом, потребуется:

а) постоянная тесная взаимосвязь между начальником Генерального штаба и начальниками штабов различных родов войск.

Я возьму на себя эту задачу, осуществления которой можно добиться посредством частых встреч и обменов идеями;

б) непрерывная передача всякого рода информации от штабов видов вооруженных сил Генеральному штабу. Это будет достигнуто установлением теснейшей связи между штабами и другими органами, и путем регулярной или периодической передачи информации.

6. Организация Верховного командования итальянскими вооруженными силами отличается от любой другой и основывается на следующих принципах17:

а) единая и тотальная концепция командования, осуществляемого лично дуче по поручению короля;

б) стратегическое планирование военных действий и координация взаимодействия между различными видами вооруженных сил и между разными театрами военных действий, осуществляемых в соответствии и по приказу дуче начальником Генерального штаба;

в) осуществление руководства различными видами вооруженных сил, расположенных в стране или за рубежом, выполняется начальником штаба или главнокомандующим вида вооруженных сил;

г) безоговорочная преданность и повиновение дуче и абсолютное единение мысли и дела со стороны каждого, в соответствии с фашистским духом и традицией.

Данное организационное устройство будет, насколько это необходимо, утверждено соответствующими юридическими положениями.

Маршал Италии, Начальник Генерального штаба

БАДОЛЬО

Согласовано:

дивизионный генерал

АРМЕЛЛИНИ

Глава VIII

От Вилла Савойя до острова Понца

Утром в воскресенье, 25-го числа, я отправился в свой кабинет, что я обычно делал на протяжении почти 21 года, и прибыл туда около девяти часов. Этим ранним утром распространялись самые фантастические слухи, касающиеся заседания Большого совета, но сам город, залитый летним солнечным светом, выглядел достаточно спокойно. Скорца не явился, но позвонил и сказал, что, «хорошо все обдумав за ночь, некоторые уже испытывают сомнения в своей правоте». «Слишком поздно», – ответил я. И в самом деле, вскоре прибыло известное письмо Чианетти, в котором он горько раскаивался в том, что проголосовал за резолюцию Гранди, всю серьезность которой он тогда не осознавал, он также сообщал, что ушел в отставку из Министерства корпораций, и просил, чтобы его немедленно отправили в свой полк альпийской артиллерии в звании капитана. Именно это письмо – на которое я не ответил – спасло ему жизнь позднее[71].

Воскресное утро

Гранди исчез рано утром, и все поиски были тщетны[72]. Руководство фашистской милиции также объявило об отсутствии каких-либо новостей. В час дня в Палаццо Венеция пригласили генерала Галбьяти.

Около одиннадцати часов заместитель министра внутренних дел Альбини принес мне обычную утреннюю почту, содержавшую новости за последние двадцать четыре часа. Самым важным и печальным было сообщение о первом тяжелом налете на Болонью. Просмотрев сообщения, я спросил Альбини: «Почему вчера вы голосовали за предложение Гранди? Вы являетесь гостем, а не членом Большого совета»[73]. Коротышка Альбини казался смущенным этим вопросом, он покраснел и начал извиняться: «Я могу допустить ошибку, но никто не может сомневаться в моей абсолютной преданности вам, и не только сейчас, но и всегда». Он вышел из комнаты, а его мертвенно-бледное лицо выдавало предателя. (Он напрасно будет выпрашивать место во время правления Бадольо, постоянно навещая его и предлагая свои услуги для выполнения различных лакейских поручений.) Немного спустя я дал указание моему личному секретарю позвонить генералу Пунтони[74], чтобы узнать, когда король сможет принять меня, добавив, что я прибуду на встречу в гражданском платье. Генерал Пунтони ответил, что король примет меня на Вилла Ада в пять часов[75]. Секретарь партии вновь дает о себе знать следующим сообщением:

Вот письмо, которое я предлагаю разослать членам Большого совета:

«Дуче просил меня проинформировать вас о том, что, созвав Большой совет в соответствии с законом от 9 декабря 1928 года, для того чтобы проконсультироваться по поводу нынешней политической ситуации, он принял во внимание представленные резолюции и ваши заявления»[76].

Из этого сообщения (которое так и не было послано – посылать его было бесполезно) видно, что Скорца предвосхищал нормальное развитие ситуации.

Около часа дня японский посол Хидака, сопровождаемый заместителем Бастианини, прибыл в Палаццо Венеция. Я проинформировал его относительно встречи в Фельтре. Беседа продолжалась около часа[77].

В квартале Тибуртино

В два часа дня в сопровождении генерала Гальбьяти я отправился в квартал Тибуртино, особенно сильно пострадавший во время устрашающего налета 19 июля. Меня тотчас окружила толпа пострадавших, которые приветствовали меня. В три часа я вернулся на Вилла Торлония.

В 4.50 мой личный секретарь прибыл на Вилла Торлония и вместе со мной отправился на Вилла Ада. Я был абсолютно спокоен. У меня с собой был сборник, в котором содержался Устав Большого совета, письмо Чианетти и другие документы, из которых следовало, что резолюция Большого совета не накладывала ни на кого никаких обязательств ввиду консультативной функции самого органа. Я думал, что король отзовет приданные 10 июня 1940 года полномочия, касающиеся руководства вооруженными силами – руководства, от которого я и так в течение некоторого времени планировал отказаться. Таким образом, я прибыл на Вилла Ада безо всяких дурных предчувствий, абсолютно ничего не подозревая.

Ровно в 5 часов вечера машина въехала в широко распахнутые главные ворота особняка на виа Салариа. Внутри повсюду были отряды карабинеров, но в этом еще не было ничего необычного. Король в форме маршала стоял у входа в особняк. Двое офицеров находились внутри, в холле. Когда мы вошли в гостиную, король, находящийся в состоянии необычного возбуждения, с искаженными чертами лица торопливо проговорил:

«Мой дорогой дуче, дела обстоят неважно. Италия разваливается на части. Сознательность армии упала до предела. Солдаты больше не хотят сражаться. Альпийские полки распевают песню, в которой есть слова о том, что они больше не хотят воевать за Муссолини». (Король повторил строчки песни на пьемонтском диалекте.) «Результат голосования на Большом совете – 19 голосов за предложение Гранди, и среди них 4 человека, которые имеют орден Благовещения[78]. Вы, конечно, не можете строить иллюзий в отношении того, как к вам относятся итальянцы. В настоящий момент вы самый ненавистный человек в Италии. Вы не можете рассчитывать больше чем на одного друга. И у вас действительно остался лишь один друг – это я. Вот почему я говорю вам, что вы не должны опасаться за свою безопасность, о которой я позабочусь. Думаю, что сейчас для руководства больше всего подходит маршал Бадольо. Он начнет формировать правительство экспертов исключительно с административными целями и для продолжения войны. А через шесть месяцев будет видно. Весь Рим уже в курсе резолюции Большого совета, и все ждут перемен».

Я ответил: «Вы принимаете исключительно серьезное решение. В данный момент кризис заставит людей подумать, что мир – дело ближайшего будущего, если человека, который объявил войну, сместили. Удар, который это нанесет боевому духу армии, будет огромен. Если солдаты – альпийские стрелки или другие – не хотят больше воевать за Муссолини, это ничего не значит, пока они готовы вести эту войну ради вас. Этот кризис будет триумфом Черчилля и Сталина, особенно последнего: он увидит свержение противника, который боролся против него в течение двадцати лет. Я осознаю, что вызываю ненависть народа. Мне не трудно было почувствовать ее вчера ночью, в разгар заседания Большого совета. Невозможно находиться у власти так долго и, потребовав стольких жертв, не вызвать недовольства, временного или постоянного. В любом случае я желаю удачи человеку, который возьмет власть в свои руки».

Было ровно 5.20 вечера, когда король проводил меня к выходу. Его лицо было мертвенно-бледным, и он казался меньше ростом, чем обычно, почти карликом. Он пожал мне руку и вернулся в здание. Я же спустился по ступенькам и направился к своей машине.

Арест

Неожиданно меня остановил капитан карабинеров и сказал: «Его величество поручил мне охрану вашей персоны».

Я пошел к своей машине, но капитан, указав на санитарный автомобиль, стоявший поблизости, сказал: «Нет. Мы должны поехать на нем».

Вместе с моим секретарем де Чезаре я сел в автомобиль. Лейтенант, три карабинера и два агента полиции в гражданской одежде сели, как и капитан, вместе с нами, расположившись по бокам; они были вооружены автоматами. Дверца закрылась, мы тронулись, сразу набрав максимальную скорость. Я все еще думал, что это делается для того, чтобы, как сказал король, обеспечить мою безопасность.

Через полчаса езды машина остановилась у казарм карабинеров[79]. Окна караульной будки были закрыты, но я заметил, что вокруг стояла охрана с примкнутыми штыками, а в соседнем помещении постоянно находился дежурный офицер. В этих казармах я пробыл около получаса, а затем на этой же машине меня перевезли в казармы карабинерского кадетского училища[80].

Было 7 часов вечера. Заместитель начальника училища, казалось, был тронут моим прибытием и произнес несколько традиционных слов приветствия. Затем меня проводили на второй этаж в комнату, которая служила кабинетом полковнику Табеллини – начальнику училища; в соседней комнате находился офицерский караул.

В течение вечера меня навестили несколько офицеров-карабинеров, среди которых были Чирико, Бонитатибус и Сантильо; разговор велся на общие темы. Они говорили, что дело касается исключительно моей охраны и эта деликатная задача была доверена именно их подразделению. За весь вечер я так и не притронулся к еде. Когда я захотел выйти, офицер сопроводил меня вдоль коридора. Я заметил, что по крайней мере три карабинера стояли в карауле у дверей кабинета. И только когда я вернулся к себе и обдумал создавшуюся ситуацию, впервые меня начали мучить сомнения – это охрана или арест?

То, что в определенных кругах плелись заговоры против меня, было известно полиции, которая, однако (особенно в период поистине бездарного руководства Чиеричи), утверждала, что это лишь мимолетные вспышки, не имевшие никакого конкретного воплощения, и что любые подобные настроения можно пригасить и свести до уровня обычного недовольства. Здесь стоит упомянуть, что назначению Чиеричи начальником полиции способствовал Альбини.

Но я спрашивал себя: какая угроза моей жизни может существовать в казармах, где находится 2000 кадетов? Каким образом заговорщики могут до меня добраться? Какой «гнев населения» может настичь меня здесь?

Около 11 вечера я погасил лампу, в соседней комнате свет оставался включенным – там офицер находился на посту, не отвечая даже на телефонные звонки.

Послание Бадольо

26-го числа в час ночи в мою комнату вошел подполковник Чирико, который сказал: «Только что прибыл генерал Фероне, у него для вас сообщение от маршала Бадольо».

Я поднялся и вышел в соседнюю комнату. С генералом Фероне я был знаком еще по Албании[81]. Сейчас его лицо выражало странное самодовольство.

Письмо маршала Бадольо находилось в зеленом конверте со штампом Военного министерства, и на конверте рукой маршала было написано: «Кавалеру синьору Бенито Муссолини». В письме содержалось следующее:

Его Превосходительству Кавалеру синьору Бенито Муссолини.

Нижеподписавшийся глава правительства желает проинформировать Ваше Превосходительство, что все предпринятое в отношении Вас сделано исключительно в Ваших личных интересах, поскольку мы располагаем достоверной информацией, полученной из нескольких источников, о серьезном заговоре, направленном против Вашей персоны. Глава правительства выражает сожаление по этому поводу и желает сообщить Вам о своей готовности отдать приказ относительно обеспечения Вашей безопасности во время препровождения Вас в любое место, которое Вам будет угодно выбрать.

Глава правительства,

маршал Италии

БАДОЛЬО

Письмо, представляющее собой верх вероломства, было написано с целью убедить меня, что слово короля, дающее обещание моей личной безопасности, будет воспринято с уважением и что кризис власти будет разрешен в рамках фашистского режима, поскольку Бадольо слишком часто открыто и торжественно заявлял о своей преданности партии, членом которой был не только он, но и вся его семья, в том числе жена. Бадольо также слишком часто занимал высокие посты при режиме, выполняя исключительно важные политические и военные миссии; ему было оказано слишком много почестей, и он получал слишком большие деньги. Все можно было допустить, но невозможно было представить, что он замыслит такое предательство и в течение долгих месяцев, вероятно начиная с момента его смещения с поста начальника Генерального штаба, будет вести подготовку к его осуществлению. Он также согласился служить режиму в Национальном совете исследований, где он фактически ничего не делал за исключением того, что являлся каждое утро, чтобы ознакомиться с прессой.

С момента моего прибытия в казармы училища я был практически изолирован и не имел никаких известий извне. Мне лишь сообщили, что король обнародовал воззвание и еще одно опубликовал Бадольо, в которых они заявляли, что будут продолжать войну; мне также сказали, что в городе было спокойно и что люди думают, что мир теперь уже близок.

Прочитав послание Бадольо, я продиктовал следующие положения генералу Фероне, который записал их на листке бумаги:

26 июля 1943 года, 1 час ночи

1. Я хотел бы поблагодарить маршала Бадольо за внимание, которое он проявляет к моей персоне.

2. Единственная имеющаяся в моем распоряжении резиденция – Рокка делле Каминате, куда я готов отправиться в любой момент[82].

3. Я хочу заверить маршала Бадольо, что в память о той работе, которую мы проделали вместе в прошлом, я не только не буду чинить никаких препятствий, а, наоборот, буду оказывать всяческое содействие любым возможным образом.

4. Я рад, что принято решение продолжать войну вместе с нашими союзниками, как того требуют честь и интересы нашей страны в настоящее время, и хочу выразить искреннюю надежду на то, что увенчается успехом та серьезная задача, которая возложена на маршала Бадольо Его Величеством королем, чьим преданным слугой я являлся в течение двадцати одного года и останусь в дальнейшем. Да здравствует Италия!

Это сообщение было единственным, отправленным Бадольо. Я не послал ни слова, ни знака королю. Этим ответом, который Бадольо не осмелился опубликовать, ограничившись лишь устной передачей его искаженной версии своему окружению, я показал, что искренне верю, что Бадольо, изменив состав правительства, не намерен менять общую политику, диктуемую войной.

Когда генерал Фероне ушел, я удалился в свою комнату и до рассвета не сомкнул глаз.

Фарс вокруг резиденции

Втечение всего дня в понедельник продолжалось то, что можно было бы назвать фарсом вокруг резиденции. Несколько раз в течение дня ко мне приходили и говорили, что резиденция в Рокка делле Каминате лучше всего подходит с точки зрения моей «личной безопасности», что генерал карабинеров Болоньи уже осмотрел ее и подтвердил, что Рокка идеально подходит для обеспечения «безопасности» и что они готовы и ждут лишь приказа, чтобы организовать отъезд, возможно самолетом. И так прошел день, но новостей не было. Единственное, что мне сказали, что на Вилла Торлония было тихо, но это не соответствовало действительности.

Вечером майор Бонитатибус устроился на ночь в комнате полковника Табеллини, как обычно. Все утро вторника 27-го продолжался фарс под названием «скорый отъезд», который на самом деле так и не состоялся. Однако вокруг была заметна повышенная бдительность. В 7 часов вечера взвод карабинеров и отряд полиции прибыли на казарменный плац, в дальнем конце которого на стене огромными буквами был написан знаменитый призыв: «Верь, повинуйся, сражайся!» Ближе к 8 вечера на нескольких машинах прибыла группа офицеров.

В какой-то момент один из офицеров вышел в центр плаца и скомандовал, обращаясь к кадетам, которые столпились на парапете, привлеченные прибытием большого количества машин: «Все внутрь! Закрыть окна!»

Когда наступила ночь, в комнату вошел офицер и сообщил мне: «Прибыл приказ уезжать».

Я спустился вниз в сопровождении группы офицеров, с которыми попрощался у выхода, и уже собирался сесть в машину, когда ко мне подошел генерал и представился: «Бригадный генерал Полито, начальник военной полиции Верховного командования».

Я не задавал никаких вопросов, убежденный в том, что целью этой ночной поездки была Рокка делле Каминате. Занавески были опущены, но стекла не были подняты, и в щелочку я увидел, что мы проезжаем госпиталь Санто-Спирито[83]. Следовательно, мы двигались по направлению не к виа Фламиния, а к виа Аппия. На бесчисленных дорожных блокпостах карабинеры, заранее предупрежденные посыльным, ограничивались лишь тем, что заставляли нас слегка снизить скорость. Когда мы доехали до магистрали на Альбано, я спросил: «Куда мы едем?»

– На юг.

– Не в Рокка делле Каминате?

– Пришел другой приказ.

– А кто вы такой? Я был знаком с инспектором полиции по имени Полито.

– Это я и есть.

– Как вы стали генералом?

– Мне присвоили соответствующее армейское звание. Я хорошо знал инспектора Полито. В годы режима он осуществил несколько блестящих операций, таких, например, как захват Чезаре Росси в Кампионе[84] и ликвидация банды Пинтора в Сардинии. Во время поездки Полито сообщил много интересных и до той поры неизвестных подробностей об этих операциях. Неподалеку от Чистерны машина снизила скорость. Разговор прервался. Полито, который беспрестанно курил, опустил стеклянную перегородку и, обратившись к полковнику карабинеров Пелаги, спросил, где мы находимся.

– Около Гаэты, – ответил тот.

– Гаэта предполагается в качестве моей новой резиденции? – спросил я. – Не там ли находился в ссылке Мадзини?[85] Мне оказывают слишком большую честь. – Окончательно не решено, – ответил Полито. Когда мы доехали до пустующей Гаэты, навстречу машине вышел человек, сигналя фонарем. Мы остановилась, и подошедший морской офицер сказал: «На причал Чиано».

На острове Понца

На причале нас встретил адмирал Маугери, который проводил меня на корвет «Персефона»[86]. Чуть позже мы снялись с якоря. Занимался рассвет. Я спустился вниз в сопровождении офицеров. При свете дня корвет бросил якорь в виду острова Вентотене, и инспектор Полито отправился на берег, чтобы посмотреть, подходит ли остров для моего размещения. Немного позднее он вернулся, сказав, что об этом не может быть и речи. На острове находился немецкий гарнизон. Затем корвет пошел дальше, к острову Понца, и 28 июля в час дня встал там на рейд. Полито подошел ко мне и, показывая на зеленоватого цвета дом, наполовину скрытый большими перевернутыми рыбачьими лодками, сказал: «Это ваше временное пристанище». В это время неожиданно, словно повинуясь какому-то необъяснимому порыву, мужчины и женщины, вооруженные биноклями, появились в окнах и на балконах, откуда они внимательно наблюдали за приближением лодки. В одно мгновение весть о нашем прибытии облетела остров.

К вечеру несколько местных жителей пришли поприветствовать меня. Рыбак из Террачины прислал мне подарок. В общем, ничего в поведении местных жителей не говорило о «народном гневе», но тем не менее с прибытием большего числа полицейских режим был ужесточен и мне запретили всякие контакты с внешним миром.

На Понце я осознал всю низость заговора против меня, и теперь я был убежден, что все это приведет к капитуляции и выдаче меня врагу.

Дни на Понце тянулись. Прибыли новые офицеры – подполковник Меоли и младший лейтенант Элио ди Лоренцо, а также старший сержант Античи. Гарнизон укреплялся, еще и с учетом присутствия там итальянских депортированных и балканских интернированных. Мне дважды было разрешено искупаться в море, в месте, специально выбранном и хорошо охраняемом. Никаких газет. Только одна телеграмма – хотя и проникновенная – от Геринга![87]

На Понце я проводил время в полном одиночестве, занимаясь переводом «Варварских од» Кардуччи на немецкий и читая «Жизнь Иисуса» Джузеппе Риччиотти, эту книгу я потом подарил священнику прихода[88].

Понцу, конечно, нельзя сравнить с Искьей, не говоря уже о Капри. Тем не менее он красив своей грубоватой деревенской красотой, у него есть своя история, даже история тюрьмы. Один историк, настоящий специалист по данному вопросу, рассказал мне, что с давних времен здесь в ссылке находились знаменитые люди – мать Нерона Агриппина, дочь Августа Юлия, святой Флавио Домитиллья, а в 538 году нашей эры святой мученик Сильвестр; несколько веков спустя – главный магистр масонов – Торриджани[89], генерал Бенчивенга[90], инженер Бордига[91] и, наконец, из самых последних – рас Имеру со своим незаменимым абиссинцем Деджазом[92].

Глава IX

От Понцы до Ла-Маддалены и Гран-Сассо

8 августа в час дня старший сержант Античи вбежал ко мне в комнату с криком: «Дуче! Нам грозит опасность! Мы должны уехать!»

Действительно, с раннего вечера почти беспрестанно с холма напротив были видны сигнальные огни, и можно было сделать вывод, что что-то происходит.

Я собрал свои вещи, которых у меня было немного, и в сопровождении вооруженного эскорта спустился на пляж, где меня ждал адмиральский катер. Вдали, на входе в залив отчетливо виднелись орудийные башни боевого корабля. Поднявшись на борт, я вновь, как и на «Персефоне», увидел адмирала Маугери. Как и раньше, я спустился в каюту адмирала, за мной последовали Меоли, ди Лоренцо и Античи. Это было судно под названием «Пантера», которое ранее принадлежало Франции. Ближе к рассвету мы подняли якорь. Весь экипаж находился на верхней палубе. Те, кто не стоял на вахте, спали. Около восьми часов начало штормить, но «Пантера» шла очень хорошо. Были объявлены две тревоги из-за появления вражеских самолетов, но все обошлось.

Я обменялся несколькими словами с заместителем командира, офицером из Специи, от которого я узнал, что Бадольо распустил партию.

Встреча с адмиралом Бривонези

Только после четырехчасового плавания я узнал, что целью нашей поездки был остров Ла-Маддалена. Немного позже сквозь туман мы смогли различить побережье Сардинии. Около двух часов дня я сошел с корабля и меня препоручили адмиралу Бруно Бривонези, командующему военно-морской базой. Адмирал (который был женат на англичанке) попал под расследование из-за гибели целого конвоя в составе трех боевых и семи торговых кораблей – необычайно важного конвоя, сопровождаемого целой дюжиной боевых кораблей (два из которых были «десятитысячниками») и затонувшего в течение нескольких минут после сражения с четырьмя легкими английскими крейсерами, которые не понесли ни малейшего ущерба[93]. Расследование, проведенное морскими чинами с очевидной небрежностью, завершилось всего лишь принятием дисциплинарных мер в отношении адмирала, который был непосредственно виновен в потере десяти кораблей и нескольких сотен людей[94]. Его сняли с должности, а спустя некоторое время назначили на командный пост на Ла-Маддалене.

Моя встреча с ним не была и не могла быть теплой. Предназначенный для меня дом находился за городом, он стоял на холме, среди густо растущих сосен. Вилла была построена англичанином, которого звали Веббер и который почему-то из всех возможных мест выбрал это, решив обосноваться на таком наиболее уединенном острове из всех находящихся к северу от Сардинии. Секретная служба? Вполне вероятно.

Я оставался на Ла-Маддалене довольно долго, и одиночество переносилось тяжело. На острове находились только военные. Все гражданское население было эвакуировано после майского налета, который нанес самой базе тяжелейший ущерб, а два морских судна среднего тоннажа были потоплены. Это был странный налет, когда нападавшим были известны точные цели. Все еще виднелись остовы затонувших кораблей.

С балкона дома открывался вид на гавань, на ровные пики Галлурских гор, которые немного напоминали Доломитовые Альпы. Мне разрешили писать. Я делал ежедневные записи философского, литературного и политического характера, но мне не удалось сохранить этот дневник[95].

Охрана на Ла-Маддалене была усилена. Целая сотня карабинеров и полицейских агентов наблюдали за домом Веббера днем и ночью, за домом, который я покинул лишь однажды, совершив короткую прогулку в сопровождении сержанта.

Опасения генерала Бассо

Потянулись монотонные знойные дни без каких-либо вестей извне. До 20 августа мне, как пленнику, не разрешалось слушать военные сводки из штаба базы. Изоляция была почти полной, но все еще недостаточной, как казалось генералу армии Антонио Бассо, главнокомандующему вооруженных сил на Сардинии, который 11 августа написал государственному секретарю – министру генералу Сориче следующее:

Я узнал о недавнем прибытии известной Вам высокой персоны на Ла-Маддалену.

Я хотел бы обратить Ваше внимание на тот факт, что в этом районе часто появляются многочисленные немецкие корабли (и совсем мало наших), используемые для транзитных перевозок на Корсику и для защиты немецкой базы снабжения в Палау.

Ввиду всего этого нельзя не учитывать возможность возникновения некоторых неудобств.

Я считаю, что было бы более правильным перевести эту персону куда-либо в другое место или, если его необходимо содержать на островах, в один из гористых районов в глубине Сардинии, где надзор может осуществляться более тщательно и строго.

На полях этого документа есть следующая пометка красным карандашом:

Хорошая мысль. Б.

Единственной приятной неожиданностью был подарок от фюрера – прекрасное полное собрание сочинений Ницше в двадцати четырех томах с дарственной надписью. Настоящее чудо немецкого книгопечатания.

Подарок фюрера

К подарку было приложено письмо от маршала Кессельринга, в котором говорилось:

Дуче!

По приказу фюрера, воспользовавшись любезностью Его Превосходительства маршала Бадолъо, я посылаю Вам подарок от фюрера по случаю Вашего дня рождения. Фюрер будет счастлив, если Вам, дуче, это величайшее произведение немецкой литературы доставит некоторое удовольствие, и он надеется, что Вы воспримете этот подарок как выражение личной привязанности к Вам фюрера.

С огромным уважением

фельдмаршал КЕССЕЛЬРИНГ

Штаб-квартира, 7 августа 1943 года

У меня было время прочитать первые четыре тома, содержащие ранние стихи Ницше – они прекрасны – и его первые филологические работы по латинскому и греческому языкам, которыми немецкий мыслитель владел как родными.

Еще одним сюрпризом было неожиданное появление однажды вечером, около восьми часов, немецкого самолета, летевшего со стороны Корсики и пролетевшего так низко над моим домом – на высоте примерно шестидесяти метров, – что я увидел лицо пилота и помахал ему рукой. Я решил, что после этого случая меня переведут из Ла-Маддалены. И действительно, вечером 27 августа капитан Файола, сменивший Меоли, объявил: «Завтра утром мы уезжаем!»

Гидросамолет Красного Креста в течение нескольких часов находился в гавани, практически напротив дома Веббера.

Переезд в Гран-Сассо

28 августа в 4 часа утра меня позвали, и я спустился к гавани. Я сел в самолет, и он с некоторым усилием, словно был перегружен и нуждался в долгом разбеге, поднялся с воды. Полтора часа спустя машина села в Вина ди Балле на озере Браччано. Там майор карабинеров и инспектор полиции Гуэли ждали нас на санитарном автомобиле, на котором мы отправились по виа Кассия к Риму; доехав до развилки, мы повернули налево и двинулись по направлению к виа Фламиния. Подъехав к железному мосту через Тибр, я понял, что мы направляемся к шоссе Сабине. Это был хорошо знакомый мне маршрут, так как именно я «открыл» Терминильо, позднее известный как «Гора Рима».

Когда мы проехали Риети и Читтадукале, наша поездка была прервана на окраинах Л'Акуилы объявлением воздушной тревоги. Все вышли из машины. Эскадрилья вражеских бомбардировщиков летела так высоко, что их едва было видно. Но то, что происходило во время воздушной тревоги, производило полное впечатление, что армия была на грани распада. Группы солдат в рубашках бежали с криками во всех направлениях, и толпа следовала их примеру. Жалкое зрелище! Когда дали отбой тревоги, машина вновь тронулась, но вблизи Л'Акуилы нам пришлось остановиться из-за небольшой неполадки с мотором.

Когда мы открыли в машине окна, ко мне подошел человек и сказал: «Я фашист из Болоньи. Они смели все. Но так долго продолжаться не может. Люди недовольны новым правительством, потому что оно не принесло мира».

После Ассерджи мы подъехали к площадке фуникулера, идущего в Гран-Сассо. В небольшом доме расположились я, моя охрана, капитан Файола и инспектор полиции Гуэли из Триеста. Наблюдение за мной было усилено. Мне разрешили читать «Офичиал гадзетте», включая старые номера.

Однажды я спросил Гуэли: «Вы имеете представление о том, почему я здесь?»

– Вас считают обычным заключенным.

– А в чем заключаются ваши обязанности?

– Как обычно – охранять вас, чтобы вы не попытались сбежать, а кроме того, следить за тем, чтобы никто не попытался освободить вас или причинить вам вреда.

«Они убили Мути»

В течение нескольких дней в Вилетте – так назывался дом – ничего особенного не происходило.

Я имел возможность слушать приемник. Газет здесь не было; не было и книг. Однажды ко мне пришел полицейский чиновник и сказал: «На поездах, приходящих из Бреннера, расклеены ваши фотографии. На вагонах написано ваше имя. Готовится что-то грандиозное. В Риме неразбериха достигла своего пика. Никого не удивит, если министры разбегутся. Ходят странные слухи о возможной реакции Германии в случае предательства Бадольо». На другое утро агент полиции из участка в Триесте, который вывел на прогулку шесть овчарок, улучив момент, приблизился ко мне со словами: «Дуче, я член фашист ской партии начиная с тревизанского похода. Вы знаете, что вчера произошло в Риме? Они убили Мути. Это сделали карабинеры. Мы должны отомстить за него». И он отошел.

Вот так я узнал о жестоком убийстве Мути[96]. Позднее Гуэли подтвердил это сообщение.

Прошло несколько дней, и мы вновь отправились в путь – теперь уже в последнее путешествие, – в «Рефьюдж Инн»[97], на Гран-Сассо, на высоту более двух с половиной километров, в самую высокогорную тюрьму в мире, как я заметил одному из своих охранников.

Туда нужно добираться на фуникулере, который поднимается на высоту немногим более километра по канатам, натянутым между двух опор. И фуникулер и гостиница были построены во время двадцатилетнего фашистского правления.

На Гран-Сассо закончился первый месяц моего плена – этот трагический август 1943 года.

Глава X

Первые страхи короля

Прежде чем рассказывать о событиях, произошедших; с 1 по 15 сентября, необходимо тщательно проанализировать сам переворот. Нельзя не признать, что его готовили долго и тщательно, продемонстрировав поистине совершенные технологии. Если бы итальянские генералы действовали с таким же энтузиазмом в течение войны, она; была бы быстрой и победоносной.

В 5.30 вечера, когда меня схватили, была отрезана вся телефонная связь, и в течение нескольких дней работал только коммутатор предателя-маршала. Этот факт не остался незамеченным. Уже в 7 часов в городе чувствовалось необычное оживление. В 10.30 вечера один за другим стали передавать выпуски новостей. Как будто по заранее условленному сигналу, начались первые народные демонстрации, участники которых были чрезвычайно возбуждены. Из кого же состояли эти массы? Риторический вопрос, вероятно. Если не называть их «народом», то можно назвать их «толпой». Тысячи людей скандировали имена короля и маршала. Особенно большой неожиданностью все это явилось для фашистов – они были ошарашены. Местные штабы были закрыты; организовать сопротивление не было времени. Антифашистский характер происходящих событий был ясен с самого начала. Произошла резкая смена политического курса. За полчаса нация полностью изменила свой образ мышления, все свои чувства, всю свою историю.

Технология государственного переворота

Форма и содержание выпускаемых бюллетеней лишь увеличивали смятение в умах людей. Они заставляли предположить, что это в целом конституционный переворот, обычная смена власти. Рядовые фашисты никак не могли разобраться в ситуации.

Создание «дымовой завесы» в виде неразберихи сработало великолепно. Люди поверили в неизбежность окончания войны, призывали к миру и думали, что он вот-вот наступит, поскольку я – человек, желающий продолжения войны (единственный, кто этого хотел!), был отстранен. Другие, напротив, находились в плену иллюзии, полагая, что этот поворот означает более энергичное ведение войны и сохранение, в большей или меньшей степени, фашистского правительства, но без дуче. Разве маршал Бадольо не являлся преданным членом фашистской партии?

Это могло бы – обратите внимание на сослагательное наклонение – объяснить немедленные изъявления лояльности к маршалу, сделанные в письменной и телеграфной форме многими известными фашистскими деятелями.

Если вечером 25 июля еще существовала некоторая неопределенность относительно природы государственного переворота, то к следующему утру все сомнения исчезли. В это утро толпа, организованная и защищаемая карабинерами, ринулась по улицам и с их помощью осуществила этот переворот на местах. Толпа громила помещения, принадлежащие фашистской партии, нападала на находящихся там людей, срывала символ Ликтора[98] и в жестокой и глупой борьбе с убеждениями уничтожала все, что могло напоминать о Муссолини и фашизме.

Тысячи моих портретов и бюстов выбрасывались из окон, и повсюду вывешивались фотографии Виктора Савойского и Пьетро Бадольо.

Резкая перемена

Что можно подумать о нации, которая проявляет себя таким образом – с такой неожиданной, даже можно сказать, истерической сменой настроений? Некоторые из тех, кто бросился телеграфировать Бадольо, оправдывались возникновением неопределенности после первых сообщений, в которых было объявлено, что «война будет продолжена» и что не должно быть взаимных обвинений, и которые также подразумевали сохранение национального единства и «военный» характер нового правительства.

Однако минутного размышления над тоном сообщений было бы достаточно, чтобы закрались сомнения, по крайней мере, относительно их правдивости. Истина могла означать только одно: «Арест дуче и подготовка к капитуляции». Разве не показалось странным, что объявление о моем смещении не сопровождалось ни единым словом оценки моей работы и признания заслуг? Я не имею в виду письма, написанные собственной рукой, которые король посылает своим генералам по определенным случаям. Но разве человек, который двадцать один год прослужил стране и в мирное время, и во время войны, удостоенный после захвата Абиссинии высшей военной награды, – разве такой человек не заслуживал хотя бы одного слова благодарности, в котором не откажут и посредственному слуге?

И если в коммюнике ничего подобного не было, почему мне не разрешили выступить с прощальным словом перед войсками или не дали какой-либо возможности быть услышанным нацией? Почему они даже не упомянули о передаче моих полномочий новому главе правительства? Почему такое странное молчание? К чему такая скрытность?

В это время циркулировали самые фантастические слухи – по одной из версий, распространенной при дворе, я был гостем короля на одной из вилл и что через несколько дней, когда страсти поутихнут, я появлюсь вновь. Волнения, организованные превосходным образом, затихли рано утром 26-го, после того как толпа позволила себе безумные выходки и эксцессы, на которые пресса отреагировала спокойно.

Месяц «свободы»

Начиная с утра 26-го ни у одного фашиста не осталось ни малейших сомнений относительно характера, масштабов изменений и намерений правительства Бадольо; это было правительство, точно нацеленное на непосредственное разрушение всего созданного за двадцать лет фашизма в области идеологии, организации и всего прочего. И занимались этим жалким делом те люди, которые до 10.29 вечера 25 июля провозглашали себя фашистами, хотя они состояли в партии разное время – некоторые были членами со дня ее основания. Между тем был приказ игнорировать мое существование – мое имя должно быть похоронено и придавлено могильным камнем молчания. Я был трупом, о чьей смерти они еще не решались сообщить. Так начался август 1943 года – месяц бесчестья, предательства и капитуляции.

Подверглось поруганию все связанное с фашизмом – даже мертвые! Исполнителями политики Бадольо (а они исполняли свою задачу с дьявольской энергией, какую трудно даже представить) являлись офицеры и солдаты того корпуса[99], который я так хвалил и защищал и численность которого за первые шесть месяцев 1943 года выросла до внушительной цифры в 156 тысяч человек.

Это был месяц «свободы» – свободы с комендантским часом и состоянием осады, свободы, заключающейся в дискредитации всего связанного с фашизмом. Не жалели никого. Подозревали, что не было ни одного партийного деятеля, который бы не прятал в своих погребах слитки золота и похищенные продовольственные припасы.

Англичане приветствовали мое свержение как величайшую политическую победу года, и в августе они осуществляли воздушные налеты с исключительной жестокостью, для того чтобы ослабить дух сопротивления нации и подготовить ее к капитуляции, о которой уже упоминалось.

Разруха в стране и смятение в умах теперь достигли таких масштабов, что уже могли вызвать определенный дискомфорт при королевском дворе.

Меморандум короля

Среди многих документов, которые «дезертиры 8-го сентября» не сумели спрятать недалеко от швейцарской границы, как они планировали, был один очень важный, на котором сверху было написано рукой Бадольо:

Меморандум, составленный Его Величеством королем и врученный мне во время аудиенции 16 августа 1943 года.

БАДОЛЬО

Вот подлинный текст меморандума[100]:

Нынешнее правительство должно сохранять и отстаивать во всей своей деятельности характер «военного правительства», как это провозглашается в его заявлении от 25 июля и ясно следует из его состава: глава правительства – маршал Бадольо; министры – исключительно технические специалисты.

Решение политических проблем должно быть отложено на будущее до формирования нового правительства и должно происходить в совершенно иной, более спокойной обстановке в стране.

Обещание, данное королем в его воззвании, под которым стоит вторая подпись – маршала Бадольо, – должно быть выполнено: «Никаких взаимных обвинений не будет допущено».

Определенно должно прекратиться исключение из общественной деятельности всех бывших членов фашистской партии.

Все итальянцы, убежденные в своей вере, должны иметь равные права и обязанности служить своему королю и своей стране.

Должна быть предпринята проверка отдельных должностных лиц с целью смещения недостойных и наказания виновных.

Никакая деятельность никаких партий не должна быть разрешена. Им также не должна разрешаться никакая печатная пропаганда, касается ли это лейбористско-демократической, республиканской партии или какой-либо другой. Имеет хождение множество документов, авторство которых вполне очевидно и выпуск которых «сурово карается существующими законами».

Любая толерантность есть слабость, любая слабость есть отсутствие верности стране.

Комиссии, в избытке учрежденные министерствами, неблагоприятно воспринимаются здоровой частью населения; у всех находящихся за границей или внутри страны может сложиться впечатление, что каждая ветвь общественного управления определенно коррумпирована. Народ боится, что система законов будет пересматриваться при любых изменениях в правительстве.

Если сохранится первоначальная система, то мы придем к абсурдности безоговорочной оценки действий самого короля и даже их осуждению.

Основная масса бывших членов фашистской партии, которые честно выполняли свой долг, а сейчас неожиданно устраняются от всякой деятельности, не имея за собой какой-либо вины, будет приведена к тому, что их организация и способы действия трансформируются в экстремистские партии, и это в будущем добавит сложностей любому законному правительству.

Большинство из них, ощущая себя покинутыми королем, преследуемыми правительством, осуждаемыми и оскорбляемыми незначительным меньшинством старых партий (которые в течение двадцати лет безразлично соглашались на любой компромисс и допускали ассимиляцию своих собственных политических тенденций), это большинство через короткий промежуток времени вновь появится на площадях, выступая в защиту буржуазии против коммунизма, но на этот раз они будут решительно склоняться влево и отходить от монархии.

Сейчас мы переживаем трудное время. Для правительства будет легче, если все итальянцы, освободившись от страха новых репрессий, прошедшие проверку по единым, хотя и суровым критериям, смогут вернуться к нормальной жизни, которая для всех честных людей без исключения началась 25 июля, как это торжественно обещал король.

Сожаления и опасения монархии

Здесь заканчивается королевский меморандум, значение которого очевидно. Что ответил маршал, которому записка была передана лично, неизвестно. Ясно, что уже к середине этого злосчастного августа Виктор Савойский начал испытывать страх за свое будущее. Он запустил эту лавину и теперь, видя ее ускоряющееся движение, попытался его замедлить. Слишком поздно! Казалось, что он сожалеет по поводу уничтожения режима, в рядах которого он имел искренних и многочисленных сторонников, но теперь жребий был брошен. Если бы даже Бадольо и хотел это сделать, он уже не мог освободиться от тех, кто помогал ему в осуществлении государственного переворота, чьим заложником он стал и с помощью кого он теперь вынужден был сглаживать переход к сентябрьской капитуляции.

Королевский документ от 16 августа является попыткой – бесполезной попыткой – устраниться от ответственности и сохранить для себя возможность бегства; намек на возрождение коммунизма весьма красноречив. Не было ли у Виктора Савойского предчувствия появления чего-либо или кого-либо, как, например, Пальмиро Тольятти? Наивно было бы думать, что этот мощный поток, который вырвался из берегов, мог вернуться в русло большей или меньшей законности при чиновничьем правительстве.

Маршал положил меморандум к документам, среди которых он и был позднее обнаружен. Этот меморандум можно назвать «Первые страхи короля».

Глава XI

Приближение капитуляции

Во второй половине августа, когда с окон были убраны флаги, висевшие там, словно в честь самой триумфальной победы, в течение двух недель, когда были утеряны завоеванные свободы, после страшных налетов авиации и диких погромов продуктовых складов, возникла необходимость «отвлечения общественного мнения» и начался двухнедельный период «скандалов».

«Незаконное обогащение»

Этот период начался с дела о «незаконных обогащениях»[101]. Все партийные функционеры были ворами, все они были спекулянтами. Среди них не было ни одного честного человека, его невозможно было бы отыскать даже с помощью легендарного фонаря Диогена. Расследование продвинулось так далеко, что даже установило общую сумму похищенного партийными чиновниками у итальянской нации – 120 миллиардов лир.

Возвращением этой поистине астрономической суммы в казначейство они рассчитывали ликвидировать дефицит бюджета. Все это казалось совершенно невероятным, но тем не менее появилось в газетах. Подвалы и чердаки домов, принадлежащих фашистам, якобы были полны различного продовольствия. Это были наиболее удивительные примеры «массового психоза» – слитки золота и туши окороков.

Подобные действия были нацелены на то, чтобы разбудить самые низменные инстинкты толпы. Одним из семейств, попавших под очень пристальное внимание пресловутой комиссии под председательством предателя Казати, была семья Чиано.

Это был скрытый маневр, направленный против меня – человека, о котором, вероятно, часто думали, хотя, в соответствии с инструкциями цензуры Бадольо, никто не осмеливался упоминать мое имя.

Что же касается состояния, принадлежащего семье графа Галеаццо Чиано, то речь шла о миллиардах. Письмо, которое граф Чиано направил маршалу Бадольо 23 августа 1943 года, носит характер скорее политический, чем частный.

Вот подлинный текст:

Рим 23 августа 1943 года

Сиятельный маршал!

Я с огромной горечью прочитал статью в «Коррьере делла сера», которая очернила память о моем отце. Я считаю ниже своего достоинства опускаться до полемики с анонимными журналистами, которые разводят грязь, чтобы бросить ее в лицо мертвому, но считаю своим долгом проинформировать Ваше Превосходительство (ожидая решения комиссии по этому вопросу) о точной сумме всего наследства, оставленного отцом мне и моей сестре.

На момент смерти он имел в своем владении следующее:

1. Три четверти издательского дома газеты «Иль телеграфо оф Легхорн».

2. Четыре здания в Риме стоимостью около пяти миллионов лир на момент его смерти.

3. Следующие промышленные капиталовложения: «Сосьета Романа ди элеттрисита» – 1400 акций; «Терни» – 500 акций; «Монтекатини» – 2000 акций; «Вальдано» – 1000 акций; «Металлурджика» – 1000 акций[102]; «Навигацьоне дженерале» – 300 акций; «Ильва» – 500 акций; «Аник» – 1000 акций; «Монте-Амьята» – 1000 акций; «Ай эм ай.» – 100 акций; «Консорцио кредито опере публиче» – 24 акции; облигации казначейства – 1 миллион; наличность – 355 089 лир; текущий счет – 32 975 лир.

Доказательства этой информации у меня имеются, и, конечно, они всегда в распоряжении Вашего Превосходительства.

Я уверен, что эти цифры, которые очень далеки от заоблачных фантазий анонимных клеветников, будут беспристрастно оценены Вашим Превосходительством не как награбленное добро спекулянта, а как справедливое вознаграждение за деятельность в течение всей жизни. И именно по этой причине, Ваше Превосходительство, я обращаюсь именно к Вам с просьбой защитить память и честь солдата Италии.

Галеаццо ЧИАНО

Моя выдача как одно из условий капитуляции

Речь Черчилля от 22 сентября служит доказательством того, что к концу августа принципиальные положения безоговорочной капитуляции были определены в Лиссабоне. Среди них был пункт, предусматривающий мою выдачу врагу. Это беспрецедентный факт в истории человечества! Во время тревожных дней сентября после моего освобождения на Гран-Сассо пресса не опубликовала полную стенографическую запись речи Черчилля. Сейчас это уже поздновато делать, но все же стоит ее обнародовать, чтобы дополнить свидетельства. В палате общин 22 сентября[103], говоря о событиях в Италии, Черчилль сказал[104]:

«Безоговорочная капитуляция, конечно, предусматривает все, и в конечный вариант договора была включена не только специальная оговорка о выдаче военных преступников, но и было принято особое условие о выдаче синьора Муссолини[105]. Однако невозможно было устроить так, чтобы его доставили отдельно и до перемирия, так как это раскрыло бы намерения итальянского правительства в отношении врага, с которым оно тесно общалось по каждому вопросу и полностью от него зависело[106]. Вскоре была осуществлена наша великая высадка.

Итак, ситуация в Италии расценивалась нами следующим образом: несмотря на то что в стране произошла внутренняя революция, там все еще имелись союзники Германии, продолжавшие с ней общее дело. Им было очень трудно держаться день за днем, когда пистолет гестапо был нацелен в затылки многих людей.

У нас были все основания полагать, что Муссолини держат под усиленной охраной в безопасном месте и правительство Бадольо весьма заинтересовано в гарантиях того, что он не сбежит[107].

Сообщалось, что сам Муссолини заявил, что он полагает, что будет выдан союзникам. Намерение было именно таким, и оно было бы осуществлено, но, к сожалению, ситуация вышла из-под нашего контроля[108]. Меры, предпринятые правительством Бадольо, были тщательно продуманы и достаточно эффективны для удержания Муссолини, но они не предусматривали такого мощного парашютного десанта, осуществленного немцами на место заключения Муссолини. Можно отметить, что они послали ему кое-какие книги[109] – Ницше и некоторые другие работы, – чтобы утешить его и разнообразить его заключение[110], и, без сомнения, немцы были хорошо осведомлены, где и в каких условиях он содержится. Но удар был очень дерзок и осуществлен мощными силами.

Это доказывает, что в современной войне открывается множество возможностей подобного рода. Я не думаю, что со стороны правительства Бадольо была проявлена какая-либо слабость и что оно вело нечестную игру.

Охране, состоящей из карабинеров, был дан приказ стрелять в Муссолини, если будет предпринята попытка его освобождения, но они не выполнили свой долг ввиду превосходства высадившегося немецкого десанта[111], который (немецкий десант. – С.Д.), без сомнения, возложил бы на них ответственность за здоровье и безопасность пленника. И это весьма вероятно».

Такова была речь, переданная агентством Рейтер в 7 вечера 22 сентября 1943 года.

То, что маршал Бадольо, как сказал Черчилль, «тщательно» продумал меры обеспечения моего содержания под стражей и последующей выдачи противнику, доказывает письмо, собственноручно написанное маршалом и адресованное начальнику полиции Сенизе:

Ваше Превосходительство!

Сегодня утром я проинформировал главнокомандующего карабинеров, его превосходительство Черику о следующем:

Генеральный инспектор безопасности Саверио Полито несет ответственность за охрану бывшего главы правительства Бенито Муссолини.

Он один лично несет ответственность перед правительством за обеспечение того, чтобы вышеупомянутый Муссолини не сбежал или не был вызволен из тюрьмы кем-либо.

Генерал Полито затребует у высшего командования карабинеров и начальника полиции весь персонал, который ему потребуется, назвав имена тех, кто ему нужен.

Все его требования должны быть удовлетворены. Инспектор Полито будет постоянно держать меня в курсе событий.

БАДОЛЬО

Рим

16 августа 1943 года

«Скандальная» кампания

Решив выдать меня англичанам и обговорив все условия этой выдачи, они должны были создать скандал вокруг моего имени, сделать меня объектом насмешек и проклятий, чтобы нация, начавшая забывать обо мне, отнеслась к моей выдаче врагу как к выдаче человека, конченного не только политически, но и морально и физически.

Внезапно открылись широкие шлюзы для потока сплетен – пять процентов правды вплеталось в дикие фантазии разного рода, которые не могли не возбудить любопытства толпы. Никто не имел права бросить первый камень, никто из более или менее великих предшественников или современников – менее всех маршал Бадольо, – но удар был нанесен. Было необходимо покончить со мной, начав с могильного замалчивания и закончив издевательскими насмешками[112]. Все это продолжалось в течение двух дней, но и этого было достаточно. Многие осуждали эту тактику и говорили об эффекте «бумеранга», но это была лишь попытка обмануть себя – удар был успешным. Полагают, что иезуитам, этим великим знатокам человеческого сердца, принадлежит авторство известной максимы: «Поливайте грязью, и она обязательно пристанет».

И не было сомнений в том, что она пристала.

Капитуляция неизбежна

Вконце августа в воздухе веяло капитуляцией. Страшное преступление, которое в течение веков будет лежать тяжелым грузом на истории страны, вот-вот должно было совершиться; шел процесс превращения итальянской земли в кровавое поле боя.

Только дурак мог бы подумать, что дело обернется по-другому, только дурак, который поленился прочитать телеграфные и телефонные сообщения, которые каждое утро отсылались в Рим пограничниками исодержали точные сведения об отправке в Италию немецких солдат и ресурсов. Эти сводки были брошены на столах сбежавшими 8 сентября. Начиная с 26 июля каждое утро свежие новости о передвижениях немецких дивизий поступали из Бреннера, Тарвизио и Вентимильи. Каждый день сообщали о сотнях грузовиков, бронированных машин и о войсках. С самого начала Германия осознавала, что правительство Бадольо имеет только одну программу – капитулировать, а затем подняться с оружием против своего союзника. Известно, что 28 июля маршал Бадольо имел наглость послать фюреру телеграмму следующего содержания, но она никого не могла обмануть:

Фюрер!

Принеся клятву Его Величеству королю-императору, совет министров под моим председательством начал вчера выполнять свои обязанности. Как заявлено в моем воззвании, обращенном к итальянскому народу и официально переданной Вашему послу, мы будем продолжать войну в духе нашего союзничества. Я хочу подтвердить Вам это и попросить у Вас аудиенции для генерала Марраса, который направляется в Ваш штаб со специальным заданием от меня. Я рад возможности выразить Вам, фюрер, мои наилучшие пожелания.

БАДОЛЬО

Ко второй половине августа теперь уже явные признаки пораженческой политики короля и Бадольо не могли избежать внимания немецких обозревателей в Риме и в Лиссабоне. Все можно было подытожить одним словом: капитуляция[113].

Вывод войск из-за границы

Одним из наиболее подозрительных признаков было обращение к германскому Верховному командованию отдать приказ о выводе многих крупных итальянских соединений, расположенных за пределами страны. Нужно было покинуть территорию, захваченную с кровопролитными боями, но они хотели иметь эти дивизии непосредственно вблизи, так как произошли изменения линий фронта. Телеграмма, подписанная Гуарильей и датируемая 10 августа, звучит фальшиво. Вот ее текст:

В королевское посольство, Берлин.

Пожалуйста, немедленно свяжитесь с германским Министерством иностранных дел и проинформируйте их о следующем:

«Как было сказано на встрече в Тарвизио[114], 6-го числа текущего месяца итальянское Верховное командование приняло решение отозвать всю 4-ю армию, дислоцированную на территории Франции, и армейский корпус из трех дивизий, расположенный в настоящее время на словено-хорватской территории.

Причины настоящего решения различны, они были разъяснены в Тарвизио.

Прежде всего Верховное командование осознает необходимость укрепления обороны внутренних территорий. Кроме того, нам кажется своевременным, чтобы наши части усилили немецкие формирования в Италии, задача которых сводится к защите лишь нескольких секторов, тогда как очевидно, что мы должны обеспечивать защиту всей национальной территории. Как я прямо указал господину фон Риббентропу, по причинам политического и морального характера нации необходимо осознавать, что оборона ее территории вверяется не только войскам нашего союзника, но и, главным образом, итальянским солдатам.

Если вы сможете привлечь внимание Германии к этим и другим моментам, которые, на ваш взгляд, являются более важными, вам удастся заставить германское Министерство иностранных дел осознать необходимость этого решения.

Мы понимаем, что эвакуация этих сил связана с проблемами и вопросами политического характера, как отметил сам Риббентроп, но мы искренне надеемся, что все может быть решено к удовлетворению обеих сторон.

С этой целью, следовательно, следует осуществить все необходимые политические и военные контакты между компетентными органами, имеющими к этому непосредственное отношение.

ГУАРИЛЬЯ

Глава XII

Сентябрь в Гран-Сассо

В своей речи на Большом совете я заявил, что не хотел бы будить «великие тени прошлого», говоря о «популярности» или «непопулярности» войны, то есть я не хотел бы обращаться к девятнадцатому веку, чтобы определить, какие войны были более, а какие менее популярными в период Рисорджименто.

Ниже приводятся некоторые отрывки из моей речи.

Популярная или непопулярная война

Я начал с того, что вспомнил о войне 1915–1918 годов, которая была объявлена, когда в стране уже шла гражданская война, «в борьбе не на жизнь, а на смерть» между нейтралистами и интервенционистами – гражданской войны, которая продолжалась до Капоретто, затем последовало десятимесячное перемирие во время Пьяве; война возобновилась сразу же после подписания бутафорского мира в Версале. Была ли война 1915–1918 годов популярной? Ее называли миланской войной, и многим солдатам, находившимся в строю, приходилось скрывать тот факт, что они из столицы Ломбардии, чтобы избежать гнева и оскорблений своих товарищей.

Пусть об этом расскажут волонтеры тех лет, надеюсь, что они еще живы. Добровольцев изводили всеми возможными способами. «Ты волонтер? – спрашивали они. – Тогда покажи, насколько добровольно ты все делаешь!» Даже ирредентисты, с энтузиазмом вступившие в ряды итальянцев, находили, что атмосфера ни в коей мере не была дружественной. Такие, как Баттисти[115] или Сауро[116], столкнулись с такой недоброжелательностью, что только их безграничная любовь к Италии позволила им преодолеть это.

В октябре 1915 года добровольцы поднимались из окопов в порыве героической ярости, омрачавшемся раздражением и отвращением к враждебному окружению, в котором они оказались. Регулярная армия никогда не испытывала симпатии к добровольцам. Армия считалась сферой влияния королевского двора. Ее задачей являлась главным образом защита существующих учреждений и ведение войны, и в последнем случае большинство офицеров рассматривали эту задачу не как желанную и ведущую к славе миссию, а как вынужденную обязанность, которой каждый старался избежать.

Уже к октябрю 1915 года цвет итальянских волонтеров от Корридони до Деффену был выкошен в траншеях на первых высотах Карсо за Изонцо. И в итальянской армии, вероятно, уже не оставалось добровольцев, когда после бойни Баттисти 14 августа 1916 года генерал Кадорна решил выпустить циркуляр на двух печатных страницах, в котором он строго указал, что «волонтеры» не должны подвергаться насмешкам, к ним должны относиться с уважением и офицеры, и солдаты.

Война 1915–1918 годов не была «популярной» среди аристократии и при дворе, еще менее – в церковных кругах и в формирующихся политических группировках. И лишь под аккомпанемент сильных народных волнений, под влиянием знаменитого манифеста «Война или республика», который я написал под впечатлением от встречи с руководителями миланских интервенционистов, проходившей на виа Палермо, и под аккомпанемент мощных демонстраций, возглавляемых д'Аннунцио в Риме, три сотни депутатов закрытого собрания под председательством Джиолитти растворились в массе своих избирателей и наконец была объявлена война как результат «мальтузианского инстинкта».

Существует закон истории, по которому при возникновении двух противоположных устремлений народа, одного ведущего к войне, второго – к миру, последнее оказывается неизбежно побежденным даже в том случае, если оно, как это обычно бывает, выражает волю большинства. Причина этого очевидна. Те, кто называет себя «интервенционистами», молоды и пылки, они составляют динамическое меньшинство, противостоящее статическому большинству.

Были ли «популярны» войны Рисорджименто?

Историю Рисорджименто еще предстоит написать; еще предстоит осуществить синтез ее подтасованной монархической версии и республиканской версии. Еще предстоит дать оценку тому вкладу, который внес народ, и тому, который сделала Корона – один посредством революции, другая – с помощью дипломатии. Среди картинок, которые отпечатались в нашем детском сознании, была одна, весьма расплывчатая, показывавшая четырех «отцов» Рисорджименто: Виктор Эммануил, с огромными усами, в необычайно длинных панталонах и сапогах со шпорами, что делало его похожим на парадно одетого селянина; Кавур, в очках, дипломатически скрывающих выражение его лица, с короткой бородкой, обрамляющей его лицо, слегка напоминающий почтенного пожилого джентльмена, – эти двое представляли королевский дом и дипломатию. Затем шел Гарибальди – само олицетворение силы и гуманности, доброволец, готовый на любое великое деяние, любящий Италию со всем пылом, символом которого стали его краснорубашечники, бесхитростный «головорез», как он сам называл себя, которого мы действительно можем назвать настоящим представителем древней лигуро-итальянской расы. Четвертый и последний – Мадзини, принадлежащий к той же расе, рожденный у того же моря, серьезный, вдумчивый, твердый как скала, фанатичный, с трепетным отношением к неплодотворной республиканской ортодоксальности. Именно двое последних сделали войны Рисорджименто возможными, если не популярными.

Тогда общественность не имела доступа к тем источникам, которые имеются в нашем распоряжении сейчас; мы поэтому можем вспомнить об отношении Пьемонтского парламента к войнам, которые велись между 1848 и 1870 годами в течение двадцати с лишним лет и привели Савойскую династию в Рим.

Война Рисорджименто

Война 1848 года, похоже, была сравнительно популярной. Но уже с самого начала некоторые депутаты не упускали возможности критики и оговорок, особенно Брофферио[117], который 29 мая в ходе дискуссии по поводу ответной речи Короне коснулся предмета, всегда болезненного для Италии, – ведения войны генералами. На последнем заседании депутаты Моффа ди Лизио[118] и Гросси продолжили свои критические выступления, которые, естественно, вызвали большое оживление, поскольку военные операции проходили далеко не блестяще. В этих критических выступлениях вновь и вновь осуждалась слабая активность генералов, но Чезаре Бальбо[119], президент совета, счел эти обвинения не совсем уместными.

Волнения достигли тех масштабов, что они могли уже вызвать правительственный кризис, даже несмотря на разгар войны, и в самый ее сложный период. Новый кабинет, под председательством Казати[120], провозгласил на заседании 27 июля, что «война продолжается» (как это сделал Бадольо 26 июля), но происходящие события неуклонно вели к перемирию, которое считалось предательством.

Брофферио воскликнул: «Если вы настаиваете на мире, который будет роковым для нас, мы ответим вам пушками, а не протоколами, и представители народа объявят войну вам, бесконечную, упорную, неустанную войну».

Казати не смог удержаться, и на сцене появился Джоберти[121], но и он в свою очередь не смог удержать под контролем разыгравшиеся страсти и распустил палату. Три кабинета за девять месяцев! Винченцо Джоберти вновь принял правление в марте 1849 года, в абсолютно неблагоприятной обстановке, и продержался немногим более недели. Карл Альберт отрекся[122] от престола, подав таким образом пример, которым в гораздо более серьезных обстоятельствах постарался не воспользоваться его потомок!

Интервенция в Крыму

Еще менее популярной была Крымская война, или, скорее, вступление Пьемонта в войну, которая разразилась между Россией и Турцией. Ратификация договора о союзе между Пьемонтом и великими державами (Францией и Англией) – настоящий шедевр политики Кавура. Договор был представлен палате 3 февраля 1855 года и сразу же столкнулся с активной оппозицией как со стороны правых, так и левых[123].

Брофферио, помимо всего прочего, обвинил Кавура в том, что у него нет четкого политического курса, и в отсутствии «уважения к конвенциям и конституционной нравственности» и заявил об абсолютной бесполезности, равно как и несвоевременности договора. «Союз с Турцией является оскорблением для Пьемонта и позором для Италии. Мы подвергались различного рода лишениям, мы должны были платить невыносимые налоги, мы стойко перенесли банкротство государства в надежде на то, что настанет день, когда мы сможем вернуться на поле с криком: «Долой иностранцев!» А что сейчас? Получается, что мы вынесли все эти лишения только для того, чтобы во имя врагов Италии потерять наших солдат и наши миллионы в Крыму». И он закончил словами: «Если вы одобрите этот договор, падение Пьемонта и развал Италии станут свершившимися фактами».

Брат Кавура – Густаво, – тоже депутат[124], голосовал против него. Именно по этому поводу Кавур произнес одну из своих лучших речей.

Договор был ратифицирован, но против него голосовали шестьдесят депутатов, за принятие договора проголосовал сто один депутат.

Предательство в Виллафранке

Война 1859 года породила сильную оппозицию. Кавур практически распустил палату и в последний момент потребовал чрезвычайных полномочий, которые были даны ему большинством голосов – 110 к 23. Все отмечают ужасное негодование, волну сильнейшего возмущения, которая прокатилась по всей Италии после известия о предательстве Наполеона III в Виллафранке[125]. Полемика была исключительно жаркой; тем не менее предательство Наполеона не имело того масштаба и того характера, как предательство Савойской династии в сентябре 1943 года! И в любом случае он ведь был иностранным монархом.

Но итальянцы никогда не простят Наполеона, статуя которого в течение многих лет оставалась во дворе здания сената в Милане, забытая и заброшенная.

Предсказание Шеферда

В бытовом отношении мое содержание под стражей было не особенно тягостным за исключением пребывания на Ла-Маддалене – а там лишь вследствие природной бедности острова и общих трудностей. Офицеры и солдаты всегда относились ко мне с уважением. С начала сентября условия смягчились. Я всегда принимал пищу в одиночестве, но по вечерам я теперь мог слушать радиоприемник, получать некоторые газеты или играть в карты с моими охранниками. Все это начинало казаться подозрительным. Это напоминало хорошее обращение с человеком, приговоренным к смертной казни.

Слухи, которые доходили из Л'Акуилы, становились все более путаными. Военные сводки ясно говорили о том, что это была бутафорская война.

1 сентября папа произнес речь, которую мне удалось услышать; страстный пацифистский тон этого выступления, переданного в такое время, был подготовкой духовной почвы для приближающегося события. В «Рефьюдж Инн» все было спокойно. Я покидал здание только ближе к полудню и удалялся лишь на несколько сотен метров, всегда в сопровождении сержанта. Однажды утром у въездных ворот были установлены пулеметы. Следующим утром на соседних высотах охранники тренировались в стрельбе из тяжелых пулеметов.

Гран-Сассо является поистине чарующим местом с эстетической точки зрения. Неровный профиль этого хребта, поднимающегося на высоту около трех с половиной километров в самом центре Италии, трудно забыть. Гряда абсолютно голая, но у подножия самой высокой вершины находится плато, которое тянется к юго-востоку от «Кампо Императоре» по крайней мере на двадцать километров, с мягкими склонами – это идеальное место для зимних видов спорта.

В начале сентября стада, которые пришли из Кампании весной и паслись здесь и на соседних равнинах, медленно удалялись и готовились отправиться обратно. Иногда пастухи появлялись на лошадях и вновь исчезали за горным хребтом, и их фигуры виднелись на фоне неба, словно пришельцы из другой эпохи.

Есть что-то трудноопределимое в людях и вещах, даже в воздухе в Абруцци, что трогает сердце. Однажды ко мне подошел пастух и тихо сказал: «Ваше превосходительство, немцы уже возле ворот Рима. Правительство вот-вот сбежит, если уже не сбежало. Мы, крестьяне, все остались фашистами. Нас здесь никто не трогал. Они только закрыли местные отделения. О вас ходит много слухов. Говорят, что вы сбежали в Испанию, что вас убили, что вы скончались в римском госпитале после операции или что вас расстреляли в Форт-Бокчеа. Я думаю, что, когда немцы узнают, где вы находитесь, они придут и освободят вас. Сейчас я поведу стадо вниз и я сам скажу им, где вы находитесь. Это не займет много времени, овец перевозят на поезде. Когда я скажу своей жене, что видел вас, она решит, что я сошел с ума. Вон идет сержант, поэтому я прощаюсь».

Глава XIII

Совет короны и капитуляция

Было 7 часов вечера 8 сентября, когда пришло известие о заключении перемирия; люди слушали все радиопередачи. С этого момента моя охрана была усилена и караул у моих дверей стоял даже ночью. Начальник караула казался весьма озабоченным. В армии сообщение о перемирии было встречено без особого энтузиазма. Из Рима пришли первые известия о побеге короля и Бадольо и о начале развала армии и всей нации. Сплетни и противоречивые сведения уступили место непрерывному потоку слухов.

Решение не сдаваться живым

10-го числа в 8 вечера я спустился в гостиную и включил радиоприемник. Я поймал Берлин и отчетливо услышал сообщение, в котором говорилось: «Главное командование союзников официально объявило, что одним из условий перемирия является выдача Муссолини союзным державам». Затем последовала дискуссия.

Один из присутствующих заявил: «Подобное заявление делалось и раньше, но Лондон отрицал его». Я, напротив, был убежден, что заявление соответствовало истине. Я был намерен не сдаваться живым англичанам, и тем более американцам. Командир карабинеров, которого англичане взяли в плен в Египте и который, очевидно, глубоко ненавидел их, сказал мне: «За час до того, как это должно будет произойти, вы будете предупреждены и сможете сбежать. Клянусь вам головой моего единственного сына».

Слова, сказанные со слезами на глазах, выражали искренние чувства этого человека; но кто мог гарантировать, что в последний момент что-либо не помешает этому? Среди охранников было много молодых, которые не скрывали своей симпатии ко мне; но было четверо или пятеро с нелегким бегающим взглядом, которые казались настоящими головорезами.

11 сентября[126] все новости и слухи из Рима свидетельствовали, что смятение и замешательство достигли своего пика, в то время как немецкие войска продолжали занимать всю нашу территорию.

Утром офицеры, командующие подразделениями в Гран-Сассо, отправились в Л'Акуилу, где у них состоялась продолжительная встреча с местным префектом и не менее продолжительный телефонный разговор с начальником полиции, который все еще находился в Палаццо Виминале.

7 и 8 сентября в Риме

Ничего определенного не было известно о выдвинутых условиях; но капитуляция была принята. О событиях 7 и 8 сентября было выдвинуто множество версий. Наиболее вероятной является следующая, представленная в рассказе одного из очевидцев:

«7 сентября вечером молодой американский генерал Тейлор, сопровождаемый пожилым полковником, также американцем, прибыл в Палаццо Капрара[127] на санитарном автомобиле из Гаэты, куда он прилетел, воспользовавшись итальянским гидросамолетом.

Его встретил мой человек[128]. Он был заранее предупрежден об этом визите и прежде всего проинформировал генерала Роатту, который заявил, что не намерен беседовать с вышеназванным генералом; затем был проинформирован генерал Росси, заместитель начальника Генерального штаба, который тоже отказался от встречи – обычное перекладывание ответственности. В конце концов генерал Тейлор был принят генералом Карбони, затребовавшим у своего начальника штаба карту, на которой указывалось расположение итальянских и немецких войск в районе Рима.

Американский генерал был чрезвычайно раздражен тем, что его заставили ждать, прежде чем его принял генерал Карбони».

Встреча с генералом Карбони

«Встреча продолжалась более трех часов. Очевидно, Карбони ясно дал понять, что итальянские войска не смогут сдерживать немцев в районе Рима в течение более чем пяти часов. Генерал Тейлор ответил, что, напротив, генерал Кастельяно, когда он подписывал договор о перемирии 3 сентября, заверил, что итальянские войска, безусловно, в состоянии справиться с немцами, и заявил, что с помощью англо-американских войск, расположенных в районе Рима, или даже без них, немцы и в Риме, и в Северной Италии определенно будут разбиты или по крайней мере окажутся в таком затруднительном положении, что будут вынуждены считать итальянскую ситуацию улаженной.

Эйзенхауэр, опасаясь того, что итальянцы изменят свое решение и окажут (что они на самом деле и должны были сделать) ценную помощь немцам, настаивал на немедленном подписании перемирия 3 сентября, на что Кастельяно согласился с учетом имевшихся у него полномочий.

Тейлора убедил рассказ генерала Карбони, и после ужина, который, похоже, был роскошным, в соответствии с традициями штаба (о чем мне известно из личного опыта), они вместе отправились на встречу с Бадольо в его резиденцию, где у них состоялась длительная беседа, которая продолжалась до трех часов утра.

Бадольо просил генерала Тейлора учесть трудную ситуацию, в которой могут оказаться итальянские войска, если о перемирии будет объявлено преждевременно; и они согласились, что никаких заявлений об этом не следует делать до 16 сентября.

Никто не знает, почему американский генерал и его адъютант не уехали до четырех часов вечера 8 сентября. Они улетели на специальном самолете Итальянских Королевских Военно-воздушных сил (мой человек снабдил их гражданской одеждой, в которой они прибыли в аэропорт).

Объявление о перемирии застало американского генерала в пути.

Тогда зачем генерал Эйзенхауэр посылал его с этой миссией[129]?

После объявления о перемирии итальянской стороной в 8 вечера войска были проинформированы о введении чрезвычайного положения.

Генерал Роатта в армейской бронированной машине, вместе со своим адъютантом подполковником Фенацци, укрылся в Палаццо Капрара, где поздно вечером к нему присоединились главные офицеры штаба.

В четыре часа утра генерал Карбони вышел из Военного министерства смертельно бледный после разговора с Бадольо и тут же отдал приказ моторизованному армейскому корпусу выйти из боя и отступать в Тиволи.

Его начальник штаба указал на невозможность выполнения такого приказа, так как это подвергало опасности судьбу соединений, уже частично задействованных или находящихся в контакте с немцами.

Карбони ответил, что король находится в Тиволи, и его аргумент убедил всех. Был подписан приказ генералом Де Стефанисом, единственным все еще находившимся там в пять или шесть часов утра. Карбони отсутствует до вечера 9-го.

Войска оказались в трагической путанице приказов, противоречащих один другому. Кальви ди Берголо принял командование армейским корпусом и подтвердил приказ, который и был выполнен.

Вечером 9-го вновь появляется Карбони, заявляя, что он за переговоры с немцами. Начинаются переговоры, вмешивается Кавилья. Переговоры прерываются утром 10-го. Карбони решает бежать. Вновь вмешивается Кальви. Карбони исчезает.

Войска распускаются. Генералы бегут, переодевшись».

5 часов вечера 8 сентября

«В 5 часов вечера 8 сентября генерал Де Стефанис принимает телефонный звонок из кабинета Бадольо с указанием немедленно отправиться в Квиринал вместо генерала Роатта, который был занят с маршалом Кессельрингом на одном из обычных оперативных совещаний.

Генерал Де Стефанис позвонил в Квиринал, чтобы получить подтверждение этого требования, поскольку этот срочный вызов в королевский дворец показался ему странным. Ответившие подтвердили его.

В 5.30 он прибыл в Квиринал и узнал, что был созван сверхсекретный Совет Короны.

Без предупреждения генерал оказался в гостиной в присутствии короля. Также были вызваны Бадольо, Аквароне, Амброзио, Сориче, Сандалли, Де Куртен и Гуарилья. Генерал Карбони, кажется, не присутствовал.

Бадольо сказал, что ввиду сложной ситуации король созвал их, чтобы выслушать их мнения. К изумлению всех присутствующих, которое явно читалось на их лицах, Амброзио объявил, что 3 сентября было подписано перемирие с Великобританией и США. Он зачитал условия договора и добавил, что союзники объявили о нем внезапно, что противоречило ранее достигнутым договоренностям. Это оказалось абсолютно неожиданным и для начальников штабов армии, авиации и флота.

Гуарилья выразил свое неудовольствие в связи с тем, что его не проинформировали о подписании договора. Де Стефанис сделал все возможные оговорки в связи с отсутствием Роатты, попросил присутствующих подождать его и высказал свое личное несогласие. Аквароне настаивал на немедленном принятии перемирия.

Бадольо находился в состоянии нервной депрессии.

Большинство высказалось против заключения перемирия. Бадольо, как говорят, воскликнул: «В таком случае я слагаю с себя все полномочия!»

В 6.15 пришло радиосообщение от Эйзенхауэра, составленное как ультиматум, на выполнение условий которого отводилось два часа.

Поставленные перед фактом этого ультиматума, присутствующие были охвачены паникой и растерянностью.

Похоже, что Эйзенхауэр, предъявив новые требования, заявил, что будут даны гарантии на будущее с учетом тех условий, в которых оказались Италия и ее правительство.

В 7 часов вечера король встал и объявил, что он решил принять перемирие, и попросил всех присутствующих составить соответствующее официальное итальянское заявление для передачи по радио в 8 часов вечера – срока истечения англо-американского ультиматума.

Де Стефанис был против последней части заявления, а именно части со словами «против иной державы военные действия могут продолжаться…» и т.д.

Его точка зрения была в конце концов принята самим королем, и было решено убрать последнюю часть заявления.

В 7.30 вечера совет закончился.

В 9 часов вечера Де Стефанис, который находился в Монтеротондо вместе с генералами Мариотти, Утили, Сурди и Пароне, выразил свое удивление и разочарование по поводу включения фразы, касающейся враждебных действий по отношению к Германии, которую король и совет решили опустить[130].

Очевидно, Бадольо включил эту фразу в текст заявления в последний момент по собственной инициативе.

Де Стефанис и другие штабные офицеры оставались в Монтеротондо до полуночи.

Между тем в ответ на просьбу Германии о разрешении эвакуации из Сардинии вместе с грузом немецких 88-миллиметровых зенитных орудий, которые они предоставили нашим артдивизионам (просьба была передана нашим командованием на острове), Де Стефанис ответил, что мы не возражаем и позволим немцам погрузиться на суда без помех.

Затем все они отправились в Рим, в Палаццо Барачини и Палаццо Капрара».

Бегство

«В 6.30 утра 9 сентября Де Стефанис и Мариотти уехали в Абруцци. На месте встречи в Карсоли они нашли приказ от Амброзио ехать в Чиети. Де Стефанис отбыл в Авеццано, куда на машине прибыла из Мантуи его семья, и оттуда в 3.30 отправился в Чиети в сопровождении полковника штаба Гвидо Пероне, сказав, что он вернется в тот же вечер.

В 6 вечера он прибыл в Чиети, где Амброзио провел смотр штаба. Присутствовали генералы Роатта, Мариотти, Утили, Армеллини, Салазар и другие, в том числе подполковник Брайда и капитан Бароне.

В 9.30 вечера, поужинав в гарнизонной столовой и после того, как Роатта отдал приказ генералу Олми, командующему дивизией, принять командование частями, дислоцированными в Чиети, они все поспешно вышли; все делалось тайно: фары были погашены, машины двигались на небольшом расстоянии друг за другом, чтобы не сбиться с пути, место назначения было неизвестно.

В полночь колонна машин достигла Ортоны а Маре. Несколько часов спустя прибыло несколько машин, из которых вышли король, королева и принц Умберто с небольшой свитой.

Королева выглядела обезумевшей от горя, она постоянно что-то прихлебывала из фляжки. Принц держался в стороне, его сотрясал сильный кашель.

Король переговорил с Амброзио. При этом присутствовали Сандалли и Де Куртен. Вскоре прибыл буксир. На значительном расстоянии от берега ждал корвет. В полной темноте закончилась посадка беженцев. Корабль назывался «Глено». Пятьдесят тысяч лир были розданы сопровождающим карабинерам. Некоторые старшие офицеры, среди которых находился генерал Генер из транспортного командования, остались на берегу».

Таков рассказ очевидца. Можно лишь добавить, что королевская семья скрывалась в Военном министерстве, которое они спешно покинули, как только прибыло известие, что немецкие бронемашины появились возле Пьяцца Венеция. Их бегство было поспешным, на столах и полках было брошено множество карт и документов. Но кофры, в которых находились деньги, были опустошены.

Этой полной сдачей врагу – случай уникальный и беспрецедентный – Королевство Савойской династии, возникшее после Утрехтского договора в 1713 году в результате дипломатической комбинации великих держав (которые сначала отдали им Сицилию, а затем, в обмен, Сардинию), подошло к своему позорному концу.

История даст им такую же оценку, какую дал итальянский народ.

Глава XIV

Затмение или закат?

Имели ли эти предатели – в первую очередь король как глава шайки вместе со своими генералами и советниками, бежавшие в Ортону, – имели ли они хоть малейшее представление о том, что они совершают? Было ли их преступление осознанным или бессознательным? Или в какой-то мере тем и другим? А ведь последствия можно было вычислить с математической точностью. Легко можно было предвидеть, что магия слова «перемирие» деморализует и окончательно развалит все вооруженные силы; что немцы, готовые к этому, разоружат их до последнего патрона; что Италия, разделенная теперь надвое, станет полем боя, который превратит ее в «выжженную землю»; что план обмануть Германию и затем предать ее будет висеть тяжким грузом над будущим Италии в течение неопределенного периода времени; с этого момента станет аксиоматичным, что слова «итальянец» и «предатель» будут синонимами и что чувство унижения, которое ощущалось в сердце каждого итальянца, будет огромно.

Как только улеглось огромное облако пыли, поднятое развалом всей структуры государства, и склады боеприпасов были разграблены сначала войсками, а затем толпой черни, стало возможным различить два убеждения, рожденных остатками национального самосознания.

Первое заключалось в представлении о том, что монархия ликвидирована. Король, который бежит к врагу, король, который (уникальный случай в истории) передает всю национальную территорию иностранцу – врагу на юге, союзнику – на севере, это человек, который обрекает себя на проклятия поколений, как настоящего, так и будущих.

Второе убеждение состояло в том, что военные склады были полны. Кипы снаряжения и горы различного вооружения, в основном современного, не были переданы войскам.

2 апреля 1943 года, всего лишь за три месяца до кризиса, инженер Агостино Рокка, управляющий заводом Ансальдо, послал мне следующее сообщение:

Дуче!

Я думаю, что обязан предоставить вам определенную информацию относительно производства артиллерии на заводе Ансальдо. В течение первых тридцати девяти месяцев войны (с июля 1940-го по январь 1943-го) наш завод выпустил 5049 артиллерийских орудий. В течение тридцати одного месяца последней войны (с июня 1915-го по декабрь 1917-го) знаменитые старые мастерские Джованни Ансалъдо выпустили 3699 орудий.

Приводимая диаграмма показывает, что потребовалось 15 миллионов человеко-часов, чтобы произвести эти 5049 орудий, в последнюю войну потребовалось шесть миллионов человеко-часов для производства 3699 орудий.

Эта же диаграмма показывает, что современная артиллерия с большой начальной скоростью полета снаряда и, следовательно, более мощным пороховым зарядом требует больших затрат, чем артиллерия последней войны, несмотря на усовершенствование оборудования и инструментария. Диаграмма D показывает, что в начале 1940 года промышленный военный потенциал был выше, чем в июне 1915-го, потому что меры, принятые в 1939–1940 годах, были основаны на более широком подходе, чем в 1914–15 годах. В этой, как и в других отраслях итальянской промышленности, благодаря автаркическим и корпоративным предпосылкам, созданным режимом, наша готовность в 1940 году была значительно выше, чем в 1915 году. На той же самой диаграмме видно, что производство достигло своего пика в 1941 году и слегка снизилось в 1942 году, в то время как производственный потенциал позволил бы почти удвоить мощности 1941 года.

Все это доказывает, что программа продуктивного использования промышленного потенциала, одобренная Вами в 1939–1940 годах и осуществляемая ИРИ[131], позволяет нам свободно удовлетворять потребности вооруженных сил.

Таким образом, одна-единственная фирма выпустила пять тысяч артиллерийских орудий![132]

Последняя капля

Катастрофа была, как говорят испанцы, «вертикальной». Если сравнить Италию 1940 года с Италией нынешней, которая пришла к безоговорочной капитуляции, которую никакая уважающая себя нация не смогла бы встретить с радостью, как это было 8 сентября (сильное эхо этого ликования донеслось даже до «Рефьюдж Инн» в Гран-Сассо), то придется признать, что сравнение это очень горькое. Тогда Италия была империей, сегодня она не является даже государством. Ее флаги развевались от Триполи до Могадишо, от Бастии до Родоса и Тирании; сегодня они спущены повсюду. Над нашей территорией развеваются вражеские знамена. Обычно итальянцы находились в Аддис-Абебе; сегодня африканцы расположились бивуаком в Риме.

Итальянцы – независимо от возраста или классовой принадлежности, молодые и старые, мужчины и женщины, крестьяне и интеллигенция – задаются вопросом: стоило ли ради этого сдаваться и покрывать себя позором в глазах будущих поколений? Если бы мы продолжали войну вместо того, чтобы подписывать капитуляцию, оказалась ли бы Италия в худшей ситуации, чем та, в которой она находится с 8 сентября?

Не будем сейчас говорить об огромной нравственной катастрофе. Но нет ни одного итальянца, который не ощущал бы роковых последствий этого решения, ведь нет ни одной семьи в Италии, которую не коснулась бы эта буря, и родственники трехсот тысяч погибших задумываются, не были ли жертвы напрасными.

Постоянно повторяя слово «предательство», мы рискуем утратить его смысл или даже начать сомневаться в существовании самого его факта. Но разве это не было классическим примером самого черного предательства – вонзить кинжал в спину союзнику, с которым, согласно военным сводкам предыдущего дня, мы сражались бок о бок? И разве это не было классическим примером самого наглого обмана – лгать в ответ на вполне законные запросы нашего союзника, лгать ему до последнего момента, даже когда вражеские радиостанции уже передавали объявление о капитуляции? Еще один очень важный вопрос, к которому должно быть привлечено внимание всех итальянцев, – это их ответственность за это предательство в глазах всего мира. Если фактическую ответственность за предательство в нашей стране можно возложить на отдельные личности и классы, то стыд предательства ложится на всех итальянцев. В глазах всего мира сама Италия совершила предательство, сама Италия как историческое, географическое, политическое и нравственное целое. Атмосфера, в которой такое предательство стало возможным, была итальянской. Каждый в большей или меньшей степени способствовал созданию такой атмосферы, включая прилежных слушателей лондонского радио, и все они ответственны за создание в самих себе и других нынешнего состояния апатии. Даже история обладает своим дебетом и кредитом, или, если хотите, имеет свой активный и пассивный залог. Да, справедливо, что каждый итальянец может гордиться своей принадлежностью к земле, на которой появились такие фигуры, как Цезарь, Данте, Леонардо да Винчи и Наполеон; свет этих звезд падает на каждого итальянца. Но здесь же родились предательство и бесчестье; и их позор падает на каждого из нас. Есть лишь один способ смыть наш позор, восстановить равновесие; и это можно сделать путем самого страшного испытания – испытания кровью.

Только пройдя через подобное испытание, мы сможем ответить на другой, не менее серьезный вопрос: «Что мы наблюдаем сейчас – затмение или последний заход солнца?»

Вечный Рим

В истории каждой нации были периоды, подобные тому, который Италия переживает сейчас.

Что-то подобное должно было случиться и действительно произошло в России после заключения Брест-Литовского договора. Хаос, из которого родился ленинизм, продолжался почти шесть лет; но то, что произошло позднее, доказало, что это было затмение, а не закат.

Пруссия наблюдала затмение после Йены – битвы, в которой немцы, как обычно, сражались героически, но потерпели поражение, когда смерть скосила тех, кого называли «цветом Прусской армии», включая главнокомандующего, герцога Брауншвейгского[133].

Нынешняя итальянская интеллигенция заняла позицию, немногим отличную от той, которую имел Иоганн фон Мюллер, немецкий Тацит[134]. Сам Гегель приветствовал Наполеона как «душу мира», когда победитель прошел через Йену[135].

В Берлине руководители движения Просвещения были щедры на приветствия «освободителю». Разве не было там принца Дориа-Памили[136] в облике графа фон дер Шуленберга-Кенерта[137]? Но это было всего лишь затмение. Прусское национальное сознание пробудилось быстро и мощно. Славные традиции Фридриха Великого лишь дремали.

Личности, такие, как Штейн, Гнейзенау и Шарнхорст, были опорой возрождения. Таким же, главным образом, был философ Фихте. Его «Размышления о немецкой нации»8 следует перечесть – ободряющее чтение для итальянцев 1944 года. Послушайте, что этот величайший немецкий философ говорит о римлянах:

«Что же вдохновило благородных римлян (чьи идеи и образ мышления живы и сегодня и воплощены в их скульптурных памятниках), что же вдохновило их на труды и жертвы, на страдания, которые они вынесли во имя Отечества? Они сами дают четкий ответ: это была непоколебимая убежденность в вечности их Рима и определенное убеждение, что в этой вечности они сами будут жить в веках. И эта надежда, поскольку она имела под собой хорошую основу и приняла такую форму, в которой они непременно постигали ее, если приходили к ее осознанию сами, – эта надежда их не обманула. То, что действительно было вечным в их Вечном городе, продолжает жить и сегодня (и они, следовательно, продолжают жить среди нас) и будет жить до скончания времен»[138].

Вследствие огромной цены, которую мы заплатили сегодня, крайне необходимо, чтобы чувства римлян стали движущей силой итальянцев; а именно – убеждение, что Италия не может погибнуть. Итальянцы должны задать себе тот же вопрос, который Фихте задавал в одной из своих лекций немцам:

«Мы должны прийти к согласию, – сказал он, – по следующим вопросам: 1) Верно ли, что немецкая нация существует, и есть ли угроза возможности ее непрерывного существования ценой ее особого и независимого характера? 2) Достойна ли она сохранения своего существования? 3) Есть ли надежное средство ее сохранения, и если есть, то какое?»

Пруссия ответила на эти вопросы, послав дивизии Блюхера к Ватерлоо. Что касается Италии, мы можем ответить, что итальянская нация существует и будет существовать, что она достойна существования, и чтобы сохранить нацию, крайне необходимо, чтобы два фактора, которые сегодня лежат грузом на ее сознании – поражение и презрение, – а последний самый серьезный, были стерты способом единственно возможным и неоспоримым: путем возврата к борьбе бок о бок с нашим союзником, или – лучше, союзниками, водрузив раз и навсегда старый флаг фашистской революции, флаг – из-за которого мир разделился на два противоположных лагеря.

Война, которая началась из-за невозможности получения немецкого коридора через польскую территорию, уже закончилась; сегодняшняя война – это настоящая война убеждений, преображающая государства, людей и континенты.

В дневнике, который я вел в Ла-Маддалене и который однажды, вероятно, увидит свет, я писал:

«Неудивительно, что люди свергают идолов, которых они сами же и создали. Вероятно, это единственный способ поднять их до обычного человеческого роста».

И ниже:

«Через короткий промежуток времени фашизм вновь засияет на горизонте. Во-первых, из-за преследований, которым он подвергнется со стороны «либералов», показывая таким образом, что свобода – это то, что мы оставляем для себя и в чем отказываем другим; и во-вторых, из-за ностальгии по «старым добрым временам», которая мало-помалу начнет подтачивать итальянское сердце. Всех тех, кто участвовал в европейской, и особенно в африканских войнах, ностальгия будет мучить сильнее всего. «Африканская болезнь» унесет тысячи».

Возможно, однажды…

«Когда Наполеон закончил свою карьеру из-за того что был настолько простодушен, что доверился рыцарству британцев, двадцать лет его эпической борьбы подвергались ругани и проклятиям. Многие французы того времени – а также некоторые наши современники – осудили его как злодея, который, чтобы реализовать свои дикие мечты завоевателя, привел миллионы французов на бойню. Даже его политическая деятельность оценивалась неверно. Сама империя рассматривалась как анахронический парадокс в истории Франции. Шли годы. Завеса времени опустилась над прежними сражениями и страстями. Франция жила и после 1840 года продолжала жить в блестящем русле наполеоновских традиций. Двадцать лет Наполеона представляют собой больше чем историческое явление, это факт, теперь неотделимый от французского национального сознания. Возможно, что-то подобное произойдет в Италии. Десятилетие между Примирением[139] и окончанием войны в Испании, десятилетие, которое подняло Италию на уровень великих империй, десятилетие фашизма, который позволил каждому человеку нашей расы в любой точке мира высоко держать голову и гордо называть себя итальянцем. Людей этого десятилетия будут восхвалять во второй половине этого века, несмотря на то что в этот трудный момент народ пытается стереть память о нем».

И еще одна выдержка из моего дневника в Ла-Маддалене:

«Для искупления грехов необходимы страдания. Многим миллионам итальянцев не сегодня, так завтра придется ощутить на себе, что означают поражение и бесчестье, что значит потерять независимость, что значит являться инструментом иностранной политики, вместо того чтобы определять ее, что значит полное разоружение. Горькая чаша должна быть испита до дна. Только упав в пропасть, можно подняться к звездам. Только гнев, вызванный огромным унижением, даст итальянцам силы для возрождения».

Глава XV

«Аист» над Гран-Сассо

В истории каждой эпохи и каждой нации существуют рассказы о побегах и о драматических, романтических, а иногда и фантастических спасениях; но мое собственное спасение кажется даже сегодня, по истечении времени, наиболее невероятным, наиболее романтичным и в то же время наиболее современным с точки зрения используемых средств и методов. И оно уже поистине стало легендой[140].

Я никогда не тешил себя надеждой на освобождение итальянцами, даже фашистами. То, что некоторые из них намеревались освободить меня, – несомненно; то, что здесь и там группы наиболее убежденных фашистов даже разрабатывали планы спасения, – вне всякого сомнения; но дальше планирования дело не пошло. С другой стороны, люди, которые были в состоянии осуществить такой план, находились под строгим наблюдением и не имели необходимых средств для его осуществления.

С самого начала я находился в полной уверенности, что фюрер сделает все возможное, чтобы попытаться освободить меня[141]. Посол фон Макензен отправился к королю сразу после моего ареста, чтобы получить разрешение посетить меня в соответствии с пожеланием фюрера, но получил отказ, который сопровождался следующей запиской:

Его Величество король проинформировал маршала Бадольо о желании фюрера. Подтвердив, что самочувствие Его Превосходительства Муссолини великолепно и что он полностью удовлетворен обращением с ним, маршал Бадольо выражает свое сожаление по поводу того, что он не может, в интересах самого Его Превосходительства Муссолини, дать согласие на его посещение. Однако он готов передать любое письмо, которое Его Превосходительство посол пожелает ему передать, так же как и ответ на это письмо.

29 июля 1943 г.

Глава кабинета Министерства иностранных дел отправился к немецкому послу, а затем доложил об этом визите маршалу Бадольо.

Телеграмма Геринга

В этой ситуации, когда итальянское правительство делало вид, что является союзником Германии и желает продолжать войну, правительство Рейха не могло подвергать риску отношения между двумя правительствами или спровоцировать преждевременный кризис в их отношениях, предпринимая какие-либо официальные шаги, как, например, просьба о моем немедленном освобождении. Понятно, что Берлин с недоверием относился к тенденциям и целям политики Бадольо. Но дипломатия отношений не позволяла этому недоверию стать действенным до того момента, пока ситуация не достигла своего пика. Никто не вспомнил обо мне 29 июля – за одним лишь исключением. Рейхсмаршал Герман Геринг телеграфировал мне следующее (телеграмма была доставлена на Понцу офицером карабинеров):

Дуче!

Моя жена и я посылаем Вам наши самые теплые и наилучшие пожелания. Хотя обстоятельства не позволили мне приехать в Рим, как я планировал, чтобы подарить Вам бюст Фридриха Великого и передать мои поздравления, но чувства, которые я хочу Вам сегодня выразить, – самые сердечные, это чувства полной солидарности и братской дружбы. Ваш труд в качестве государственного деятеля останется в истории обеих наций, которым суждено идти навстречу общей судьбе. Я хотел бы заверить Вас, что мысленно мы всегда с Вами. Хочу поблагодарить Вас за щедрое гостеприимство, которое Вы раньше мне оказывали, и ставлю свою подпись с уверениями в преданности.

Ваш ГЕРИНГ

Еще в Ла-Маддалене я заметил необычную оживленность немцев; на противоположной стороне пролива, в Палау, у них была база. В действительности немцы продумали план, который заключался в том, чтобы на подводной лодке, замаскированной под английскую, с экипажем, одетым в английскую униформу, подойти к берегу и, освободив, увезти меня с острова. Они готовились осуществить этот план, но меня перевели в Гран-Сассо.

В субботу вечером 11 сентября в Гран-Сассо воцарилась странная атмосфера неопределенности и ожидания. Уже было известно, что правительство бежало вместе с королем, об отречении которого только что сообщили. Чины, отвечающие за меня, казались озадаченными, как если бы перед ними стояла особенно неприятная задача. В ночь с 11-го на 12-е, около 2 часов, я встал и написал письмо лейтенанту[142], в котором предупреждал, что живым англичане меня не возьмут.

Убрав из моей комнаты все металлические или другие острые объекты (в частности, мои лезвия), лейтенант Файола повторил мне: «Я попал в плен в Тобруке, где меня тяжело ранили. Я был свидетелем жестокости англичан по отношению к итальянцам, и я никогда не передам итальянца в руки англичан». И он разрыдался.

Остаток ночи прошел тихо.

Воскресенье, 12 сентября

Рано утром 12-го густые беловатые тучи окутали вершину Гран-Сассо, тем не менее было возможно наблюдать полеты нескольких самолетов. Я чувствовал, что сегодня решится моя судьба. К полудню солнце прорвалось сквозь тучи и все небо, казалось, засияло в чистоте сентябрьского дня.

Было ровно 2 часа дня, когда я, сидя у открытого окна, увидел, что в сотне метров от здания сел планер. Четыре или пять человек в хаки вышли из него, быстро собрали два пулемета и затем двинулись вперед. Несколько секунд спустя другие планеры сели в непосредственной близости, и люди из них повторили тот же самый маневр. Мне и в голову не приходило, что это могут быть англичане. Для них не было никакой необходимости затевать такое рискованное предприятие, чтобы переправить меня в Салерно. Была объявлена тревога. Все карабинеры и полиция выбежали из ворот «Рефьюдж» с оружием в руках и приготовились отразить нападение. В это время лейтенант Файола вбежал в мою комнату и строго потребовал: «Закройте окна и сидите тихо».

Вместо этого я остался у окна и увидел, что подошла еще более многочисленная группа немцев, которая захватила фуникулер, поднялись и сейчас решительно двигалась плотной группой от станционной площади к гостинице. Во главе этой группы находился Скорцени. Карабинеры уже держали свои винтовки наготове, когда в группе Скорцени я заметил итальянского офицера, и, когда они подошли поближе, я узнал генерала Солети, командующего полицейскими силами метрополии[143].

Затем, в тишине, за несколько секунд до команды открыть огонь, я закричал: «Что вы делаете? Разве вы не видите? Здесь итальянский генерал. Не стреляйте! Все в порядке».

Увидев приближающегося итальянского генерала с группой немцев, солдаты опустили винтовки.

Как потом выяснилось, вот что произошло. Этим утром генерал Солети был увезен отрядом Скорцени без всяких объяснений. У него отобрали револьвер и повезли в неизвестном направлении. Когда, в момент нападения на гостиницу, он осознал, что происходит, он пришел в восторг и заявил, что счастлив способствовать освобождению дуче и надеется своим присутствием предотвратить кровопролитие.

Он сказал мне, что было бы неразумно немедленно возвращаться в Рим, туда, где царит «атмосфера гражданской войны», и сообщил кое-какие подробности о бегстве короля и правительства. Капитан Скорцени поблагодарил его, и, когда Солети попросил вернуть свой револьвер, его просьба была удовлетворена, так же как и его следующая просьба сопровождать меня, куда бы я ни последовал.

Гуэли не принимал участия в этой необычайно стремительной череде событий. Он появился только в последний момент. Люди Скорцени, захватив пулеметные точки у ворот в «Рефуге», поднялись ко мне в комнату. Скорцени, весь потный и возбужденный, попросил внимания и сказал: «Фюрер все время с момента вашего захвата обдумывал план вашего освобождения и поручил эту задачу мне. С необычайной трудностью я день за днем следил за превратностями вашей судьбы и передвижениями. Сегодня, освобождая вас, я необычайно счастлив, что возложенная на меня задача увенчалась полным успехом».

Я ответил: «Я с самого начала был уверен, что фюрер сумеет на деле доказать мне свое дружеское расположение. Я благодарю его и благодарю вас, капитан Скорцени, так же как и ваших товарищей, рисковавших вместе с вами».

Затем разговор перешел на общие темы[144], а я в это время стал собирать свои бумаги и вещи.

На первом этаже карабинеры и полиция братались с немцами, которые получили легкие травмы во время приземления. В 3 часа дня все было готово к отъезду. Уезжая, я тепло поблагодарил людей из группы Скорцени, и они все, вместе с итальянцами, отправились на небольшое, плато внизу, где нас ждал «Аист»[145].

«Аист» взлетает

Вперед вышел пилот, очень молодой человек по имени Герлах, летчик-ас. Прежде чем забраться в самолет, я повернулся и помахал рукой группе моих охранников, которые выглядели слегка ошарашенными. Многие из них были искренне тронуты. У некоторых на глазах даже были слезы.

Площадка, с которой предстояло взлететь «Аисту», была очень маленькой, поэтому его оттащили немного назад, чтобы выиграть несколько дополнительных метров. В конце плато была весьма глубокая впадина. Пилот занял свое место, позади него – Скорцени, потом я. Было три часа дня. «Аист» двинулся. Он немного покачивался. Самолет быстро прошел каменистую площадку и в метре от пропасти, мощно взревев двигателем, взлетел. Внизу еще кричали, махали руками, а затем высоко в воздухе наступила полная тишина. Через несколько минут мы пролетели над Л'Акуилой, и час спустя «Аист» плавно приземлился в аэропорту в Пратика ди Маре[146]. Там нас уже ждал большой трехмоторный самолет. Я поднялся в него. Нашим местом назначения была Вена, куда мы прибыли поздно ночью. В аэропорту нас ожидала небольшая группа людей. Оттуда мы отправились ночевать в отель «Континенталь». На следующий день, около полудня, мы вновь отправились в полет, теперь в Мюнхен, в Баварию.

Встреча в штабе фюрера на следующее утро была неофициальной и теплой.

Мое освобождение, осуществленное немецким специальным отрядом, вызвало огромную волну энтузиазма в Германии. Можно сказать, что это событие отмечали в каждом доме. Радиостанции постоянно повторяющимися объявлениями готовили слушателей к экстраординарным новостям, и слушатели не были разочарованы, когда около десяти утра поступило это сообщение. Все сочли событие выдающимся.

Сотни телеграмм, писем и стихотворений обрушились на меня со всего Рейха. Но в Италии это событие не нашло подобного отклика. В стране царили хаос и разрушения, мародерство и деградация. Там эта новость была расценена как не очень приятный сюрприз и была встречена с раздражением и затаенной враждой. И сообщение начали опровергать; поползли слухи, что все это было «уткой», что я уже скончался или был передан англичанам и что речь в Мюнхене произносил двойник. Эти слухи циркулировали в течение нескольких последующих месяцев: желаемое выдавалось за действительное.

«Заговоренный»

Хотя меня видели сотни людей, слухи упорно не затихали. Это упорство нуждается в объяснении: причина была не только в том, что вражеское радио постоянно сообщало о моем непрерывно ухудшающемся здоровье, о попытках покушения на меня, о перелете в Германию, уже совершенном или еще только готовящемся. Этот феномен имеет также и другое объяснение, он связан с основными элементами психологии некоторых итальянцев: той их части, которая, вероятно, наделена больше чувствами, чем умом.

С одной точки зрения, я являюсь как будто «заговоренным» – человеком, которого трудно убить. Действительно, много раз я находился на грани смерти. В госпитале в Рончи в марте 1917 года, когда все мое тело было изрешечено шрапнельными пулями, думали, что я умру или, в лучшем случае, мне ампутируют правую ногу[147]. Ничего подобного. После войны, во время возвращения с фашистского конгресса, проходившего во Флоренции в 1920 году, когда мощный взрыв разнес в щепки железнодорожный переезд за Фаэнцей, я получил лишь легкую контузию, так как мой «противоударный череп» отлично нейтрализовал удар.

Авиакатастрофа на аэродроме Аркоре также была довольно любопытным случаем. Я заметил тогда, что скорость, с которой падала машина, была такой же, с которой промелькнула мысль: «Мы разобьемся». Это не шутка – упасть камнем с высоты семидесяти метров, даже имея прочное шасси, как у незабываемого «Авиатика». Удар при столкновении с землей был таким мощным, что раздался хруст и стон фюзеляжа и крыльев. Со всех сторон к самолету бежали люди. Пилот-инструктор, этот ветеран и энтузиаст летного дела Чезаре Ределли, получил небольшие травмы; что касается меня, я лишь сильно ударился коленом, в то время как моя «панцирная голова» отделалась лишь легкой царапиной на переносице.

Полет из Остии в Салерно, который состоялся в день знаменитой речи в Эболи (публикацию которой на некоторое время задержали) в июне 1935 года, был изумителен[148]. Был сильный шторм. Перед самым нашим прибытием молния ударила в самолет и сожгла радиостанцию. Следует признать, что не каждому смертному удастся получить удар молнии на высоте более трех километров над уровнем моря и остаться невредимым.

Нет необходимости упоминать мои многочисленные дуэли, которые никогда не выходили за рамки невинных шалостей, даже если в качестве оружия использовалась рапира.

Менее безобидными и невероятно скучными были попытки покушения на меня, которые предпринимались в 1925 и 1926 годах, – пара бомб, револьверные выстрелы; эти попытки осуществлялись как мужчинами, так и женщинами, итальянцами и англичанами, а также ряд других попыток, о происхождении которых ничего не известно[149]. Ничего особенного.

Теперь мы перейдем – как бы это назвать? – от внешних повреждений к физическому, или органическому, аспекту. Вот уже в течение 20 лет, начиная с 15 февраля 1925 года, если быть точным, я был «награжден» восхитительной язвой двенадцатиперстной кишки, точная и подробная история которой может быть обнаружена (вместе с другими 70 000 историй болезни) в архивах профессора Фругони. Увидеть ее на рентгеновских снимках, сделанных в первый раз деканом факультета медицины в Риме Аристидом Бузи, способным и порядочным человеком (ныне покойным), было делом очень понятного и очень личного любопытства.

Из того, что я рассказал, можно увидеть, что меня, похоже, очень трудно убить, по крайней мере так было до сих пор.

Как же тогда мы можем объяснить, что общественное мнение, расплывчатое и аморфное по своей сути, могло посчитать меня мертвым?

Я существую, если можно так сказать, в различных воплощениях. Убить меня трудно даже политически. В 1914 году, когда меня исключили из итальянской социалистической партии на памятной ассамблее в Театро дель Пополо, все, или почти все, члены партии считали меня покойником, разгромленным плебисцитом, проведенным среди стада, плебисцитом, к которому, как обычно, добавился «нравственный вопрос»[150].

Когда окончилась война, по Италии прокатилась волна большевизма. На выборах 1919 года я имел честь оказаться в одном списке с Артуро Тоскани (который был одним из первых фашистов), в то время я набрал только 4000 голосов против миллионов, полученных моими противниками. Красный флаг развевался триумфально и грозно. Упоенные победой, они устроили мне шутливые похороны, и за гробом, в котором находилось мое изображение, следовала многоголосая толпа, прошедшая мимо моего дома № 38 по форо Буонапарте.

Я восстал из этого гроба в 1921–1922 годах. Как и в ноябре 1919-го, что-то подобное попытались осуществить в июле 1943 года – окончательно и навсегда. А теперь моя политическая и физическая смерть должны были произойти в одно и то же время с хорошо просчитанной одновременностью. Но он, тот, кто с необозримых высот управляет изменяющейся судьбой человека, решил по-другому. Есть Муссолини, который олицетворяет Муссолини вчерашнего, так же как вчерашний олицетворял сегодняшнего, и этот Муссолини, хотя и не живет больше в Палаццо Венеция, а переехал на Вилла делле Орсолине, снова встал к штурвалу со своей обычной решимостью. И таким образом, вопреки мнению всех неверящих, я могу заявить: пока я работаю, я живу.

Греческий философ Фалес благодарил богов за то, что те создали его человеком, а не зверем, мужчиной, а не женщиной, греком, а не варваром. Я благодарю богов за то, что избежал фарса многоголосого суда на Медисон-сквер в Нью-Йорке – суда, которому я предпочел бы обычное повешение в лондонском Тауэре, – и за то, что мне была дана возможность вместе с цветом нашей нации пережить пятый акт страшной драмы, которая сейчас разыгрывается в нашей многострадальной стране.

Глава XVI

Один из многих: граф Мордано

Утром 25 июля граф Дино Гранди ди Мордано исчез. Напрасно его искали в палате, на его роскошной вилле во Фраскати, даже телефонный звонок в Болонью, чтобы навести о нем справки в «Ресто дель Карлино», не дал результатов[151]. Никто не мог дать о нем никаких сведений; во Фраскати сказали, что он уехал на машине в Болонью. На самом деле он прятался в Риме в ожидании государственного переворота и оставался в городе в течение последующих дней.

Как только ему стал известен состав правительства Бадольо, Гранди написал письмо маршалу, чтобы сообщить, что «это действительно надежное правительство» и что «подбор людей не мог быть лучше».

После нескольких дней бесплодного ожидания Гранди объявился под именем юриста Доменико Галли и сбежал в Испанию. Там он пробыл недолго, испытав то, что можно назвать странным гостеприимством со стороны итальянского совета в Севилье; и, не чувствуя себя в безопасности при режиме Франко, переехал в Португалию в местечко недалеко от Лиссабона – в Эсторил, если быть точным.

Его прежнее поведение, его речь на заседании Большого совета и его бегство из Италии на самолете с паспортом, подписанным Бадольо, уничтожают последние сомнения относительно роли, которую он играл в осуществлении заговора. Этот человек, который был первым заместителем министра внутренних дел, затем заместителем министра иностранных дел, послом в Лондоне и, наконец, министром юстиции и одновременно президентом палаты фаши и корпораций[152], а также графом, носящим титул Мордано[153]. Разве этого было недостаточно? Нет, этого было недостаточно.

Ожерелье

В начале марта 1943 года граф Мордано появился в Палаццо Венеция, в руках у него был ежегодник Министерства иностранных дел; он обратился ко мне со следующими словами:

«Я не впервые чувствую себя смущенным в вашем присутствии, но сегодня – особенно. Вы знаете, что по истечении определенного периода послы, особенно если в течение многих лет они были аккредитованы при Сент-Джеймском дворе в Лондоне, награждаются Ожерельем Благовещения. Я считаю, что я достоин этой награды. Вы не поговорите с королем об этом?»

Этот разговор был мне чрезвычайно неприятен. В предыдущем случае, когда дело касалось награждения, я отказался от Ожерелья в пользу Томмазо Титтони[154].

«Хорошо, – ответил я. – Я упомяну об этом во время своей следующей аудиенции».

Так я и сделал. Но вначале король не проявил ни малейшего энтузиазма.

«Во-первых, – сказал он, – неверно, что кто-либо, являвшийся послом в Лондоне, становится старшим послом и имеет право на Ожерелье. Так что это не повод. Другой повод – расширение территории государства – в случае Гранди отсутствует. Он мог бы быть награжден Ожерельем как президент палаты. Но если он будет награжден, мне также придется наградить президента сената, графа Суардо, а это невозможно в связи с появившимися слухами о том, что сенаторы дают информацию полиции».

Я сказал, что расследование показало, что обвинения были беспочвенными.

Во время следующей аудиенции король не выдвигал больше никаких возражений. Напротив, он признал, что по завершении работы над Кодексом Гранди как хранитель печати заслужил этот знак отличия[155]. Такая перемена отношения в течение сорока восьми часов казалась странной. Что касается времени, то был выбран пост Благовещения, и вскоре после него, 25 марта 1943 года, граф Дино Гранди стал «кузеном» Виктора Эммануила Савойского.

Газеты сообщили об этом факте без особой помпы.

Несколько дней спустя Гранди вернулся в Палаццо Венеция и столь торжественно заявлял о своей верности и преданности мне, что сотрясались все четыре стены здания. Интересно, не было ли присуждение Ожерелья частью заговора?

Маска и лицо

Действительно, кто мог сомневаться в верности Гранди фашизму? Находились и такие, но их не слушали. Среди тысяч различных досье, содержащих сведения о жизни, смерти и самых важных событиях 200 000 итальянских граждан, великих и простых, досье Гранди выглядело очень объемистым. Чтобы нам не пришлось писать несколько сотен страниц, давайте обратимся к общественным свидетельствам, письменным и устным, из которых видно, что он прославился тем, что называл себя «ортодоксальным» фашистом, одним из моих самых верных последователей. Разве не я возвысил его от неизвестного репортера в «Ресто дель Карлино» до важной политической фигуры, первой в партии, а затем в стране?

«Кем бы я был, – сказал Гранди, – если бы не встретил вас? Скорее всего неизвестным провинциальным юристом».

Давайте взглянем на досье, которое содержит документы, не предназначавшиеся для печати и, следовательно, скорее всего свободные от иносказаний.

После «похода на Рим», а точнее, в марте 1923 года, он был вызван в Рим, чтобы заняться политической деятельностью, и по этому поводу писал мне следующее:

Спасибо за Ваши слова, которые дали мне поддержку и подкрепили все мои способности к работе и борьбе. Я упрекаю себя за то, что потерял время в бесплодном молчании, мучая себя угрызениями и сомнениями. Никто не знает и не осознает мои недостатки лучше, чем я. Они серьезны, и их огромное множество. Но Вы, являясь моим начальником, увидите, как я пройду испытания. Вы увидите пример преданности и верности, который будет дан

Вашим Дино ГРАНДИ

В мае 1925 года я послал за Дино Гранди, чтобы предложить ему пост заместителя министра иностранных дел. Гранди очень желал этого назначения и не скрывал этого. Он поблагодарил меня в следующих выражениях:

Я хочу сказать Вам откровенно и без ложной скромности, что это неожиданное назначение мне очень польстило еще и потому, что Ваш выбор моей персоны для выполнения такой важной функции позволит мне быть ближе к Вам[156]. Это мои самые высокие амбиции и величайшая награда, которой я мог желать. С другой стороны, Вы знаете, насколько безгранична и безоговорочна моя верность Вам, что мое единственное желание – повиноваться Вам, поэтому, умоляю, делайте со мной все, что Вы сочтете необходимым и отвечающим требованиям момента, которые только Вы один можете знать и определять.

«Вы увидите меня в деле»

14 декабря 1927 года он направил мне письмо, в котором было написано следующее:

Несколько лет назад Вы поручили мне вновь занять мой пост. Я сделал это. Вернувшись к своей работе, я могу только повторить Вам со всем энтузиазмом свои обещания[157], которые являются клятвой верности. Я могу сказать Вам, что моя верность слепа, абсолютна и нерушима. Вы духовно подчинили себе человека молчания и медитации[158]… Вы увидите меня, когда настанет час испытания.

После того как в течение многих лет он руководил Министерством иностранных дел, его сместили. Почему? Он неустанно посещал Женеву и ассимилировался там, в этом предательском окружении. С этого момента его линией была «Лига». Вне всякого сомнения, он сделал себе имя в международной политике. Он посетил почти все европейские столицы, включая Анкару. Его считали человеком с демократическим уклоном, человеком «права» в фашистской международной политике. Линия правительства изменилась после разрыва пакта четырех держав. И однажды его сняли с поста и отправили послом в Лондон. Вполне вероятно, что именно с этого момента он затаил обиду, которая увела его так далеко. Тем не менее он хорошо скрывал ее.

Когда в атмосфере чувствовалось приближение событий на африканской территории, он написал мне из Лондона 20 февраля 1935 года следующее:

Я вернулся к своей работе с таким видением фашистской Италии, какого ранее у меня не было: настоящая Италия Вашего времени, которая движется вперед навстречу своей судьбе, спокойно оценивая ее, без тревоги и беспокойства, с одной стороны, и без истерического энтузиазма, с другой, принимая вещи такими, какие они есть. Римляне, которые понимают толк в таких делах, назвали бы это веком Фортуны Вирилис[159]. Я думаю, что Вы должны быть удовлетворены тем, как Италия отвечает на ваши приказы о выступлении.

Время от времени посол в Лондоне снисходил до возвращений, чтобы не терять связи и быть в курсе событий в стране. Ни единой оговорки или критических замечаний не проскальзывало в его поведении, ни единой оговорки в его личной переписке, только громкие осанны всему происходящему.

«Passo romano» – римский гусиный шаг

После посещения казарм фашистской милиции в феврале 1939 года он написал следующее:

Произведенное на меня впечатление – огромно. Гидония[160] является самым генератором силы для нашей завтрашней войны, и из всех ваших творений это, возможно, дает самое яркое и рельефное ощущение Гения и Власти.

Это был год, когда на парадах в итальянской армии, начиная с фашистской милиции, был введен «passo romano» – шаг, по поводу которого тогда проходило так много бесполезных дискуссий. Это факт, что единственной армией в мире, которая маршировала без характерного шага, была итальянская армия. Вполне очевидно, что парадный шаг – неотъемлемая черта для тренировок в колоннах, и бесспорно, что такой шаг имеет огромное воспитательное значение. Хорошо известен эпизод при Ватерлоо. В какой-то момент сражения некоторые прусские дивизии заколебались под тяжелым огнем французской артиллерии. Тогда Блюхер отвел их назад на позиции гусиным шагом, а затем они бесстрашно продолжили сражение.

Когда во время одного из своих периодических визитов в Рим посол Гранди имел возможность присутствовать на одном из первых маршей «passo romano», он был просто в восторге. Он был так увлечен им, что отметил значимость «passo» как с фонетической, так и с нравственной точки зрения в приводимом ниже отрывке из адресованного мне письма:

Тряслась земля под глухим грохотом, или, точнее, под ударами молота, под ногами легионеров. Я видел чернорубашечников совсем близко; когда они шли «passoromano», их глаза сверкали, их губы были плотно сжаты, на лицах появилось новое выражение – не просто воинственное, а выражение удовлетворенной гордости, с которой молотобоец опускает свой молот и разбивает голову врага. Действительно, после первых десяти или двенадцати шагов рокот начал нарастать, как эхо ударов молота в ушах молотобойца удваивает свою силу. В духе необходимых революционных преобразований наших традиций, которое Вы осуществляете, «passoromano» (вместе с близким «voi»[161] и униформой) является и всегда будет оставаться наиболее мощным инструментом фашистского воспитания молодежи. Вот почему я задаюсь вопросом: не является ли музыка при парадном шаге излишней? В то время как барабан подчеркивает его, оркестр (не посчитайте мое замечание самонадеянным и излишним) отвлекает и приносит вред тому, что должно подчеркиваться тишиной и барабанами, я имею в виду эхо и вибрацию этого ритмичного, мощного, слитного бронзового удара.

Смена караула

Это были годы, когда партия предложила революционизировать традиции. С этой целью была введена церемония смены караула.

Со временем смена караула стала наиболее плохо поставленной из всех военных церемоний. Никто не наблюдал за ней, потому что она никого не интересовала. Направив по крайней мере одну роту и оркестр для увеличения караула и таким образом улучшив церемонию в Квиринале, почти идентичную церемонию начали проводить перед Палаццо Венеция перед глазами постоянно увеличивающейся толпы зрителей, состоявшей из итальянцев и иностранцев.

Гранди однажды представился случай присутствовать на смене караула у Палаццо Венеция и, описав сцену как великолепную и грандиозную, он далее продолжает:

То, что я раньше видел в Берлине, и то, что я довольно часто вижу в Лондоне сейчас, не может сравниться с этим. Тесные порядки, которым вы обучили своих солдат, превосходны и уникальны. Этим утром Ваши солдаты в своих униформах стального цвета воодушевленно маршировали, демонстрируя стальные мускулы. Это не было похоже ни на англосаксонский «балет», ни на тевтонские «катапульты». Это была монолитная сталь, мощная масса, как у немцев, но не из чугуна, а из вибрирующего металла. Это наиболее сильный инструмент народной педагогики, который Вы когда-либо создавали.

Кто в последнее время не бросал камень в секретаря партии Стараче? На сессии Большого совета Гранди был определенно злобный. Однако в 1938 году в письме, которое он написал мне после визита в Фарнезину, он вдруг сказал: «Стараче там творит чудеса»[162]. И, объявляя о своем отъезде в Лондон, он заявил, что постарается избежать поездки через Францию и поедет через Германию, потому что, как он сказал, «за семь лет, что я провел в Лондоне, я никогда, ни разу, ни одной ночи не провел в Париже – городе, который я не терплю».

Во время оккупации Албании он писал из Лондона следующее:

Сегодняшние события меня необычайно воодушевили. Вы, дуче, заставляете революцию находиться в движении – неизбежном и безжалостном движении трактора. После отмщения за Адуа – отмщение за Валону[163]. Ваш верный соратник, который в течение восьми лет имел привилегию каждый день наблюдать Вас за работой, знает, что Вы никогда не ослабляли своих усилий, даже на миг. Это завоевание впервые делает Адриатику со стратегической точки зрения Итальянским озером и открывает древние пути римского завоевания на Восток для Италии Муссолини[164].

Что касается отношения графа Гранди к нынешней войне, то сначала это была позиция воодушевленной поддержки. 9 августа 1940 года он вручил мне фотокопию одной из своих статей, написанной 26 лет назад (в декабре 1914 года), в которой говорилось, что причины интервенции в 1914 году – идеологические и политические – были такими же, как причины интервенции 25 лет спустя. Он писал:

Начиная с того времени, дуче, под Вашим руководством, мы верили, что настоящая война, итальянская революционная война, нам еще предстоит и что это будет война пролетариата с Италией, Германией и Россией на одной стороне и Францией и Англией – на другой. С того времени мы знали, что последние – это наши настоящие враги, хотя мы и готовились сражаться на их стороне.

Когда он наконец вернулся из Лондона, где имел вес в определенных кругах, его сделали хранителем печати, и в этом качестве он весьма способствовал завершению работы над Кодексом, который он хотел назвать Кодексом Муссолини. Будучи избран президентом палаты фаши и корпораций, оставаясь при этом хранителем печати, он писал мне следующее 27 марта XVIII года фашистской эры:

Я глубоко благодарен Вам за Ваши добрые слова, сказанные мне сегодня вечером. Стать еще в большей степени одним из новых итальянцев, которых Вы создаете, – это цель моей жизни, моей веры, моей души, которые принадлежали Вам в течение двадцати пяти лет, мой Дуче.

Предупреждение

2 декабря 1942 года я обратился к палате с речью по поводу политической и военной ситуации. Председательствовал Гранди. В атмосфере собрания ощущались теплота и сердечность, которые, казалось, передавали полное единство. На следующий день мне было передано письмо следующего содержания, подписанное «Женщина»:

Рядом с Вами находятся два или три чиновника, которые что-то замышляют. Вчера я присутствовала на ассамблее, находясь на галерее для прессы, и обратила внимание на таинственный вид Гранди. Его аплодисменты были притворными. Он слишком долго находился в Лондоне. Тот, кто его знает, предупреждает Вас – будьте настороже!

Случай с Гранди не является уникальным; он один из многих, и все они похожи. Это исторический факт, что во времена сильных кризисов вожди ослабевают или становятся предателями, в то время как рядовые члены держатся твердо и остаются верными. Расчетливость (т.е. ум, сообразительность) заставляет действовать первых, в то время как последних направляет основная и примитивная сила чувства. Наблюдая такие духовные изменения, какие были показаны здесь на примере писем Гранди (из которых была процитирована лишь малая часть), можно понять мой цинизм, который также объясняется тем, что никогда в жизни я не имел друга.

Выло ли это хорошо? Или плохо? Я задавался этим вопросом на Ла-Маддалене; но я не нашел на него ответа, потому что, плохо ли, хорошо ли, сейчас уже ничего не изменишь. В Библии сказано: «Горе тому, кто одинок»[165], а в эпоху Возрождения кто-то сказал: «Будь один, и будешь сам себе хозяин». Если бы у меня сегодня были друзья, им пришлось бы мне «симпатизировать», что буквально значит «страдать со мной». А так как у меня никого нет, мои дела не выходят за пределы весьма узкого круга.

Глава XVII

Драма двоевластия (1)

От «похода на Рим» до речи 3 января

Когда сталкиваешься с историческим феноменом огромного значения, таким, как война или революция, исследование первопричин является необычайно сложной задачей. Прежде всего трудно назвать дату зарождения этих событий. Прослеживая их через века, мы рискуем достичь доисторических времен, поскольку причина и следствие взаимообусловлены и следуют друг за другом. Чтобы избежать этого, необходимо выбрать отправную точку – можно назвать это свидетельством о рождении.

Первые проявления фашизма отмечаются в 1914–1915 годах – во время Первой мировой войны, когда «Фаши революционного действия» настаивали на интервенции[166]. 23 марта 1919 года они возродились как «Фаши ди комбаттименто» («Боевые союзы»)[167]. Три года спустя состоялся «поход на Рим». Тот, кто захочет исследовать двадцать лет режима до июля 1943 года и проследить зарождение государственного переворота, должен принять за отправную точку 28 октября 1922 года[168].

Чем явился «поход на Рим»? Простым правительственным кризисом, обычной сменой министров? Нет. Это было чем-то большим. Восстанием? Да. Таким, которое с перерывами продолжалось почти два года. Перешло ли это восстание в революцию? Нет. Полагая, что революция происходит лишь тогда, когда не только правительственная система, но и конституционные рамки государства изменяются насильственным образом, фашизм не привел к революции в октябре 1922 года. Монархия как существовала до этого, так и продолжала существовать после. Я однажды сказал, что, когда чернорубашечники маршировали по улицам Рима в полдень 31 октября среди приветствующей их толпы, была допущена небольшая ошибка в определении маршрута: вместо того чтобы пройти перед королевским дворцом на Квиринале, следовало войти внутрь. Никто не придал этой мысли никакого значения, потому что в этот момент такое предложение показалось бы всем несвоевременным и абсурдным.

Монархия и республика

Как можно было нападать на монархию, которая не закрыла двери, а, наоборот, широко распахнула их? Король отменил военное положение, объявленное в последний момент правительством Факты; он игнорировал предложения маршала Бадольо (или тех, кто имел к этому отношение), что вызвало яростную статью в «Пополо д'Италиа»; он поручил мне сформировать кабинет министров, который путем исключения депутатов левого крыла, находящихся в тисках антифашистской предубежденности, был рожден в условиях полной победы и национального согласия[169].

Если бы мы вдруг придали «походу» республиканскую окраску, это бы усложнило проблему. Была речь в Удине в сентябре 1922 года, в которой республиканские тенденции фашизма были отброшены в сторону на тот момент[170]. Однако отношение фашизма к форме политических учреждений государства было определено с самого начала движения, в Декларации политики, провозглашенной первым Центральным Комитетом итальянских «Фаши ди комбаттименто» в 1919 году (который имел свой штаб на улице Паоло да Каннобио, 37). Пункт D этой Декларации предлагал «созыв сроком на три года национальной ассамблеи, чьей первой задачей будет определение конституционной формы государства». Однако в Декларации не было республиканских формулировок или уклона. Через год на национальном конгрессе, проходившем в зеленом зале Лирического театра в Милане 24 и 25 мая 1920 года, были сформулированы некоторые ведущие принципы фашистской деятельности. Они были вкратце изложены в манифесте «Руководящие принципы и практические постулаты фашизма» (Центральный штаб на улице Монте ди Пиета), который провозгласил, что «Фаши ди комбаттименто» не находятся в противоречии с социализмом как таковым (как спорной теорией и движением), но они выступают против его теоретического и практического вырождения, которое определяется одним словом – «большевизм». Затем говорилось о вопросе политической власти, где в следующих выражениях заявлялось следующее:

«Для „Фаши ди комбаттименто“ вопрос о власти подчинен моральным и материальным интересам нации, настоящим и будущим, понимаемым в их реальности и историческом развитии; по этой причине они ничего не имеют ни за, ни против существующих учреждений. Это не дает никому права считать «фаши» монархистами или сторонниками династии. Если для соблюдения интересов нации и гарантий ее будущего возникнет необходимость смены власти, фашисты будут готовы к этому, но исходя не из неизменности принципов, а из конкретной оценки ситуации. Не каждый режим является подходящим для любой нации. Не каждой голове подойдет фригийский колпак. Конкретной нации необходима конкретная форма государства. Форма государства может избавиться от устаревшего содержания и стать демократической, как в Англии. Напротив, могут существовать и существуют республики, которые являются резко аристократическими, такие, как Россия, или так называемые Советы. Сегодня фашисты не считают себя ни в малейшей степени связанными с судьбой нынешних политических учреждений монархического типа».

Как видно из манифеста 1920 года, позиция фашистов может быть описана как «прагматическая». И эта позиция незначительно изменилась в период с 1921 по 1922 год. Во время восстания в умах людей республика не существовала ни в форме идей, ни как учреждение. После смерти Джузеппе Мадзини и нескольких его приверженцев (последний из которых, Аурелио Саффи, умер в 1890 году[171]) Республиканская партия жила «священными воспоминаниями», которые душила реальность монархии и на которую давил груз новых социалистических доктрин.

Три человека выделяются на фоне общей серости тех сумеречных лет: Дарио Папа, Джованни Бовио и Арканджело Джислери. Последний из них был непреклонен в своей бескомпромиссной вере, которая заставила его отказаться от должности депутата, чтобы избежать принятия клятвы верности. Но другие партийные руководители – через парламент, этот особенно коррумпированный орган – адаптировались к монархическому строю до степени принятия министерской ответственности во время войны. Этот тип республиканства, демократический и масонский по своей сути, был представлен евреем – Сальваторе Барцилаем[172].

Кто-то может сказать, что Корона, с одной стороны, и масонство – с другой практически ослабили и республиканскую идею, и Республиканскую партию. С другой стороны, с учетом войны 1915–1918 годов и освобождением Тренто и Триеста историческая задача партии могла считаться выполненной. Мечта эпохи жертв, мучеников и сражений осуществилась. Заслуга того, что факел не угасал в течение столь долгих лет, несомненно, принадлежала Республиканской партии. После войны, за исключением участников Красной демонстрации во время открытия первой палаты по новому избирательному закону в ноябре 1919 года, никто больше не вспоминал о республике, даже левые[173].

С того дня, когда король оказал Турати «честь», призвав его на конференцию в Квиринал, и Турати явился (хотя и в пиджачной паре и мягкой шляпе), стало казаться неподобающим говорить о республике в Италии, где слово «монархия» ассоциировалось с победой.

Из «квадрумвиров» один – Де Векки – был бескомпромиссным монархистом и сторонником Савойской династии; Де Боно в глубине души был не меньшим монархистом; и только Итало Бальбо прошел через период республиканства в юности; в то время как Мишеле Бьянки, мозговой центр группы (который пришел к фашизму после синдикалистского опыта), не рассматривал проблему правительственных учреждений в Италии как относящуюся к области практической политики[174].

В таких исторических условиях и при таких политических реалиях «поход на Рим» не мог привести к созданию республики, к которой нация была абсолютно не готова; более того, попытка совершить это несвоевременно, вероятно, усложнила бы или даже нанесла вред конечным результатам повстанческого движения.

Двоевластие

Монархия была сохранена, но фашизм понял практически сразу необходимость создания собственных учреждений, таких, как Большой совет и Добровольная милиция национальной безопасности[175].

На заседании, проходившем в римском «Гранд-отеле» в январе 1923 года, родились не только милиция и Большой совет, но и сформировалась политическая система, которую можно было бы назвать двоевластием – правительство двоих, «двойная команда». Я тогда в шутку сказал, что система напоминает спальню женатой пары с отдельными кроватями: наихудшая ситуация в соответствии с произведением Бальзака «Физиология брака».

Понемногу двоевластие начало принимать более определенный характер, хотя и не всегда регулируемый специальными законами. На самом верху находились король и я, и во время парадов войска приветствовали по очереди каждого из нас. Был момент после завоевания империи, когда генерал Байстроччи[176], под воздействием своего вулканического темперамента, заставил их повторить приветствие три раза, пока я не попросил его не разводить молебны на парадах.

Кроме армии, которая в основной своей массе была верна королю, существовала еще фашистская милиция, преданная в первую очередь мне. Телохранители короля набирались из особенно рослых карабинеров, а Джино Кальца-Бини создал отряд моих личных телохранителей – мушкетеров.

Совет министров был рожден Конституцией[177], но Большой совет превосходил его по значению, потому что он был рожден революцией[178].

По торжественным случаям волнующий и воинственный гимн «Джовинецца» соединялся с шумным и утомительным «Королевским маршем» Габетти, который мог исполняться бесконечно, до тех пор, пока и оркестр и публика не были совершенно утомлены. Чтобы избежать нудного прослушивания, исполнялись только первые несколько тактов каждого гимна.

Даже военное приветствие имело отпечаток двоевластия; старое приветствие отдавалось с покрытой головой; римское, или фашистское, приветствие отдавалось с непокрытой головой (как будто кто-то делал это одновременно!)

Из трех видов вооруженных сил наиболее роялистской была армия, затем шел военно-морской флот, особенно его штаб. Только военно-воздушные силы с гордостью носили дикторскую эмблему, под которой они родились или по крайней мере возродились.

В армии был один род войск, исключительно преданный Савойской династии, – карабинеры. Это были личные войска короля. Даже здесь фашисты попытались организовать свои полицейские силы, которые служили бы гарантией политической стабильности, и была добавлена секретная организация – ОВРА[179].

Но сам королевский дом имел свою собственную полицию и внутреннюю секретную службу, в которой в различных провинциях действовали бывшие чиновники, гражданские и военные, вышедшие на пенсию. То, что Корона имела свою собственную дипломатию помимо дипломатии правительства, – абсолютно точно; это происходило не только посредством послов, которые всегда являлись с докладом в Квиринал по возвращении в Рим, но и посредством связи между королевскими семьями или благодаря тому, что когда-то представляло собой многочисленный и мощный «Интернационал» царствующих династий, а теперь уменьшилось до круга нескольких призраков.

Нет никакого сомнения в том, что штаб армии был в основном роялистским[180]; он представлял собой своего рода ограниченную, если не абсолютно исключительную, касту, на которую королевский дом полагался полностью. Если Палата казалась выражением духа партии, специфически представляющей режим, то Сенат, напротив, подчеркивал свою лояльность Королевскому дому и тем, что Сенат назначался королем, и самим своим составом[181]. Процент генералов, адмиралов и чинов из класса имущих был внушительным. Но в большей степени Сенат представлял не материальную силу, а политический и идеологический резерв династии.

Вся итальянская аристократия, сначала «белые», затем, после Латеранского договора, также и «черные», составляли другую верноподданную силу[182]. Как только был решен римский вопрос, Курия и духовенство были присоединены к сфере королевского влияния, и молитва за короля совершалась во время всех религиозных церемоний.

Масонство и иудейство

Высшие слои среднего класса, промышленники, землевладельцы, банкиры хотя и не в первых рядах, тем не менее маршировали под королевским знаменем. Масоны считали короля одним из своих «почетных братьев». Так же считали и иудеи. Еврей, профессор Полакко, был наставником наследного принца.

Чтобы эта диархическая система, основанная на параллелизме власти, функционировала, было необходимо, чтобы «параллельные силы» не переставали быть таковыми.

В течение всего 1923 года – года «полновластия» – не происходило особых изменений[183], за исключением серьезного инцидента на Корфу, который был разрешен в Женеве к полному удовлетворению итальянского правительства[184].

1924 год был, напротив, наиболее критическим. Режим был поставлен перед лицом последствий преступления, которое, помимо всего прочего, было политической ошибкой как с точки зрения метода, так и времени[185].

Лётом 1924 года давление Авентинской группы на короля и его близкое окружение было очень сильным[186]. Оппозиция осуществила «формальные» подходы к Квириналу. Король дал некоторые общие обещания относительно юридического наказания преступления, но колебался последовать за авентийцами в область политической ответственности.

Даже знаменитый меморандум Чезаре Росси в конце декабря (опубликованный по инициативе правительства, чтобы опередить своих политических противников) не произвел особого впечатления на короля[187]. Противники фашистского режима оказались с этого времени поставлены перед нравственной проблемой, решения которой не было; а также, покинув парламент, они освободили поле действий – поле, на котором в подходящий момент режим должен был начать контрнаступление. И оно началось с речи 3 января 1925 года и мер, предпринятых в течение последующих сорока восьми часов[188].

Хотя король проявил определенную твердость и не отреагировал на обращения к нему авентинцев во второй половине 1924 года (даже когда они обратились к нему фактически непосредственно) – ему не слишком понравились действия, предпринятые 3 января, когда путем запрещения всех политических партий были заложены основы тоталитарного государства.

Это было первое «столкновение» двоевластия. Король почувствовал, что с этого дня и впредь монархия перестала быть конституционной в парламентарном смысле слова. Выбора больше не было. Политические игры партии и альтернативной власти закончились. Raison d' etre (право на существование – фр.) Короны сходило на нет. Постоянные правительственные кризисы в дополнение к серьезным национальным волнениям и новогодние поздравления (позднее упраздненные) были единственными поводами, по которым король предпринимал что-либо, чтобы напомнить итальянскому народу, что он являлся кем-то еще, кроме страстного, если не сказать фанатичного, собирателя старинных монет. Во время правительственных кризисов имело место постоянное хождение депутатов в Квиринал, так как король еще являлся центральной политической фигурой. Начиная с 1925 года все это прекратилось. Начиная с этого года и в дальнейшем смена руководителей страны зависела от перестановок внутри самой партии.

1925 год был годом принятия особых законов. 1926-й – годом конструктивных социальных законов[189]. К ноябрю палата (с этого времени называвшаяся Фашистской) лишила депутатов Авентинской оппозиции их мандатов за выход из парламента. Это ужесточение политики режима в тоталитарном смысле слова не прошло незамеченным в дворцовых кругах. С этого момента начали говорить о Короне как о заложнице партии и начали симпатизировать королю, который теперь отошел на задний план (на вторые роли) по сравнению со мной.

Но, несмотря на все это, два года – 1925-й и 1926-й – прошли спокойно.

Глава XVIII

Драма двоевластия (2)

От Большого совета к июльскому заговору

Законом, который принес первое серьезное столкновение между монархией и фашизмом, был закон, легализовавший Большой совет, сделавший его высшим органом государства и определивший его обязанности и прерогативы[190]. Помимо задачи составления списка персон, достойных занять пост главы правительства (и я однажды представил такой список королю), Большой совет сохранил за собой право вмешательства в вопрос о престолонаследии[191]. Династические круги были страшно шокированы. Это означало смертельный удар по конституции, которая решала проблему престолонаследия автоматически. Некоторые даже намекали, что данная статья была инспирирована республиканцами и что в любом случае мы хотели избежать вступления на трон принца Умберто и выдвинуть тогдашнего герцога Апулии[192].

Порядок престолонаследия

С этого дня Виктор Савойский начал испытывать сильную неприязнь ко мне и глубокую ненависть к фашизму. «Режим, – сказал он однажды королю, – не должен вмешиваться в эти вопросы, которые уже определены конституцией. Если при монархическом режиме партия пытается решить, кто унаследует трон, монархия перестает быть монархией. Объявление о вступлении на трон может быть лишь традиционным: «Король умер. Да здравствует король!»

Кризис, вызванный законом о Большом совете, продолжался несколько месяцев, хотя отношения между силами двоевластия внешне оставались теплыми.

В 1929 году примирение с папским престолом сгладило недовольство, и отношения вернулись в нормальное русло. Сначала король не верил в возможность решения «Римского вопроса»[193]; потом он начал сомневаться в искренности Ватикана; и наконец, он почувствовал себя польщенным тем, что последний залог, имеющийся у Рима, был выкуплен. Его также радовала перспектива обмена визитами между двумя соседними суверенами. Во всем этом он видел признаки укрепления существующих учреждений. Он был доволен и Конкордатом, хотя его пресловутый антиклерикализм вызывал у короля некоторые подозрения. Но когда он увидел толпы епископов, выстраивающихся друг за другом, чтобы принести ему клятву верности, он пришел к убеждению, что даже при Конкордате каждая уступка, сделанная Ватикану, давала что-то взамен.

Таким образом, 1929 год складывался удачно. Через некоторое время после подписания Латеранских договоров король сказал мне во время одной из наших еженедельных встреч:

«Вы преуспели в деле, которым другие даже не пытались заниматься и которое не могли бы осуществить. Ваши речи в парламенте исправили слишком широкое толкование соглашений, имеющееся в определенных клерикальных кругах[194]. Это замечательно. Я не знаю, как выразить мою благодарность публично. Я действительно не представляю, как это можно было бы сделать. Ожерелье Вы получили после присоединения Фиуме. Может быть, титул?..»

«Нет, нет, – прервал я его. – С титулом я сразу же буду казаться смешным. Мне стыдно будет перед самим собой. Я не смогу сказать с гордостью: «Roi ne pui, prince ne daigne, Rohan je suis» (Королем быть не могу, принцем не хочу, я – Роган – фр.). Я просил бы Вас не настаивать. Каждый должен жить по-своему».

Король все понял, и этот вопрос больше не поднимался.

Пересказ всех инцидентов, в которых двоевластие подвергалось более или менее серьезным испытаниям, занял бы слишком много времени. Дело начинало принимать серьезный, а иногда даже гротескный оборот, когда оно касалось священных и почти запутанных лабиринтов «протокола» дворцового церемониала. Оно достигло своего пика, когда фюрер прибыл с визитом в Рим. По этому случаю двоевластие проявляло себя перед широкой общественностью во всей полноте в течение недели, и были инциденты, которые удивляли, вызывали раздражение, а иногда забавляли публику. Я посетил Германию с визитом в 1937 году. Мне был оказан незабываемый прием в Берлине и Мюнхене. Миллионы берлинцев собрались на Майфельд, чтобы послушать выступление фюрера и мою речь. Интерес к моему визиту был огромен во всем мире. А в мае 1938 года фюрер прибыл в Рим. Не всегда легко было согласовывать формальности визита, но было ясно, что фюрер намеревается посетить главным образом «Рим Муссолини».

Когда поезд немецкой делегации прибыл на новую и очень красивую станцию Сан-Паоло, его встречали я и король. Но сразу же по приезде фюрер сел в королевский открытый экипаж вместе с королем и отправился в Квиринал. Народ, собравшийся на Виа дей Трионфи, Виа дель Имперо и Пьяцца Венеция, тщетно пытался увидеть там меня. Я отправился обратно в свой кабинет по боковым улочкам Тестаччио.

Фюрер, казалось, был обижен этим. В последующие дни мы по очереди предлагали свое гостеприимство. Утром король сопровождал фюрера на различные демонстрации, а после обеда этим занимался я или наоборот, в зависимости от степени политизированности и профашистской направленности этих демонстраций.

Фюрер чувствовал себя не совсем уютно в холодной атмосфере Квиринала частично из-за мелочей бытового характера. На большом военном параде на Виа дей Трионфи окружением фюрера было замечено, что королева и ее фрейлины низко кланялись, когда проносили армейские знамена, и делали вид, что не замечают знамена фашистской милиции.

Расхождения в протоколе

На церемониях, где присутствовал король, я стоял позади, оставляя место впереди королевской свите. Это особенно бросалось в глаза на традиционном фестивале исторических костюмов на Пьяцца ди Сиена – одном из наиболее зрелищных современных праздников в Риме. Тогда фюрер пригласил меня встать рядом с ним в переднем ряду.

Наконец пребывание в Риме подошло к концу. Когда фюрер покинул, как выразился один берлинец, «обстановку королевских катакомб» и прибыл во Флоренцию, его настроение улучшилось. Если в Риме на него сильное впечатление произвела пышность города, то во Флоренции его поразили изящество и грация. Он бы с удовольствием провел там больше времени. «Это город моей мечты», – сказал он.

Если неделя визита фюрера в Рим выявила то, что может быть названо протокольными проблемами, и сложности, связанные с двоевластием, то другим инцидентом, вызвавшим более серьезный кризис, было принятие закона, создававшего двух Первых маршалов империи. Это произошло спонтанно по инициативе определенных групп депутатов и сенаторов после речи, которую я произнес[195] и которая вызвала огромный энтузиазм. Закон был принят обеими палатами парламента, король был на грани отказа подписывать документ, которому подпись придала бы статус закона. Во время нашей беседы, состоявшейся сразу же после этого, он был чрезвычайно взволнован.

Вспышка ярости

«Вслед за Законом о Большом совете, – сказал он, – этот закон является еще одним смертельным ударом по моим суверенным прерогативам. Я мог бы присвоить вам любое звание, которое вы бы пожелали, в знак моего восхищения; но то, что сейчас нас ставят на один уровень, ставит меня в невозможную ситуацию, потому что это является еще одним вопиющим нарушением Конституции королевства».

«Вы знаете, что я не придаю значения таким вещам, считая их лишь внешними атрибутами, – возразил я. – Инициаторы закона считали, что, пожаловав мне звание, Вы, Ваше Величество, автоматически получаете такое же звание».

«Нет. Палаты не могут брать на себя инициативу в таких вопросах».

Король побелел от ярости; его нижняя челюсть дрожала.

«Это предел! Ввиду неизбежности международного кризиса я не хочу подливать масла в огонь, но в любое другое время я бы предпочел отречься от престола, чем подвергнуться такому оскорблению. Я бы сорвал маршальские нашивки». И он с отвращением взглянул на расшитые галунами рукава и шляпу.

Я был весьма удивлен такой вспышкой ярости и решил оценить законность этого решения со строго конституционной точки зрения, выслушав мнение профессора Санти Романо, президента Государственного совета, поскольку он был выдающимся экспертом по таким вопросам. Он прислал меморандум на нескольких страницах, в котором строго логически доказывал, что парламент имел право делать то, что он сделал, и что в случае присвоения мне звания, еще не существующего в военной иерархии, король должен получить такое же звание, как верховный глава вышеуказанной иерархии. Когда я представил меморандум Санти Романо королю, Виктор Эммануил вновь впал в ярость. «Профессора конституционного права, особенно когда они являются трусливыми оппортунистами, такими, как профессор Санти Романо, всегда найдут аргументы для оправдания самых абсурдных положений. Это их работа. Но я остаюсь при том же мнении. По этой причине я не скрывал своего отношения от двух президентов палат, которые должны проинформировать людей, инициировавших это оскорбление Короне, подобный факт должен быть последним».

С этого момента Виктор Эммануил поклялся себе, что он будет отомщен. Нужно было лишь дождаться подходящего момента.

К началу лета 1943 года отношения между двумя силами двоевластия кардинально изменились. Вся фашистская структура – правительство, партия, синдикаты и администрация – пострадала от войны. Десятки тысяч фашистов пали на полях сражений, среди них – не менее 2 000 партийных чиновников. Забвение этого факта было бы преступлением. Более миллиона фашистов находились под ружьем – от Вара до Родоса, от Аджаччио до Афин. Лишь некоторые члены партии оставались в Италии, и они занимались исключительно общественной службой. К этому следует добавить неудачный ход военных операций с потерей всех африканских колоний; налеты на города; растущие трудности с продовольствием.

Вендетта

Затем началась непрерывная искусная работа по подрыву нравственности нации. Для этого использовались! все средства. А когда не хватало фактов, их выдумывали или преувеличивали. В подходящий момент начали распространять идею, что здание государства подрывается изнутри и любого удара будет достаточно, чтобы развалить его. Никто и ничто не осталось незадетым. Особенно необходимо было деморализовать молодых людей. Две силы, соперничающие, но родственные, поскольку обе они интернациональны, были особенно активны в каждой сфере, от политической до экономической. Масонство, которое в течение долгого времени дремало, но никогда не умирало, осознало, что его час пробил, и развернуло активную деятельность в кругах, принадлежавших к нему в прошлом, – среди членов свободных профессий и государственных и военных чиновников. Начался загадочный и неуловимый саботаж, отголоски которого проявились во всех родах вооруженных сил. Распространялись самые невероятные слухи. Через Лиссабон возобновились контакты с англосаксонскими масонскими силами. Это пробуждение масонской активности, естественно, не осталось незамеченным в Ватикане, который тоже развернул активность, хотя и в другой области, не менее коварной и деморализующей, – в сфере наднационального пацифизма, о котором проповедовали на итальянском языке, и прежде всего в Италии, и который действовал подавляюще на дух народа, особенно в отдельных областях. К этим маневрам со стороны двух величайших организаций прибавлялась поддержка старых и новых антифашистских партий, в чьи намерения входила месть – неприкрытая и очевидная.

После высадки на Сицилии исчезла последняя надежда на военный успех, и кризис двоевластия должен был разразиться во всей своей полноте. Осознавая жертвы, ринесенные фашизмом, вторая сила двоевластия, которая держалась в тени, приберегая все те силы, которые ее традиционно поддерживали, использовала подходящий момент для нападения.

В июле 1943 года Корона, которая наконец посчитала себя более сильной, подчинялась лишь инстинкту самосохранения. Война, страна, будущее нации совершенно не брались в расчет; действиями короля руководил самый жалкий эгоизм, возможно, даже чисто личный интерес. Он хотел, по одному из его заявлений, сделанному в Бари, « покончить с фашизмом»[196].

Король ошибся в своих расчетах, и нация сейчас расплачивается своими страданиями за его предательство.

Фашизм – благородный и романтический, каким он был в октябре 1922 года, – должен был заплатить за свою ошибку, заключавшуюся в том, что он не был достаточно тоталитарным до самого верха пирамиды, и в том, что он решал свои задачи, используя систему, которая в своем историческом применении, как в далеком, так и в недавнем прошлом, оказалась сложным и кратковременным компромиссом.

Фашистская революция остановилась перед троном. Тогда это казалось неизбежным. История решила, что Корона должна исчезнуть – из-за своего падения, из-за предательского удара, нанесенного режиму, и не имеющего оправдания преступления против нации.

Нация может вновь подняться и жить только под знаменами республики.

Глава XIX

Еще один: портрет палача

Маска и лицо

2 апреля 1925 года, еще не совсем оправившись после болезни, я произнес в сенате (который обсуждал билль Ди Джорджо[197]) речь милитаристского характера, которая удостоилась чести быть распространенной во всех городах и деревнях государства по практически единодушному решению сената. Несколькими днями позже я принял руководство Военным министерством.

10 апреля 1925 года Пьетро Бадольо, который был тогда генералом, послал мне следующую телеграмму из Рио-де-Жанейро ( где он находился в качестве посла):

По случаю принятия Вами руководства Военным министерством я хотел бы, Ваше Превосходительство, как генерал армии и солдат нашей достойной и победоносной нации, послать Вам мои самые сердечные добрые пожелания.

После «похода на Рим» Бадольо был направлен послом в Бразилию. Ему приписывались заявления, сделанные перед фашистским мятежом в октябре, которые привели к яростным нападкам в «Пополо д'Италиа» за 14 октября[198].

Бадольо не высказал никаких возражений по поводу своего назначения послом; он направился на новое место службы, где провел пару лет, никак себя особенно не проявив. Когда он вернулся, его преданность фашистскому режиму (который в это время прошел испытание 1924 года) казалась абсолютно искренней. Он постоянно повторял: «Как только мне прикажут, я приду; Бадольо всегда готов прийти по первому Вашему зову».

Весной 1925 года поднялся вопрос о создании кабинета начальника Генерального штаба в целях координации строительства всех вооруженных сил. Генерал Бадольо являлся кандидатом двора и потому обошел остальных; сам король сказал, что он был лучшим с профессиональной точки зрения.

Человек, ответственный за Капоретто

В настоящее время невозможно узнать, что стало с юристом и бывшим сенатором Эдуардо Ротильяно, который пришел к фашизму через флорентийский национализм. Его последнее публичное выступление перед сенатом весной 1943 года представляло собой фрондистскую речь, в которой он вспомнил позицию короля после Капоретто.

Тогда же, 4 апреля 1925 года, бывший депутат Ротильяно послал следующее симптоматичное и, в некотором роде, почти пророческое письмо мне как главе правительства:

Его Превосходительству президенту.

Сегодня в палате постоянно упоминали имя генерала Бадольо как кандидата на должность начальника Генерального штаба армии. Я надеюсь, что эти слухи безосновательны. У меня была возможность узнать генерала Бадольо во время войны и пристально следить за его последующими действиями. Могу заверить Вас, что он не обладает теми исключительными способностями, которые давали бы основание возглавить армию. Многие знают, что Бадольо тот человек, на котором лежит главная ответственность за Капоретто, но немногим известно о его позорном поведении после поражения, когда он оставил три или четыре дивизии из состава 27-го армейского корпуса без руководства на левом берегу Изонцо, чтобы сбежать в Удине и Падую для обеспечения собственной безопасности и подготовки почвы для своего назначения заместителем начальника штаба. Он является человеком ненасытных амбиций. Если бы он оказался во главе армии, я уверен, он бы использовал свое положение, чтобы вскарабкаться по правительственной лестнице. У меня нет кандидатов, которых я хотел бы выдвинуть, я бы даже осмелился утверждать, что никто из генералов, кандидатуры которых рассматриваются, не может, на мой взгляд, дать достаточных гарантий верности нашему режиму. Но с этой точки зрения Бадольо был бы наихудшим выбором. Простите меня, Ваше Превосходительство, за то, что я счел своим долгом выразить Вам свою убежденность, которая является результатом моей осведомленности об этих событиях. Для подтверждения всего вышеизложенного я могу представить доказательства, если Вы того пожелаете. Заверяю Вас в моей неизменной преданности.

Э. РОТИЛЬЯНО

За этим следовал отпечатанный постскриптум:

Использовав ложную телеграмму, он пытался создать впечатление, что его перевели на другую должность до развала его армейского корпуса.

Письмо Ротильяно не осталось незамеченным; оно вызвало новые дискуссии и дальнейшее расследование. Во время следующей встречи у меня создалось впечатление, что это была полемика, в которой определялись позиции сторон. Было известно, что националисты собираются дружно выступить в поддержку Кадорны, который, в свою очередь, написал следующее редактору «Вита Итальяна» в письме из Виллар-Пеличе от 12 сентября 1919года:

«Газзетта дель Пополо» вчера опубликовала результаты расследования по Капоретто.

Упомянув о своих намерениях также написать книгу, он далее пишет:

Ответственность возлагают на меня, на генералов Порро, Капельо, Монтуори, Бонджованни и Кавачиокки, однако имя Бадольо, чья вина исключительно велика, не упоминается. Именно его 27-й армейский корпус был обращен в бегство у Тольмино, потеряв три необычайно сильные линии обороны за один день, хотя накануне (23 октября) он лично выразил мне полную уверенность в их стойкости, подтвердив то, что он уже сообщил полковнику Калькано 19 октября, когда я послал письмо, чтобы собрать информацию о состоянии этого армейского корпуса и его потребностях. Именно бегство этого корпуса привело к развалу всего фронта армии. И тем не менее Бадольо остается безнаказанным! Здесь, очевидно, дело во влиянии его друзей, масонов и других, учитывая количество почестей и наград, которых он был удостоен. Это мое мнение.

Другой силой, на которую опирался Кадорна, было влияние Короны.

Кстати, что касается Капоретто, в Военном музее в Милане находятся три неопубликованных рукописи генерала Кавачиокки (переданные в дар музею дочерью генерала через генерала Сегато пятнадцать лет назад), которые когда-нибудь должны увидеть свет.

Начальник штаба армии

Борьба за и против Бадольо, развернувшаяся в политических и военных кругах, закончилась в пользу Бадольо главным образом благодаря поддержке герцога делла Виттории[199]. В письме от 1 мая 1925 года Бадольо, вступая в должность и размышляя над выбором заместителя начальника штаба, отклонил кандидатуру Грациоли как ненадежную, Ваккари – как несоответствующую, Феррари – как непрестижную, и предложил кандидатуру генерала Сципиони, «несмотря на то что он выглядел как аптекарь». Бадольо заканчивает:

Все вышеизложенное – это то, что я думаю на самом деле[200]. Но я сделаю то же самое относительно любого заместителя начальника штаба, и Ваше Превосходительство получит именно такую армию, какую желает. Я, таким образом, полностью полагаюсь на решение Вашего Превосходительства.

Первой проблемой, которую предстояло решить в течение ряда встреч, проходивших в Военном министерстве, на которых председательствовал я и присутствовали Бондзани и Таон ди Ревель, была организация военно-воздушных сил как самостоятельного вида вооруженных сил[201].

После безуспешной попытки Дзанибони Бадольо послал мне следующее письмо на официальном бланке, датированное 7 ноября 1925 года:

Ваше Превосходительство!

Как начальник Генштаба и преданный сотрудник национального правительства, в связи с тем, что бывший депутат Дзанибони во время своей преступной попытки был в форме майора альпийских частей[202], считаю своим долгом во имя памяти всех тех, кто носит униформу итальянского солдата, выразить свое возмущение этим подлым актом, который совершил тот, кто, забыв веление чести, пытался осуществить одно из самых отвратительных и страшных преступлений, воспользовавшись символом былой доблести. Бог уберег Ваше Превосходительство и Италию!

Сейчас сердце нации трепещет от любви к Вам, Ваше Превосходительство, и Вы, несомненно, осознаете и чувствуете, как рядом с Вами бьются сердца всех тех, кто с оружием в руках служит нашей стране; и ради святейшего имени короля мы остаемся Вашими самыми послушными и преданными слугами.

Преданный Вам БАДОЛЬО

Испытываешь странное чувство, когда двадцать лет спустя слышишь слова маршала «веление чести». Удивительно, что среди первых соратников, вошедших в правительство в Бари, возникшее в результате безоговорочной капитуляции, окажется фигура преступника 1925 года![203]

Приняв командование, Бадольо занимался решением военных вопросов издалека, ограничиваясь изданием директив общего характера. Он лишь изредка посещал крупные ежегодные учения, чтобы избежать встречи с неприятными ему людьми, такими, как, например, Кавальеро. Это не помешало ему 24 декабря 1926 года выразить «самые искренние и добрые пожелания дуче» вместе с надеждой на то, что

…под энергичным руководством дуче армия станет наиболее сильной. Заверяю Ваше Превосходительство в том, что при осуществлении этой грандиозной задачи мы будем Вашими самыми верными и неутомимыми соратниками.

Пьетро БАДОЛЬО

Губернатор Ливии

Осенью 1928 года Бадольо был назначен губернатором Ливии, сменив Де Боно, который начал осуществлять меры по сельскохозяйственному развитию колонии. Была договоренность, что Бадольо продолжит выполнять обязанности начальника Генштаба; что, если не будет непредвиденных обстоятельств, он будет находиться в Ливии с 1 января 1929 года до 31 декабря 1933 года; и что он будет получать прежнее жалованье наряду с жалованьем губернатора, которое по просьбе Бадольо должно быть таким же, как его жалованье посла в Бразилии.

Именно тогда развернулась борьба за титул маркиза Саботино. В письме, датированном 12 сентября 1928 года, VI года фашистской эры, Бадольо писал:

Широко известна щедрость Вашего Превосходительства в вознаграждении всех Ваших верных соратников, поэтому я взял на себя смелость просить Ваше Превосходительство обратиться с предложением к королю, чтобы он даровал мне наследуемый титул в связи с моими действиями при Саботино[204].

Я был бы чрезвычайно благодарен, если бы Вы, Ваше Превосходительство, согласились на то, о чем я имею честь просить Вас в этом письме. Как я сказал Вам вчера, Ваше Превосходительство может рассчитывать на мою полную и безграничную преданность сейчас и всегда.

Пьетро БАДОЛЬО, маршал Италии

Будет неуместным здесь рассматривать политические, военные и экономические достижения Бадольо за время его губернаторства в Ливии. Сохраняя объективность данного повествования, мы можем сказать, что работа, начатая Де Боно, проводилась в больших масштабах. Время от времени, чтобы показать, что Ливия «не была нахлебником Италии», он посылал мне фрукты, овощи и виноград – первые фрукты этой земли, которую трудолюбивые руки тысяч итальянцев сделали плодородной.

В 1933 году после провала логичной и вполне рациональной попытки найти взаимопонимание с Западными державами, чтобы координировать европейское политическое и социальное развитие[205], стало ясно, что, если Италия хочет продолжить существование, ей придется обеспечить себе более крупные и более плодородные территории в Африке. 30 декабря 1934 года я послал моим главным политическим и военным соратникам меморандум, иллюстрирующий план завоевания Абиссинии.

Этот документ сохранился, как и сотни подписанных мною телеграмм, с помощью которых я направлял всю подготовку и различные этапы кампании. Кто из видевших сможет забыть национальное собрание 2 октября 1935 года? А 5 и 9 мая 1936 года?[206] Кого не охватит гордость при мысли о сопротивлении блокаде, организованной Лигой Наций? Кого оставит равнодушным воспоминание о Дне обручального кольца?[207] Никто не сможет вырвать эти страницы из истории итальянской нации.

В моем предисловии к книгам, написанным тремя завоевателями империи, я признавал заслуги каждого из них[208]. Ввиду масштабов, которые могла принять война – более полумиллиона итальянцев, военных и гражданских, отправились в Восточную Африку, несмотря на присутствие англичан, – я полагал, что приоритет руководства принадлежит начальнику Генерального штаба. Когда английский флот появился в Средиземноморье в сентябре, с маршалом Бадольо случился нервный припадок и он решил, что игра зашла в тупик. В письме он умолял меня, того, «кто сделал так много для Италии, предпринять что-либо, чтобы предотвратить столкновение с Великобританией». Я ответил, что Италия не возьмет на себя инициативу в Средиземноморье, но поднимется в случае шантажа и будет защищаться, если на нее нападут.

Подошедший английский флот курсировал по Средиземноморью без единого выстрела, и кризиса, которого так боялись, удалось избежать.

Бадольо не возражал, когда получил приказ отправиться в Африку. Перед отъездом он телеграфировал мне из Неаполя 18 ноября 1935 года следующее:

Отправляясь из Италии в Эритрею, я хотел бы выразить Вашему Превосходительству чувство глубокой благодарности за то, что Вы предоставили мне еще одну возможность служить под руководством Вашего превосходительства за дело фашистской Италии в заморских землях. Операция, так удачно начавшаяся, будет завершена в соответствии с пожеланиями дуче и с той силой, которая объединяет народ, солдат и чернорубашечников в монолит веры и энтузиазма.

Рождение герцога Аддис-Абебы

Во время кампании в те волнующие дни мая 1936 года маршал Бадольо не только не пытался скрыть свои фашистские убеждения, а, наоборот, всячески и публично их демонстрировал. Повсюду фашисты приветствовали его. Они считали Бадольо одним из нас. Тем временем он присылал различные прошения. Сначала он потребовал еще один титул. Он сделал это тотчас по прибытии из Аддис-Абебы в июле 1936 года. Достойный Феделе, занимавший тогда пост комиссара Коллегии герольдов, выступая за герцогство, был против титула Аддис-Абебы и против того, чтобы этот титул был наследуемым, как хотел маршал, не только сыновьями, но и дочерью. Он также просил, чтобы его военное жалованье было сохранено пожизненно, а также чтобы расходы, связанные с получением титула, были возложены на казну Совета. У короля имелись возражения, особенно в связи с титулом, который был выбран. Но в конце концов он уступил. Я дал делу ход. Так появился герцог Аддис-Абебы.

Бадольо тогда вернулся к своей прежней работе, оставив другим неблагодарную задачу усмирения империи.

В Риме формировалась своеобразная клика Бадольо, которая взяла на себя задачу сохранения позолоты на лаврах маршала. Когда в последней части его книги «Я и Африка» Сэм Бенелли[209] признал мою заслугу в победном и быстром завершении кампании, Бадольо послал автору письмо с выражением живого протеста, на которое был дан ясный и исчерпывающий ответ. Когда в 1940 году вышла книга Альберто Каппы «Тотальная война», полковник Гандин, старший секретарь маршала Бадольо, обратил внимание моего секретариата на этот факт в следующих презрительных выражениях:

На тот случай, если вы еще не заметили этого, хочу обратить ваше внимание на книгу, которую я посылаю, в которой повторяются подлые обвинения в адрес маршала Бадольо. Я считаю своим долгом сделать это, так как маршал Бадольо не собирается предпринимать никаких шагов относительно этого.

Ваш преданный и покорный слуга

В книге упоминалось сражение при Капоретто; в предисловии, написанном Энрико Кавильей, говорилось:

Это исследование, которое стоит прочитать и над которым можно поразмышлять всем, кому приходится заниматься военным делом и политикой вообще. Никто из тех, кто несет сегодня какую-либо политическую или военную ответственность, не может игнорировать принципы тотальной войны, которая вовлекает силы всей нации.

В течение 1938–1939 годов мои отношения с Бадольо были теплыми, по крайней мере внешне. Тем более что 21 сентября 1938 года по случаю моего визита в провинцию Алессандрия маршал предложил оказать мне гостеприимство на своей вилле или хотя бы встретиться за чаем, что «было бы величайшей честью для него и большой радостью для всей провинции».

Бадольо отнесся к войне против Франции с очевидным энтузиазмом. Он желал, однако, отсрочить ее, насколько это возможно. Это достоверный факт, что, когда Бадольо ознакомился с условиями французского перемирия на Вилла Инчиза, под Римом, у него на глазах появились слезы[210].

В 1940 году маршал направил мне «сердечные пожелания» по случаю годовщины основания фашистского движения.

В этом быстром ретроспективном взгляде на двадцатилетний период существования фашизма фигура маршала, который несколько раз оказывался предателем, была подвергнута испытанию огнем и заклеймена навечно.

Бадольо отстранился от режима и начал обдумывать свою месть после начала греческой кампании, когда его освободили от обязанностей начальника Генерального штаба.

Глава XX

Встреча в Палаццо Венеция

В подходящий момент был искусно запущен слух о том, что маршал Бадольо против войны с Грецией. Пришло время рассказать правду. Маршал Бадольо выступал за войну, целью которой была оккупация всей Греции. Теперь, учитывая ситуацию, в которой мы оказались, мы можем открыть железные сейфы и опубликовать если не полностью, то по крайней мере частично наиболее важные выдержки из многих исторических документов. И совещание, которое состоялось 15 октября 1940 года в 11 часов утра в моем кабинете на Палаццо Венеция, может быть названо историческим. На нем присутствовали Бадольо, Чиано, Содду, Джакомони, Роатта, Висконти Праска[211] и в качестве секретаря подполковник Тромбетти, который стенографировал протокол[212].

Война с Грецией

Вспомнив провокации, которые Греция – феодальное поместье Англии – совершала в отношении нас и рассмотрев итало-греко-албанские отношения в целом и военно-политическую ситуацию в частности, я объяснил причину совещания, одного из многих, проведенных в течение лета, и предложил Джакомони дать краткий обзор ситуации.

Джакомони сказал следующее: «В Албании этой операции ожидают с нетерпением. Страна полна энтузиазма; действительно можно сказать, что этот энтузиазм настолько велик, что в последнее время возникает некоторое разочарование в связи с тем, что операция еще не началась.

Мы серьезно занимались вопросом обеспечения страны запасом провианта. «Угроза Дурреса» существует в том смысле, что – если она подвергнется бомбардировке, у нас возникнут сложности со снабжением. В решении дорожного вопроса достигнут большой прогресс, но его нельзя считать окончательным».

Какой кажется греческая ситуация с албанской точки зрения?[213]

Очень трудно дать ей определение. Общественное мнение нарочито безразличное. Мы объявили о том, что племянница известного погибшего албанского патриота[214] была убита, но они опровергли этот факт.

По информации, получаемой от наших агентов, следует, что, тогда как два месяца назад греки, по-видимому, не могли оказать серьезного сопротивления, сейчас они, похоже, настроены сопротивляться нашим операциям.

Я полагаю, что греческое сопротивление будет зависеть от того, окажутся ли наши действия быстрыми, решительными и сильными или они будут осторожными и ограниченными по масштабу.

Нам также следует учесть, какую помощь греки могут получить морем, от англичан.

ДУЧЕ. Я категорически против отправки войск.

ДЖАКОМОНИ. Единственная проблема может возникнуть в случае частичной оккупации Греции, поскольку англичане могут начать наступление против Южной Италии и Албании с оставшихся баз, если они будут в состоянии послать мощную воздушную поддержку. Греческие воздушные силы имеют всего 144 самолета, что не должно вызывать у нас серьезных опасений.

ДУЧЕ. Каковы настроения людей в Греции?

ДЖАКОМОНИ. Люди кажутся очень подавленными.

ЧИАНО. Существует явное расхождение в настроениях народа и плутократического правящего класса – это очень маленький, но очень богатый класс, который как раз и поддерживает сопротивление и проанглийскую направленность, в то время как основные массы настроены безразлично по отношению к происходящему, в том числе и нашему вторжению.

ДЖАКОМОНИ. Новость, которую я сообщил о высоких заработках в Албании, произвела огромное впечатление на греков.

(Затем дуче попросил генерала Висконти Праска, командующего войсками в Албании, дать обзор военной ситуации.)

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Мы спланировали операцию против Эпира, которая будет готова к 26-му числу этого месяца и кажется весьма перспективной.

Географическое положение Эпира неблагоприятно для возможного привлечения других греческих сил, потому что с одной стороны находится море, а с другой стороны – непроходимый горный хребет. Греческий театр военных действий позволяет нам осуществить ряд обходных маневров против греческих частей, насчитывающих около 30 000 человек, и это сделало бы возможным быстрое взятие Эпира, скажем, за десять-пятнадцать дней.

Эта операция, которая позволила бы нам уничтожить все греческие войска, была спланирована до мельчайших деталей, и она совершенна, насколько это возможно. Успех операции позволил бы нам улучшить наши позиции и дал бы нам более безопасные границы и обладание портом Превеза[215], что радикально изменило бы наше положение.

ДУЧЕ. Дата начала операции может быть приближена, но не отложена.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Дух войск превосходен, энтузиазм – на пике. У меня никогда не было оснований жаловаться на войска в Албании. Единственный пример недисциплинированности, с которым я сталкивался, – это чрезмерное желание офицеров и солдат наступать и сражаться.

ДУЧЕ. Какими силами вы располагаете?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Около 70 000 человек, помимо специальных батальонов. По отношению к силам противника – около 30 000 человек – мы имеем превосходство два к одному.

ДУЧЕ. А по отношению к материальным ресурсам противника – бронемашинам и полевым оборонительным сооружениям?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Единственная проблема – это помощь, которую неприятель может получить от английских военно-воздушных сил, поскольку, на мой взгляд, греческие воздушные силы не существуют.

Что касается фронта в Салониках, здесь необходимо сделать определенные оговорки в связи с сезонными погодными условиями.

Мы могли бы начать наши действия против Эпира.

ДУЧЕ. Действия в Салониках важны, потому что мы не должны допустить их превращения в английскую военную базу.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. На эти действия уйдет определенное время. Порт назначения – Дуррес, расположенный приблизительно в трехстах километрах от Салоников. Следовательно, это займет пару месяцев.

ДУЧЕ. В любом случае мы можем помешать высадке англичан в Салониках. Важно, чтобы две дивизии также были направлены на этот фронт, поскольку они могут решить проблему болгарской интервенции.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Основой всего, даже начала похода на Афины, должно явиться взятие Эпира и порта Превеза.

ДУЧЕ. И оккупация трех островов – Закинф, Кефалиния и Корфу.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Несомненно.

ДУЧЕ. Эти операции следует проводить одновременно. Вам известно что-либо о настроениях греческих солдат?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Это не те люди, которые получают удовольствие от войны[216]. Операция планировалась, таким образом, чтобы создать впечатление сокрушительного поражения, нанесенного за несколько дней.

ДУЧЕ. Исходя из ответственности, которую я взял на себя, я рекомендую вам не беспокоиться о возможных потерях, хотя с точки зрения людских потерь вам следует беречь жизнь каждого отдельного солдата. Я говорю вам это потому, что иногда командующий останавливает наступление из-за больших материальных потерь[217].

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Я дал приказ каждому батальону наступать, даже против дивизии.

ЗАЯВЛЕНИЯ БАДОЛЬО

БАДОЛЬО. Проблема содержит два вопроса – вопрос о Греции и английской помощи. Я полностью согласен с вами, дуче[218], в том, что практически исключается возможность высадки англичан. Они более озабочены Египтом, чем Грецией, и они не горят желанием высаживать войска в Средиземноморье. Таким образом, единственно возможный путь оказания помощи – с воздуха.

Чтобы быть готовыми к этому, следует изменить план так, чтобы нападение на Грецию совпало с наступлением на Мерса-Матрух. В этом случае им было бы сложно перебросить самолеты из Египта в Грецию.

Осуществить это вполне реально, поскольку Грациани также будет готов к 26-му числу этого месяца[219].

Итак, обращаясь к проблеме Греции, я полагаю, что цель не будет достигнута, если мы остановимся у Эпира. Я не преувеличиваю, когда говорю, что мы должны также занять Крит и Пелопоннес, если мы хотим занять Грецию. Операция в Эпире, так как она планируется Висконти Праска, вполне удовлетворительна. Если наш левый фланг будет в безопасности, силы противника не доставят нам особых хлопот. У нас есть авиация….

ДУЧЕ. Мы задействуем в операции по крайней мере 400 машин ввиду возможной поддержки англичан.

БАДОЛЬО. Нам необходимо будет занять всю Грецию, если мы собираемся рассчитывать на хорошие результаты[220].

РОАТТА. Принимая во внимание все это, мы можем рассчитывать на введение в операцию 11 дивизий. Чтобы не остановиться в Эпире и не создавать впечатления, что мы слишком выдохлись, чтобы продвигаться дальше, мы должны будем ускорить отправку войск.

Таким образом, нам следует сразу же рассмотреть вопрос оккупации всей Греции.

ДУЧЕ. Если мы назначим дату начала операции на 26-е число этого месяца и предположим, что нам удастся решить проблему Эпира приблизительно к 10 или 15 ноября, у нас останется еще месяц для отправки свежих сил.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Отправка пополнения будет зависеть от того, как сработает план, войска можно будет послать в Эпир только после его взятия.

Вопрос заключается не только в том, чтобы действовать решительно и вовремя, но и в том, чтобы операция обеспечила нашу безопасность. В это время года мы можем действовать только в Южной Греции.

Если мы удержим Дуррес как порт высадки для операции в Салониках, нам потребуется месяц для переправки каждой дивизии.

ДУЧЕ. Чтобы окончательно прояснить обсуждаемый вопрос, я бы попросил вас высказать свои предложения о предполагаемом наступлении на Афины после взятия Эпира.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Я не думаю, что это будет очень трудно. Пяти-шести дивизий будет достаточно.

БАДОЛЬО. Я считаю поход на Афины более необходимым, чем поход на Салоники, поскольку высадка англичан в Салониках кажется маловероятной.

ЧИАНО. Тем более если принять во внимание возможность болгарской интервенции.

РОАТТА. Что нам действительно необходимо, так это давление на противника с той стороны.

ДУЧЕ. Вы полагаете, что двух дивизий будет достаточно?

РОАТТА. Да.

ДУЧЕ. Наше мнение обретает конкретные очертания. Нападение на Эпир. Что же касается Салоников, необходимо выждать и посмотреть, что произойдет в случае вмешательства Болгарии, которое мне кажется весьма вероятным.

С оккупацией Афин я полностью согласен.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. В этом случае из Афин мы сможем разделить Грецию, грубо говоря, пополам и двинуться на Салоники из столицы.

ДУЧЕ. Каково расстояние от Эпира до Афин?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Приблизительно 250 километров по весьма посредственным дорогам.

ДУЧЕ. А что представляет собой местность?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Изрезанная гористая местность.

ДУЧЕ. А как расположены долины?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. С востока на запад, то есть по направлению к самим Афинам.

ДУЧЕ. Это важно.

РОАТТА. Это верно только до некоторой степени, потому что нам придется пересечь горный хребет высотой около 2300 метров (показывает дуче карту района).

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Там существует множество горных троп.

ДУЧЕ. Вам случалось проезжать по ним?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Да, и не раз.

ДУЧЕ. Теперь мы подошли к двум другим вопросам. Сколько дополнительных дивизий, по вашему мнению, нам придется послать в Албанию, чтобы захватить плацдарм перед Афинами?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Вначале трех дивизий, экипированных для ведения военных действий в горной местности, будет достаточно; естественно, это зависит от обстоятельств. Сейчас эти войска могли бы добраться до порта Арта за ночь[221].

ДУЧЕ. Еще один момент, который представляется мне важным, – это организация албанской поддержки в виде регулярных войск или иррегулярных формирований.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Мы продумали это. Мы хотим организовать отряды численностью 2500–3000 человек под командованием наших офицеров.

ДЖАКОМОНИ. Есть разные варианты. Но не следует посылать много мусульман, они могут начать сведение счетов.

ДУЧЕ. Но вы могли бы организовать определенное количество отрядов?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Все уже предусмотрено. Я уже послал телеграмму с приказом быть наготове и предупредить каждого.

ДУЧЕ. Как вы их вооружите?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Легкими пулеметами и ручными гранатами.

ДУЧЕ. Теперь относительно другого аспекта этой проблемы. Какие меры предприняты вами на югославской границе?

ВИСКОНТИ ПРАСКА. У нас есть две дивизии, батальон карабинеров и пограничные заставы. Все вместе это достаточно хорошая защита.

ДУЧЕ. Я не думаю, что нас атакуют с этого направления, но в любом случае войска будут поддерживаться уже подготовленными опорными пунктами.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Можно добавить, что местность там благоприятна для обороны. Отдельные небольшие группы могут просочиться через лес, но опасаться нечего, так как мы расположили заставы вдоль всей границы, а пограничные посты располагаются каждые 500–600 метров.

ДЖАКОМОНИ. В Албании хотят, чтобы мы призвали несколько возрастов.

ДУЧЕ. Сколько человек дает каждый призыв?

ДЖАКОМОНИ. Около 7000.

ДУЧЕ. Мы должны тщательно продумать это, нам следует быть осторожными: с одной стороны, мы не должны игнорировать и отталкивать их, но с другой стороны, не следует, чтобы эти силы вносили слишком большой вклад. Мы не хотим, чтобы создалось впечатление, что это они взяли Эпир[222].

Определенное участие албанских элементов будет уместно, если это не вызовет недовольства населения. Я бы сделал два или три призыва. Особое внимание следует уделить противовоздушной обороне, потому что мы должны, насколько это возможно, предотвратить налеты на нефтедобывающие районы и на албанские города, а также избежать любых сравнений с безусловно лучшей организацией ПВО городов Апулии. Нам, таким образом, понадобится большое количество средств противовоздушной обороны.

СОДДУ. Я уже распорядился, чтобы им послали семьдесят пять «Шкод», которые мы получили из Германии.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Оборона одной Тираны задействует два дивизиона ПВО, в то время как для обороны всей Албании предназначено лишь пять.

ДУЧЕ. Албании необходима по крайней мере сотня артиллерийских орудий, чтобы предотвратить деморализующие дневные налеты. Отправьте туда все «Шкоды» и «Эрликоны».

СОДДУ. Они не все еще получены. Я отправлю их тотчас, как только они будут доставлены. Я отправлю «Эрликоны» самолетами.

ДУЧЕ. Нам необходимо иметь истребители и наземные средства обороны. К счастью, у нас имеется их достаточное количество. В Албании на 1 октября насчитывалось 52 самолета первого эшелона и 15 второго эшелона – в общей сложности 67 машин.

ЧИАНО. 74-е крыло уже в пути.

ДУЧЕ. Я думаю, что теперь мы рассмотрели все аспекты этой проблемы.

БАДОЛЬО. Штаб армии доработает детали[223].

Вчера и сегодня

Тринадцать дней спустя, после фатальной двухдневной задержки, началась война против Греции; не такая ужасная, как сейчас это пытаются представить. Она не была такой сокрушительной, как рассчитывал генерал Висконти Праска, но фактом является то, что уже к концу декабря греческие силы были истощены и что даже без немецкой помощи (как сам фюрер об этом заявил)[224], греки были бы разбиты в апрельском сражении, потому что даже во время операций в районе Клисуры в марте почти все греческие ресурсы уже иссякли[225].

Когда в 1920 году, во время правления Джолитти, Валона была оставлена, раздались возмущенные крики. Кто не помнит мою статью «Прощай, Валона»?[226]

Затем, двадцать лет спустя, старый путь был повторен, путь, проложенный больше неизменными законами географии, чем историей. В нескольких минутах полета от Бари или Бриндизи можно видеть лагуны албанского побережья за Валоной, хребет Синджео, горы Требешини и залитый кровью Голико, а немного дальше, почти скрытая в дымке, возвышается гордая вершина Томора. Какая огромная работа была проделана в течение нескольких лет в Албании, где албанцы получили равные права и равные обязанности с итальянцами в соответствии с римской традицией![227]

Здесь можно видеть широкую автомобильную магистраль от порта Дуррес до Тираны, новые здания в столице, подъем заброшенных земель Мусачии, нефтяные скважины Деволи (единственный источник этого сырья для Италии), рудники под Эльбасаном, битумные, медные, угольные и хромовые шахты и разрезы; там же почти завершенный план железнодорожной магистрали из Дурреса в Эльбасан, которая, если бы она была продолжена за Охридское озеро, обеспечила бы прямое сообщение с Софией и Черным морем. Промышленные, коммерческие и сельскохозяйственные предприятия и итальянские банковские концерны изменяли лицо этой земли, которая веками тяготела к итальянскому западу, со времен Тевты, королевы иллирийцев, до Скандербега[228], памятник которому был недавно воздвигнут на площади в Риме. От этого ничего не осталось, абсолютно ничего. Все было разрушено 8 сентября.

Солдаты, находящиеся за границей, которые сложили оружие и сдались, вместо того чтобы сразу же перейти на сторону немцев с поднятыми флагами и незапятнанной честью, совершили огромное преступление независимо от того, имели ли они благие намерения или злой умысел.

Флаг нашей страны, который развевался над землей, пропитанной кровью и потом итальянцев, не должен был быть спущен никогда. Солдаты Италии не должны были выставлять себя на посмешище или, что еще хуже, на унизительную жалость балканских народов. Они не должны были бросать на произвол судьбы те тысячи итальянцев, мужчин, женщин и детей, которые пересекли море, доверившись итальянским вооруженным силам, а теперь оказались брошенными на часто убийственный произвол враждебной толпы.

Из тех, кто входил в состав 9-й и 11-й армий, остались лишь интернированные в Германии, солдаты расформированных частей в горах Греции и саперные дивизии в Сербии.

Восемь тысяч итальянцев, беззащитных, на которых смотрят свысока, все еще находятся в Албании и сейчас пытаются с тем вечным и постоянным желанием «начать заново», которое кажется привилегией и наказанием итальянского народа, соединить разорванные нити своей жизни.

Кроме оставшихся в живых, остаются и павшие; сорок тысяч погибших во время греческой кампании.

Есть ли те, кто все еще ухаживает за кладбищами, где спят наши товарищи? Кто присматривает за этой священной землей – действительно священной – на Высоте 731?[229]

Холмы, где велось сражение, сейчас окутаны странным, глубоким молчанием, подходящим для тех мест, где люди сходились в грохоте металла и буйстве огня. Это те места, которые все еще ностальгически вспоминают 100 000 итальянских солдат, сражавшихся в Албании.

Давайте вновь, глядя вперед, отправимся в наш путь.

То, что являлось велением природы вещей, происходит снова. Этапы в жизни нации исчисляются декадами. Иногда веками[230].

Глава XXI

Голгофа и вознесение

После прихода к власти национал-социалистов в Германии мне стало ясно, что неустойчивое равновесие власти в Европе, установленное четырьмя державами в Версале, находится под угрозой и является компромиссным. Новая мощная сила вступила в европейскую жизнь с развернутым знаменем, на котором огненными буквами был написан призыв: «Восстаньте против версальского диктата».

То, что бесславный договор оставил за собой серию парадоксальных и в конечном счете несостоятельных ситуаций, признавали проницательные политики, а также государственные деятели; то, что, следовательно, предстоял пересмотр отдельных формулировок, казалось неизбежным; и в дилемме «ревизия или война» это было той альтернативой, которую нация надеялась увидеть осуществленной.

Сам Устав Лиги Наций допускал принцип пересмотра мирных договоров. Но Лига Наций никогда не подходила к этой проблеме серьезно. Представители территориального, политического и плутократического статус-кво, принадлежащие главным образом к небольшим государствам, были запутаны в бюрократии этой организации, получив значительные выгоды от версальских договоров, хотели сохранить их неизменными навечно. Было очевидно, что даже скромная ревизия договора не произойдет через Лигу Наций. Поэтому было необходимо рассмотреть проблему в ином месте. Так возникла идея Пакта четырех держав.

Однажды на встрече в Рапалло в рождественский день 1929 года Невилл Чемберлен сказал мне: «Важно, чтобы договорились орлы, меньшие птицы последуют их примеру».

Как мне представлялось, Пакт четырех держав должен был стать инструментом ровного логичного пересмотра договоров и их адаптации к новым условиям европейской жизни, и я имел в виду, помимо всего, высшую цель – сохранение мира.

В одной из многих статей, опубликованных в то время в «Америкэн юниверсал сервис пресс», посвященной изучению различных аспектов европейской ситуации, я указал на дилемму – или минимум европейской солидарности, или еще война с последующим разрушением общих ценностей цивилизации[231].

Когда Пакт четырех держав был заключен и подписан, он вызвал широкое общественное одобрение. Но позднее оформилась оппозиция: политическая – инициатива исходила из фашистской Италии; территориальная – круги малой Антанты опасались потери части территории своих государств; и Лиги – было очевидно, что функционирование Пакта четырех держав будет противоречить Женевской организации, лишая ее одной из задач, которую она сама на себя возложила, но никогда не решала. Некоторые говорили о новом Священном союзе; другие находили абсолютно невыносимым и противоречащим уставу Лиги Наций то, что директорат четырех держав будет спокойно и тщательно изучать более насущные проблемы, касающиеся развития и будущего наций. Они предпочитали крупные комитеты и «внушительные» ассамблеи Женевы с их бесконечной чередой выступающих, которых лишь изредка слушали с каким-либо вниманием.

После длительных переговоров и переписки Пакт четырех держав начал тонуть в песчаных дюнах парламентов – это называлось на бюрократическом языке «складывать в папки» и, как любой другой пакт, например Пакт Келлога[232], прошел меланхолический путь на кладбище разумных, но провалившихся инициатив.

Я больше не говорил об этом. Но последствия этого события моментально дали о себе знать. Немного позже состоялась конференция в Стрезе. Отмечалось, что она имеет антигерманский характер, но не со стороны Италии[233]. Италия вновь попыталась открыть дверь германскому сотрудничеству на европейской арене, сохраняя право – и уже продемонстрировала это – решать свою африканскую проблему, относительно которой по случаю визита Лаваля в Рим и заключения соответствующего соглашения (январь 1935 года) Италии была предоставлена свобода действий.

* * *

То, чего нельзя было достигнуть посредством соглашений, произошло в 1936 году, когда фюрер начал осуществлять оккупацию Рейнской области. Страсти накалились. Создалось впечатление, что Янус собирается вновь открыть дверь своего храма. Но Франция, которая находилась в тисках политического и морального кризиса, и Англия, которая еще не была готова, пребывали в трудной ситуации. Несколько месяцев спустя Австрия прекратила свое существование и стала приграничной провинцией Великого рейха[234]. Напряжение еще более возросло, но Западные державы никак не отреагировали. Английские политические аналитики и даже некоторые французы, которые были верны принципу национализма, признали, что Австрия, будучи, по сути, немецкой нацией, имеет право на объединение с народом той же расы и того же языка, с которым в течение веков у нее была общая судьба. Мощный динамизм национал-социалистической политики преуспел в том, что заставил Западные державы признать сложившуюся ситуацию и рассмотреть ее логические следствия.

На самом деле Франция и Англия хотели лишь выиграть время. В 1938 году атмосфера была необычайно мрачной. Вопрос о судетском народе, то есть о немцах, включенных в состав чехословацкого населения, в какой-то момент казался той искрой, которая зажжет порох. Чтобы предотвратить взрыв, встретилась Большая четверка, в первый и последний раз, в Мюнхене. Действия Италии были признаны чрезвычайно важными в мирном разрешении этого вопроса.

Когда стало известно, что соглашение достигнуто, народы вновь вздохнули свободно. Даладье, президент совета, был встречен в Париже огромной толпой и с большим триумфом. То же самое произошло с Чемберленом в Лондоне. Из двух противоположных фигур Даладье казался более озабоченным и более жаждущим найти дипломатическое решение, которое исключало бы применение силы; Чемберлен следил за дискуссией очень внимательно, но он в то время часто считал необходимым консультироваться с людьми из своего окружения. В целом атмосфера была доброжелательной, и лица присутствующих выражали облегчение. Выходя из зала, один французский журналист подошел ко мне и сказал: «Вы дали кислородную маску больному человеку». Я ответил: «Это обычное дело в серьезных случаях».

Вернувшись в Рим, я был встречен, вероятно, самыми массовыми за все двадцать лет фашизма народными демонстрациями. Виа Национале была запружена толпами, повсюду были вывешены флаги, и все было украшено лавром. Я произнес небольшую речь с балкона Палаццо Венеция, сказав, что в Мюнхене мы работали на благо «справедливого мира». Но несколько недель спустя двери храма Януса уже не были герметично запечатаны, скорее они были распахнуты настежь. Больным вопросом являлось решение, которое Версальский договор предложил по проблеме выхода Польши к морю, так называемый «данцигский коридор». Одной из самых сложных задач для историка является установить причину войны и затем возложить последующую ответственность. Существуют отдаленные причины войны и немедленные, прямые и косвенные. Прудон, например, отказывался заниматься такими исследованиями и полагал, что война являла собой универсальный и вечный феномен, «божественный акт». Для политика же, напротив, исследование немедленных причин является необходимостью. Таким образом, можно сказать, что отдаленной причиной войны, которая потопила мир в крови, явился Версальский договор, а немедленной (непосредственной) причиной явился отказ Польши обсуждать какое бы то ни было компромиссное решение – такое, как «коридор в коридоре», – предложенное фюрером, и то, что отказ Польши был обусловлен гарантиями, которые сама Польша получила от Великобритании и которые подвели ее к критической черте.

Здесь будет неуместным пересказ дипломатических хроник день за днем во время первых восьми месяцев 1939 года. Достаточно будет подчеркнуть появление на горизонте России. В течение нескольких месяцев Лондон стоял на коленях перед Кремлем, как Генрих IV пред Каноссой, когда в последний момент Сталин пришел к соглашению с Риббентропом о том, что первый этап войны будет вестись совместно, или почти так, на польской территории и, таким образом, по сути, Россией против Англии, которой ничего не оставалось делать, как стоять бессильно на сотой части Польши, которая была не защищена – тогда, как и теперь, – до сегодняшнего дня, осени 1944 года.

В августе события начали развиваться. Все быстро шло к войне. Во время последних десяти дней августа Италия предприняла то, что можно было бы назвать отчаянной попыткой избежать катастрофы. Это признавалось всеми партиями в книгах и речах, даже нашими нынешними врагами. Я не хотел войны. Я не мог хотеть войны[235]. Я наблюдал за ее приближением с глубокой болью. Я воспринимал ее как знак вопроса, нависший над всем будущим нации. Три военных предприятия закончились успешно: абиссинская война в 1936 году; участие в Гражданской войне в Испании в 1937–1939 годах; объединение Албании с Италией в 1939 году. Я полагал, что теперь необходима была пауза, чтобы развить и усовершенствовать достигнутое. С точки зрения человеческих потерь цифры были скромными, но финансовое и административное напряжение было огромно. Также нельзя забывать нервное напряжение народа, который, за исключением коротких интервалов, находился в состоянии войны с 1911 года! Поэтому было самое время дать людям передышку, было самое время направить энергию нации на мирный труд.

Программа работы во имя мира была внушительной. Великое осушение земель на Понце было завершено, велись работы в долине Фоггии, и пора было приступать к работе на землях Сицилии, где предусматривалось строительство не менее 20 000 коттеджей. Другая, столь же важная работа, планировалась в Сардинии – по освоению пустующих земель Кампидано и Макомера, с интенсификацией использования сырьевых ресурсов острова.

Крайне необходимо было начать работы на великом ирригационном канале По – Римини, который, забирая воду из реки около Боретто, протянулся бы вдоль виа Эмилия до окраин равнины По, что позволило бы за короткое время утроить производство сельскохозяйственной продукции[236]. Находился в процессе осуществления Большой план самодостаточной промышленности с созданием производства жидкого топлива, каучука и добычи бокситов, в результате чего производство алюминия, например, поднялось бы с 7000 до 52 000 тонн за пять лет[237]. Также продвигались работы по расширению сельскохозяйственных колоний в Ливии, посредством которых постепенно этот обширный пустующий регион изменял свою внешность, превращаясь в обжитую землю. Хорошо продвигалось дело с возведением зданий для итальянских университетов, началось строительство 20 000начальных школ. Планировалась расчистка старых кварталов городов и строительство большого количества больниц, современных пенитенциарных учреждений и станций водоснабжения в сельской местности. Много сил и энергии вкладывалось в Албанию; много – в империю, куда уже эмигрировали многие тысячи семей и под защитной сенью нашего славного флага создали Романью, Апулию и Венето в Африке[238]. Наряду с вокзалом, который стал бы самым совершенным и современным в Европе, выросли – между Колизеем и морем – многочисленные здания Всемирной выставки, которая должна была открыться в октябре 1942 года и которая явилась бы торжественным и вечным символом работы, проделанной за двадцать лет фашизма.

Весной 1939 года Италия стала настоящим промышленным муравейником, и я чувствовал, что нельзя слишком часто испытывать судьбу, что продолжительный период мира был крайне необходим для Европы в целом и для Италии в частности и что война, если она разразится, задержит развитие, поставит нас в тупик, а возможно, и полностью все разрушит. Мое предубеждение против войны было обусловлено причинами политического, а также нравственного характера, то есть осознанием того, что на карту будет поставлена судьба Европы как континента, давшего рождение цивилизации.

В конце августа 1939года усилия, предпринимаемые в целях избежания конфликта, начали вестись в темпе, который можно было бы назвать бешеным. Из Рима поступило предложение о немедленной второй встрече Большой четверки, которая рассмотрела бы как вопрос о «коридоре», так и другие, менее важные вопросы. В течение 30, 31 августа и 1 сентября из Палаццо Киджи были отправлены десятки телеграмм. Безостановочно звонили телефоны в Палаццо Венеция, связь осуществлялась с Лондоном, Парижем и Берлином. В воздухе царило ощущение того, что «пушки начнут стрелять сами», но уже было испробовано все с того момента, когда стало ясно, что на карту поставлена жизнь лучшей части молодежи Европы; продолжали использоваться все средства даже тогда, когда уже слышны были залпы за «коридором». Фюрер остановил бы свои войска на достигнутых рубежах, но Великобритания выдвинула требование отвести эти войска на изначальные позиции, а также и другие требования, принять которые было еще труднее. Жребий был брошен. Больше ничего нельзя было сделать. Война пошла своим ходом, ликвидировав за три недели Польшу, в то время как на Западе, в укрытиях бездарной «линии Мажино», все было спокойно. Итальянское правительство, получив телеграмму с согласием фюрера, провозгласило неучастие Италии в войне, и хотя правительство было убеждено, что pacta sunt servanda (пакты должны соблюдаться – лат.) и что в определенный момент вступление в войну на стороне своего союзника станет неизбежным – в соответствии с пактом, который был заключен и назван «стальным», – оно могло воспользоваться еще десятью месяцами трудного и неспокойного мира.

В сентябре, принимая фашистов из «Десятого легиона» Болоньи, я уже предвидел, что война распространится на многие континенты и постепенно примет характер войны религий, столкновения цивилизаций[239].

События войны вплоть до перемирия печальны для сердца итальянцев, но безусловная капитуляция в сентябре 1943 года явилась величайшей экономической и нравственной катастрофой за три тысячи лет нашей истории. Начиная с этого рокового месяца страдания итальянцев были неописуемыми, нечеловеческими, трудновообразимыми. Никогда еще нация не поднималась на более страшную Голгофу!

Вся Италия постепенно превратилась в поле боя. Трагическая правда такова: Италия в значительной степени разрушена. Сначала это были города, которые подвергались все еще продолжающимся беспощадным и жестоким налетам англосаксонских «освободителей», затем наступила очередь небольших городов, деревень и деревушек. После того как городские поселения были превращены в руины, началось уничтожение природных ресурсов. Там, где прошли тысячи бронированных машин, не осталось ничего. Миллионы деревьев были с корнем вырваны танками или срублены для оборонительных работ. Районы, которые веками являлись сельскохозяйственными шедеврами, стали теперь пустынями, похожими на степи Киренаики. Не осталось ни одного человека, ни одного зверя, ни одного дерева – никаких признаков жизни.

Не раз в течение своей изменяющейся, смутной, но тем не менее славной истории Италия подвергалась вторжениям; но все завоеватели – кроме арабов – были европейского происхождения. Сегодня то, что без напыщенной риторики можно назвать священной землей нашей нации, подверглось вторжению со стороны всех рас мира. К югу от Апеннин окопались солдаты Соединенных Штатов Америки, бразильцы, англичане, новозеландцы, канадцы, австралийцы, южноафриканцы, марокканцы, алжирцы, французы, греки, поляки и разные чернокожие.

Хорошо известно, что марокканцы официально имеют право на грабеж и мародерство. В результате безоговорочной капитуляции все представляющее вооруженные силы было рассеяно или, как флот, попало в руки врага. Не осталось ни одного орудия, самолета, ни грузовика, ни одной бронемашины, ни винтовки, ни одного патрона. Затем началась одиссея демобилизованных и военных, интернированных в Германии, – свыше полумиллиона ни в чем не повинных людей, которые были жертвами, а не причиной событий, погубивших их. Тысячи, нет, десятки тысяч итальянских солдат, находившихся на Балканах, смешались с гражданским населением, занявшись самым лакейским делом, или присоединились к отрядам партизан, в которых, вынужденные заниматься самой грязной работой, они считаются «дешевой рабочей силой» в самом ужасном смысле слова. Один только факт: бывшие итальянские солдаты обслуживают вещевые обозы отрядов Михайловича! Возникновение партизанского движения, карающего Италию, датируется 8 сентября, когда орды солдат не могли вернуться домой и присоединились к антифашистским беженцам, беглым заключенным и освобожденным из концентрационных лагерей.

Кроме войны между армиями разразилась, таким образом, гражданская война, которая велась с жестокостью, казавшейся невозможной до настоящего момента на итальянской земле. Но и этого недостаточно. Эти страдания сопровождаются волной проклятий, несущихся со всех сторон.

Начало этому положил Черчилль своей незабываемой фразой о «кнуте и прянике»[240], и нет ни одного автора или журналиста, который не наносил бы Италии и итальянскому народу оскорблений, не делая различий между теми, кто предал, и теми, кого предали. Наступило время, когда отравленное копье презрения может быть безнаказанно брошено в сторону распятой Италии, потому что Италия не может защитить себя. И когда, как это часто бывает, презрение сопровождается лицемерной жалостью, страдание усугубляется.

Говоря объективно, можно открыто признаться, что нет соразмерности между преступлением, совершенным меньшинством, и его наказанием, если только наши враги не хотят наказать весь итальянский народ, больше за его добродетели, чем за ошибки. Возможно, мир просто не может простить Италии ее попытку разрешить проблему ее существования в течение этих последних лет? Что ж, пришло время, когда у итальянского народа должно появиться второе дыхание и новый лозунг – старинное fare da se (сделай сам – ит.). Постепенно Италия вновь станет державой. То, что делалось в течение этого времени после капитуляции, во времена неслыханных трудностей, является необходимыми подготовительными мероприятиями. До войны понятие Великой державы было демографическим и военным. Великими державами являлись Соединенные штаты Америки, Великобритания, Япония, Германия, Россия, Франция и Италия. Нынешняя война изменит порядок расстановки по рангу. Великобритания, например, обречена стать державой второго сорта вследствие проявления силы России и Америки. Если военный критерий останется решающим фактором при определении большей или меньшей силы нации, Италия, как все нации, даже когда одерживается победа, пройдет через длительный период кризиса. Как только этот кризис будет преодолен, она вновь станет континентальной и средиземноморской державой, как европейской, так и африканской. А следовательно, Великой державой. Она вновь поплывет по тысячелетним морским путям того моря, откуда она черпала и будет, посредством мирного труда будущих поколений, черпать жизненные силы своего обновленного созидательного величия.

Приложение к главе XXI документы[241]

I. Письма Гранди к Муссолини

1

Заместитель министра

внутренних дел

3 мая 1925 года

Дорогой президент!

Вчера утром Контарини, а позднее и Федерзони, говорили со мной по поводу моего назначения на пост заместителя министра иностранных дел, на что Вы дали положительный отзыв.

Я хочу сказать Вам откровенно и без ложной скромности, что это неожиданное назначение мне очень польстило еще и потому, что Ваш выбор моей персоны для выполнения такой важной функции позволит мне быть ближе к Вам. Это мои самые высокие амбиции и величайшая награда, которой я мог желать.

С такой же искренностью и прямотой я должен сказать Вам (это я уже говорил Федерзони и Контарини), что у меня есть сомнения относительно моих качеств (особенно внешних), а также подготовки, необходимой для выполнения тех обязанностей, которые Вы хотите на меня возложить.

С другой стороны, Вы знаете, насколько безгранична и безоговорочна моя верность Вам, что мое единственное желание – повиноваться Вам, поэтому, умоляю, делайте со мной все, что Вы сочтете необходимым и отвечающим требованиям момента, которые только Вы один можете знать и определять.

В ожидании Вашего приказа остаюсь

преданным Вам Дино ГРАНДИ

2

Рим, 14 декабря 1927 года

Дорогой президент!

После решений Национального директората я не могу вернуться в Болонью, не высказав Вам со всей искренностью моих двадцати восьми лет службы следующее.

Я всегда полагал, что в политике злоба – худший из советников, и по этой причине я осознанно могу сказать, что тот бой, который я веду сейчас, это не жалкая борьба фикций и персоналий. Это эпилог борьбы между государственным фашизмом и антигосударственным псевдофашизмом – демагогическим и мятежным. Если коротко, борьба между одной разновидностью фашизма, который желал бы атаковать государство посредством плохо осознанного и плохо усвоенного синдикализма, и нашим фашизмом, который не желает ничего и не должен быть ничем другим, кроме как органом внутренней государственной политики, то есть Вашим правительством.

Несколько лет назад Вы поручили мне вновь занять мой пост. Я сделал это. Вернувшись к своей работе со всем энтузиазмом, я не буду вновь давать клятву верности. Я могу лишь сказать Вам, что моя верность слепа, абсолютна и нерушима. Это мое духовное достижение после года молчания и размышлений. Вы увидите меня, когда настанет час испытания.

Дино ГРАНДИ

3

Итальянское посольство, Лондон

7 апреля XVII(1939) года Дуче!

Сегодняшние события меня необычайно воодушевили. Наши войска в Валоне! Через несколько часов вся Албания станет нашей, она станет «провинцией» Империи! После отмщения за Адуа – отмщение за Валону. Вы, дуче, заставляете революцию находиться в движении – неизбежном и безжалостном движении трактора, гусеницы которого захватывают, сокрушают и ослабляют хватку лишь тогда, когда начинают крушить следующее.

Помню, я читал однажды, то ли у Тацита, то ли у Светония, что Август не хотел праздновать победу империи до тех пор, пока Тиберий не прислал ему известие о том, что Иллирия, бастион Рима, была окончательно покорена.

Римская империя была порождена двумя войнами: войной Сципиона в Испании и войной Цезаря в Албании. Сегодня именно легионы Цезаря – Ваши легионы – вновь пересекают моря в том же самом месте, впервые за две тысячи лет.

Ваш верный соратник, который в течение восьми лет имел привилегию каждый день наблюдать Вас за работой в Албании, знает, что Вы никогда не ослабляли своих усилий, даже на миг, что ваши приказы двигаться вперед были направлены на одно-единственное и это единственное было частью определенного решения, к которому вы шли, – окончательное и необратимое военное покорение Албании. Это завоевание впервые делает Адриатику со стратегической точки зрения Итальянским морем и открывает древние пути римского завоевания на Восток для Италии Муссолини.

Но завоевание Албании означает не только безопасность в Адриатике; это клещи, которые окончательно сковывают Белград; это отправная точка для похода через Балканы на Восток. Это нечто большее: оно автоматически означает новое военное поражение Англии в Средиземноморье, поскольку отдает Грецию на нашу милость. Грецию, которую до этих пор английское адмиралтейство считало естественным и неотъемлемым оплотом Англии в ее морской войне в Средиземноморье.

Однажды Вы сказали на Большом совете, что одним из решающих условий нашей победы в Африке явилось то, что мы заставили Англию, послав две моторизованные дивизии в Киренаику, перенести военные действия на сушу. И это, дуче, было одной из ваших самых глубоких истин. Две Ваши дивизии в Киренаике, на египетской границе, были ключевыми для Вашего стратегического плана и предварительным условием победы в Африке.

Ваши легионы в Албании (что означает, если Вам будет угодно, в Греции) являются еще одной «сухопутной войной», которую Вы навязали англичанам, с автоматической потерей ими двух военно-морских баз и нашим полным господством в Восточном Средиземноморье.

В 1928 году, вернувшись из Албании, я намеренно привез Вам бюст богини Рима[242], который нашли в Бутрино и известный под именем «Богиня Бутрино». Вы поставили его в одной из комнат Палаццо Венеция, потому что его место именно там. Затем появилась эта дурацкая статья в «Белле арти», и «богиню Бутрино» похоронили на одном из обычных кладбищ, которыми являются музеи. Заставьте вернуть бюст в Палаццо Венеция, в приемную Зала дель Маппамондо. Он должен находиться именно там.

ГРАНДИ

4

Хранитель печати,

министр юстиции

27марта XVIII(1940) года

Дуче!

Я глубоко благодарен Вам за Ваши добрые слова, сказанные мне сегодня вечером. Стать в еще большей степени одним из новых итальянцев, которых Вы создаете, – это цель моей жизни, моей веры, моей души, которые принадлежали Вам в течение двадцати пяти лет, мой дуче.

Я обдумывал вопрос о совмещении обязанностей, и я также проконсультировался с несколькими авторитетными экспертами в области конституционного права, которые ратуют за строгое соблюдение законности. Я думаю, что проблема может быть решена, даже со строго формальной точки зрения и в рамках нашего конституционного права.

Вкладываю краткий протокол.

К Вашим услугам, дуче, ГРАНДИ

II. Письма Бадольо к Муссолини

1

Сенатор королевства, Рим 1 мая 1925 года Ваше Превосходительство!

Во время дискуссии с маршалом Диасом относительно кандидатуры на должность заместителя начальника лучшим решением, которое удалось найти, явился выбор одного из командующих армейскими корпусами. Но после рассмотрения различных кандидатур были сделаны следующие выводы:

1. Грациоли. Очень умный, но не подходящий для постоянной и тяжелой работы; чрезвычайно амбициозный; по натуре скользкий и неискренний.

Я не знаю, известно ли Вашему Превосходительству о содержании двух писем, написанных им Бальбо и Фариначчи по поводу милиции чернорубашечников. Клеричи знает о них.

Таким образом, это человек, которому нельзя доверять.

2. Ваккари. Не соответствует.

3. Феррари. Хороший человек, но находится под слишком большим влиянием министра Ди Джорджио; имеет не очень хорошую репутацию.

Среди дивизионных генералов выбор является более простым. Есть Сципиони, который не отличается хорошими внешними данными и выглядит как аптекарь, но обладает качествами работника и организатора и большей интеллигентностью по сравнению с другими офицерами. Он был бы для меня настоящей находкой в том смысле, что я мог бы освободить себя от учений и инспекций, будучи уверенным, что мои приказы из центра выполняются, и выполняются хорошо. Однако пришлось бы присвоить будущему командующему Военно-воздушными силами звание только дивизионного генерала, как у командующего морскими силами, и равнозначное званию заместителя начальника Генерального штаба.

Все вышесказанное – именно то, что я думаю. Но я буду продолжать свое дело с любым заместителем начальника, и Вы, Ваше Превосходительство, получите такую армию, которая Вам нужна. Оставляю все на Ваше усмотрение, Ваше Превосходительство.

Глубочайше преданный Вам БАДОЛЬО

2

Начальник Генерального штаба, Рим 24 декабря 1926 года Ваше Превосходительство!

Штаб армии передает Вашему Превосходительству самые теплые и сердечные поздравления и выражает надежду, что под энергичным руководством дуче армия станет наиболее сильной. Заверяю Ваше Превосходительство в том, что при осуществлении этой грандиозной задачи мы будем Вашими самыми верными и неутомимыми соратниками.

Маршал Италии Пъетро БАДОЛЬО

3

Начальник Генерального

штаба, Рим

26 июня 1936 (XIV) года

Ваше Превосходительство!

Я получил письмо от его превосходительства Феделе, комиссара Его Величества в Коллегии герольдов, в котором он информирует меня, что титул герцога Аддис-Абебы передается по наследству всем моим детям за исключением приставки к титулу – Аддис-Абебы. Я взял на себя смелость обратить внимание Вашего Превосходительства на тот факт, что его превосходительство маршал Диас получил титул герцога Виттории, который передается со всеми соответствующими приставками его детям.

Имею честь просить Ваше Превосходительство проявить ко мне такое же отношение, какого был удостоен в 1921 году его превосходительство Диас. Так как я имею двух сыновей, то старший унаследует титул герцога Аддис-Абебы, а второй – титул маркиза Саботино.

Ваше Превосходительство уже оказало мне подобную честь, пожаловав титул маркиза Саботино, который наследуется вместе с приставкой к титулу обоими моими сыновьями.

Пользуясь возможностью, хотел бы заметить Вашему превосходительству, что в соответствии со специальным законом от 1920 года их превосходительства Диас и Таон ди Ревель получали особое вознаграждение в период войны.

Я хотел бы просить Ваше Превосходительство оказать мне такую же честь.

Всегда преданный Вам БАДОЛЬО

4

Маршал Италии

Пъетро Бадольо дель Саботино,

герцог Аддис-Абебы

Сан-Марцанотто д'Асти

21 сентября 1938 (XVI) года

Ваше Превосходительство!

Федеральный секретарь Асти информирует меня о том, что 21 октября Вы останетесь в Асти – с трех часов дня до семи вечера, если быть точным.

Было объявлено, что визит Вашего Превосходительства в Алессандрию состоится 22-го числа. Беру на себя смелость предложить Вашему Превосходительству провести ночь с 21-го на 22-е на вилле, переданной мне в дар провинцией Асти, на вилле, которая находится в трех милях от города.

Если Ваше Превосходительство не может остаться на ночь, я бы попросил Ваше Превосходительство оказать мне честь приехать на чаепитие на виллу после 7 часов вечера. В этом случае на это потребуется только один час.

Это было бы большой честью для меня и огромной радостью для всей провинции.

Преданный Вам БАДОЛЬО

Его Превосходительству кавалеру Бенито Муссолини, премьер-министру и главе правительства Рим

Глазами очевидцев

Документы, относящиеся к последнему году Муссолини

I

Что рассказал мне Муссолини

(воспоминания адмирала Франко Маугери)

Предисловие редактора

Этот рассказ появился в 1944 году – в августовских, сентябрьских и октябрьских номерах периодического издания «Политика эстера». Впоследствии он был выпущен в виде брошюры[243] с добавлением примечаний и отдельной главы[244], написанной редактором издания на основе информации, полученной от Веро Роберти, специального корреспондента газеты Болоньи «Ресто дель гарлино».

Контраст между двумя вариантами очевиден. Редакторы и их журналистские источники, казалось, время от времени руководствовались мыслью: «Из песчинок складываются горы, из моментов – год, из мелочей – жизнь».

Но поскольку детальное внимание, которое они уделяли своему герою, сохранило местный колорит, так же как и некоторые характерные эпизоды, эти несколько страниц были оставлены без сокращений.

Адмирал Маугери, с другой стороны, точно замечает главное. Его повествование представляет собой смесь лаконичности моряка с проницательностью человека, который привык оценивать и взвешивать свидетельства.

Родившийся в Геле, на Сицилии, в 1898 году, Франко Маугери окончил Королевскую Военно-морскую академию в Ливорно. Его последующая карьера включала службу в качестве руководителя службы разведки военно-морского флота, он являлся членом штаба маршала Бадольо и был инструктором в Военно-морском колледже. В начале Второй мировой войны, как можно понять из его воспоминаний, он командовал «Джованни далле Банде Нере», легким крейсером, на котором он принимал участие в действиях к северу от Крита, известных как битва у мыса Спата (9 июля 1940 года). Будучи командиром тяжелого крейсера «Больцано», он сражался у мыса Теулада (ноябрь 1940 года) и стал свидетелем поражения у мыса Матапан (27–29 марта 1941 года). С мая 1941 года по сентябрь 1943 года он возглавлял Секретную информационную службу, то есть являлся начальником разведки флота, имея звание контр-адмирала с 1942 года.

Во время оккупации Рима немцами, в период между перемирием и освобождением города, он играл ведущую роль в подпольном движении Сопротивления, осуществляя огромную работу в борьбе против немцев и неофашистов. В мае 1945 года его назначили командиром Ла Специи – главной базы Италии в Тирренском море, его командование распространялось и на побережье – от французской границы до юга Тосканы. Благодаря своему такту, мастерству и энергии он достиг огромных успехов в трудных спасательных операциях.

В декабре 1946 года адмирал получил повышение и занял самую высокую должность в итальянском военно-морском флоте – должность начальника морского штаба[245].

Раймонд КЛИБАНСКИ

1. Из Гаэты на Понцу

На мою долю выпало сопровождать Муссолини (который после 25 июля 1943 года больше не являлся главой правительства) на Понцу – первое место, выбранное для его заключения, а позднее – в Ла-Маддалену. Мы общались во время переездов по морю. Следующие страницы были написаны сразу же после моего возвращения в Рим после выполнения этих двух миссий, они основаны на заметках, которые делались непосредственно на месте, и они передают наши разговоры с почти стенографической точностью. Я добавил лишь некоторые непосредственные впечатления, которые возникли у меня в процессе общения с ним.

Особенно во время второй миссии я часто ловил себя на том, что инстинктивно пытаюсь дать оценку его действиям и его идеям; я был итальянцем, который пережил целую эпоху режима, и мне казалось, что я являюсь представителем всех итальянцев, которые справедливо считали его, и считают сейчас, ответственным за разрушение нашей страны.

* * *

Примерно в 5 часов вечера 27 июля 1943 года Алипранди, начальник кабинета Министерства военно-морского флота, позвонил мне, чтобы сообщить, что мне, вероятно, предстоит небольшая командировка за пределы Рима – «миссия эскорта» – и что я вернусь к полудню следующего дня. Полчаса спустя, когда я отправился на встречу с ним, я уже мог с большой долей вероятности предположить, с чем все это было связано. Алипранди подтвердил мои догадки и сказал, что они ждут решения кабинета, который в это самое время заседает.

В семь часов я отправился домой и переоделся в форму; вопрос о командировке был решен, и я должен был отплыть на корвете «Персефона» из Гаэты. Я прибыл к генералу Черика, командующему карабинерами, который сообщил мне, что Муссолини в сопровождении главного инспектора Полити[246], старшего офицера карабинеров и вооруженного эскорта выедут из Рима на автомобиле в Гаэту около десяти вечера.

Черика отвечал за сухопутную часть путешествия, а я должен был перевезти его в Вентотене. Генерал очень опасался того, что сопровождающие на борту могут, как он выразился, струсить и заставить меня и капитана изменить курс. Я постарался изо всех сил убедить его, что этого не произойдет, я был полностью уверен в себе, в том, что так или иначе я смогу держать ситуацию под контролем и выполнить свою задачу.

Я вернулся в министерство, где министр де Куртен дал мне устные распоряжения. Мы вместе изучили карту Вентотене, чтобы разобраться, какие трудности могут ожидать нас при высадке из-за сирокко; и мы оба пришли к выводу, что капитан III ранга Тадзари, командир корвета «Персефона», подходит для выполнения этой деликатной миссии. К 8.45 вечера я уже был в машине на пути в Га-эту, куда заранее прибыл, чтобы помогать мне, капитан II ранга Марино Сальватори из министерства. Морскому штабу в Гаэте был дан приказ подготовить корвет к полуночи; я высказал пожелание генералу, чтобы кортеж машин прибыл не раньше полуночи, желательно полчаса спустя, и таким образом не было бы ни малейшей задержки между прибытием и отъездом Муссолини.

Мы быстро поехали по Аппиевой дороге, хотя нас часто останавливали очень строгие контрольные посты. В 11.15 я прибыл в морской штаб Гаэты. Я послал за командером Де Мартино, капитаном III ранга Тадзари, командиром «Персефоны», и капитаном II ранга Сальватори. Я сказал им, что мы отправимся в Вентотене, куда повезем важную персону, которая обвиняется в серьезном шпионаже. Позднее они рассказали мне, что, если бы своими глазами не увидели его на борту, они и подумать не могли бы, что речь идет о Муссолини, именно о нем! Один из них (славный капитан II ранга Фечиа ди Коссато, который находился в Гаэте с корветом и которого я позднее увидел на борту «Персефоны» перед нашей отправкой) подумал, что мне, вероятно, предстоит встретиться в море с посланником неприятеля, чтобы начать предварительную подготовку к переговорам о мире.

Я приказал буксирному судну «Тино» выйти в море и направиться к Вентотене, чтобы в случае необходимости оказать нужную помощь.

Мы поднялись на борт «Персефоны». Я отдал Тадзари строгие распоряжения, чтобы во время встречи ожидаемых нами людей на юте находились только он и его заместитель, весь экипаж должен был оставаться в кубрике. Как только мы подойдем к берегу, экипаж судна должен будет занять места по боевому распорядку.

Я выпил чашку кофе. В спешке я даже не успел поужинать. Теперь на это уже не было времени. Без пятнадцати двенадцать, половина первого, час. Я задыхался в духоте маленькой каюты. Из-за всех этих контрольных постов кортеж наверняка опоздает. Мы вышли на причал и, разговаривая, ходили по нему взад-вперед, затем сели в мою машину. Бесконечные сигареты, наши воспоминания о войне, разговоры о наших надеждах и трудностях.

Пошел третий час. Внезапно на дороге из Формии показались огни двух, четырех, шести машин. Я отослал свою машину и направил Сальватори встретить колонну и сопроводить ее к нам, на пристань Костанцо Чиано.

* * *

Передняя машина подъезжает ко мне и останавливается в нескольких метрах от трапа, ведущего на борт. Подходит подполковник карабинеров Пеладжи – мой старый знакомый. Из следующей машины появляются главный инспектор Полити и Муссолини. Я приветствую их, они приближаются ко мне, и я вижу, как блестят в темноте огромные глаза Муссолини.

– Сюда, пожалуйста, ваше превосходительство, я пойду первым.

Показывая дорогу, я довел его до порога каюты Тадзари, за нами шли Полити, Пеладжи и еще один офицер полиции. Муссолини останавливается и смотрит на гавань, я в это время иду на палубу. Там лейтенант корвета занимается эскортом – шесть карабинеров, вооруженных автоматами. Там же находится денщик – не Муссолини, а Полити.

Мы поднимаем якорь и оставляем Гаэту позади. Какие-то неполадки с двигателем правого борта; затем он включается, выбросив клубы дыма вместе с дождем искр, и это продолжается во время всей поездки. Я отметил, что Тадзари возбужден и настороже. Слабый сирокко, низкие тучи, духота и влажность, плохая видимость. Я счастлив вновь находиться на борту. Хотя, если будет воздушный или торпедный налет, бомбардировщики или субмарины, удовольствие небольшое.

Мы снижаем скорость перед Вентотене и ложимся на обратный курс, чтобы дождаться рассвета. В четверть шестого мы бросаем якорь в сотне метров от берега.

Полковник Пеладжи и главный инспектор Полити спускаются на берег, чтобы подобрать подходящее жилье.

Я остаюсь на палубе, из-за больших волн плохо видно, где пристанет моторка, очень сильный прибой. Мне удается рассмотреть маленький красный буй, который отмечает фарватер к крошечному входу, где море поспокойнее. Я думаю о том, что через час, когда я провожу Муссолини на берег, моя миссия завершится. Затем я спускаюсь вниз, чтобы убедиться, что все идет без осложнений. Мною также движет чувство любопытства. Я вхожу в каюту.

Муссолини поднимает на меня свои большие глаза, когда я говорю:

– Ваше превосходительство (как еще можно к нему обратиться?), Вам что-нибудь нужно – горячая еда или чашка кофе?

– Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Только немного информации. Это большой остров?

Я сообщил ему то, что помнил, и затем попросил, чтобы принесли справочник.

– Да, маленький остров, – произнес он с улыбкой. Его мысли, да и мои тоже, обратились к другому маленькому острову[247].

Я стою перед ним, в то время как рядом сидит и дремлет полицейский. Муссолини выглядит отвратительно, он истощен.

– Это ведь корвет, верно?

И разговор перешел к корветам и нынешней программе строительства.

– Я знаю, – замечает Муссолини, – что адмирал де Куртен назначен министром. Я о нем очень высокого мнения, частично потому, что он хорошо знает немецкий язык и немцев, а как раз это сейчас очень важно. Я также планировал некоторые изменения в составе правительства, но я хотел дождаться более подходящего момента, когда ситуация улучшится.

Разговор протекает непринужденно, мы говорим о войне на море, об испытаниях, через которые нам пришлось пройти, о сражениях, в которых я участвовал. Мы признаем техническое превосходство английского флота, особенно в ночных боях – с помощью радиолокации – и их морской авиации. Я разъясняю преимущество ведения огня ночью с такого расстояния, когда цель еще не видна. Он вспоминает гибель конвоя Бривонези.

– Да, я читал доклад Бривонези, и я убежден, что он сделал все возможное[248].

Я говорю ему:

– В действительности, Ваше превосходительство, основная причина превосходства английского флота заключается в том, что они находятся в море двести шестьдесят пять дней в году из трехсот шестидесяти пяти. Вот и весь секрет. Все проблемы личного состава, управления, модернизации и обучения автоматически решаются с помощью этой формулы.

Он соглашается.

Когда я начал развивать мысль о том, что нам всегда не хватало авиаразведки и воздушной поддержки во время боя, он говорит мне:

– Вы правы, адмирал. Англичане, будь то на суше или на море, сумели достичь совершенной координации с воздушными силами. Я помню, как Каванари сказал мне: «Не могу понять, почему морские офицеры, выполняющие самые различные задачи, не могут вести наблюдения». А министр воздушных сил ответил: «Присылайте их к нам, мы их научим, и они станут абсолютно компетентными». Но, по всей видимости, решение было ошибочным, а последствия – серьезными.

Я в подробностях опирал сражение «Банде Нере»[249]. А затем битву у мыса Теулада.

– В целом это было блестящее предприятие, ведь верно? – говорит Муссолини.

Великолепная тактическая гибкость; Ютландское морское сражение.

– Я прочитал французскую книгу, примерно страниц двести, и наконец-то получил ясное представление о том, как все это происходило. Английский адмирал должен был решительнее использовать шанс.

Я говорю:

– Авангардом командовал адмирал Битти, он-то и должен был информировать его получше. Во время предыдущей войны я был летчиком. У меня международное летное удостоверение, под номером семьдесят два.

– Так вы один из первых! А битву на Адриатике вы видели с воздуха?

– Нет, Ваше превосходительство, тогда я осуществлял патрулирование по обнаружению подводных лодок.

Он расспрашивает о деталях сражения, о том, как адмирал Хорти осуществлял командование, и об адмирале Актоне – командующем с итальянской стороны.

– А линкор «Рома» готов? – спрашивает Муссолини. – Эти корабли показали себя великолепными плавающими крепостями! А адмирал Бергамини? Он здравомыслящий человек, когда нужно действовать, он возглавит свои эскадры должным образом[250]. Я знаю, что он был недоволен бездействием флота во время высадки на Сицилии и теми комментариями, которые противник давал по этому поводу, но он тщательно изучил вопрос и решил, что риск слишком велик без авиационной поддержки, особенно в Мессинском проливе, где было совершенно необходимо иметь то, что англичане называют «зонтом».

Затем Муссолини спрашивает мое мнение об американском флоте, затем о французском и японском. Он говорит об образе жизни в Соединенных Штатах и Японии.

– Мне недавно показали фильм о японской школе морской авиации, и я заметил, что японцы гораздо выше, чем обычно считают. Почему это?

– Занятия спортом, а также, в последние несколько лет, смешанные браки с русскими и корейцами.

– У них очень красивые дети. Это мне сказала моя дочь, которая была там. Я видел японского посла в прошлую субботу, 24-го числа, когда он передал мне сообщение от премьер-министра Тодзио. У меня такое впечатление, что японцам очень трудно разрабатывать и использовать огромные ресурсы, которые они захватили. Основная причина – нехватка транспорта. Только представьте, что сейчас, когда они владеют самой богатой частью земного шара, они вынуждены уменьшить рацион у себя на родине. Я знаю, что они строят крупные плавсредства из жесткой резины, которые после нескольких плаваний разбирают, резина же используется вновь.

Затем он спрашивает меня:

– Насколько важны были последние морские сражения? Думаю, что будет очень трудно разбить Японию.

Постепенно, по мере продолжения разговора, его голос крепнет, лицо теряет свой пепельный оттенок, и в глазах больше нет той пристальности, которую я заметил вначале, – сейчас они почти сверкают. Мы вновь говорим об Африке, о ее возможностях, слиянии различных рас и об огромном прогрессе, достигнутом в области технических и научных исследований.

В каюту входит Тадзари и сообщает, что моторки не видно, а сирокко усиливается. Я поднимаюсь на палубу. Пока еще возможно держать связь с берегом, несмотря на волнение. Я снова спускаюсь вниз. Муссолини говорит мне:

– Простите, адмирал, если я непреднамеренно вас обидел. Я подумал, что вас зовут Малгери, бывший издатель «Мессаджеро», человек, который мне не очень симпатичен.

Я отвечаю:

– Это мой друг[251].

Он спрашивает у Тадзари его имя, и Тадзари, отвечая, Добавляет:

– Я зять профессора Фругони. Лицо Муссолини светлеет:

– А, старина Фругони! Я о нем очень высокого мнения. Передайте ему привет и скажите, что я его очень ценю.

Вахтенный приносит кофе и молоко; Муссолини наливает чашку себе и предлагает мне, но я отказываюсь.

С берега возвращается моторка. Пеладжи сообщает мне, что нет ни малейшей возможности размещения в Ветотене и что мы должны следовать на Понцу[252].

Без дальнейших разговоров мы с Тадзари поднимаемся на мостик. 8.15 утра. Мы отправляемся. Сирокко утихает, и небо потихоньку светлеет. Очень жарко. Теперь я все внимание сосредоточиваю на плавании ввиду возможности появления субмарин. Я замечаю, что корвет, хотя внешне не в самом хорошем состоянии, идет хорошо; вахтенные выставлены и орудия наготове. На центральной орудийной платформе я вижу моряка, который широко мне улыбается. Он был со мной на одном из кораблей. Я подзываю его. Он был со мной на «Банде Нере», мы вместе сражались на Крите. Он также находился на борту, когда мой любимый «Джованнино»[253] был торпедирован и затонул.

Я размышляю о том, что это первое мое задание на море в качестве адмирала. Я никогда бы не мог вообразить, что оно будет таким. Как звали английского адмирала, который сопровождал Наполеона на остров Святой Елены на «Беллерофонте»? Правомерно ли такое сравнение? На мгновение у меня появляются приступы малодушия, ведь в этих разговорах я не должен был выходить за рамки моей задачи. Но это лишь минутные сомнения, они тотчас стираются ясным убеждением, что человечность и рыцарство – это наши морские традиции. И прежде всего по отношению к побежденному, а Муссолини сейчас определенно побежденный.

Уже ясно виднеется Понца. Мы бросаем якорь в сотне метров от берега и небольшого мола. Остров крупнее, чем Вентотене, и зеленее.

Полити и Пеладжи вновь отправляются на берег[254]. Я остаюсь на палубе, чтобы покурить. Усталости я не ощущаю. Через несколько минут подходит Таздари и передает, что Муссолини хочет поговорить со мной.

Я нахожу его в состоянии возбуждения, хотя он предпринимает заметные усилия, чтобы подавить это возбуждение или скрыть его. Он поднимается на ноги и говорит мне:

– Адмирал, к чему вся эта бессмыслица? С прошлого воскресенья я полностью отрезан от внешнего мира, у меня нет никаких известий о моей семье, у меня нет ни лиры. У меня есть только та одежда, которая на мне. У меня здесь с собой письмо от Бадольо, в котором он говорит о серьезном заговоре против меня. – Он зачитывает мне письмо Бадольо, написанное от третьего лица: – «Глава правительства информирует Вас…» – и т.д. и т.п.

У Муссолини есть сомнения относительно заговора.

– У меня есть гарантии, полученные от лица, уполномоченного дать такие гарантии. Они спросили меня, куда бы я хотел отправиться, они пообещали мне, что я смогу поехать в Рокка делле Каминате. Вчера полковник, командующий отрядом карабинеров, исключительно приятный человек, сказал мне, что для этого были сделаны все приготовления. Я спросил, могу ли я отправиться туда самолетом, чтобы меня никто не видел; они ответили отказом. Когда я вчера сел в машину, я был уверен, что мы направляемся в Рокка делле Каминате[255]. Хотя занавески были задернуты, я видел, что мы проезжаем мимо Санто-Спирито, по Аппиевой дороге вместо Салернского шоссе. Я спросил, куда мы направляемся, но им не разрешено было сообщить мне. Я подумал, что это будет крепость Гаэты. Понимаешь, я вспомнил Фьерамоску[256] и Мадзини[257], хотя я не настолько велик, как они. Теперь вы возите меня по всем этим островам, везете на Понцу, где находится Дзанибони, который покушался на меня и которого я простил. Почему вы делаете все это со мной? В 1922 году я вел себя по-другому. Я отпустил Факту на свободу и фактически сделал его сенатором. Я отпустил Бономи, я остался в дружеских отношениях с Орландо, которого я уважаю и которым восхищаюсь[258]. Это не по-рыцарски, это неблагородно, это неразумно, это бессмысленно. Ведь я двадцать один год трудился на благо Италии, двадцать один год. У меня есть семья, я отдал своего сына родине. И кроме того, Бадольо работал вместе со мной в течение семнадцати лет.

Его голос становится спокойнее. Он садится. Я тоже сажусь. Я говорю ему:

– Ваше превосходительство, я получил этот приказ, потому что во флоте посчитали правильным, что вас во время путешествия по морю будет сопровождать офицер высокого ранга. У меня нет ни полномочий, ни права отвечать на ваши вопросы.

– Я это хорошо понимаю, но ведь вам известно, сколько я сделал для флота за двадцать один год. Именно я создал флот. И неблагородно так со мной обходиться, это нехорошо, это не понравится Гитлеру, у которого чувство дружбы очень сильно развито. Это нанесет большой вред. Кого они боятся? Я политический труп[259].

Я не хочу высаживаться на берег днем. Я не хочу, чтобы люди видели меня.

Я пытаюсь что-нибудь придумать. Я говорю ему, что будет сделано все, чтобы обеспечить его высадку незамеченной. Я спрашиваю, где находится его семья.

– Моя жена и один сын находятся в Риме. Мой старший сын переводится с бомбардировщиков на истребители. Двое детей – они уже не дети, одному шестнадцать, другому четырнадцать – в Рокке. И бог знает, через что им сейчас приходится пройти.

Я выражаю ему свое сочувствие как отцу. Затем разговор постепенно переходит на другие темы, мы говорим о ходе войны, об ошибках, политических и стратегических, которые совершили мы, а в большей степени немцы.

– Колесо фортуны, – говорит он, – повернулось 28 июня 1942 года, когда мы остановились перед Эль-Аламейном. Нам не следовало продвигаться так далеко вглубь, не имея уверенности, что мы достигнем Александрии. Но Роммель был упрям. Пока я находился в Ливии, он сказал Бастико, что пойдет дальше вперед и тем хуже для итальянцев, если они этого делать не хотят. Его главным достоинством было то, что он находился в гуще войск в бронемашине. Хороший командир батальона, великолепный в вопросах тактики, но не обладающий широтой видения. И вот еще что: когда он дважды безуспешно атаковал, до наступления Монтгомери, ему следовало, так как наступление провалилось, незамедлительно отойти к Мерса-Матруху. Нам не хватило месяца, чтобы укрепить оборону. Когда я покинул Ливию, я отдал приказы максимально возможно укрепить линию Хальфайя – Соллум; ее расположение и высота хорошо подходят для организации оборонительных позиций, гораздо лучше, чем двадцатиметровые траншеи, в которых было пролито так много крови.

Я замечаю, что даже если бы весь Египет был занят, это не решило бы проблему морского снабжения наших экспедиционных сил, а скорее усугубило бы ее, поскольку длина линий увеличилась бы. Я объясняю, что единственным способом решения этой проблемы была оккупация Мальты – не самая трудная операция, учитывая огромную огневую подготовку посредством бесконечных атак с воздуха. Муссолини соглашается и говорит нехотя:

– Немцы никогда не осознавали значимость Средиземноморья, никогда. Я говорил им, что мы должны занять Египет; таким образом, мы соединили бы Ближний Восток и Восток. Милостью божьей и совершенно неожиданно им удалось очень быстро и очень эффектно разгромить французскую армию – армию, которую Черчилль инспектировал несколькими месяцами раньше и оценил как лучшую в Европе, – а затем они открыли русский фронт! И это после того, как они выиграли величайшее политическое сражение, заключив союз с Россией прямо под носом у англичан, которые находились там уже более пяти месяцев. Я говорил им, что нужно создать независимую Польшу, но они считали и продолжают считать, что Россия представляет смертельную опасность для Западной и Европейской цивилизации. Я безуспешно пытался убедить Гитлера в том, что это бессмысленное выражение, как выражение Нового Порядка. Сталин убил большевизм, казнив основоположников, настоящих «шишек», таких как Каменев. В противоположность Троцкому он полностью отвергал мировую революцию. До настоящего времени Гитлер связан своими убеждениями. Я был первым, кто признал СССР, я пригласил Литвинова в Рим, и мы подписали пакт о дружбе.

Муссолини ненадолго задумывается, потом продолжает: – Немцы думали, что они уничтожат Россию за несколько месяцев. Они оказались в дьявольской ловушке, чему я бы не мог поверить, если бы сам Гитлер не сказал мне об этом. Немецкой службе разведки предложили русский мобилизационный план, продуманный до самых подробных деталей. Немцы посчитали, что он слишком подробный, чтобы быть подлинным, но тем не менее они его купили. Русские арестовали агентов, которых они же сами и послали, и казнили их. Когда об этом узнали в Германии, немцы поверили, что план подлинный. Все это было фальшивкой; там, где было написано «50 кавалерийских бригад», на самом деле было 50 бронетанковых бригад и так далее.

Я посоветовал Гитлеру прийти к соглашению с Россией, и, в конце концов, сделать это любой ценой, отдав все, что ими было захвачено, включая Украину. Я пытался использовать его манию во благо, сыграть на его предрассудках. Первое наступление не достигло успеха, потом наступила эта страшная зима, а затем – ужас Сталинграда. Ничего хорошего. Я сказал ему, что мы упустили инициативу начиная с июня 1942 года и что нация, которая потеряла инициативу, – потеряла победу. В Зальцбурге[260] я сказал фюреру: «Мы не можем вернуться в Африку, начнется вторжение на итальянские острова; осталась одна последняя надежда – заключить договор с Россией и перебросить все свои силы в Средиземноморье.

Вы не можете помочь нам не потому, что вы не хотите, а потому, что вы не можете этого сделать, пока не заключите мир с Россией». Переговоры в Фельтре[261] прошли неудачно.

Они планировались на три дня, а продолжались три с половиной часа. Я был очень раздосадован, что меня не было в Риме во время налета. Как обычно, рассматривались не те вопросы, которые были включены в повестку, а совсем другие. Я вновь говорил на старые темы: мир с Россией, невозможность Германии оказать нам сколько-нибудь существенную помощь.

– Не думаете ли вы, Ваше превосходительство, что следовало бы разделить господство в Средиземноморье с англичанами на равных условиях после завования Эфиопии, вместо того чтобы вести войну?

– Я пытался, как вам известно, но этого не получилось.

– В таком случае, может быть, стоило подождать несколько лет?

– Несомненно, и после «Стального пакта»[262] я пытался остановить Гитлера. Я много писал ему, что мы не будем готовы ранее 1942 года. Мне пришлось воспользоваться эфиопскими ресурсами, заменить артиллерию и бронетехнику и закончить подготовку боевых кораблей. Я хотел решить проблему крупной недвижимости посредством строительства 15 или 20 тысяч домов. Я хотел провести Всемирную выставку в 1942 году, отчасти чтобы показать миру новую Италию, частично – чтобы привлечь иностранную валюту. Наконец, я писал в своем письме, что нежные ростки итало-германского союза были слишком молодыми и необходимо было время для пересмотра существующих ранее отношений с точки зрения духа и морали. Когда Гитлер объявил войну, мне удалось выиграть десять месяцев благодаря невмешательству, что спасло наш союз и оставило открытыми для нас все возможности. Затем мне пришлось вмешаться, иначе нам пришлось бы оставить все надежды на претензии к Франции, в то время как я был убежден, что немцы осуществят успешное вторжение в Англию, которое могло и не привести к ее капитуляции, потому что правительство могло переехать в Канаду или Австралию, но наша позиция была бы исключительно сильной.

– А Гибралтар?

– Это я также предлагал Гитлеру. Но он ответил, что он не уверен в позиции Франко. Нам следовало заявить Франко, что мы войдем туда, с разрешением или без него. Все, что нам следовало сделать, это заявить о себе на Ла-Линеа, и английский флот покинул бы базу.

– Как много ошибок, – замечаю я, – и стратегических и политических. А представьте, что мы не заняли бы Тунис!

– В присутствии Франции немцы чувствуют себя как провинциалы в присутствии аристократии и их видение полностью искажается.

Затем разговор переходит на последствия, которые его свержение имело в Германии и в Англии.

– Черчилль очень неприязненно настроен по отношению ко мне? В Англии очень многие настроены против меня лично.

Я рассказываю ему о бесцветных немецких комментариях и о тенденциях английской пропаганды, которая внушает нам, что мы должны выгнать немцев, если рассчитываем на достойную капитуляцию.

И вновь разговор поворачивается к теме войны и мира.

– Мы должны сбросить немецкое ярмо, – говорит Муссолини. – У нас есть право сказать им, что мы ведем войну уже более трех лет, потеряли наш торговый и почти весь военный флот, многие наши города разрушены. Они нам не помогут. Больше ничего уже нельзя сделать[263].

– А Венгрия и Румыния последуют нашему примеру.

– Венгры больше не могут продолжать.

Я спрашиваю, что он думает о внутренней ситуации в Германии.

– Не слишком хорошая. С каждым днем немецкий народ все больше осознает, что то, что произошло во время прошлой войны, повторяется: захват больших территорий, продвижение на сотни километров, миллионы тонн затонувших грузов противника, но победы не видно. У людей появляется чувство, что история повторяется, – еще одна наполеоновская кампания в России. Японцы вели и ведут себя более осторожно в отношениях с Россией, что мне и подтвердил их посол. Я думаю, что победить Японию будет чрезвычайно сложно; именно по этой причине у американцев возникла мысль, что война продлится до 1949 года.

– Германия – это стальной трос, а мы – пеньковый, более гибкий, менее прочный под нагрузкой. Стальной трос разрывается внезапно. А тут еще эти разногласия с Ватиканом, религиозные внутренне, но имеющие серьезные международные последствия. Как смело эти епископы выступали в Колонье.

– Возможно, Ваше превосходительство, мы в Италии хотели откусить больше, чем могли проглотить. Что я имею в виду – это то, что вы допустили ту же ошибку, что и Криспи[264], который думал, что он может расширить заморские территории, не имея прочного тыла.

– Да. Что касается итальянцев, это вопрос духовной стойкости. У них есть все другие достоинства – терпение, уравновешенность, интеллигентность, но не духовная стойкость. Для этого нужны поколения и поколения и тяжелые испытания, подобные нынешним. Сицилийцы великолепно выстояли под ударами, которые на них обрушились, которые вызвали хаос, нехватку продовольствия, воды, лишили их работы и учебы. Власти исчезли; единственным, кто остался на своем посту, был префект Катании.

Если бы дивизия «Геринг» сопротивлялась более стойко, американцы были бы отброшены назад в море у Джелы, и это могло бы многое изменить.

Я говорю:

– Я родом из Джелы.

– Вот как. Я там был, провел изумительный день. Мы даже танцевали, и я сказал приходскому священнику, что наши танцы абсолютно невинны.

Я знаю, что в некоторых городах острова сицилийцы не хотели иметь никакого дела с англичанами. На Сицилии также наблюдалась военная неподготовленность и нерешительность со стороны командования. Представьте, что я имел возможность лишь однажды говорить с Гудзони! И потом, командование находилось слишком далеко от войск и связь была утеряна. Я издал декрет, чтобы армейские штабы находились не далее ста километров от линий фронта и всегда можно было поддерживать связь через вестовых. В течение пятнадцати дней мы думали, что батальон дивизии «Неаполь» был уничтожен. И в конце концов мы обнаружили, что он еще сражается вместе с немецким отрядом. Плохая готовность повсюду.

– Флот был готов.

– В значительной степени да, и Каванари проделал отличную работу, особенно в отношении топлива.

Муссолини вновь возвращается к вторжению на Сицилию.

– Я организовал инспекцию острова. Вначале штаб был против, они считали, что мое присутствие явится причиной более тяжелых налетов. Чепуха. Затем были разработаны два плана поездки – один на неделю и один на месяц. Отправившись из Мессины, я хотел совершить полное турне и осмотреть каждый взвод, каждый пост. Мое состояние здоровья помешало мне осуществить это. У меня были сильнейшие боли. Мне, человеку, который исключительно хорошо переносит боль, пришлось даже прибегнуть к болеутоляющим уколам. Я похудел почти на двадцать пять килограммов, и Фругони предупредил меня, что, если я не перестану терять в весе, я просто умру. Когда была организована поездка на Сицилию, у меня опять начался приступ. Подзи – помощник Фругони, Ми лани – рентгенолог и Пуччинелли – хирург сказали, что мне необходим по крайней мере трехнедельный покой, а затем операция. Поэтому я больше ничего не смог сделать.

Разговор переходит к кампании в Эфиопии.

– Мы утратили империю, потеряв всего лишь полторы тысячи убитыми. Слишком мало. Там руководство также было слабым. У них имелись великолепные запасы продовольствия и топлива, я читал английский отчет. Итальянское Сомали вообще не оборонялось. В Эритрее, напротив, и сами англичане это признали, мы сражались превосходно.

Он упоминает о репатриации итальянцев из империи, о бесконечных взаимных обвинениях в грабежах и предательстве.

– Я закончил тем, что назначил третью инспекционную поездку, которая осуществляется сейчас, под давлением академика Копполы, у которого там имелись родственники.

Пришло время сходить на берег. Муссолини поднимается на палубу и на мгновение останавливается, чтобы бросить взгляд на панораму острова[265]. Он прощается со мной и повторяет:

– Пожалуйста, передайте то, что я вам сказал.

Он печально улыбается, салютует вытянутой рукой и занимает свое место на лодке вместе с эскортом. Моторка удаляется от корабля. Моряки заняты своими делами, некоторые на посту – ни слова, ни жеста.

2. В доме раса[266]

Незадолго до десяти часов Муссолини сошел на берег на маленьком пляже деревушки Санта-Мария, перед домом раса. В окружении своих тюремщиков и эскорта он несколько минут смотрел на морской горизонт, на восток, где виднелись высокие горы Искьи и скалы Санто-Стефано и Вентотене. «Персефона» стояла на якоре недалеко от берега вблизи от древних гротов Пилата, где римляне разводили миног, чтобы с их помощью предсказывать и прорицать.

Выйдя из своего меланхоличного созерцания, Муссолини внезапно произнес:

– Я устал. Я бы хотел отправиться в постель.

Они проводили его до дверей дома и попросили подняться в свою комнату, которая была свежей от побелки. Он огляделся вокруг и увидел в этом чистом прозрачном свете старую железную кровать с голыми досками, стул с торчащей подкладкой, стол из пивной, сальный и исцарапанный ножами. Он в ярости сжал кулаки и сказал, повернувшись к окну:

– С меня достаточно! – Затем он взял стул, вытащил его на середину комнаты и сел, добавив: – И этого с меня довольно!

Он опустил голову и закрыл лицо руками.

Когда пришел в себя, он увидел старшего сержанта карабинеров у двери. Сержант вошел, отдал честь и встал, ожидая указаний. Было ясно, что сержант чувствует всю нелепость ситуации. Он не мог поверить, что человек, который был хозяином Италии в течение более чем двадцати лет, сейчас является его пленником. Муссолини встал и, взяв его за плечо, сказал:

– Мужайся! Я знаю, что ты сейчас чувствуешь… Мне нужно отдохнуть.

Его голос выдавал усталость, и сержант, извинившись, сказал, что он сейчас найдет матрас, простыни и принесет что-нибудь поесть.

– Мы не ожидали, что вы приедете на Понцу, Ваше превосходительство. Мне сказали об этом меньше получаса назад.

– Не беспокойтесь, сержант, – прервал его Муссолини.

Сержант вышел из комнаты и отправился в ближайший дом, где жили его люди, чтобы взять необходимые вещи, и через час он вернулся и принес матрас, простыни и подушку. Жена одного из карабинеров принесла чашку бульона, яйцо и две груши.

Сержант постучал в дверь. Муссолини, который лежал, вытянувшись на досках, под голову он постелил свернутую куртку, поднялся.

– Я тут кое-что принес, – сказал сержант. Он начал стелить постель, а другой карабинер поставил на стол еду.

На следующий день, 29 июля, был день рождения Муссолини, сержант принес ему четыре персика. Муссолини сидел у окна, повернулся и сказал:

– Сержант, вы слишком любезны. Надеюсь, что это не означает, что население начнет испытывать нехватку фруктов?

– Нет-нет, – проговорил сержант.

– Вот и хорошо, – сказал Муссолини, – я съем их сегодня и завтра. Спасибо.

На третий день Муссолини не говорил ни с кем, потому что подполковник карабинеров, который неожиданно прибыл с материка, отдал строгий приказ, чтобы с пленником никто не вступал в разговоры. К Муссолини приходили только два карабинера, в обязанность которых входило убирать его комнату и готовить еду. По этому вопросу сержант обратился к коменданту Вассалло, полицейскому комиссару Понцы, чтобы узнать о запасах, необходимых для содержания пленника, и чтобы компенсировать свои затраты. Комиссар выставил бедного унтера, сказав, что если у Муссолини «есть деньги», он может есть все, что пожелает, но что он лично не будет «изыскивать» ни лиры, потому что ему таких полномочий никто не давал.

Распорядок дня Муссолини на Понце был следующим. Он вставал в 7.30 и завтракал молоком и яйцами. В полдень у него был ланч, который состоял из салата из помидоров, яйца, небольшого количества хлеба и фруктов. Как только темнело, он ложился в постель. За десять дней, которые он провел на Понце, двое карабинеров ни разу не разжигали огня, чтобы приготовить ему что-нибудь горячее.

На четвертый день у него вновь появился сержант, поскольку его официально назначили наблюдать за Муссолини, и они обменялись несколькими словами о высших партийных чинах прежнего режима. Причиной разговора стал кран в рукомойнике в комнате Муссолини. Муссолини спросил:

– Сержант, почему в этом кране никогда нет воды? Я потратил приличную сумму на строительство водопровода на Понце.

– Ваше превосходительство, – ответил сержант, – Вы, конечно, потратили большую сумму, только вода из источника все еще вытекает в море.

– Это правда, сержант?

– Да, Ваше превосходительство.

– Ох уж эти префекты! – воскликнул Муссолини.

– Да и федеральные секретари хороши! – добавил сержант[267].

– Почему же? Расскажите мне, сержант.

Сержант, подбадриваемый любопытством Муссолини, начал рассказывать некоторые эпизоды из своей жизни карабинера и поведал, что его направили на Понцу в наказание за то, что он обвинил федерального секретаря Литтотти в хищении зерна из государственных запасов.

На пятый день, 1 августа, в маленькой гавани на Понце появился баркас «Мария Паче», принадлежавший рыбаку Тотонно (после прибытия Муссолини гражданская связь между островом и материком была прекращена). Помимо шести коров, предназначенных для питания островитян, и восьми детективов, зеленых от морской болезни, помощники Тотонно принесли два сундука, небольшую корзину с фруктами и посылку для пленника. Наконец-то Муссолини смог переодеться, на нем все еще была та самая одежда, в которой его арестовали. Он быстро переоделся и появился у окна в белом костюме. Через несколько минут, однако, он вышел, раздетый до пояса и в своей характерной спортивной кепке. Но вот он снова исчез и вновь появился – снова в белом; опять исчез – и снова появился в рубашке с короткими рукавами.

Когда он открывал посылку, сержант стоял рядом. В ней находилось три письма: одно от его жены, одно от Эдды и одно, в которое были вложены деньги. Муссолини прежде всего прочитал письмо жены, в котором была фотография его сына Бруно. Затем он развернул письмо дочери: в нем также находилась фотография, на этот раз его деда. Он быстро пробежал глазами письмо и с раздражением швырнул вместе с фотографией под кровать.

2 августа у Муссолини начался приступ старой болезни. Приступ был настолько серьезный, что охранники стали опасаться за его жизнь. Немедленно послали за доктором по имени Сильверио Мартинелли, который, едва приблизившись к его постели, сказал:

– Ваше превосходительство, я в курсе вашей болезни; я принес Вам вот это лекарство. Это единственное, что может снять боли. Больше я ничего не могу сделать, потому что Вас необходимо оперировать.

– Все в Италии в курсе моей болезни, – сказал Муссолини подчеркнуто презрительно. – Давайте же лекарство!» Доктор налил в стакан беловатую жидкость и протянул его Муссолини, который воскликнул: «Доктор, этого слишком мало! Пожалуйста, дайте двойную дозу. У меня уже возникло привыкание к этому препарату».

Он выпил лекарство и после небольшой паузы поведал доктору историю своей болезни, заключив свой рассказ словами: «Вы видите, каковы физические страдания дуче!»

На следующий день ему стало легче и его настроение улучшилось. Он дважды купался на пляже на Фронтоне, отправившись туда на лодке Луиджи Паризи в сопровождении подполковника карабинеров и двух капралов. Позднее он совершил поездку в «Грот змеи», остановившись взглянуть на римские развалины – небольшой амфитеатр и резервуар; но чтобы не вызывать любопытства островитян и, кроме того, чтобы не задействовать слишком большой эскорт карабинеров и детективов, он, как правило, предпочитал сидеть дома – до дня своего отъезда на остров Ла-Маддалены. Он читал «Жизнь Иисуса Христа»[268] отца Риччиотти и переводил стихи Кардуччи на немецкий.

4 августа, ближе к вечеру, Муссолини написал приходскому священнику Понцы письмо следующего содержания:

Преподобный отец!

В субботу, 7-го, будет вторая годовщина смерти моего сына Бруно, погибшего в воздушном бою над Пизой.

Не будете ли Вы так добры отслужить мессу за упокой его души? Я прилагаю 1 000 лир – используйте их по своему усмотрению.

Я хотел бы преподнести Вам в подарок книгу Джузеппе Риччиотти «Жизнь Иисуса Христа», которую я только что закончил читать. Это возвышенная жизнеутверждающая книга, от которой невозможно оторваться.

В ней великолепным образом переплелись история, религия и поэзия.

Возможно, книга Риччиотти поможет Италии достичь вершин в другой области.

С наилучшими пожеланиями

МУССОЛИНИ

Понца, 5 августа 1943 года

Роберти позже увидел книгу Риччиотти в трясущихся руках приходского священника (который был глубоко взволнован, поскольку новость о том, что Муссолини подарил ему книгу, уже дошла до материка, и он боялся репрессий). Многие отрывки в книге были отмечены образованным читателем, и эти замечания отражают два разных состояния, в которых пребывал Муссолини, читая «Жизнь Христа», а также показывают попытку провести чудовищную параллель между собой и нашим Спасителем.

Муссолини начал читать произведение, когда он еще был главой правительства. Больше всего его интересовали отрывки, касающиеся традиций и привычек евреев во времена Христа. Линии и стрелки, сделанные красным карандашом, – прямые, сильные, и не трудно понять, что им руководили антисемитские чувства и, как следствие, расистская политика.

Легко определить вторую часть книги – ту, которую он читал на Понце. Подчеркивания и слова на полях более слабые; они выдают волнение, а отмеченные параграфы касаются не жестоких деяний евреев, а главным образом ареста Иисуса. Действительно, когда Муссолини читает, что старики евреи, чтобы уничтожить Иисуса, описали его как обычного подстрекателя, он отмечает на полях: «Слишком правдиво», имея в виду, что сам является жертвой клеветы. Затем идет сцена ареста Спасителя, где Риччиотти пишет: «Господа вели, как обычного преступника», и Муссолини стрелкой выделяет последнее слово. Далее: «Иисус оставил Гефсиманию, окруженный лишь стражниками; ни одного друга не было рядом». Здесь слова «стражники» и «друга» он помечает единым словом: «Точно». Муссолини нашел яркого предшественника событий своей жизни.

3. С Понцы на Ла-Маддалену

В час ночи 6 августа, как раз в тот момент, когда я закрывал свой кабинет, меня вызвали к министру Де Куртену, который приказал мне быть готовым к отъезду в 5 часов; Муссолини необходимо было перевезти с Понцы на Ла-Маддалену. Они ждали подтверждения от майора карабинеров Бонитатибуса, который вылетел утром, чтобы подготовить все к приезду; в любом случае мне следовало отправиться в Гаэту в полдень, куда в 7 часов вечера должен был прибыть эскадренный миноносец FR-22. Накануне у меня было предчувствие, я ожидал этих событий, когда находился на дежурстве в морском штабе. Происходило два важных морских события, начальник и заместитель начальника штаба флота, т.е. Де Куртен и Сансонетти, были на командном пункте. Адмирал Де Куртен приказал принести карты Ла-Маддалены и спросил дежуривших офицеров, есть ли среди них кто-либо, хорошо знакомый с островом. Не было никого. Пришлось довольствоваться картами. В какой-то момент, затаив дыхание, я спросил его: «Ваше превосходительство, мне случайно не предстоит очередная поездка?» Он лишь улыбнулся в ответ.

И вот, в 6.50 вечера, прибыла телеграмма от майора Бонитатибуса с подтверждением. Я вновь был в пути, на машине, на этот раз в сопровождении офицера карабинеров, майора Понтани. Министр дал мне инструкции сообщить адмиралу Бривонези, командующему флотом в Сардинии, что Муссолини действительно вверяется военной охране, но он должен строжайшим образом следить за всеми передвижениями в данном секторе.

На самом деле причина перевода Муссолини с Понцы на Ла-Маддалену заключалась в том, что нужно было поместить его в такое место, чтобы исключить возможность похищения немцами, для которых падение Муссолини и режима стало большим ударом. Предположение о попытке похищения основывалось на том, что возникла чрезвычайно деликатная ситуация и осуществлялся постоянный и растущий приток немецких сухопутных сил в Италию, целью которого, вне всякого сомнения, было силой удержать нас от подписания сепаратного мира. Оставалось только убедиться, что выбранное место было в самом деле подходящим.

Поездка прошла без осложнений. Я размышлял о порученной мне миссии: в глубине души была уверенность, что все пройдет хорошо. К 9.20 вечера я прибыл в Гаэту и после посещения Де Мартино, командующего морской базой, поднялся на борт FR-22. Опять пришлось отправиться без ужина, но на этот раз мне удалось перекусить, после того как FR-22 лег на курс. Над Неаполем сильный фейерверк – воздушный налет. В 11.30 мы бросаем якорь напротив побережья Понцы. Я посылаю на берег офицера – найти полковника Меоли из королевских карабинеров, военного коменданта Понцы, который скоро появляется на борту судна. Мы обговариваем детали; он должен незамедлительно доставить Муссолини на борт, и одновременно будет осуществляться погрузка его эскорта (восемьдесят карабинеров и полицейских, а также их личные вещи). Меоли уезжает на берег на моторке. Через несколько минут появляется рыбачья лодка, которая, надо заметить, пыталась очень неловко пришвартоваться.

– Кто там? – кричит часовой человеку на лодке.

– Мы кое-кого везем.

Это Муссолини. Он поднимается на палубу. Я приветствую его и называю свое имя.

– А, снова вы!

Я веду его вниз, в кают-компанию. Он смотрит на меня с улыбкой:

– Куда мы направляемся, Маугери?

– На остров Маддалены.

– Все дальше и дальше!

Он задумывается. Затем предлагает мне сесть. Около часу ночи. Мы беседуем до четверти четвертого, пока не закончилась погрузка эскорта. Наконец мы можем поднять якорь. Он выглядит смелее, цвет лица лучше, менее вялый (на Понце ему разрешали купаться). Тот же костюм, та же шляпа, то и другое синего цвета. Он интересуется причинами своего нового перевода и спрашивает меня.

– Понца, – отвечаю я, – слишком подходит для осуществления coup de main (налет, нападение – фр.).

– Это действительно так. Я спросил Меоли: «Если подойдут две немецкие подводные лодки с сотней десантников, что вы будете делать?»[269]

Я упоминаю тот факт, что может возникнуть предположение относительно немецкого coup de main. Он возмущается: «Это самое большое унижение, которому меня можно было подвергнуть. Они что, действительно думают, что я могу бежать в Германию и с помощью немцев попытаюсь снова взять бразды правления? Да нет же, думаю, что нет!»

Его возмущение кажется искренним. Я говорю ему, что немцы могут похитить его и против его воли. Он неохотно соглашается, замечая, что это будет очень сложно.

– Фариначчи находится в Германии, ему удалось бежать, и он, кажется, выступал по мюнхенскому радио, – сообщаю я ему.

Это известие его очень заинтересовало, и он спрашивает, что немецкая газета «Штиммунг» говорит относительно нас. Я отмечаю чрезвычайную деликатность ситуации, естественное недоверие немцев и приток их дивизий и те трудности, с которыми сталкивается наше правительство, решая эти проблемы и продолжая вести войну против воли нации.

– Больше ничего не остается делать, как продолжать; войну, – утверждает Муссолини (он изменил свое мнение с момента нашей первой встречи – «мы должны сбросить немецкое ярмо»). – Англичане совершают большую ошибку, не предлагая нам приемлемый мир.

Я говорю о двух тенденциях в области британской внешней политики, которые, похоже, противоречат одна другой: одна – это страх перед русской экспансией, и другая – желание положиться на Россию, как сейчас, так и в будущем. Мы говорим об английских политиках.

– Иден сказал в палате общин, – сообщаю я, – что ему жаль, что он вынужден реагировать на укусы той журналистской змеи, которая дала основу для слухов относительно стычки с вами в Палаццо Венеция.

– Никаких стычек, – отвечает он. – Мы встречались дважды. Я разъяснил ему абсолютную необходимость для Италии территорий, где мы смогли бы найти сырье и рабочую силу. Он ответил, что Англия не против нашего расширения. На следующий день он снова пришел и предложил мне порт Зейла в Британском Сомали[270].

– Нет, – ответил я, – у меня было достаточно подарков от третьих держав. И кроме того, Зейла нам ничего не дает. «Не кажется ли Вам, – сказал Иден мне, – что это ваше предприятие в Эфиопии может привести к серьезным столкновениям с Англией?» – «Я понимаю, – ответил я, – но вам также стоит над этим подумать». Я проводил его до двери, и мы спокойно расстались. Ни одного резкого слова, ни одного вульгарного жеста, этого у меня и в мыслях не было.

Муссолини продолжает:

– Они ведь распустили Фашистскую партию, верно?

– Да.

– А что они сделали с фашистскими федерациями?[271]

– Закрыли. Собираются начать расследования о богатствах, приобретенных высокими партийными чинами.

– Это хорошо. А что с милицией? Я знаю, что ее объединили с армией. Это фактически так и было, разве что не номинально. Они оставили какие-либо опознавательные знаки?

– Никаких. Вместо дикторских прутьев они поместили армейские звездочки.

– Могли бы что-нибудь и оставить, пилотки например.

Мы переходим к болезненному вопросу падения режима. Я отмечаю, что удивительно, как все развалилось всего лишь за несколько часов и никто, ни одна душа даже не сделала попытки защитить режим, никто не умер, размахивая знаменем режима и с именем Муссолини на устах[272].

Он повторяет то, что говорил мне во время наших первых бесед:

– Вся беда в отсутствии нравственной стойкости у итальянцев. Но фашизм совершал великие дела; многие из них никогда не будут отвергнуты и уж тем более уничтожены. Я абсолютно уверен, – и на его лице появляется хорошо известное выражение римской маски, – что сегодня в Италии больше фашистов, чем было вчера. Пройдет время, и о днях фашизма будут вспоминать с сожалением.

Заседание Большого совета проходило гораздо менее бурно, чем говорили. Естественно, из числа всех присутствующих лишь единицы осознавали значимость заседания. Такие, как Чианетти, Россони и другие, думали, что вопрос заключается только в передаче командования вооруженными силами королю, которого этого и не лишали. Было много критики по поводу моего принятия командования вооруженными силами, но я спрашивал у Бадольо его мнения, и у меня есть письмо, в котором он соглашается со мной в разумности этого шага и говорит, что командование, осуществляемое королем в течение последнего года было чисто номинальным. Таким образом, это полностью академический вопрос: в любой стране, демократической или большевистской, руководство во время войны обязательно находится в руках главы правительства[273].

Поведение Гранди было дьявольски коварным. Он, естественно, считал, что сам станет главой правительства, и бог знает что еще у него было на уме. Только накануне он пришел ко мне и умолял созвать Большой совет! Я отказался, но было необходимо покончить с этой критической ситуацией. Скорца также играл двойственную роль с самого начала, с момента своего назначения.

– Все думали, – сказал я, – что Скорца, когда он определил свою позицию в речи в Театре Адриано[274] и осудил многочисленные ошибки фашизма, действовал в согласии с вами. Попытка внутренней чистки самим фашизмом.

– Нет. Единственным здравомыслящим человеком в Большом совете был Федерцони[275]. Он поддержал резолюцию Гранди, но также отметил все последствия, с которыми придется столкнуться. Заседание было продолжительным – почти десять часов – и оживленным, но не было неприличных слов или ссор. Чем теперь все они занимаются?

– Ничем. Они разочарованы, что формирование правительства не оправдало их ожиданий.

– Это можно назвать «Заговором Ожерелий»[276]. А граф Чиано?

– Его сместили с должности посла.

– Абсолютно отвратительная фигура! – Голос Муссолини решителен и презрителен.

– Но ведь при вас он семь лет был министром иностранных дел! Разве не понятно было, насколько это легкомысленный и поверхностный человек? Да и его личная жизнь никак не может служить примером.

– Верно. Каждый день гольф с подружками. В конце концов я его выставил. Слишком поздно. У нас с ним был разговор в декабре прошлого года, после которого я чувствовал себя абсолютно разбитым при мысли о том, что мы доверили нашу внешнюю политику такому человеку.

Время от времени воцаряется молчание. Муссолини погружен в свои мысли. Я тихо жду, когда он продолжит свой анализ происшедшего и происходящего. У меня все больше создается неприятное впечатление, что он рассматривает события как историк, что он все больше дистанцируется от них, относясь к себе как к третьему лицу, а не главному действующему актеру в огромной трагедии нашей нации. И я осознаю немедленную необходимость неприятия его взгляда на вещи, неприятия его отношения, которое, как мне кажется, имеет корни в прошлом и, возможно, является главной причиной его падения.

И его все более явная тенденция обвинять других, особенно командование вооруженных сил, в том, что произошло, встречает более и более сильное противодействие с моей стороны.

Однако вот еще некоторые слова признательности флоту.

– То, что Сирианни и Каванари сообщили мне данные о количестве жидкого топлива и угля на кораблях, всегда соответствовало действительности. Но когда Балле и При-коло говорили мне о полутора тысячах самолетах, находящихся в боевой готовности, они включали учебные самолеты, ремонтируемые и устаревшие машины. Произошло то, что произошло, потому что мы совершили ошибку и не стали строить авианосцы или торпедоносцы. Я поверил авиаторам, которые, в конце концов, были экспертами и обязаны разбираться в этом лучше меня.

Если уж на то пошло, даже маршал Бадольо, который являлся начальником Генерального штаба в течение семнадцати лет, никогда не обращал мое внимание на эту ситуацию. Он также не принимал больше участия в маневрах.

Все наши кампании проваливались из-за недостаточной подготовленности. Возьмем кампанию в Греции. Было проведено совещание. Весь штаб армии, включая Бадольо, все были убеждены, что эта кампания будет успешной. Висконти Праска был настроен чересчур оптимистично. Информация, которую мне предоставили о вооруженных силах противника, была такова, что победа была делом нескольких дней, если не часов.

– Я был там, Ваше превосходительство, чтобы на борту «Банде Нере» принять участие в операции. Невозможно вам передать, какая была неразбериха! Только представьте, уже отдан приказ о бомбардировке Янины; затем он был отложен, потому что посчитали, что на следующий день мы войдем туда и греки нас встретят с распростертыми объятиями.

Разговор вновь возвращается к внутренней ситуации в Италии и о том, что совершил фашизм.

– Ваше превосходительство, – говорю я ему, – никто не может осудить вас и режим справедливее, чем вы сами – человек, который владеет всей информацией. Однако посмотрите, что чувствует простой народ. Взгляните на мнение обычного человека, например моей жены. Это женщина, которая воспитывает детей, ведет хозяйство, она из семьи честных итальянцев – ее отец префект Бонфанти Линарес, которого вы наверняка помните. Моя жена говорит: «Мы погибли. Почему это случилось?» Она указывает на вас как на человека, действительно несущего ответственность. И так думает, поверьте мне, вся Италия.

– Но ведь фашизм сделал так много хорошего, того, что никто не сможет разрушить. Все шло хорошо до 1937 года. Великолепные достижения. Мы создали империю, заплатив за нее небольшую цену – только тысяча пятьсот тридцать семь погибших. Я преподнес Короне Албанию. Возможно, для меня было бы выгоднее, если бы в 1937 году моя болезнь обострилась и я бы умер. Они еще будут сожалеть о фашизме. Никакой другой режим не сделал для трудящихся столько, сколько фашизм.

А теперь только представьте, какой престиж Сталин, маршал Сталин, будет иметь, если Россия выиграет войну. Гитлер считает Сталина своим настоящим противником, достойным его оружия.

Черчилль и Рузвельт, по мнению Гитлера, являются второстепенными фигурами; на его взгляд, Черчилль немногого стоит, а Рузвельт тем более – слишком уж он богат.

Муссолини возвращается к вопросу о своей собственной судьбе:

– Я не понимал закон о борьбе противоположностей, который начал преследовать меня после 28 июня 1942 года. Я хотел устроить большие празднования в честь двадцатой годовщины[277], народу это бы очень понравилось, но начались ужасные события в Ливии.

Я находился в Риме во время всех воздушных тревог, кроме первого налета. Я уже сказал, что в Сицилии мы бы отбросили их назад в море, я говорил о «ватерлинии»[278], но все пошло не так.

Следует долгая пауза, и снова мы говорим о войне. Четверть четвертого. Командир эсминца, Бартолини Бальделли, входит в каюту, чтобы сообщить, что посадка эскорта закончена. Я представляю его Муссолини и приказываю, подняв якорь, ложиться на курс к точке В. Почти тотчас я последовал за ним на мостик.

Половина четвертого утра – мы уже в пути.

Солнце расцветило все вокруг. Свежий ветер с запада.

В четверть восьмого я ненадолго спускаюсь в свою каюту.

Муссолини сидит за столом, он без френча. Он, вероятно, немного вздремнул на кушетке, там лежит подушка. Он спрашивает меня:

– Вы хоть немного поспали, адмирал?

Когда я отвечаю, что я находился на мостике, он жестом показывает, что удивлен.

– Даже простой взгляд старого адмирала может пригодиться, – говорю я.

Он улыбается. И мы начинаем разговаривать о флоте. О Военно-морской академии, этой колыбели, из которой вышли мы все, неважно, каким было наше происхождение.

– Мы, – замечаю я, – исключительная каста, и я бы посоветовал будущим поколениям сохранить ее такой, со всеми ее неизбежными недостатками, но и с невероятной мощью ее традиций.

Он соглашается и признает, что особый характер нашей подготовки дает великолепные результаты:

– Военно-морской флот выйдет из этой войны с самым большим престижем, который он уже приобрел во всей стране.

– Но, тем не менее, Ваше превосходительство, говорят, что именно предательство флота явилось причиной падения Аугусты и Пантеллерии! Я пытаюсь поставить себя на место адмирала Павези и задаю себе вопрос, что еще смог бы сделать я. Я мог бы выйти из укрытия и быть убитым осколком, вот и все, но это не спасло бы Пантеллерию. Причина сдачи Пантеллерии в том, что мы допустили ее систематические бомбардировки – день за днем – и доверили ее защиту зенитным батареям вместо активного авиационного противостояния. Самолет за самолетом – это был бы единственный способ продлить – и продлить надолго – сопротивление.

И снова Муссолини соглашается со мной. Что касается Аугусты, он определяет это как «несчастный случай»; он утверждает, что во многом причина обусловлена плохой связью и слабым, нерешительным командованием Гуздони.

Он говорит:

– Они решили послать Гудзони туда. Я тотчас прерываю его:

– Но ведь это вы направили его туда, вы же были военным министром.

– Ну да. Но Генеральный штаб руководствуется старшинством по рангу, поэтому возникают одни и те же имена.

Первым промахом было формирование этой армии сицилийцами; разве могли они спокойно или героически сражаться, когда тут же узнали, что разрушаются их деревни и дома, возможно, страдают или даже погибают их семьи? Кроме того, они имеют право сказать: «Когда произошло вторжение на Венето, мы, сицилийцы, встали на его защиту; сейчас вторглись на нашу родину, но солдаты из других краев страны умыли руки». А вспомните это неудачное обращение, которым заканчивалась злосчастная прокламация Роатты (из-за которой мне пришлось его отозвать): «Вы, сицилийцы, и мы, итальянские и немецкие воины!»

А потом, Гудзони. Я хорошо помню его нерешительность в период завоевания Албании, когда он остановился на дороге в Тирану.

– Я в это время был в Дурресе, командовал «Полой»[279]. Я помню вашу телеграмму: «Вы потеряли слишком много времени».

– Абсолютно верно. Когда я направил его на Сицилию, я написал ему одобряющее письмо, которое заканчивалось следующим: «Маршальский жезл ждет вас». Но вместо этого все пошло так плохо.

Муссолини говорит, но кажется, будто он говорит вообще не о себе, кажется, что все это не имеет к нему никакого отношения.

И он продолжает свою тираду против штаба армии и невозможности заполнения постов иначе, как по старшинству.

– Италия является единственной страной, которая в военное время сохраняет Центральную комиссию по повышениям! В Англии Черчилль назначает на командные посты тех, кто, на его взгляд, является лучшим. В Германии ставят на командование дивизиями полковников с испытательным сроком, и если они успешно справляются, их повышают до генералов. Какого труда стоило убедить штаб назначить на пост командующего карабинерами генерала карабинеров!

Вновь – о недостаточной подготовленности к войне.

– Не кажется ли вам, генерал, что, кроме неподготовленности армии, была также моральная неготовность? Конечно. Воспитание молодежи в целом было извращено. Это война разума, а не чувств. Мы гораздо лучше были подготовлены к Первой мировой войне.

– Да. В течение многих лет, когда мы были детьми, мы напевали «Триесте и Тренто». А у нынешней молодежи нет подобной направляющей силы. Духовное воспитание молодежи было провалено. Здесь также ваши соратники не справились со своей задачей. Я полагаю, что хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать всех честных и искренних из тех, кто работал с вами.

– Были и честные – Паоло Ревель, например.

– Но ведь посмотрите, какой вред вам нанес Фариначчи своей газетой[280].

– Я ее столько раз конфисковывал! Он был неисправим! Вся кампания против Ватикана была полностью ошибочной. Фариначчи безграмотен. В последнее время он также слишком много о себе воображал.

– Следовало его вышвырнуть.

– У него были последователи среди фашистов. Но все, что касалось Ватикана, было ошибочно. Вообразите, Скорца хотел выделить папе миллион лир из партийных фондов для восстановления Сан-Лоренцо. Я сказал ему не делать этого, поскольку Ватикан не хотел быть поставленным в неловкое положение.

Я возвращаюсь на мостик. Западный ветер усиливается, и волны захлестывают палубу и нос корабля, брызги долетают до мостика. Этот особый вкус соленой воды мне очень приятен; вот уже много месяцев я не ощущал его. Эсминец идет хорошо, море впереди спокойное, мы делаем двадцать два узла без всяких усилий. К одиннадцати часам мы должны быть у входа в пролив между Капо-Ферро и Ле-Бисче. Этот «пункт В» находится в восемнадцати морских милях от Капо-Ферро; видимость плохая. Вот уже начинают виднеться горы Корсики, но Сардиния еще слабо различима. Мы движемся вперед, прямо к опасным границам, в надежде поточнее определить наше положение. Но ничего не видно, кроме Капо-Фиджари, да и то предположительно. Мы идем в южном направлении, держась за пределами минных полей, пока наконец не различаем отчетливо Таволару. На этом мы потеряли два часа, прежде чем не убедились, что нашли вход в устье реки.

Моторная лодка проводит нас через пролив со скоростью четыре узла в час. Теперь, когда волнения перехода позади, я успокаиваюсь. Я вижу на палубе Муссолини, рядом с ним стоят офицеры карабинеров. Это меня раздражает. Полковник Меоли не должен был допускать этого; нельзя быть уверенным, что экипаж не закричит «Кончай его!» или троекратное «Ура!». Однако они ведут себя спокойно; они смотрят скромно, не глазеют на человека, который был их вождем в течение многих лет.

Я отправляюсь вниз, чтобы умыться. Муссолини останавливает меня и говорит:

– Я думал о том, что мы недавно говорили с вами насчет везения. Но человеку, которому не везет, нужно дать время, чтобы компенсировать это невезение. Возьмите в качестве примера Сталина: в течение двух лет его преследовали неудачи, он только и терял территории. Теперь же удача вернулась к нему.

Я отвечаю:

– Это верно, Ваше превосходительство; но у Сталина была все возрастающая поддержка всего народа. У вас же этой поддержки становилось все меньше и меньше, и в определенный момент вы остались в одиночестве.

– Да, правда, это очень важно. Когда мы с вами отправимся в третье плавание, адмирал – а оно наверняка состоится, – мы должны продолжить нашу беседу.

Мы быстро движемся к бую перед небольшим городком Маддалена.

Рядом движется моторка с адмиралом Бривонези и майором Бонитатибусом. Они приближаются к борту корабля, и сразу же Муссолини садится в лодку, его сопровождают Бривонези, я, Меоли и Бонитатибус.

Мы идем вдоль пристани Падуле, где Бривонези оставил свою машину даже без шофера (в качестве меры предосторожности). Мы едем недолго и прибываем в нашу новую резиденцию – на виллу Вебер, единственное подходящее место. Ночью оттуда выехали офицеры быстроходного торпедного катера, которые квартировали здесь. Здесь имеется довольно большой сад, выходящий к морю и окруженный соснами – зеленый пояс, что очень редко встречается на этих островах. Мы проходим в комнаты; тут их много. Одна, в которой должен расположиться Муссолини, вполне прилично обставлена.

– Комната старшего офицера, – говорит мне Бривонези.

Пока Муссолини и два офицера задерживаются на террасе, осматриваясь, мы с Бривонези имеем возможность поговорить наедине. Я сообщаю ему распоряжения министра Де Куртена: строжайшее наблюдение за этим сектором, чтобы избежать неожиданного немецкого нападения. Бривонези отмечает сложность контроля за передвижением немецких кораблей. С террасы входит Муссолини и говорит адмиралу:

– Вот увидите, Бривонези, я вам не доставлю особых хлопот.

На его мрачном лице вновь появилось выражение отвращения. Он уходит в свою комнату, едва кивнув нам двоим на прощание. Мы спускаемся вниз и уходим.

Моя миссия окончена. У меня еще долго остается впечатление, и я даже упомяну о нем в официальном рапорте, – Муссолини не считает себя окончательным «политическим трупом», о чем он заявил мне во время путешествия на Понцу.

II

Муссолини в «Кампо Императоре»

Отрывки из воспоминаний Флавии Иурато,

управляющей отелем «Кампо Императоре»

до 11 сентября 1943 года, и Доменико Антонелли,

управляющего отелем начиная с 11 сентября

Близился к концу август 1943 года, и в оживленном «Кампо Императоре», полном туристов, жизнь шла обычным ходом. Однако вот уже два дня среди гостей и персонала ходили слухи о скором прибытии важной персоны.

27 августа персонал отправили вниз на фуникулере, в маленькую гостиницу «Ла Виллетта», и велели привести все в идеальный порядок. Приготовления продлились до утра 28-го, а в полдень, когда все было готово, на площадь прибыло несколько машин. Среди них, как ни странно, был санитарный автомобиль со знаком Красного Креста. Из него вышел мужчина крепкого сложения в темном костюме, пальто и черной шляпе – это был Муссолини. В нем уже ничего не осталось от упитанного, самоуверенного диктатора. Наоборот, он нервно оглядывался вокруг, словно опасался какой-то ловушки, его круглые глаза выделялись на осунувшемся лице.

В «Виллетте» ему отвели лучшую комнату на втором этаже. То, что пленника не поместили внизу, было одной из первых «предосторожностей», которые, по словам наших детективов, предпринимались, чтобы абсолютно исключить возможность его побега. До 25 июля ему прислуживал рядовой Франческо Греветто, который и ранее находился у него в услужении.

Присутствие такого человека не могло остаться не замеченным гостями другого отеля, находившегося выше; более того, в течение нескольких часов эта тема стала главной в разговорах, и в результате отель «Кампо Императоре» был закрыт на следующий день. Это была вторая, весьма запоздалая мера предосторожности. Выселенные из отеля гости, спустившиеся на фуникулере, видели Муссолини, который ходил взад-вперед в нескольких метрах от «Ла Виллетты», и, таким образом, циркулировавшие накануне слухи получили подтверждение.

Пленник поел в своей комнате, где также присутствовали инспектор полиции Гуэли и лейтенант карабинеров, которые отвечали за него. В конце обеда Гуэли и Файола поспешили убрать все ножи и даже вилки, чтобы, как они сказали, исключить попытку самоубийства Муссолини.

Не прошло и недели с момента прибытия Муссолини в «Ла Виллетту», когда произошел серьезный инцидент, который должен был насторожить охранников. 4 сентября карабинеры на дорожном блокпосту недалеко от деревни Ассерджи остановили небольшой автомобиль, в котором находились два немецких офицера. Машину повернули обратно, но офицеры спрятали ее за поворотом дороги и попытались добраться до фуникулера пешком по прямой. Когда карабинеры обнаружили их и открыли огонь, они бросились бежать; и несмотря на то что по следу тут же пустили полицейских собак – которые были у карабинеров и также несли охрану, – офицерам удалось добраться до машины и скрыться. Но этого было мало: каждый день немецкий разведывательный самолет летал над «Ла Виллеттой» на небольшой высоте и длительное время…

Гуэли и Файола решили переправить Муссолини немного дальше – в отель «Кампо Императоре». Это и было сделано 6 сентября в 5 часов дня. Переселение не вызвало восторга у Муссолини, а поездка на фуникулере тем более. Садясь в кабину, он спросил станционного мастера: «Этот фуникулер надежен?» – и добавил: «Я волнуюсь не за себя, а за сопровождающих».

Но поездка, занявшая ровно десять минут, прошла благополучно, и Муссолини прибыл на место назначения. Здесь – вновь из-за мер предосторожности, о которых мы уже упоминали, – его поселили в номер на втором этаже, апартаменты состояли из холла, гостиной, спальни и ванной комнаты.

Номер был роскошно обставлен, а гостиная превращена в кабинет. Между ними находился номер 203, который занимал рядовой Греветто. Муссолини считал, что если он содержится в качестве пленника, то такой комфорт излишен. Он собственными руками скатал ковры, лежавшие на полу в кабинете. Потом, так как персонал отеля и карабинеры, в обязанность которых входило его обслуживать, относились к нему с большим уважением, он воскликнул: «Если я пленник, то и обращайтесь со мной надлежащим образом. Если нет, я хочу отправиться в Рокка делле Каминате».

После этого с его стороны не было больше никаких замечаний, он держался мужественно, не унывал и, казалось, наслаждался горным воздухом. Все считали, что его пребывание здесь затянется; многие полицейские агенты даже привезли с собой лыжи и все необходимое для горных прогулок.

По его просьбе еду приносили к нему в комнаты, точнее, в гостиную. Муссолини соблюдал строгую диету из-за своей болезни, и еда состояла лишь из пустого риса, яиц, вареного лука, небольшого количества мяса, молока и большого количества фруктов. Можно сказать, что он соблюдал «виноградную диету», съедая более двух килограммов каждый день….

По своему распорядку день Муссолини напоминал день обычного горожанина в отпуске. Он поднимался в девять часов и завтракал у себя в комнате. Затем он спускался в столовую и вел недолгие разговоры с Гуэли и Файолой. В 12.30 он поднимался наверх на ланч – опять тот же рис, те же фрукты, тот же лук. Около двух часов сержант Античи, который находился при нем в течение восьми лет и которому тем не менее разрешили остаться при нем, сопровождал его во время прогулки поблизости от отеля. К 4.30 он возвращался, останавливаясь переброситься парой слов с охранником-полицейским у ворот. Его часто можно было увидеть у окна, он смотрел на великолепный Гран-Сассо в полевой бинокль или сидел на низкой ограде сквера, рассеянно смотря вдаль и напоминая известную олеографию Наполеона на Святой Елене.

Каждый день, ровно в полдень Гуэли поднимался в комнату к Муссолини, и они вели долгие беседы. Эти беседы, по словам самого Гуэли, были «лучшими часами в его жизни», поскольку он разговаривал с человеком «такого ума». Во время этих бесед Муссолини часто говорил о политике, но также снисходил до полицейского инспектора, рассказывая ему о своих домашних делах и личной жизни. Многие из этих откровений Гуэли пересказывал управляющему отелем.

Например, однажды Муссолини рассказал, что после капитуляции Франции он советовал Гитлеру незамедлительно напасть на Англию, «даже если высадка обойдется в миллион жизней». В другой раз он сказал, что не советовал Гитлеру нападать на Россию, которая, по словам Муссолини, стала для Германии «занозой».

Одной из его любимых была тема предательства; по его словам, его предали именно те люди, для которых он больше всего сделал. Его неприязнь была направлена главным образом на Чиано, Гранди, Фариначчи, а также различных генералов и адмиралов. Относительно предательства лейтенант Файола рассказывал: «Когда мы покинули остров Маддалену, Муссолини сказал мне, указывая на командующего базой[281]: «Вот главный виновник, который несет ответственность за наше поражение. Он должен был сопровождать конвой, везущий топливо в Африку; то, что эти жизненно важные запасы не были доставлены, вылилось в отступление от Эль-Аламейна»[282].

На что я ответил: «Почему же вы не расстреляли его, ваше превосходительство?» А Муссолини сказал: «Я был не прав, не сделав этого» – и замолчал…

Муссолини ужинал в семь часов. Затем он спускался в ресторан отеля, чтобы, как обычно, сыграть в «скопоне». Он пристрастился к этой карточной игре со времени своего заключения, четверка игроков состояла из Гуэли, Файолы и Античи. Он не читал и ничего не писал; только иногда, когда он видел, что за ним наблюдают, делал вид, что пребывает в глубокой задумчивости. Он не показывал, что чувствует себя огорченным или униженным. Казалось, единственное, что его интересовало, это беседы с полицейскими агентами и карточные игры.

Кроме игры ему разрешалось слушать радиоприемник – немецкие, итальянские станции, а также радиостанции союзников. Он не выказывал признаков смущения, когда в передачах упоминалось его имя.

На следующий день после перемирия, утром 9 сентября, он сказал своему слуге, что плохо себя чувствует. Это вызвало определенное беспокойство. Файола был очень обеспокоен и немедленно послал за армейским доктором, лейтенантом Мачиокки, который нашел небольшое обострение, и только. Муссолини нравилось, когда он оказывался в центре внимания и все – слуга, персонал отеля – обсуждали состояние его здоровья.

Однажды, когда горничная Лиза Москарди, которая следила за его постельным бельем, пожаловалась на боли в распухшем колене, диктатор предложил ей бинты и мазь и сказал с улыбкой: «Мужайтесь, дитя мое! Только представьте, что я испытываю боль в течение восемнадцати лет!» А на следующий день он спросил, не беспокоит ли ее колено…

Днем 10 сентября префект Л'Акуилы звонил дважды, чтобы поговорить с инспектором Гуэли, который уехал в город в семь часов, чтобы встретиться с префектом. В это время Файола подготовил оружие и ручные гранаты, расставил вокруг часовых и отправил взвод под командованием сержанта в гостиницу «Дука делли Абруцци», находившуюся на вершине горы Портелла, с которой можно было наблюдать весь склон к северу от хребта Гран-Сассо. Ожидали нападения немцев. В 8.30 вечера низко над отелем пролетел самолет с яркими огнями. Муссолини сказал, что это самолет немецкого Красного Креста. Приблизительно час спустя, в десять часов, Гуэли вернулся в «Кампо Императоре». По его словам, повода для беспокойства не было; единственное, что он узнал в Л'Акуиле, что по направлению к городу, как было замечено, двигалась немецкая колонна. Вместе с Гуэли в «Кампо Императоре» прибыл новый управляющий отелем, который должен был сменить сеньору Иурато. Это было связано с тем, что неразумно было оставлять во главе отеля женщину ввиду возможного нападения немцев.

Муссолини оставался спокойным и не задавал никаких вопросов.

Утром 11 сентября он был очень спокоен. Можно даже сказать, что по какой-то причине он пребывал в хорошем настроении. Он поговорил с новым управляющим и, узнав, что тот был ранен во время войны, спросил, где он получил ранение. «В Албании, на Томори».

Муссолини сказал: «Альпийские стрелки, которые сражались в Греции, проклинают меня, но они не правы. Там меня также предали». Затем он привычно скривил губы и сказал изменившимся голосом: «Серена построил этот отель; мне он очень нравится. Несколько лет назад мои дети приезжали сюда кататься на лыжах. Меня тоже сюда несколько раз приглашали, но у меня не было времени приехать…»

Перед самым ужином в гостиницу зашел пастух из Абруцци, чтобы купить немного вина. Всем гражданским лицам было запрещено заходить сюда, и между пастухом и охранником начался спор. Проходивший мимо Муссолини услышал ругань и приказал пропустить пастуха. Затем он провел гостя к столу и потребовал вина. Прежде всего он спросил пастуха, какие улучшения принес фашизм в овцеводство. Но пастух не видел никаких улучшений и ответил, фамильярно обращаясь к Муссолини на «ты» и положив свою мозолистую руку ему на плечо: «Ты не прав; ты ввел слишком большие налоги и допустил слишком много воровства…»

Муссолини это, казалось, позабавило, и он продолжал спрашивать: «Что ты думаешь о войне, которая так печально закончилась?»

«Слишком много ворья кругом, – ответил крестьянин. – Слишком многие жирели на хлебе, пока он доходил до солдатских ртов».

Наконец горец поднялся, прощаясь, он по-дружески пожал Муссолини руку и произнес, словно обращаясь к старому другу: «Береги себя, Муссолини, и спасибо за вино».

После этого Муссолини поднялся в свою комнату, чтобы поужинать. Перед традиционной карточной игрой пленник сказал несколько слов, которые благодаря легкости тона создавали впечатление, что он рассчитывает, что пребывание в горах будет продолжительным. Он сказал управляющему отеля: «Мне сказали, что вы отличный лыжник. Как вы полагаете, когда выпадет первый снег? Я бы не прочь снова встать на лыжи».

Узнав, что иногда снег здесь выпадает уже в начале октября, он обрадовался и добавил: «Будем надеяться, что снег скоро выпадет. Вы должны дать мне несколько уроков».

Вечером по радио сообщили об условиях перемирия, подписанного Бадольо. Поздно ночью, в 3 часа, слуга Муссолини принес лейтенанту Файола письмо, в котором содержалось следующее:

За те несколько дней, которые Вы находились со мной, я понял, что Вы настоящий друг; Вы солдат и лучше меня знаете, что значит попасть в руки врага. Я узнал из сообщения Берлинского радио, что одним из условий перемирия является передача меня в руки англичан. Я никогда не пойду на такое унижение и прошу Вас разрешить иметь при себе Ваш револьвер.

Файола тотчас вскочил с кровати и бросился в комнату Муссолини. Когда он добежал до спальни, он увидел, что будущий самоубийца неловко размахивает бритвой «Жиллетт», словно пытается вскрыть себе вены на запястье. Бедный Файола, переволновавшись, сам попытался ободрить своего подопечного и в конце концов, забрав у него бритву, вновь отправился в постель.

На следующее утро, 12 сентября, когда Муссолини завтракал с Гуэли и менеджером отеля, он выразил свое глубочайшее удивление по поводу того, что итальянские войска позволили немцам оккупировать Рим без сопротивления. Мол, если бы он находился там, события приняли бы другой оборот. «Представьте, например, что немцы попытались взять «Кампо Императоре». Мы бы их в порошок стерли!», – сказал Файола с гордостью. Что касается дуче, приказ, который Бадольо отдал его охранникам, по словам Файолы, гласил: «Немцы не должны взять его живым».

Было уже половина второго, когда раздался оглушительный рев моторов. Все выбежали на улицу. Видны были около десяти самолетов с планерами на буксирах. В этот момент планеры отделились от самолетов и начали спускаться. Все были в смятении. Никто и не думал отдавать приказы. Полицейские покинули пулеметный пост без малейшей попытки открыть стрельбу и укрылись в отеле. Винтовки и ручные гранаты, розданные два дня назад, так и не были использованы. Взвод, находившийся у гостиницы «Дука делли Абруцци», обратился в бегство вниз по северному склону. Они вернулись лишь на следующее утро, когда какое-то время все было тихо. Файола также бросился в отель и побежал на второй этаж, крича как безумный: «Немцы, Ваше превосходительство!»

В то время когда происходила эта любопытная и жалкая сцена, планеры начали беспрепятственно приземляться. Люди, стоящие в дверях, увидели, что из первого, который опустился в 220 метрах от отеля, появился итальянский полицейский генерал Солети, за которым шел немецкий офицер, упираясь ему в спину автоматом. Одновременно немецкий унтер-офицер появился из другого планера и спокойно начал снимать на пленку все происходящее. Солети двигался в направлении отеля, крича: «Не стреляйте!»; шедший за ним офицер потребовал Гуэли.

Гуэли стоял в холле. Файола также спустился вниз.

Немец спросил его: «Дуче жив?»

«Жив», – был ответ. И это было провалом строжайшего приказа, который всего лишь часом ранее лейтенант Файола поклялся выполнить любой ценой.

В это время планеры, одиннадцать в общей сложности, опустились на землю одновременно с «Аистом»[283]. Этот самолет, как позднее писали газеты, имел специальную конструкцию, отличную от оригинальной модели, перестроенную таким образом, чтобы можно было взять на борт шесть человек вместо двоих. В общей сложности сто тридцать немцев во главе с капитаном спустились с воздуха. Среди них были также лейтенант, прекрасно говоривший по-итальянски, и несколько унтер-офицеров. У каждого был автомат, два револьвера и несколько гранат.

Немцы окружили отель на случай оказания сопротивления.

Но Муссолини выглянул из окна и прокричал по-итальянски и по-немецки: «Остановитесь! Не стреляйте! Не надо крови!» И действительно не было сделано ни одного выстрела. Немцы, увидев Муссолини на балконе, устроили что-то вроде восторженной демонстрации, крича: «Ду-че! Ду-че!»

Гуэли и Файола незамедлительно проводили немецкого командира в апартаменты Муссолини, который пожал ему руку и обнял его. Завязался дружеский разговор, в ходе которого Муссолини сообщили, что его домашних переправили в Вену и они чувствуют себя великолепно. Если он пожелает, он сегодня же воссоединится с ними. Но Муссолини сказал, что он хотел бы провести ночь в Рокка делле Каминате. Немецкий капитан, лицо которого светилось удовлетворением, ввел Муссолини в курс дела. Он добавил, что необходимо поторопиться, потому что есть информация, что аналогичный акт готовится Соединенными Штатами.

Тем временем немцы блокировали все дороги, ведущие к «Кампо Императоре». Еще один «Аист» приземлился у подножия фуникулера, и одновременно появились еще сорок парашютистов. Колонна из шести бронемашин достигла блокпоста у Ассерджи. Там итальянскими карабинерами была сделана единственная попытка оказать сопротивление, один из них был убит. Колонна двинулась по направлению к «Кампо Императоре». У немцев было несколько тяжелораненых, но лишь вследствие повреждения одного из планеров при посадке. Раненых перенесли на матрасах в отель. Немецкий лейтенант, говоривший по-итальянски, приказал принести вина всем солдатам, чтобы отметить успех предприятия.

В это время генерал Солети рассказывал о своих злоключениях. Он был схвачен двумя немецкими офицерами, разоружен и привезен на аэродром в Пратике, откуда и отправилась экспедиция. Немецкий капитан потребовал предупредить карабинеров, охранявших «Кампо Императоре», чтобы они не стреляли. Тогда Солети повернулся к немецкому офицеру и сказал: «А теперь верните мне мой револьвер. Заверяю вас, что я не использую его против дуче или против вас».

Лейтенант снял с пояса револьвер и передал его генералу со словами: «Отдаю его вам в память об операции, которая войдет в историю благодаря своей дерзости».

К Муссолини тем временем вернулись манеры диктатора: он двигался с большей уверенностью, говорил с пафосом, челюсть его была выдвинута вперед.

Он решил взять с собой инспектора Гуэли и лейтенанта Файолу. Гуэли согласился, а Файола нерешительно приблизился к нему и сказал: «Ваше превосходительство, я хотел бы с вами минуту поговорить наедине».

Муссолини тут же восстановил дистанцию между собой и бедным лейтенантом, которого еще вчера он удостоил чести называться другом, и нетерпеливо бросил: «Ну давайте, что там у вас».

Собравшись с мужеством, Файола сказал: «Дуче, у меня есть жена и ребенок. Если вы не возражаете, я бы лучше остался здесь».

Муссолини грубо прервал: «Ну что ж, хорошо, оставайся».

В 4.30 багаж был готов, и пора было отправляться. Муссолини стоял у входа в отель. Рядом с ним стояли немецкий капитан и лейтенант, инспектор Гуэли и лейтенант Файола. Весь персонал отеля следовал на почтительном расстоянии. Муссолини остановился, пожал всем руку, сказав на прощание: «Большое спасибо, я вас никогда не забуду». Затем молодцеватой упругой походкой двинулся к «Аисту», сел в самолет вместе с пилотом и командиром операции. А в это время полиция, отвечавшая за безопасность пленника, и немецкие солдаты, освободившие его, стояли, застыв в фашистском приветствии, и громко кричали: «Дуче! Дуче!»

«Аист» некоторое время катился по неровному склону, он, казалось, вот-вот разобьется, но наконец оторвался от земли и взлетел. Как только самолет поднялся в воздух, немцы группами начали спускаться вниз на фуникулере, и в каждую поездку они брали по одному итальянцу в качестве заложника. Внизу их ожидало несколько прибывших за это время бронемашин. Как только все погрузились, колонна направилась к Национальной магистрали.

13-го все солдаты, составлявшие ранее охрану Муссолини, должны были спуститься вниз в Л'Акуилу. Но Файола вместе с сержантом предпочли остаться, так как боялись, что их депортируют в Германию. 14-го немцы прислали взвод, чтобы собрать оружие и вещи, оставленные полицией. Файола, которому было известно, что немцы уже находятся у фуникулера, тотчас сбежал вместе с сержантом, пройдя через перевал Портелла и вниз по склону Терамо. Так исчез последний актер этой трагикомедии[284].

III

Моя последняя встреча с Муссолини[285]

Кардинал Ильдефонсо Шустер, архиепископ Миланский

Днем 25 апреля 1945 года господин Бруни, который поддерживал связь с офицерами префектуры Милана, пришел сообщить мне, что Муссолини нанесет мне визит. Господина Бруни прислали брат Маринелли, член религиозного ордена Барнабитов, и профессор Страчеттио. Муссолини изъявил желание, чтобы я организовал его встречу с генералом Кадорна, главнокомандующим партизан в Северной Италии, и синьором Марацца, секретарем Национального освободительного комитета, а также секретарем Христианской демократической партии.

Дуче прибыл в назначенное время, и его встретили и провели мои секретари. Он вошел в приемную с таким потухшим взглядом, что у меня создалось впечатление, что передо мной человек, почти раздавленный страшной катастрофой. Я встретил его с положенной мне как епископу доброжелательностью, и, пока мы ожидали прибытия лиц, с которыми он хотел встретиться, я попытался немного развлечь его разговором.

Я начал с заверений, что ценю его личную жертву – согласие на жизнь в тюрьме ради спасения оставшейся части Италии. Я заверил его, что честный человек оценит значимость такого жеста. Я не хотел, чтобы у него оставались какие-либо иллюзии. Я напомнил ему о падении Наполеона; он ответил, что он тоже видел, как его собственная «вторая империя» после «Ста дней» подошла к концу. Все, что ему оставалось, – принять свою судьбу. Я уверил его, что церковь в Италии не забудет того, что он пытался достичь Латеранскими соглашениями; и если его намерение вернуть Италию Богу и Бога Италии не было выполнено, это в большей степени было обусловлено невезением. Ему плохо служили его «иерархи». В июне 1931 года я передал ему предупреждение через его брата Арнальдо. «Это абсолютно верно, – сказал дуче, – когда мы узнаем своих людей, всегда оказывается слишком поздно». – «В самом деле, – согласился я, – познать человека – это самое сложное из всех искусств».

Мы начали говорить о церковной политике последних нескольких лет. Дуче очень извинялся и сказал, что он не имеет ничего общего с антиклерикальным движением «Крочита Италика» и даже настроен против этого движения. (Это движение было организовано некоторыми священниками, которые слепо верили в фашизм; они организовали свой штаб в Кремоне при покровительстве фашистского лидера Фариначчи. Они также издавали еженедельную газету, чтение которой было запрещено епископами.) «Более того, – добавил дуче, – я всегда возражал, когда меня пытались заставить принять меры или какие-то действия против церкви, в противоречие с пактами Конкордата». Я оставил эту тему, потому что момент был не подходящим для начала дискуссии, особенно учитывая тот факт, что несколько месяцев назад я дал ему понять, что убежден в его полной ответственности.

Видя, что он очень угнетен, я настоял на том, чтобы принесли освежающие напитки. Из вежливости он взял маленькую рюмку ликера и печенье. Я поддержал компанию, и мне вспомнился святой Бенедикт, который приказал сделать то же самое, когда принимал гостей в монастыре; он и сам, наверное, так делал, когда встречался с Тотилой в Монте-Кассино. Вспомнив этот эпизод, я спросил Муссолини, знаком ли он с моей недавней книгой «История святого Бенедикта». Он ответил отрицательно. Тогда я предложил ему последний экземпляр, который у меня имелся, посоветовав сохранить его, так как, возможно, в трудное время, которое ему предстояло, книга послужит ему утешением. Я сказал, что он должен считать свою Голгофу искуплением перед Богом – справедливым и милосердным. Тронутый этими словами, он взял меня за руку.

Затем мы поговорили о Монте-Кассино и его разрушении. Вскоре разговор перешел к вопросам религии, и Муссолини поведал мне, что, когда он находился в качестве пленника на острове Ла-Маддалена, священник из Паузании начал обучать его основам католицизма. Он делал успехи, и они даже хотели, чтобы он посетил на следующий день Святую мессу. Но в тот же самый день ему было приказано покинуть остров. Я напомнил ему, что Наполеон, когда находился на острове Святой Елены, также искал утешения в вере своих отцов; Пий VII оказал любезность, переговорив с англичанами, и они прислали священника, аббата Винали, на Святую Елену, чтобы он мог утешить императора и выступать в качестве его духовника во время ссылки. Пусть Муссолини также обратится к папскому престолу, и они, несомненно, сделают все, что возможно, чтобы помочь ему.

Разговор продолжался уже час, а генерал Кадорна и синьор Марацца еще не прибыли. Я на минуту вышел из комнаты – убедиться, что они выехали, – и, вернувшись, попросил Муссолини подождать еще немного. Потом мне стало известно, что Комитет национального освобождения встретился, чтобы решить, стоит ли генералу Кадорна принимать приглашение Муссолини.

Когда наш разговор возобновился, Муссолини выглядел чрезвычайно усталым. Я вновь попросил его постараться избежать для Италии губительного хаоса и принять почетную капитуляцию, которую ему предлагали. Он ответил, что его программа является двухступенчатой и будет выполняться в два этапа. Армия и республиканская милиция будут распущены. Он сам уйдет в отставку и удалится в Вальтеллину с эскортом из нескольких тысяч чернорубашечников. «Значит, – спросил я, – вы намереваетесь продолжать войну в горах?» Дуче заверил меня: «Совсем недолго, а потом я сдамся». Я осмелился заметить: «Дуче, оставьте иллюзии. Я знаю, что число чернорубашечников, которые собираются последовать за вами, составляет скорее три сотни, а не три тысячи, как вас в этом уверяют». Он ответил: «Может, немного больше, но все равно немного. У меня нет иллюзий». Видя, что он настроен решительно, я ничего на это не ответил.

Наш возобновившийся разговор начинал становиться утомительным. Дуче напоминал человека, лишенного воли и безропотно покорившегося судьбе. Мы беседовали о непреклонной оппозиции войне всего духовенства Северной Италии и его огромном влиянии на людей. Он спросил меня, почему духовенство Северной Италии и Ломбардии жило в более благоприятных условиях, оказывало более глубокое влияние и смотрело сверху вниз на духовенство других районов Италии. Я объяснил ему, насколько превосходным является интеллектуальный и духовный уровень амброзианского духовенства. Я заметил, что дуче интересна была тема разговора; он спросил, чем обусловлена такая прекрасная клерикальная подготовка. Я рассказал о реформистской работе святого Карла, чей дух продолжает оказывать влияние как на иерархию, так и на верующих, и поэтому все осознают своим долгом следовать за ним и подражать ему. Затем Муссолини спросил меня, находятся ли амброзианские обряды, по крайней мере их основные положения, в соответствии с римской церковью. Меня удивил такой странный вопрос, и мне стало ясно, насколько скудны его религиозные познания, особенно для человека, который пытался стать вершителем судеб католической Италии. Я ответил ему, что разница между амброзианством и римской церковью не в теологической догме, которая неизменна во всей католической церкви, а в молитвах и церемониях. Это старое амброзианство продолжает оказывать свое формирующее влияние на верующих и в значительной степени делает вклад в объединение амброзианского духовенства, которое является единой семьей во главе с архиепископом – самым покорным слугой епархии.

От амброзианских ритуалов мы перешли к обсуждению славянского Востока, и дуче задал несколько вопросов, касающихся русского православия. Я ответил, что Иисус Христос основал свою единую церковь на скале Петра. Вне этого можно возводить величественные здания, прекрасные, какие только можно пожелать, но они никогда не станут истинной церковью Христа, они станут предметом неизбежных превратностей для судеб всех человеческих организаций. В этом месте Муссолини отметил, что отношение московского патриархата к Ватикану является далеко не благоприятным. Я сказал, что отделение Востока от Рима явилось для них настоящей догматической революцией против самых священных традиций основателей их церквей и древних традиций старого христианского Востока. С России наш разговор перешел на Западный фронт и Англию. Муссолини больше всего хвалил ее дух и способность «sine ira et studio» (Без гнева и пристрастия – лат., Тацит. Анналы).

«Подумайте только, – сказал он мне, – Германия потеряла пятнадцать миллионов солдат убитыми в бою, много миллионов потеряла Россия, а потери Англии составили только двести шестьдесят тысяч англичан и триста тысяч солдат из всех ее владений! Англия хорошо владеет секретами коммерции и спасла жизни своих солдат». Дав более подробные объяснения своих взглядов на английскую политику, Муссолини вспомнил старую поговорку: «Англия – это корабль, бросивший якорь в Британии, но всегда готовый бороздить океаны».

Дуче придерживался того мнения, что после нынешней войны другой не будет в течение многих лет, поскольку Германия будет больше не в состоянии сражаться. Я рассказал ему о беседе, которая у меня состоялась с Пием XI около десяти лет назад. Когда я высказал свои опасения по поводу нового европейского большого пожара, папа вспомнил высказывание Наполеона: «Чтобы вести войну, прежде всего нужны деньги». «Сейчас, – заключил папа, – у Муссолини нет денег, следовательно он никогда не сможет вести войну».

К сожалению, он оказался плохим пророком! «Война, – проговорил Муссолини, – может вестись и без денег, но ее нельзя вести, не имея солдат и сырья. В настоящее время Германия, после захвата союзниками, не будет иметь ни того, ни другого. Следовательно, она будет не в состоянии воевать в течение многих лет. К сожалению, – добавил он, – Англия сейчас отходит от своей традиционной политики и позволяет России взять верх в Европе».

Тем временем прибыли генерал Кадорна и синьор Марацца. В заключение нашего разговора я напомнил дуче, что однажды история вспомнит, как он, чтобы спасти Северную Италию, отправился на остров Святой Елены и помог таким образом Ломбардии избежать разрушения. Я обратился к нему, чтобы он искал утешения в Боге, который заботится обо всех нас. Ответ Муссолини был следующим: «История? Вы говорите об истории? Я верю только в древнюю историю, которая пишется бесстрастно и долгое время спустя после событий». Я согласился с ним в том, что трудно дать оценку современникам с беспристрастной точностью. Я процитировал святого Иеронима, который, говоря о святом Амвросии в своей книге о церковных авторах, отказывается давать свою оценку литературному произведению, чтобы не казалось, что она вызвана завистью или лестью.

Наш разговор был прерван появлением двух представителей враждующей стороны. Муссолини положил мою «Историю святого Бенедикта» в пакет, который поставил на стол перед собой.

Поначалу представители двух партий смотрели друг на друга очень настороженно, но вскоре обсуждение стало оживленным и Комитет освобождения, который требовал от Муссолини безоговорочной капитуляции, взял на себя обязательства уважать следующие его требования:

1. Фашистская армия и милиция, а также все вооруженные группы, приданные им, должны сдать оружие и сдаться в плен с военными почестями, в соответствии с Гаагской конвенцией;

2. Семьи фашистов не должны стать жертвами;

3. С дипломатами должны обращаться в соответствии с международным законом.

Эти условия, казалось, устраивали дуче; тем более что я обратился к комитету с просьбой позволить мне, как архиепископу Миланскому, навещать пленных в лагерях, чтобы продолжить мою христианскую благотворительную работу.

В этот момент маршал Грациани поднялся и сказал Муссолини, что они не имеют права вести переговоры о капитуляции без немецких представителей, если они не хотят повторения предательства 8 сентября. Это было полной неожиданностью. Все предыдущие обсуждения оказались бесполезными. Затем некоторые из присутствующих заметили, что немецкие власти уже начали вести переговоры через мое посредничество. Профессор Биккьераи делал тайное явным. Мне это не понравилось, я хранил переговоры в секрете. Но отрицать этого я не мог. С другой стороны, я хотел спасти страну от разрушения, к которому его, несомненно, вело вмешательство маршала Грациани. Поэтому я заявил, что глубоко сожалею о несдержанности тех, кто выдал дипломатическую тайну. Однако, так как было бессмысленно отрицать то, что стало всем известно (и не только из-за откровений профессора Биккьераи), я объяснил, что на самом деле генерал Вольф, начальник СС в Италии, вел со мной переговоры через немецкого генерального консула и через полковника Рауффа. Муссолини, дав волю неожиданному импульсивному возмущению, заявил, что его предали немцы, которые всегда относились к нам как к своим вассалам. Он с угрозой заявил, что возвращает себе свободу действий, поскольку, сказал он, «они также действовали у меня за спиной».

Чтобы избежать дипломатического инцидента, который привел бы к тому, что немцы приостановили бы переговоры, в тот момент уже близившиеся к завершению, и которые также могли бы вынудить их к отчаянной обороне своих позиций в Ломбардии, я напомнил дуче, что мы еще не пришли к заключительному соглашению. «Это не имеет значения, – ответил Муссолини, – я расцениваю это как предательство, вы начали переговоры, не поставив меня в известность. Я позвоню немецкому консулу и сообщу ему, что возвращаю себе свободу действий». Маршал Грациани пытался успокоить дуче, чтобы мы могли продолжить обсуждение условий капитуляции. Наконец дуче попросил у комитета час на раздумья, и они согласились. Я проводил дуче в комнату перед моими апартаментами. Затем я вышел, на что он даже не обратил внимания. После этого я обратился к маршалу Грациани, прося его не допустить, чтобы Муссолини предпринял какой-нибудь необдуманный шаг, в результате которого на Ломбардию вновь обрушится гнев немцев, тем более что в соответствии с заверениями генерала Вольфа они к этому времени уже решили подписать договор о безоговорочной капитуляции в моем присутствии.

Когда маршал Грациани ушел, я вернулся к себе в приемную, где оставались представители различных партий и члены Комитета освобождения, чтобы обговорить ситуацию. Час с четвертью спустя они решили, что необходимо позвонить Муссолини, чтобы он сообщил им свое решение или сдался. К нашему изумлению, мы узнали, что дуче уехал из Милана и просил передать, что он дает отрицательный ответ.

Что же произошло? Генерал Вольф попросил меня сопровождать его в Милан, где вечером 26-го он должен был подписать капитуляцию. Его ждали напрасно, поскольку накануне генерал уехал в Швейцарию. Муссолини, поддавшись панике, также надеялся укрыться в Швейцарии. Нарушив свое слово, он приказал сообщить мне, что не вернется, и сбежал в Комо, но его арестовали и два дня спустя убили. На следующий день газеты напечатали сообщения о последних перипетиях его трагической одиссеи.

Если бы он прислушался к моему скромному совету, вернее, к моим настоятельным просьбам, он бы спас Милан – поскольку в результате капитуляции удалось бы предотвратить партизанские действия тех последних дней, – а также и себя, оказавшись под защитой условий Гаагской конвенции.

Приложения

(Раймонд Клибански)

I

Нападение на Грецию

Комментарий к главе XX

Описание заседания в Палаццо Венеция, на котором был окончательно решен вопрос о нападении на Грецию, ярко иллюстрирует и то, как Муссолини вершил политические дела, и его метод написания истории. Заседание заслуживает более пристального изучения в историческом контексте.

Отношения Италии с Грецией

1. Дружеские заявления и личные послания

Итало-греческие отношения определялись в подробном договоре о дружбе, подписанном Муссолини и Венизелосом в Риме 23 сентября 1928года. Безжалостная политика Италии на Додеканесе в течение следующего десятилетия уничтожила возможность полного взаимопонимания. Однако отношения оставались ровными до итальянского акта против Албании в Страстную пятницу 1939 года, и в Греции появились серьезные опасения по поводу реализации итальянских амбиций Италии за счет Греции.

Осознавая такую реакцию и будучи в курсе тревоги, которая ощущалась в столицах Запада, Муссолини незамедлительно обнародовал «торжественное заявление», в котором «подтверждал свое убеждение в том, что ничто не может омрачить существующей дружбы между Италией и Грецией». За этим последовало персональное послание Метаксасу – греческому диктатору и премьер-министру: «Фашистская Италия вновь категорически подтверждает свое намерение уважать целостность греческих континентальных и островных территорий. Фашистская Италия желает поддерживать и далее развивать дружеские отношения, существующие между двумя странами, и готова предоставить доказательства подобных намерений». Аналогичные заверения были одновременно переданы британскому правительству.

Греческий диктатор, со своей стороны, любезно заверил итальянское правительство сразу же после вторжения в Албанию, что все необходимые шаги будут предприняты, чтобы избежать участия короля Зогу в политических действиях на греческой территории. Отвечая на послание Муссолини, он выразил убежденность в том, что должна начаться новая эра доброжелательного и мирного сотрудничества между Италией и Грецией[286].

Летом 1939 года не было недостатка в итальянских провокациях. Греческому правительству стало известно, что высшие чиновники – министр образования и маршал Бадольо, начальник Генерального штаба, – выступили с речами перед албанцами, обещая расширение их территории. Итальянские солдаты на пути в Додеканес хвастались в греческих портах, что скоро они будут высаживаться в Пирее и хозяйничать в Эгейском море. На греческой границе отмечалась концентрация войск. Однако время действовать еще не наступило, и вскоре после развязывания Германией войны Муссолини направил Метаксасу личное письмо, вновь подтверждая свои мирные намерения:

«1) 1 сентября Италия уже заявила о том, что она не намерена первой прибегать к каким-либо военным действиям. 2) Вышеуказанное решение итальянского правительства, имеющее общеполитический характер, касается прежде всего Греции. 3) Даже в случае вступления Италии в войну – возможность, которой она как великая держава не может исключить, – Италия не станет первой прибегать к каким-либо военным действиям против Греции. 4) С целью придания более конкретной формы дружеским чувствам итальянского правительства, и особенно дуче, будут отданы приказы отвести итальянские войска от греческой границы на 20 километров. 5) Независимо от сложившейся ситуации дуче не исключает возможности возобновления и стабилизации политики итало-греческого соглашения, которое было достигнуто ранее заключенными специальными дипломатическими договоренностями».

Вскоре после этого, 20 сентября, было выпущено совместное итало-греческое коммюнике, подтверждающее дух полного и взаимного доверия, направляющего отношения между двумя странами и объявляющего в качестве практического доказательства их чувств решение обоих правительств отвести свои вооруженные силы от греко-албанской границы. Несколько недель спустя, 3 ноября, те же самые принципы подчеркивались в обмене нотами и была выражена взаимная надежда на то, «что развитие международной ситуации предоставит в ближайшем будущем двум правительствам возможность придать их отношениям более конкретную форму, с перспективой плодотворного сотрудничества, основанного на взаимном доверии, во всех областях».

2. Психологическая война

Затем следовали дальнейшие взаимные изъявления доброй воли, но весной 1940 года обстановка неожиданно изменилась. В марте, после встречи с Гитлером в Бреннере, Муссолини принял решение вступить в войну в не слишком далеком будущем – как только немецкие успехи предоставят ему «математически обоснованные» гарантии достижения победы за короткий срок. В апреле во многих итальянских городах, а также в нейтральных странах, начали распространяться слухи о надвигающейся итальянской оккупации Корфу. Об этом сообщали одновременно греческие представители из Рима, Триеста, Бриндизи, Женевы и Софии. Началась первая кампания психологической войны против Греции.

В то же самое время министр иностранных дел правительства Муссолини рассматривал более жесткие методы фашистской политической войны. В Риме считали, что в то время как король Греции является англофилом, его брат, кронпринц, является сторонником стран Оси. Нельзя ли найти какого-нибудь албанца, который бы устранил короля?[287]

Однако никакие действия не предпринимались. На кону стояли более важные вопросы в течение недель, предшествующих немецкой молниеносной войне на Западе. Таким образом, когда сеньор Грацци, итальянский посланник в Афинах, вернулся в начале мая после одного из своих визитов в Рим, он привез заверения, что «Италия ни в малейшей степени не намерена, по крайней мере в настоящее время, оказаться вовлеченной в войну. Что касается Балкан, ее желанием является сохранение мира». Через несколько дней он получил указания повторить то же самое заявление и добавить, что «Италия как великая держава имеет свои собственные притязания, которые она выдвинет в должное время; но она готова предоставить заверения, что эти притязания не касаются ни Греции, ни Балкан в целом. В случае если Италия будет вовлечена в войну против Великобритании, она не нападет на Грецию, при условии, что последняя не будет превращена в британскую базу»[288].

Месяц спустя победа Германии казалась неизбежной. Когда Муссолини, охваченный страхом, что он может упустить свою долю при дележе, поспешил объявить войну Британии и Франции[289], он вновь направил Греции заверения в мирных намерениях Италии.

В своей речи от 10 июня, сообщая об объявлении войны Западным державам, он заявил:

«Теперь, когда жребий брошен и мы по собственному желанию сожгли за собой мосты, я торжественно заявляю, что Италия не намерена втягивать в конфликт другие народы, которые являются нашими соседями на море и на суше. Пусть Швейцария, Югославия, Турция, Египет и Греция обратят внимание на эти мои слова, ибо только от них будет зависеть, согласиться с ними полностью или нет».

Какие бы опасения ни испытывала Греция относительно вступления Италии в войну, они не нашли никакого официального выражения. Напротив, генерал Метаксас сообщил итальянскому посланнику, что эта война прояснит атмосферу в Средиземноморье и сделает возможным более тесное сотрудничество между Италией и Грецией, которого он, так же как и король, всегда желал. Свое заявление он закончил выражением добрых пожеланий Италии[290].

Заявление греческого диктатора не достигло своей цели. Не прошло и недели, как итальянская пропаганда начала доказывать, что греческие базы используются британским военно-морским флотом. За опровержением этих обвинений незамедлительно следовали новые аналогичные. Однако греческим правительством было убедительно доказано, что военные корабли, о которых шла речь, были греческими, а не британскими. Более того, итальянский посланник получил заверения от Метаксаса, что любая попытка Британии высадиться на греческой территории встретит сопротивление[291].

3. Провокации

Тем временем идея удара по Греции окончательно созрела в уме Муссолини. Его нападение на фактически разбитую Францию не принесло Италии никаких лавров, а лишь раскрыло ее бессильное состояние. Результатом этого нападения явились огромные потери, а полоска территории, которую получила Италия, была такой незначительной, что делала предыдущие ожидания смехотворными. На дальнейшее продвижение на Запад было наложено вето Германией. Дуче с горечью начал осознавать, что в его партнерстве с Германией его подстерегает опасность оказаться на вторых ролях. Как однажды заметил Чиано, теперь он «опасался, что час мира близится, и он видел, что вновь тает недостижимая мечта его жизни – слава, добытая на полях сражений». Теперь он жаждал сражаться более чем когда-либо. И он бурно радовался, когда несколько недель спустя исчезла угроза преждевременного мира[292].

Теперь, казалось, шансы на обеспечение легкой наживы находились на Востоке. Таким образом, в июле Муссолини осторожно сообщил Гитлеру о своих намерениях высадиться на Ионических островах, и его министр иностранных дел попросил командующего итальянскими войсками в Албании быть готовым для удара[293].

В то же самое время итальянское правительство начало прибегать к более активным действиям. В нескольких случаях их самолеты атаковали греческие корабли в греческих территориальных водах. Греки, стремившиеся не давать какого-либо повода для враждебных действий, отвечали сдержанными протестами.

4. Кампания насилия

Через несколько недель, вслед за серией дипломатических уколов и военных провокаций, последовала новая кампания другого порядка. 11 августа в Риме официальным агентством Стефани было сделано следующее заявление:

«Огромное впечатление произвело на албанское население, находящееся под греческим правлением, политическое преступление на греко-албанской границе.

Великий албанский патриот Даут Ходжа, родившийся в спорном районе Тсамурия[294], был зверски убит на албанской территории поблизости от границы. Его тело было найдено обезглавленным. По последним данным, убийцами были греческие агенты, которые увезли его голову на территорию Греции и доставили ее властям, назначившим много лет назад вознаграждение за этот кровавый трофей. Известно также, что по приказу местных греческих властей его голову перевозили из деревни в деревню и выставляли для всеобщего обозрения, чтобы запугать непокорившееся албанское братство в вышеупомянутом районе. Даут Ходжа вынужден был некоторое время назад тайно покинуть Тсамурию, чтобы спастись от преследований греческих властей, которые не могли простить ему неустанную пропаганду, которую он вел среди своих соотечественников за присоединение Тсамурии к своей родине. Он бежал в Албанию, где вновь и вновь получал письма с угрозами смерти. Убийство, которое глубоко потрясло албанцев Тсамурии, не является единственным примером греческой политики подавления.

Несколько месяцев назад на трупе албанца, убитого в Тсамурии, была найдена записка, в которой говорилось, что та же судьба ожидает всех албанцев, которые надеялись освободить свою страну от владычества Греции.

Древняя албанская территория расположена между нынешней греко-албанской границей и ионическим побережьем, простираясь до окраин Превезы и до границ провинции Янины. Ее населяет около пятидесяти тысяч чистокровных албанцев, которые составляют большинство населения…»

Затем следовало описание периода, когда территория находилась под греческим правлением; утверждалось, что греки «уничтожали обитателей региона путем конфискаций, убийств и депортации».

«Сегодня слепая тирания легла еще более тяжким бременем на народ, так что многие обитатели Тсамурии вынуждены искать убежища в Албании, чтобы избежать этих безжалостных преследований. В соответствии с информацией, полученной из надежных источников, греческие власти зашли так далеко, что заявили публично, что итальянцы скоро будут изгнаны из Албании.

Но население Тсамурии менее, чем когда-либо, настроено уступить греческому давлению. Если преданности тсамурского народа албанской родине было достаточно, чтобы поддержать ее даже в самые мрачные дни, то сегодня албанцы Тсамурии найдут более серьезные основания на надежду в обновлении судьбы своей родины».

По указанию Министерства народной культуры это заявление было опубликовано на первых страницах всех итальянских газет под сенсационными заголовками. На следующий день греческое Агентство Афин выпустило подробное опровержение:

«Приблизительно два месяца назад два албанца, которым удалось проникнуть на греческую территорию, были арестованы и, когда их допросили, признались в убийстве человека по имени Даут Ходжа, произошедшего во время ссоры. Последний был разбойником, за голову которого двадцать лет назад греческим правительством было назначено вознаграждение в связи с обвинением в убийствах, и было приказано, чтобы использовалась обычная в таких случаях процедура. 25 июля итальянская дипломатическая миссия в Афинах проинформировала греческое Министерство иностранных дел о том, что официальное требование об экстрадиции вскоре будет предъявлено албанским Министерством юстиции.

Греческие власти, которые продолжают держать указанных албанцев в заключении, все еще ожидают требования об экстрадиции. Следует заметить, что итальянская нота, составленная в обычных выражениях, используемых в текущих административных делах, гласит, что Даут Ходжа обосновался в Албании двадцать лет назад.

Итак, подведем итоги :

а) речь идет не об албанском патриоте, а об обычном преступнике; б) убийцами были не греки, а албанцы; в) Даут Ходжа совершил преступления и был объявлен вне закона двадцать лет назад; г) итальянские власти располагали данной информацией по крайней мере двадцать дней назад.

Мы хотели бы добавить следующее:

а) описанная демонстрация головы в деревнях является чистым вымыслом; б) таким же вымыслом является рассказ об убийстве другого албанца и записке, оставленной на его теле, содержащей угрозы аналогичных убийств. Более того, мы вынуждены заявить в самых категорических выражениях, что утверждения более общего характера, содержащиеся в заявлениях указанного агентства, не основаны на фактах…»

Ни это, ни другие последующие коммюнике официального греческого агентства, в которых бы приводился список предыдущих обвинений Даута Ходжи в убийствах, не были опубликованы в итальянской прессе. Вместо этого началась полномасштабная кампания в прессе с целью показать, что убийство «великого албанского патриота» было «звеном в цепи терроризма против Албании, сфабрикованном в Афинах, где можно было рассчитывать на поддержку англичан».

Через несколько дней, 15 августа, когда паломники со всех частей Греции собрались на Тиносе, чтобы отметить праздник Святой Девы, греческий легкий крейсер «Гелла», который стоял на якоре недалеко от мола в гавани Тиноса, был торпедирован «неизвестной подводной лодкой». Когда крейсер затонул, еще две торпеды взорвались напротив мола, заполненного паломниками. Хотя государственная принадлежность подводной лодки не упоминалась в официальном коммюнике[295], ни один грек не сомневался по этому поводу, и греческое общественное мнение отреагировало соответственно.

Неожиданно 23 августа кампания в прессе против Греции закончилась так же внезапно, как и началась. Почему вдруг такой резкий переход от шумихи к молчанию? Для наблюдателей тогда это было загадкой, причина которой открылась позднее.

В течение следующих нескольких недель два серьезных обвинения – в оказании помощи Британии и преследовании албанцев – появлялись время от времени, но им придавалась меньшая значимость, чем раньше. Неожиданно 14 октября без возникновения каких-либо новых инцидентов и безо всякой связи с ситуацией в Греции Муссолини назначил дату нападения и на следующий день созвал совещание, на котором необходимо было утвердить план кампании[296] – совещание, которое Муссолини описывает в своей книге.

Рассказ Муссолини о совещании

Недавно увидел свет официальный протокол совещания[297]. Сравнение протокола с версией, представленной Муссолини, показывает метод обращения с документальными свидетельствами.

Документ под грифом «Секретно» имеет следующую шапку: «Стенографический отчет о совещании, проходившем в кабинете дуче в Палаццо Венеция 15 октября 1940 (XVIII) года в 11 часов».

1. Текст начинается со вступительной речи Муссолини:

«Цель данного совещания – заложить в общих чертах процедуру, путем которой будет осуществляться нападение на Грецию, которое я решил предпринять.

Это нападение прежде всего будет направлено как на морские, так и на сухопутные цели.

Нашими целями на суше должны стать объекты, которые позволят овладеть всей прибрежной полосой Южной Албании. Такими целями, следовательно, являются захват греческих островов Закинф, Кефалиния, Корфу, а также оккупация Салоников.

Когда мы выполним эти задачи, улучшится наше положение в Средиземноморье по отношению к Англии.

Одновременно или позже Греция должна быть оккупирована полностью с целью ее вывода из борьбы и обеспечения того, чтобы в любом случае, что бы ни случилось, она оставалась внутри нашей политической и экономической орбиты.

Определив, таким образом, проблему, я также определил дату, которую нельзя, по моему мнению, откладывать ни на час, а именно – двадцать шестое число этого месяца.

Это операция, которую я планировал в течение долгого времени, еще до нашего вступления в войну, даже раньше, чем возник конфликт[298].

Определившись по существу, мы теперь должны подумать над вопросами осуществления этих операций. Поэтому я послал за вице-королем Албании и за командующим нашей армией, чтобы нам обрисовали картину политической и военной ситуации, с тем чтобы мы могли решить, какие меры необходимы для достижения наших целей за кратчайший срок.

Хочу добавить, что я не предвижу никаких проблем на севере. Югославия заинтересована в том, чтобы сохранялось спокойствие, как это иногда видно из сводок, опубликованных официальными источниками, которые исключают возможность возникновения осложнений, за исключением тех случаев, когда дело касается обороны страны.

Что касается возможных осложнений с Турцией, я бы не стал принимать их во внимание, особенно теперь, когда Германия закрепилась в Румынии, а Болгария усилила свои позиции. Последняя могла бы стать залогом в игре, и я предприму необходимые шаги для того, чтобы она не упустила уникальную возможность реализации своих претензий к Македонии и притязаний на право выхода к морю.

Определив свои цели и дату, мы теперь должны рассмотреть другие аспекты ситуации, чтобы решить на их основе, какие меры следует предпринять и какими средствами добиваться их достижения».

В кратком изложении своей речи, которую Муссолини представляет в своей собственной версии, он утверждает, что начал с того, что «стал вспоминать провокации со стороны Греции в отношении Италии». Этот момент не приводится в устном докладе. Использовать этот предлог было бы потерей времени. Все присутствующие, как военные, так и гражданские, осознавали его никчемность. Кроме того, никому и не нужен был предлог, когда дело касается нападения на более слабого противника.

С другой стороны, упоминание о целях, преследуемых Муссолини, о которых он тогда открыто заявил, теперь обходится молчанием. Он также не упоминает о том, что кое-что уже замышлялось очень давно, еще до начала войны в Европе.

2. В ответ Джакомони также были внесены изменения. После замечания о том, что греки «сейчас решительно настроены противостоять нашим операциям», вице-король Албании добавил одно утешительное замечание: «Подпольная радиостанция, которую мы установили в Аргирокастро, должна была осуществлять яростную пропагандистскую кампанию. У нее много слушателей; на наш взгляд, мы достигли неплохих результатов».

По поводу этой станции греческий вице-консул в Аргирокастро сообщал 18 сентября в Афины: «Два дня назад здесь открыли новую радиостанцию. Она передает программы греческой музыки, новости и ведет пропаганду на греческом языке. Передачи этой станции адресованы греческому народу, и в них подвергаются нападкам его величество король и греческое правительство».

3. Давая оценку морального состояния греков, генерал Висконти Праска так характеризовал греческих солдат: «Это не те люди, которым доставляет удовольствие драться». После этого утешительного заявления Муссолини поднял другой вопрос, который был весьма уместен для его аудитории в Палаццо Венеция, но который он посчитал необходимым тщательно скрыть от своих читателей.

«ДУЧЕ. Но есть еще одна вещь. Теперь, когда дата определена, встает вопрос, как придать этому действию вынужденный характер. У нас есть общее оправдание, которое заключается в том, что Греция является союзником наших врагов, который использует ее базы и т.д., но должен произойти «инцидент», который позволит нам заявить, что мы пришли туда, чтобы поддерживать порядок. Если вы можете спровоцировать такой инцидент, это замечательно, если же нет – неважно.

ДЖАКОМОНИ. Я бы мог устроить что-нибудь на границе – столкновение между Тсамери[299] и греческими властями.

ВИСКОНТИ ПРАСКА. Мы уже подготовили французское оружие и бомбы для ложного маневра.

ДУЧЕ. Все это, на мой взгляд, не имеет ни малейшего значения; задача – напустить дыма. Однако было бы неплохо для вас иметь повод, чтобы мы могли выдернуть предохранитель.

ЧИАНО. Когда, на ваш взгляд, должен произойти этот инцидент?

ДУЧЕ. Двадцать четвертого числа.

ЧИАНО. Инцидент произойдет двадцать четвертого числа.

ДУЧЕ. Никто не поверит в это совпадение, но путем метафизических размышлений можно прийти к выводу, что события неизбежно должны были достичь кульминационного момента.

Что вам нужно в операции подобного типа, так это действовать с максимальной решительностью, которая является залогом успеха, принимая во внимание, конечно, любую внешнюю помощь.

Нам необходимо обеспечить оправдание таким образом, чтобы люди могли сказать: «Ничего не поделаешь. Какой смысл помогать народу, который уже потерпел поражение?» Это аргумент, которым могли бы воспользоваться турки, и даже англичане могли бы счесть его удобным».

Потом мы увидим, что инциденты, которые требовалось организовать, были должным образом организованы.

4. Маршал Бадольо предложил усовершенствование плана кампании. Если бы нападение на Грецию совпало по времени с атакой Грациани на Мерса-Матрух, то для британского командования было бы сложно перенаправить самолеты из Египта в Грецию. Грациани также, по его заверениям, будет готов к 26-му числу[300].

В этом месте Муссолини прервал выступающих, сделав следующее заявление:

«Я выступаю за перенос наступления Грациани на более ранний срок. В этом случае взятие Мерса-Матру сделает возможность оказания такой помощи еще более отдаленной, особенно ввиду того факта, что на этом наше наступление не закончится. Если Египет как краеугольный камень будет потерян, Британская империя развалится на куски, даже если Лондон и удержится. Индия – государство, в котором происходят волнения, и англичане не смогли бы больше получать помощь из Южной Африки или по жизненно важным транспортным магистралям Красного моря.

Следует вспомнить также о соображениях морального характера в том плане, что успех в Африке оказался бы для наших солдат в Албании стимулом. По этой причине я также предпочел бы, чтобы операции были синхронизированы – с незначительным предшествованием африканской операции.

Когда Муссолини писал в 1944 году свою книгу, он посчитал, что его высказывание о разрушении Британской империи не является уместным и оно, следовательно, было опущено в кратком «устном изложении».

5. Маршал Бадольо, суммируя свою оценку плана кампании, указал на необходимость оккупации не части, а всей Греции. Муссолини здесь также опускает финальную часть его высказывания:

«Для осуществления этого нам необходимо иметь около двадцати дивизий, в то время как на самом деле у нас в Албании имеется только девять и еще одна кавалерийская дивизия. Очевидно, что в таких условиях нам понадобится три месяца».

Причина, по которой Муссолини понадобилось включать рассказ о совещании в Палаццо Венеция в свою книгу, – это его стремление показать, что Бадольо был настроен на войну с Грецией. Опустив заявление Бадольо о том, что необходимы двадцать дивизий вместо имеющихся десяти, он пытается создать впечатление, что Бадольо также согласился с принятым планом кампании. На самом же деле – из других источников имеются тому подтверждения того – Бадольо относился к этому с большой долей пессимизма. Тем не менее, какие бы опасения и предчувствия ни имелись у Бадольо, они не были высказаны на этом решающем совещании. Точнее, как начальник Генерального штаба он явно одобрил план операции в Эпире, предложенный Висконти Праска. Правда, он подчеркнул, что план кампании должен быть расширен и что для оккупации всей страны требуется больше сил и больше времени. Что же касается самого нападения, им не было выдвинуто никаких возражений.

Вскоре после совещания 17 октября он «очень серьезно» побеседовал с Чиано о предполагаемых действиях. На следующий день он заявил заместителю военного министра, что в случае начала действий против Греции он уйдет в отставку. Однако, как заметил Чиано в этот день, «Муссолини планирует предпринять действия любой ценой, и если Бадольо подаст в отставку, она будет принята немедленно. Но Бадольо не только не подал в отставку, но и даже не повторил Муссолини то, что он сказал мне».

Вскоре после того, как нападение провалилось, Бадольо покинул занимаемый им пост и тут же подвергся нападкам со стороны несдержанного Фариначчи, который упрекал его в распространении «в гостиных, во время охоты и в обществе своих протеже» информации о том, что он не был настроен в пользу операции в Греции и что в любом случае он требовал увеличения войскового контингента. Бадольо ответил так же эмоционально, жестоко критикуя любительское вмешательство в решения Верховного командования и намеками критикуя неготовность Италии к современной войне[301].

Было бы неверно, однако, делать вывод, что маршал был принципиальным противником фашизма и его методов. Ведь еще совсем недавно, перед самым вступлением Италии в войну, он заявил в предисловии к своей книге о вооруженных силах фашистской Италии[302]: «В данной работе особый акцент справедливо сделан на достижениях фашизма с учетом ударного военного потенциала нации. Идея фашио, грандиозная по своей простоте, не могла не озарить своим светом поле боя и не наделить вооруженные силы несгибаемой энергией, которую она высвобождает… Бок о бок с вооруженными силами, через боевые порядки и учреждения режима, вся нация готовит себя в военном отношении, сливаясь с воинскими порядками в одно прочное боевое целое».

Находясь на службе дуче и делу фашизма, пока успех был на их стороне, он тотчас отстранился и повернулся против них, едва лишь фортуна от них отвернулась.

6. Последний пропуск наблюдается в конце доклада Муссолини. Совещание закончилось словами дуче: «Подведем итоги: наступление в Эпире; наблюдение и нажим на Салоники; и, наконец, на следующем этапе, марш на Афины».

В современной истории ведения войн трудно найти параллель этому плану кампании. Касалось ли это «чрезмерного желания итальянских войск идти вперед и сражаться» или «энтузиазма албанцев», говорилось ли о безразличии большей части греческого населения или о готовности маршала Грациани нанести удар по Египту – все эти относящиеся к данному вопросу факторы, которые лежали в основе плана, были представлены превратно. Что же касается количества, мощности и боевого духа боевых сил врага, то никто из присутствующих военных чинов не посчитал необходимым принять во внимание достоверные оценки, данные их военным атташе в Афинах[303]; и они без колебаний последовали совету дуче «не беспокоиться зря о возможных потерях». Цинизм политического руководства прекрасно объединился с беспомощным раболепием Верховного командования.

Нападение

Начало операций, окончательно назначенное на 26 октября, следовало из-за недостаточной подготовленности отложить еще на два дня. Его mise en scene (мизансцена, постановка – фр.) показывает бездарную смесь трагедии и фарса.

Недавно реконструированный Афинский государственный театр открылся 25 октября постановкой «Мадам Баттерфляй». Греческое правительство в качестве дружеского жеста пригласило сына и невестку композитора на спектакль; приглашение было официально принято итальянским министром народной культуры, который организовал визит синьора и синьоры Пуччини. За праздничным представлением, задуманным как дань итальянскому искусству, на котором присутствовал король, члены правительства и весь цвет афинского общества, последовал на следующий день большой прием в итальянской дипломатической миссии. В то время как посланник синьор Грацци принимал своих гостей, начали поступать телеграммы, содержавшие пункты итальянского ультиматума, который был составлен четыре дня назад Чиано. В это же время греческому правительству стало известно, что итальянское Министерство авиации приказало приостановить воздушное сообщение между Афинами и Римом. Правительству Греции также стало известно о двух коммюнике агентства Стефани, сообщавших о двух серьезных инцидентах: вооруженные греческие отряды атаковали албанские приграничные посты, применив оружие и ручные гранаты; бомбы были брошены в кабинет итальянского начальника порта в Порто-Эдда в Албании, преступниками явились греческие или британские агенты.

Прием тем не менее шел своим чередом до раннего утра 27-го, секретари прибегали и убегали, чтобы расшифровать поступающие части итальянской ноты. В течение дня официальное греческое агентство опровергло сообщения о происшествиях, предлагая провести расследование инцидентов. Ответа не последовало. Вместо этого в 3 часа утра 28-го числа итальянский посланник прибыл к Метаксасу, чтобы вручить ему итальянский ультиматум. В нем выдвигались повторные обвинения Греции в систематическом нарушении ее собственного нейтралитета – ее помощь Великобритании и «ее провокационное отношение к албанской нации через политику терроризма». Ультиматум заканчивался следующим образом:

«Италия не может более терпеть такое поведение. Нейтралитет Греции с настоящего времени имеет тенденцию становиться чисто номинальным. Главная ответственность за такое положение дел падает на Великобританию и ее постоянное стремление вовлечь в войну другие страны.

Итальянскому правительству очевидно, что политика греческого правительства имела и имеет тенденцию превратить греческую территорию – или по крайней мере позволить превратить ее – в базу для действий военного характера, направленных против Италии. Это должно было неизбежно привести к вооруженному конфликту между Италией и Грецией, конфликту, которого итальянское правительство всеми силами старалось избежать.

В связи с этим итальянское правительство приняло решение потребовать от греческого правительства в качестве гарантии как нейтралитета Греции, так и безопасности Италии права занять своими вооруженными силами на период данного конфликта с Великобританией ряд стратегических пунктов на территории Греции. Итальянское правительство требует, чтобы греческое правительство не оказывало никакого противодействия этой оккупации и не препятствовало свободному проходу войск, направленных для этой цели. Войска, о которых идет речь, не выступают в качестве врага греческого народа, как и само итальянское правительство, в осуществлении этой временной оккупации определенных стратегических пунктов – оккупации, которая является необходимой в сложившихся обстоятельствах и носит исключительно оборонительный характер и целью которой ни в коем случае не является нанесение ущерба суверенитету и независимости Греции.

Итальянское правительство требует, чтобы греческое правительство незамедлительно издало необходимые приказы военным властям, чтобы оккупация могла быть осуществлена мирно. Если итальянские вооруженные силы столкнутся с сопротивлением, это сопротивление будет сокрушено силой оружия, и в этом случае ответственность за все последствия ляжет на греческое правительство».

Когда Метаксас спросил, какие стратегические пункты Италия хочет оккупировать, итальянский министр был не в состоянии дать ответ. Его хозяева постарались сформулировать ультиматум, чтобы исключить какую-либо возможность его принятия. Как откровенно и цинично заметил Чиано: «Это документ, который, естественно, не оставляет Греции выхода. Или она принимает оккупацию или на нее будет совершено нападение». В 5.30, за три часа до истечения срока ультиматума, итальянские войска начали нападение[304].

Провал

Быстрый «поход на Афины», который должен был начаться в годовщину «похода на Рим», вскоре превратился в отступление по направлению к Албании, набиравшее все большую скорость. Тем войскам, которые продвинулись на некоторое расстояние в Эпир, пришлось еще хуже. Бронетанковая дивизия «Чентауро» попала в тщательно подготовленную ловушку, а 3-я альпийская была наголову разбита в ущельях Пинда.

Мужество, проявленное в этих действиях греческими вооруженными силами, слишком хорошо известно и не нуждается в каких-либо комментариях. Но не следует забывать другой, менее очевидный фактор. Греки не были застигнуты врасплох. Высокий уровень их дипломатической службы в предвоенный период трудно переоценить; дипломатические депеши зарубежных представителей, от умело составленных докладов советника посольства в Риме до своевременных сообщений от вице-консулов в небольших провинциальных городах, представляют собой образцы точных сообщений о значительных событиях[305]. И к информации, которая в них была предоставлена, внимательно прислушивалось греческое правительство и использовало ее должным образом.

Когда невозможно было дольше скрывать, что дела идут плохо, Муссолини сделал 18 ноября очередное публичное заявление:

«После длительного и терпеливого ожидания мы сорвали маску со страны, которую защищает Великобритания, нашего вероломного врага – Греции. Это была проблема, требующая разрешения. Одно необходимо сказать, что, вероятно, удивит ученых старой классической школы. Греки ненавидят Италию той ненавистью, которая на первый взгляд кажется необъяснимой; но эта ненависть всеобща, глубока и неизлечима – она живет среди представителей всех классов, во всех городах, в деревнях, повсюду. Причина этой ненависти остается загадкой. Тем не менее факт остается фактом. Под эту ненависть, которую можно описать как абсолютно гротескную, греческая политика подстраивалась в течение последних лет. Это была политика полного соучастия с Великобританией… Это соучастие, проявляющееся различным образом, что будет неоспоримо доказано в свое время, представляло собой акт враждебности по отношению к Италии. По картам, обнаруженным офицерами германского Генерального штаба во Франции, было установлено, что еще в мае Греция предложила англичанам и французам все свои военно-морские и воздушные базы. Была настоятельная необходимость положить конец этой ситуации; и это было сделано 28 октября, когда наши войска пересекли границу между Грецией и Албанией».

Сказка о захваченных документах, созданная в соответствии со знакомой методикой немецкой пропаганды, по мнению хорошо осведомленного человека – итальянского посланника в Афинах, – не нуждается в опровержении. В своем последнем отчете этот дипломат не оставляет никаких сомнений по поводу того, что все утверждения о греческих нарушениях нейтралитета, содержащиеся в ультиматуме, который ему пришлось представить в таких трагических обстоятельствах, являлись бесстыдной ложью[306].

Муссолини продолжает:

«Гористая местность Эпира и даже его долины не пригодны для молниеносной войны, которую предлагали кабинетные стратеги. Ни на словах, ни на деле ни я, ни правительство, ни какой-либо официальный орган не вели речи о молниеносной войне…

Товарищи, среди вас есть некоторые, кто помнит мою неопубликованную речь, с которой я выступил в июле 1935 года накануне абиссинской войны. Тогда я сказал, что мы сломаем хребет негусу. Сейчас с той же абсолютной, повторяю, абсолютной уверенностью я заявляю о том, что мы сломаем хребет грекам, и не имеет значения, произойдет ли это через два или через двенадцать месяцев».

Но дальнейший ход кампании, наряду со многими неудачами, которые она принесла итальянским войскам, показал, что ситуация не могла быть разрешена без германского вмешательства.

Гитлер, Муссолини и война в Греции

Как ко всему происходящему относились немцы? Утверждалось, согласно авторитетным греческим источникам[307], что итальянское нападение соответствовало интересам Германии и, следовательно, началось с одобрения немцев.

Однако в свете недавно опубликованных документов становится понятно, что ситуация сложилась прямо противоположная. Июльские намеки Муссолини о мерах против Ионических островов не встретили со стороны Берлина одобрительной реакции.

Когда в последующие месяцы фашистская кампания по поводу убийства «великого албанского патриота» и торпедирование крейсера «Гелла» явно продемонстрировали, что Муссолини решительно настроен на осуществление своих проектов, его проинформировали в весьма определенных выражениях, что Гитлер против любых действий против Греции. В результате такого сильного вмешательства кампания в прессе по поводу зверства греков немедленно снизила обороты и через несколько дней внезапно прекратилась.

Чтобы не осталось никаких сомнений по этому вопросу, германское правительство вскоре после этого еще раз подчеркнуло своему союзнику, что мир в Юго-Восточной Европе ни в коем случае не должен быть нарушен[308].

Задача избежать пожара на Балканах была в то время одной из основных целей политики Гитлера. Проводя в Вене третейский суд между Венгрией и Румынией 28–30 августа, он надеялся уничтожить любую опасность конфликта в северной части региона; его формальные представления Риму имели целью удержать своего союзника по Оси от ввязывания в авантюру, которая могла привести к осложнениям на юге.

Муссолини был прекрасно осведомлен обо всем этом и накануне переговоров в Вене поспешил заверить Гитлера, что меры, принятые им на границе Греции и Югославии, имели своей целью обеспечение безопасности от возможных враждебных действий со стороны этих стран. Он признал, что его соглашение с Гитлером о сохранении мира на Балканах остается в силе; Италия не будет предпринимать никаких военных действий на Балканах.

Во время следующей встречи двух лидеров в Бреннере 4 октября Гитлер продемонстрировал свою определенную антирусскую настроенность и теперь уже был готов признать важность Средиземноморского театра военных действий. Было достигнуто полное соглашение по всем вопросам. Никогда фюрер не казался столь откровенным, и Муссолини отбыл в настроении высшего удовлетворения[309]. Редко достигалось такое согласие между двумя диктаторами.

Менее чем через неделю, 10 октября, немцы вошли в Румынию. Этот неожиданный шаг наполнил Муссолини яростью. Манера Гитлера осуществлять все свои удары, не ставя его в известность об этом, уже давно раздражала Муссолини. Теперь его недовольство достигло предела. Сейчас настала его очередь, он поклялся поставить Гитлера перед свершившимся фактом. «В следующий раз Гитлер узнает из газет о том, что я напал на Грецию»[310]. И таким образом был решен вопрос об агрессии против Греции.

В августе Муссолини был бы удовлетворен завоеванием Корфу и приграничного района Тсамурия. Теперь в отместку за Румынию его удовлетворило бы только завоевание целой страны.

Жаждущий преподнести Гитлеру сюрприз, Муссолини постарался, чтобы время не было упущено. Сейчас уже понятно, почему так внезапно 14 октября, без возникновения каких-либо новых факторов в греческой ситуации, дата нападения была определена и было созвано «историческое совещание».

Неожиданность этого решения подтверждается несколькими надежными свидетельствами, из которых два могут быть процитированы. Всего за несколько дней до этого тогдашний начальник штаба армии маршал Грациани прибыл в Рим из Африки, чтобы доложить о ситуации там. В тот момент план нападения на Грецию не обсуждался. «Таким образом, 5 октября я отбыл из Рима, и меня, как начальника штаба армии, не проинформировали о том, что должно было произойти»[311].

Он мог объяснить такое молчание только предположением о тайном сговоре своих соперников – Бадольо и Роатта. На самом деле они знали не больше, чем он, поскольку ничего не «затевалось» против Греции до импульсивного решения дуче 14 октября.

У итальянского посланника в Афинах, со своей стороны, также создалось впечатление, что после того, как в августе кампания в прессе неожиданно затихла, восстановились нормальные отношения. Поскольку в течение последующих недель никаких новых вопросов не поднималось, он поздравил себя с улучшением ситуации, убежденный в том, что с любой рациональной точки зрения опасность войны теперь была отсрочена. И лишь 23 октября, да и то случайно, он, к своему смущению и разочарованию, узнал о том, что нападение неизбежно[312].

За несколько дней до начала агрессии Муссолини почувствовал угрызения совести из-за того, что скрывал от Гитлера свое намерение, которое шло вразрез с их соглашением. С другой стороны, он боялся, что немецкое вето может испортить его игру. Чтобы заглушить свои сомнения, в то же время не отказываясь от запланированного сюрприза, он решил послать Гитлеру (который в это время отправился на встречу с генералом Франко и маршалом Петеном) письмо с сообщением о запланированных действиях. Написанное 22 октября, письмо было помечено более ранней датой – 19-м, и были приняты меры, чтобы письмо не попало к Гитлеру вовремя[313].

В действительности только 28 октября, когда Гитлер прибыл во Флоренцию, чтобы встретиться с Муссолини, он узнал, что нападение началось в этот самый день. Таким образом Муссолини добился своего.

Гитлер, скрыв свое раздражение, не высказал возражений. Через несколько недель, однако, когда провал кампании стал очевидным, он послал Муссолини под видом торжественного утешительного послания сокрушительное осуждение его действий. Он приезжал во Флоренцию, как он теперь открыто писал, чтобы обсудить ситуацию в Греции, чтобы заставить дуче отложить нападение и выработать план кампании, который при условии его осуществления в более поздние сроки обеспечил бы, с помощью немцев, быстрый успех. Не щадя его чувств, подвергая его унижению, он безжалостно и почти с удовольствием увеличил контрастность серьезной опасности – психологической и стратегической, – которую спровоцировал неудачный удар против Греции; опасности, которая вполне могла повлиять на ход всей войны.

Муссолини тут же ответил в манере слабого ученика, который знает, что он поступил нехорошо, но пытается увильнуть от ответственности, перекладывая вину на другие, не зависящие от него силы. Он не забыл выразить свое сожаление по поводу того, что письмо от 19 октября не было доставлено вовремя, чтобы Гитлер мог дать совет, которому бы он, как всегда, последовал[314].

Обмен письмами отмечает поворотный пункт в отношениях между двумя главами стран Оси. Муссолини, осознающий свой статус «старшего диктатора», до вступления Италии в войну мог время от времени осуществлять по собственной воле какое-либо руководство[315], с настоящего момента он был отодвинут раз и навсегда на подчиненные позиции.

С этого момента Муссолини в глазах Гитлера был помечен клеймом неудачника. Его действия могли быть прощены; его провал не мог получить прощения. У Гитлера не было иллюзий относительно того, какое влияние это препятствие окажет на правителей тех стран, которые присоединились бы к нему в том случае, если бы была достигнута победа. И у него также не было сомнений, каким образом нарушение равновесия на Балканах скажется на театре военных действий в России. Его планы в этом направлении, которые тогда созревали, были в значительной степени нарушены, и его испанский проект, на который он возлагал такие надежды, был полностью сорван. Отборные десантные дивизии, подготовленные для штурма Гибралтара, должны были использоваться для других целей, и от плана закрыть Средиземноморье, который был так важен для гитлеровской стратегии, необходимо было отказаться.

Его чувство обиды никогда не исчезало. Годы спустя, в конце декабря 1944-го, когда армии союзников сражались на немецкой земле, он прислал Муссолини это горькое послание в ответ на поздравительное письмо[316]:

«…Сейчас, дуче, моим желанием не является оглянуться назад и рассмотреть все возможности, которые в том или ином случае могли принести улучшение в военной ситуации; но позвольте мне добавить следующее объяснение моего поведения.

В 1940 году и в январе 1941 года я решил, дуче, закрыть западный выход из Средиземноморья. Моя встреча с главой испанского государства была рассчитана именно с этой целью, и достигнутое соглашение можно было осуществить. Но затем – неожиданно и с предчувствием беды – я получил сообщение, что Италия намеревается объявить войну Греции. Это стало причиной моего неожиданного визита во Флоренцию 28 октября 1940 года.

Открытие этой кампании, начало которой сопровождалось недобрыми предзнаменованиями, сподвигло англичан начать успешное наступление в Ливии и впервые заставило Франко заколебаться[317]. Все последующие усилия вынудить испанцев вступить в войну тем не менее оказались тщетными… Весна 1941 года предоставила последний шанс оказать давление на Испанию, но это могло иметь успех лишь в том случае, если бы немецкая и итальянская политика осуществлялись в абсолютной гармонии и прежде всего если бы были согласованы усилия Верховного командования.

Несмотря на это, я хотел согласовать наши позиции перед Гибралтаром в январе 1941 года; и я не сомневаюсь, что удар был бы успешным благодаря огромному численному превосходству, которым мы обладали, в живой силе и материальных ресурсах, вооружении и авиации, а также учитывая отличное состояние и оснащение наших войск. В 1943 году, дуче, мы были в курсе, хотя и не могли бы точно указать все детали предательства, которое осуществлялось вашими врагами в Италии. Помимо этого сильные контрудары на Востоке, потеря армии под Сталинградом, потеря всех наших союзников на Восточном фронте и катастрофа в Северной Африке – все это обусловливало необходимость постоянного создания новых армий, чтобы, как, например, на одном лишь Восточном фронте, закрыть брешь шириной около 700 километров. Более того, оборону на Западе следовало серьезно обдумать, и для этой цели необходимо было сформировать новые дивизии. И наконец, наша позиция на Балканах, где явно ощущалась враждебность многих итальянских руководителей, вызывала серьезные опасения. Таким образом, мы вынуждены были принять меры предосторожности, чтобы быть готовыми к возможному предательству в Риме. После серьезного рассмотрения Верховным командованием этих вопросов, к выводам которого я вынужден был присоединиться, стало ясно, что эти меры против Испании в то время привели бы, мягко выражаясь, к неопределенным результатам.

В то время вопрос о том, сможет ли Франко оказать какое-либо сопротивление, уже не имел такого решающего значения. Вместо этого главной проблемой стал вопрос, сможем ли мы, без определенной помощи со стороны Испании, занять и гарантировать военную безопасность такой обширной территории, имея вдобавок еще более серьезную угрозу германским позициям на Атлантическом побережье, и особенно в Бельгии и Голландии. То, что Англия уже планировала осуществить высадки, доказывается попыткой в Дьеппе. Я, таким образом, убежден, что хотя захват английских позиций у входа в Средиземноморье был возможен весной 1941 года даже без участия Испании, то в 1943 году осуществить это было бы уже невозможно без ее активного участия. Но, к сожалению, в первый момент было невозможно получить полную поддержку Италии, в то время как во второй план уже не мог был быть осуществлен из-за недостатка сил.

Если бы в 1941 году Италия, вместо того чтобы нападать на Грецию, вместе с Германией решала испанскую проблему, развитие войны могло бы пойти по-другому…»[318]

Истинный эффект удара Муссолини только сейчас можно оценить. Этот удар вынудил Гитлера пойти на Афины и высадиться на Крите, вместо того чтобы двинуть силы на Гибралтар и, таким образом, решительно изменить ход событий. Влияние греческой и югославской кампаний на исход первого года войны в России давно уже было отмечено союзниками и нейтральными обозревателями[319].

Важность акции Муссолини, следовательно, отмечается обеими сторонами. Необъяснимый в терминах обобщающей доктрины истории, его судьбоносный шаг является результатом напряжения, возникшего между двумя людьми; напряжения, которое заставило амбициозного игрока внезапно отбросить всю свою осторожность в своем стремлении утвердить себя перед фанатичным и гораздо более сильным противником.

II

Заметки о Большом фашистском совете

25 июля 1943 года

Голосовали следующие:

За резолюцию Гранди: Гранди, Ачербо, Альбини, Альфьери, Балелла, Бастианини, Бинарди, Боттаи, Чианетти, Чиано, Де Боно, Де Марсико, Де Стефани, Де Векки, Федерцони, Готтарди, Маринелли, Парески, Россони (19 голосов).

Против резолюции Гранди: Биджини, Буффарини, Фраттари, Гальбьяти, Польверелли, Скорца, Трингали-Казанова (7 голосов).

Воздержались: Суардо.

За резолюцию Фариначчи: Фариначчи.

Резолюция Скорцы: снята.

Эпилог в Вероне

8–10 января 1944 года девятнадцать членов Большого фашистского совета, который проголосовал за резолюцию Гранди, предстали в Вероне перед судом «Особого чрезвычайного трибунала» контролируемой немцами Итальянской социальной республики Муссолини. Из девятнадцати обвиняемых присутствовало только шестеро, остальных судили заочно.

Только в отношении одного из обвиняемых, Чианетти (он присутствовал на суде), так как он сразу же отказался от своего голосования, суд принял во внимание смягчающие обстоятельства и приговорил его к тридцати годам заключения. Остальные восемнадцать были приговорены к смертной казни.

11 января, на следующий день после объявления приговора, Чиано, Де Боно, Готтарди, Маринелли и Парески были казнены недалеко от Веронской тюрьмы.

Чианетти был вскоре освобожден.

Из тринадцати оставшихся: Гранди вскоре после государственного переворота бежал в Португалию, когда понял, что его надеждам участвовать в новом правительстве не суждено сбыться; Ачербо был арестован правительством Бономи и в мае 1945 года приговорен Высшим судом юстиции к тридцати годам заключения, Алфьери и Бастианини нашли убежище в Швейцарии, Де Векки, как сообщают, стал монахом, Боттаи, Федерцони и Россони были заочно приговорены итальянским Верховным судом юстиции (при правительстве Бономи) к пожизненному заключению и все еще скрываются. (Когда данная книга находилась в печати, Боттаи, один из интеллектуальных лидеров фашистского движения, получил возможность вернуться в Италию свободным человеком, и его возвращение было доброжелательно встречено прессой.)

III

Кто есть кто

В справочнике приводятся биографические сведения только о тех итальянцах, упоминаемых в данной книге, которые сыграли какую-либо роль в итальянской истории периода фашистской эры и дальнейших событиях. В результате последующих юридических процедур большинство официальных лиц и известных деятелей, которые во время создания книги были привлечены к ответственности за прежнюю фашистскую и прогерманскую деятельность, могли ко времени публикации получить амнистию или, как в случае с сенаторами, быть восстановленными в положении и правах[320].

Аквароне Пьетро (р. 1890), герцог (первоначально граф). Генуэзский патриций. С 1934 г. сенатор. В 1939–1944 гг. управляющий делами Короны; получил титул герцога за заслуги в управлении королевскими финансами. Член фашистской партии с 1921 г. и (как отмечается в «Золотом альбоме фашизма», Новара, 1937) «горячий сторонник дуче и режима, доказывающий свою приверженность фашизму не на словах, а на деле»; играл ведущую роль в государственном перевороте в июле 1943 г.: выступал в качестве главного советника и посредника короля и координировал действия генералов с действиями двора. Член «временного правительства» Бадольо (1.10.43). В 1946 г. предстал перед Высшим комитетом юстиции, но сохранил свой титул и привилегии сенатора.

Альбини Умберто (р. 1895). Один из первых членов Фашистской партии; принимал участие в «походе на Рим». В 1925–1943 гг. занимал высшие партийные посты, был префектом различных провинций. 8.2–25.7.43 заместитель министра внутренних дел. За голосование против Муссолини (25.7.43) заочно приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. Постановлением правительства Бономи от 1.9.44 отстранен от государственной гражданской службы.

Альфьери Дино (1886–1960). Один из первых членов Фашистской партии. 1936 – октябрь 1939 г. министр печати и пропаганды. 31.10.39 – 16.5.40 посол при папском престоле; 16.5.40 – июль 1943 г. посол в Берлине. Пользовался репутацией плейбоя и донжуана. После голосования против Муссолини 25.7.43 не вернулся в Берлин; в октябре 1943 г. бежал в Швейцарию. Несмотря на то что пытался вновь втереться в доверие к Муссолини, заочно приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. Отстранен от дипломатической службы правительством Бономи 19.7.44.

Алипранди Джованни (р. 1893), капитан I ранга. В 1943 г. начальник кабинета при министре военно-морского флота.

Амброзио Витторио (1879–1958), генерал. 6.4.41–20.1.42 в качестве командующего 2-й армией возглавлял итальянские войска в войне против Югославии. 20.1.42–31.1.43 начальник штаба армии; 31.1 – 22.11.43 начальник Генштаба вооруженных сил (сменил маршала Кавальеро); 1.10 – начало 11.43 член «временного военного правительства» Бадольо. В октябре 1943 г. обвинен в военных преступлениях (казни заложников) правительством Югославии. 13.10.43 его действия обсуждались в палате общин. 22.11.43 назначен Бадольо Генеральным инспектором итальянской армии, находился на посту до июля 1944 г., когда пост был упразднен.

Ансальдо Джованни (р. 1895). В 1932–1943 гг. редактор «Телеграфа» в Ливорно (тесно связанный с Чиано). Один из ведущих радиокомментаторов Фашистской партии; прославился своими пессимистическими передачами после поражения в Ливии в январе 1941 г. В мае 1944г. обвинен в пораженчестве республиканским фашистским правительством и депортирован в Германию. После своего возвращения в сентябре 1945 г. арестован правительством Парри на основании запроса Верховного комиссара по санкциям против фашизма. Вскоре освобожден.

Аоста Амадео (1898–1942), герцог Аоста. Сын кузена короля Виктора Эммануила III. Носил титул герцога Апулии до смерти своего отца в 1931 г., когда стал герцогом Аосты. В 1937–41 гг. вице-король Абиссинии. Главнокомандующий итальянских войск в Восточной Африке. 19.5.41 капитулировал при Амба-Алаги; умер в плену 3.3.42.

Апулия. См. Аоста.

Армеллини Квирино (1889–1975), генерал. В 1942 г. командующий корпусом в Сплите. 26.7.43 назначен Бадольо командующим прежней фашистской милицией, с целью осуществления ее слияния с армией.

Ачербо Джакомо (р. 1888), барон. Один из первых членов Фашистской партии и один из ее самых способных организаторов. Основатель фашистского движения в Абруцци. В 1924 г. получил титул барона Атерно. В 1929–1935 гг. министр сельского хозяйства; 8.2. – 25.7.43 министр финансов. За голосование против Муссолини 25.7.43 заочно приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. Арестован правительством Бономи и в мае 1945 г. приговорен к 30 годам тюремного заключения за фашистские преступления.

Бадольо Пьетро (1871–1956), маршал Италии, маркиз Саботино, герцог Аддис-Абебы. После разгрома при Капоретто в 1917 г. стал заместителем начальника штаба армии. В 1919–21 гг. начальник штаба армии. После возвышения фашизма в 1924–25 гг. посол в Бразилии. С 1925 г. начальник Генштаба вооруженных сил. В 1928–33 гг. генерал-губернатор Ливии. 28.11.35 назначен главнокомандующим итальянскими войсками в эфиопской кампании. 5.5.36 – генерал-губернатор и вице-король Эфиопии. Оставив эти посты, получил титул герцога Аддис-Абебы и 11.6.36 вновь занял пост начальника Генштаба. Награжден королевским орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). В 1937 г. стал президентом Национального исследовательского совета. 6.12.40 после неудачного начала греческой кампании вышел в отставку с поста начальника Генштаба. 25.7.43 назначен королем главой правительства. После объявления о перемирии 8.9.43 незамедлительно покинул Рим; 1.10.43 сформировал «временное военное правительство»; 17.11.43 – правительство в Бари; 22.4.44 – «Правительство национального единства». 9.6.44 ушел в отставку после освобождения Рима. Вычеркнут из списка сенаторов решением Верховного суда 29.3.46.

Байстроччи Федерико (1871–1947), генерал, граф. В 1933–36 гг. заместитель военного министра. Сенатор с 1939 г. В октябре 1944 г. отстранен от службы Комиссией по чистке (правительство Бономи). Предстал перед судом и был оправдан в сентябре 1946 г.

Балокко Риккардо (р. 1883), генерал. В 1941 г. принимал участие в кампании против Югославии. В январе 1945 г. включен в список офицеров, вышедших в отставку.

Бальбо Итало (1896–1940), маршал авиации. Член квадрумвирата, руководившего «походом на Рим». В 1929–33 гг. министр ВВС. Прославился зрелищными групповыми полетами через Атлантику, которыми он руководил в 1931–33 гг. В 1933–40 гг. генерал-губернатор Ливии. Считался возможным преемником Муссолини. Был настроен антигермански. Погиб над Тобруком в июне 1940г., когда его самолет был сбит зенитным огнем итальянского крейсера.

Барбасетти ди Прун (р. 1885), генерал, граф Курио. Начальник штаба итальянских вооруженных сил в Северной Африке (1942). В июле – сентябре 1943 г. командующий 14-м армейским корпусом и военный губернатор Черногории. Обвинен в военных преступлениях югославами в апреле 1944 г.

Бассо Антонио (р. 1881), генерал-лейтенант. В 1940 – ноябре 1943 г. военный губернатор Сардинии. Командующий итальянскими вооруженными силами в Кампании (9.11.43). Монархист правого крыла.

Бастианини Джузеппе (1899–1961). С начала создания фашистского движения занимал различные должности в партии, правительстве и на дипломатической службе. Хвастливо заявлял, что он в первую очередь фашист, а затем уже итальянец. В 1921–1923 гг. вице-секретарь партии. До 1927 г. генеральный секретарь Фашистской партии за рубежом. Посланник в Афинах (1929); в 1932–1936 гг. посол в Варшаве; заместитель министра иностранных дел (1936); в сентябре 1939 – июне 1940 г. посол в Лондоне; в 1941 – феврале 1943 г. губернатор Далмации. 8.2 – 25.7.43 заместитель министра иностранных дел. 25.7.43 голосовал против Муссолини. В начале августа 1943 г. назначен Бадольо послом в Анкару; вскоре назначение отменено из-за отрицательной реакции. Хотя в письме к Муссолини торжественно заявлял о своей преданности фашизму, был приговорен заочно к смертной казни Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. Бежал в Швейцарию в апреле 1944 г. За преступления, совершенные на посту губернатора Далмации, признан Югославией военным преступником.

Бастико Этторе (1876–1972), маршал Италии. За руководство фашистскими силами в кампании в Стране Басков во время Гражданской войны в Испании его называли «героем Сантандера». В 1939 г. стал сенатором. В 1940 – июле 1941 г. губернатор островов Додеканес. В июле 1941 – январе 1943 г. губернатор Ливии и Главнокомандующий итальянских вооруженных сил в Северной Африке (преемник Гарибольди), был заменен Мессе. При правительство Бономи смещен с поста сенатора в декабре 1944г.

Бенчивенга Роберто (р. 1878), генерал. В 1924–26 гг. депутат от Либеральной партии. В 1927 г. обвинен в активной оппозиции фашизму и отправлен в ссылку на Понцу. Освобожден после свержения Муссолини в июле 1943 г.; принимал участие в подпольном антигерманском движении до освобождения Рима. Позднее, находясь в оппозиции к антифашистским партиям, стал сторонником движения «Общего фронта».

Бенелли Сэм (1877–1949). Известный драматург. В 1918–19 гг. один из ведущих пропагандистов присоединения Фиуме. Доброволец войны в Абиссинии. В 1938 г. подвергался нападкам фашистской прессы за свою пьесу «Орхидея». В декабре 1944 г. разыскивался республиканской фашистской полицией. С 1945 г. президент Итальянской ассоциации писателей.

Бергамини Карло (1888–1943), адмирал. В апреле 1943 г. назначен Главнокомандующим итальянских военно-морских сил. Погиб на борту линкора «Рома», направлявшегося к порту союзников после подписания договора о перемирии в сентябре 1943 г.

Биджини Карло Альберто (1902–1945). Член Фашистской партии с 1920 г. Профессор юриспруденции. В 1940–1943 гг. ректор Пизанского университета. Министр образования (8.2 – 25.7.43). Голосовал за Муссолини 25.7.43. Министр образования в республиканском фашистском кабинете (23.9 – апрель 1945). При правительстве Парри был заочно осужден за сотрудничество с немцами (октябрь 1945 г.). О его смерти было сообщено в ноябре 1945 г.

Бинарди Аннио (р. 1907). Президент Национальной фашистской конфедерации сельскохозяйственных рабочих. 25.7.43 голосовал против Муссолини. Пытался вернуть расположение Муссолини, но был заочно приговорен к смертной казни Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44.

Бонджованни Луиджи (1886–1941), генерал. Командующий итальянскими военно-воздушными силами (1918). Губернатор Киренаики (1924). Президент секции Высшего колониального совета с 1925 г. Сенатор с 1928 г.

Бонитатибус Сильвио (р. 1895), майор. Офицер карабинеров; охранял Муссолини во время следования к месту ссылки на Понцу и на Ла-Маддалену.

Бономи Иваноэ (1873–1951), юрист и политик. В 1912 г. исключен из Социалистической партии за поддержку войны против Турции, стал одним из основателей Социалистической реформистской партии. Премьер-министр с июня 1921-го по февраль 1922 г. После разрыва отношений между фашистами и социалистами не занимался политической деятельностью. Награжден орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). В начале 1944-го избран президентом подпольного Комитета национального освобождения в Риме. После освобождения Рима сменил Бадольо на посту премьер-министра в июне 1944 г. С декабря 1944-го по июнь 1945 г. – премьер-министр второго кабинета министров.

Бордига Амадео Адриано (1889–1970). В 1921 г. стал секретарем Итальянской Коммунистической партии. Исключен из партии как «троцкист» после апреля 1925 г. При фашистском режиме находился в заключении, затем выпущен под строгий надзор полиции. Освобожден в 1943 г.

Боттаи Джузеппе (1895–1959), журналист, профессор университета; один из ведущих фашистских идеологов. Один из основателей римского фашио (1919); возглавлял один из отрядов в «походе на Рим». Играл вместе с Россони ведущую роль в создании фашистского «корпоративного государства». В 1926 г. стал заместителем, а в 1929 г. – министром корпораций; в 1935 г. назначен губернатором Рима. В 1936 – 8.2.1943 министр образования; отвечал за фашистскую «школьную реформу». С 1941 г. все чаще критиковал Муссолини. За голосование против Муссолини 25.7.43 заочно приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. При правительстве Бономи заочно судим за фашистские преступления, в мае 1945 г. приговорен к пожизненному заключению и одному году одиночного заключения. Скрывался. По неподтвержденным данным, вступил во Французский иностранный легион. Возвратился в Италию свободным человеком в 1948 г.

Бофонди Марчелло (р. 1896). Член Фашистской партии с 1921 г.; участвовал в «походе на Рим». Префект Удины до 1943 г.; в 1943 г. назначен префектом Форли.

Бривонези Бруно (р. 1886), адмирал. Летом 1943 г. командующий военно-морской базой на Ла-Маддалене.

Бьянки Микеле (1882–1930). Один из квадрумвиров, руководивших «походом на Рим». Прежде пламенный социалист, стал первым секретарем Фашистской партии. В 1928–1939 гг. заместитель министра внутренних дел. В 1929–1930 гг. министр общественного труда.

Ваккари Джузеппе (1866–1939), генерал, граф. Начальник штаба армии в 1921 г. Командующий армейским корпусом в Триесте, позднее в Риме.

Балле Джузеппе (р. 1886), генерал. В 1930 г. начальник штаба ВВС; затем вновь в 1934–1939 гг. Заместитель министра ВВС в 1933–1939 гг. Вышел в отставку; стал главой промышленного предприятия. Включен в список офицеров, находящихся в отставке в январе 1945 г.

Виктор Эммануил III (1869–1947), король Италии. Взошел на престол в 1900 г., после того как его отец был убит анархистами. Об отношении к Фашистской партии и ее стремлении к власти см. Факта. Не возражал против изменений в Конституции, внесенных Муссолини. Принял от Муссолини короны Эфиопии и Албании. 25.7.43 сместил Муссолини. 8.9.43 бежал из Рима. 12.4.44 объявил о своем намерении не заниматься общественной деятельностью; назначил своего сына наместником королевства, 5.6.44 подписал декрет о передаче ему всей власти и королевских функций. Жил в уединении под Неаполем. 9.5.46. подписал акт об отречении от престола в пользу Умберто и уехал в Египет. Обосновался во Дворце Антониад в Александрии под именем графа Полленцо. Умер 28.12.47.

Гальбьяти Энцо (р. 1897), генерал. Член Фашистской партии с 1919 г. Командующий фашистской милицией в 1941–1943 гг. Член Национального директората Фашистской партии и член Большого совета. 25.7.43 голосовал за Муссолини. Арестован при Бадольо; после перемирия освобожден в сентябре 1943 г. Считается одним из организаторов подпольного движения сквадристов («Сквадре ационе Муссолини») в декабре 1945 г. Галли Доменико. См. Гранди.

Гандин Альдо (р. 1895), полковник. Офицер Генштаба; в 1940 г. секретарь Бадольо. Автор доклада о состоянии итальянских войск в России в 1941 г.

Гарибольди Итало (1879–1970), генерал. Генерал-губернатор Ливии и Главнокомандующий итальянских вооруженных сил в Северной Африке (сменил Грациани) в марте – июле 1941 г. Командующий итальянской 8-й армией в России в 1942–1943 гг. Арестован республиканскими фашистами за измену в январе 1944 г.

Гранди Дино (1895–1988). Родился в Мордано (Болонья). «Преданный фашист с момента основания движения» (из панегирика в немецкой газете в марте 1943 г.). Журналист, адвокат и один из основных организаторов Фашистской партии в Эмилии. Основатель «Ассальто»; лидер фашистских отрядов во многих карательных экспедициях во время охоты на политических противников в районе Болоньи. Начальник штаба квадрумвирата во время «похода на Рим». Член партийного директората в 1921–1924 гг. Заместитель министра внутренних дел в 1924–1925 гг.; министра иностранных дел в 1926 г. Министр иностранных дел в 1929–1932 гг. Посол в Лондоне в 1932–1939 гг. Председатель палаты фаши и корпораций в 1940–1943 гг.; министр юстиции в 1940 – 6.2.1943. Получил титул графа Мор дано. Награжден королевским орденом Святого Благовещения (25.3.43). 24 – 25.7.43 организовал заговор членов Большого совета против Муссолини. Недовольный действиями Бадольо, уехал в Португалию под именем Доменико Галли. Заочно приговорен к смерти республиканскими фашистами в Вероне 10.1.1944. Не воспользовался приглашением правительства Бономи вернуться в Италию, чтобы ответить на обвинения, выдвинутые против него Национальной комиссией по чистке в июне 1944 г. В ноябре 1940 г., выступая в Германии, заявил: «Общие идеалы, выдвинутые нашими двумя великими вождями… неизбежно сблизили наши революции и повели их по одному пути к одному и тому же общему будущему… Национал-социалистическая Германия и фашистская Италия… дополняют друг друга и способствуют совершенствованию друг друга… они будут делить трудности и победы в жизни, истории и в славе». Занимаясь в Португалии литературной деятельностью в 1945 г., пытался доказать Британии и США свою постоянную оппозицию Германии и внешней политике Муссолини.

Грациани Родольфо (1882–1955), маршал Италии, маркиз Негелли. Сменил Бадольо на посту губернатора Эфиопии (1936–1937 гг.). В 1937 г. после покушения на его жизнь последовали жестокие репрессии. Получил титул маркиза Негелли в 1937 г. В 1939 – 25.3.1941 начальник штаба армии. Губернатор Ливии и Главнокомандующий итальянских войск в Северной Африке (июль 1940 – 25.3.1941). Освобожден от должности после поражения при Мерса-Матрухе, нанесенного Уэйвеллом. При Республиканском фашистском правительстве главнокомандующий войсками и министр обороны (23.9.43 – апрель 1945 г.). Сдался союзникам 29.4.45. С начала 1946 г. Итальянский Верховный суд готовил процесс над ним. Передан итальянским властям в феврале 1946 г. Процесс откладывался несколько раз по причине его болезни. Находился в заключении в Прочиде, где писал мемуары. Был освобожден.

Грациоли Франческо Саверио (р. 1869), генерал. Заместитель начальника Генерального штаба в 1925–1927 гг. Сенатор с 1928 г.

Грацци Эммануэле (р. 1896). Генеральный директор Управления по делам зарубежной печати при Министерстве печати и пропаганды в 1935–1936 гг. Генеральный директор службы по вопросам зарубежной информации при Министерстве иностранных дел. Посланник в Афинах в апреле 1939 – октябре 1940 г. После возвращения в Рим впал в немилость у Чиано.

Гуарилья Рафаэле (1889–1970), барон. Выдающийся дипломат. Посол в Париже в 1938–40 гг.; посол при папском престоле в 1942 – феврале 1943 гг.; посол в Анкаре в феврале – июле 1943 г. Министр иностранных дел в первом кабинете Бадольо (26.7–8.9.43).

Гуэли, инспектор полиции. Один из охранников Муссолини в Гран-Сассо.

Гудзони Альфредо (1877 – 1965), генерал. Главнокомандующий в Албании в 1939 г. Командующий 4-й армией в кампании против Франции в 1940 г. Заместитель начальника Генерального штаба и заместитель военного министра в 1940 – мае 1941 гг. Главнокомандующий итальянских войск на Сицилии в мае – августе 1943 г. В октябре 1943 г. арестован республиканскими фашистами как ответственный за провал в Сицилии; через несколько недель освобожден.

Де Боно Эмилио (1866–1944), маршал Италии. Лидер армейских кругов, поддерживавших фашизм еще до его прихода к власти. Член квадрумвирата, возглавившего «поход на Рим». Первый фашистский начальник полиции и командующий милицией чернорубашечников. Не справился с работой на всех последующих постах. Сенатор с 1923 г. В 1929–1935 гг. министр по вопросам колоний; государственный секретарь; Верховный комиссар Итальянской Восточной Африки и Главнокомандующий войск на первом этапе войны в Абиссинии, до того как был сменен Бадольо. Награжден королем орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). За голосование против Муссолини 25.7.43 приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне; казнен 11.1.44.

Де Векки Чезаре Мария (1884–1959). Воинствующий фашист, член квадрумвирата, руководившего «походом на Рим». Сенатор с 1925 г. Королем пожалован титул графа Вал-Чизмона. В 1929–1935 гг. посол при папском престоле. В 1935–1936 гг. министр образования, известен своей жесткостью. В 1936 – 7.12.1940 губернатор островов Додеканес, известный репрессивными и дискриминационными мерами против греческого православия. Активный сторонник военных действий. Летом 1943 г. принял командование дивизией в Италии. За голосование против Муссолини 25.7.43 приговорен заочно к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44. Скрывался в монастыре; стал монахом в августе 1945 г.

Де Куртен Рафаэле (р. 1888), адмирал. В 1942–43 гг. инспектор подводного флота. Министр военно-морского флота в первом правительстве Бадольо 26.7.43; сохранял за собой этот пост в ходе всех последовательных смен правительств (Бономи, Парри, Де Гаспери) до июля 1946 г. Начальник штаба военно-морского флота в июле – декабре 1946 г. Вышел в отставку.

Де Марсико Альфредо (1888–1985), профессор юриспруденции (Рим). В 1924 г. член Национального директората Фашистской партии. Национальный советник, представляющий корпорацию профессиональных сословий. 8.2 – 25.7.43 министр юстиции. За голосование против Муссолини 25.7.43 приговорен заочно к смерти Республиканским фашистским трибуналом в Вероне 10.1.44.

Де Стефанис Джузеппе (р. 1885), генерал. В сентябре 1943 г. заместитель начальника штаба армии. Отправлен в отставку в 1945 г. правительством Бономи.

Д'Аве Акилле (р. 1888), генерал. Первый генерал, который попал в плен к союзникам во время сицилийской кампании (13.7.43).

Де Чезаре Николо, заместитель префекта. Личный секретарь Муссолини с 1941 г.

Де Чикко Атиллио (р. 1894). Бывший федеральный секретарь Фашистской партии. В 1943 г. глава департамента по вопросам итальянской диаспоры при Министерстве иностранных дел.

Джакино Анджело (р. 1889), адмирал. Главнокомандующий военно-морского флота в декабре 1940 – 1943 гг.

Джакомони ди Сан-Савино Франческо (1894–1973). Посланник в Тиране в 1936–1939 гг. После того как король Виктор Эммануил «принял» албанскую корону, стал наместником (вице-королем) Албании (22.4.39 – март 1943 г.). Был объявлен в розыск албанцами как военный преступник в марте 1945 г. При правительстве Бономи в марте 1945 г. приговорен итальянским Верховным судом к 24 годам каторжных работ.

Джиглиоли Эмилио (р. 1888), генерал. В 1942–43 гг. заместитель начальника штаба итальянских вооруженных сил в Северной Африке. При правительстве Бономи вышел в отставку в декабре 1944 г.

Джуриати Джованни (р. 1876), адвокат. Глава кабинета при Д'Аннунцио во время экспедиции в Фиуме. Президент палаты депутатов в 1929–1934 гг. В 1930–1931 гг. секретарь Фашистской партии. Заявил, что, если бы дуче приказал ему выброситься из окна, он бы сделал это. Награжден королевским орденом Святого Благовещения («Кузен Короля») в 1932 г. Сенатор с 1934 г. По решению Верховного суда заключен в тюрьму в 1945 г.

Дзанибони Тито (1883–1960), майор альпийского полка. Лидер социалистов, активно выступал против фашизма после убийства Маттеотти. После попытки покушения на Муссолини посажен в тюрьму в 1925 г. Освобожден осенью 1943 г. Сопредседатель первой открытой конференции антифашистских партий в Бари в январе 1944 г. Исключен из Социалистической партии за согласие занять пост в правительстве Бадольо в феврале 1944 г. Лидер диссидентской социалистической группы.

Диас Армандо (1861–1928), маршал Италии. Сменил Кадорну на посту Верховного командующего после Капоретто в 1917 г. Получил титул герцога делла Виттория. В 1922–1924 гг. военный министр.

Ди Джорджио Антонио (1867–1932), генерал. В 1924–1925 гг. военный министр.

Дориа-Памфили Филиппо Андрея (1886–1958), принц. Глава основной ветви династии Дориа. Хорошо известен своим непримиримым отношением к фашизму; находился в сложном положении при фашистском режиме. После освобождения Рима 11.6.44 был назначен синдако (мэром) города Союзным военным правительством; находился на этом посту до 1947 г.

Елена (1873–1952), королева Италии. Черногорская принцесса Петрович-Негош; вышла замуж за Виктора Эммануила III (тогда принца) в 1896 г. После его отречения (9.5.46) уехала с ним в Египет.

Кадорна Луиджи (1850–1928), маршал Италии, граф. В 1914–1917 гг. начальник Генштаба. Дал приказ об отступлении при Капоретто и создал линию обороны по реке Пьяве; оставил свой пост; назначен представителем в Верховный совет союзных держав в Версале. Включен в список офицеров, вышедших в отставку в 1919 г. Вновь призван на службу в 1924 г.; получил звание маршала в 1926 г.

Кальви ди Берголо Джорджио (1887–1977), генерал, граф. Зять короля Виктора Эммануила III. Командующий дивизией бронетанкового корпуса «Чентауро»; 10.9.43 после бегства Бадольо и ухода Кавильи взял на себя полномочия коменданта Рима. Вел переговоры с германским командованием. Ушел в отставку в сентябре после создания фашистского республиканского правительства, с которым он отказался сотрудничать.

Кальца-Бини Джино, генерал-лейтенант фашистской милиции, один из организаторов римского фашио и мушкетеров дуче.

Карбони Джакомо (1889–1973), генерал. Командующий бронетанковым корпусом, дислоцированным под Римом. 18.8.43 назначен Бадольо начальником службы военной разведки. Позднее резко критиковал Бадольо, Амброзио, Роатту за провал подготовки сопротивления немцам и за их бегство из Рима. Отстранен от службы в 1945 г.

Казати Этторе (1873–1945). Председатель Верховного апелляционного суда до падения режима, назначен Бадольо председателем комиссии по незаконным доходам фашистов (14.8.43). В феврале – апреле 1944 г. министр юстиции при правительстве Бадольо; председатель Высшего суда по санкциям против фашизма (август 1944 г.).

Кастеллано Джузеппе (1893–1977), генерал. 5.2.42 прикомандирован к штабу армии; 3.2.43 к Генеральному штабу (Амброзио). В августе 1943 г. представитель Бадольо у союзников, в августе 1943 г. вел переговоры в Мадриде и Лиссабоне. 3.9.43 подписал перемирие в Кассибиле.

Каванари Доменико (р. 1876), адмирал. В 1933–1940 гг. заместитель министра военно-морского флота. В 1936–1940 гг. начальник штаба ВМФ. Вышел в отставку с обоих постов 8.12.40.

Кавальеро Уго (1880–1943), маршал Италии, граф. Назначен заместителем военного министра в 1925 г.; оставил пост в 1928 г., так как был замешан в финансовых скандалах. В 1937 г. Главнокомандующий войск в Восточной Африке. 6.12.40 сменил Бадольо на посту начальника Генерального штаба. Считался некомпетентным и излишне пронемецки настроенным. В конце января 1943 г. вышел в отставку и вернулся к занятиям бизнесом. При правительстве Бадольо арестован 26.7.43. Предположительно покончил самоубийством после своего «освобождения» немцами 16.9.43.

Кавилья Энрико (1862–1945), маршал Италии. В 1918 г. победитель сражения у Витторио-Венето. Военный министр (1919); с 1919 г. – сенатор. Держался в стороне от фашистского движения. В период подписания перемирия на следующий день после побега Бадольо (9.9.43) оказался в Риме старшим по званию. Видя беззащитное состояние, в котором правительство бежало из Рима, прекратил военные действия против немцев и отошел от дел.

Клеричи Амброджио (р. 1868), генерал. В 1924–25 гг. заместитель военного министра. Первый адъютант принца Пьемонта.

Контарини Сальваторе (1867–1945). Сенатор с 1921 г. В 1919–1926 гг. генеральный секретарь Министерства иностранных дел. Вышел в отставку из-за несогласия с политикой Гранди на Балканах.

Коппола Франческо (р. 1878). Бывший руководитель националистов, выступавший за слияние Националистической партии с Фашистской; публицист и профессор университета в Риме, специализировался на вопросах внешней политики. В 1929 г. стал членом Итальянской королевской академии.

Маррас Эфизио (1888–1981), генерал-лейтенант. Военный атташе в Берлине в 1939–1943 гг. Интернирован там после подписания перемирия в сентябре 1943 г.

Маугери Франко (р. 1898), адмирал. Глава разведывательной службы военно-морского флота в 1943 г.

Меоли Камилло (р. 1897), подполковник. Офицер карабинеров, комендант острова Понца в период заключения там Муссолини.

Мессе Джованни (1883–1968), маршал Италии. Командующий Итальянским экспедиционным корпусом в России, сентябрь 1941 г. В январе 1943 г. назначен командующим 1-й армией в Северной Африке; капитулировал в мае 1943 г.; получил звание маршала. Освобожден союзниками в ноябре 1943 г.; сменил Амброзио на посту начальника Генерального штаба. Освобожден от занимаемой должности в апреле 1945 г.

Монтецемоло ди Джузеппе Кордеро (1901–1944), полковник. Придан Верховному командованию. После июля 1943 г. секретарь Бадольо. Оставил пост в связи с тем, что не одобрял то, как Верховное командование проводило переговоры о перемирии. После подписания перемирия оставался в Риме; пытался спасти золотые запасы Банка Италии. Всячески пытался оказать сопротивление немцам. Герой подпольного сопротивления; был схвачен в январе 1944 г; в течение двух месяцев подвергался пыткам гестапо, однако никого и ничего не выдал. В марте 1944 г. убит гестапо.

Муссолини Бруно (1919–1941), второй сын дуче. Пилот ВВС; принимал участие в бомбардировках Абиссинии. Генеральный директор авиакомпании «Лати» (полеты в Южную Америку). Погиб во время испытательного полета около Пизы. В книге «Я говорю с Бруно», опубликованной вскоре после этого, его отец написал: «Мое напутствие «Живи на грани риска» было полностью выполнено тобой».

Мути Этторе (1902–1943), пилот ВВС, совершивший множество боевых вылетов в Абиссинии и Испании. Выполнял роль телохранителя сына Муссолини. Секретарь Фашистской партии (31.10.39 – 29.10.40), сменил Стараче. Превозносился республиканской фашистской пропагандой как герой и мученик в 1944 г. О его смерти см. комментарий в конце IX главы (Прим. [96] – Consul).

Орландо Витторио Эмануэле (1860–1952). Родился в Палермо. Профессор права, видный политик-либерал (депутат с 1897 г.), с 1903 г. министр в различных правительствах. В 1917 г. после разгрома у Капоретто – премьер-министр; сплотил страну и привел ее к победе. Один из членов Большой четверки в Версале в 1919 г.; столкнулся с оппозицией в вопросе о территориальных притязаниях Италии (включая Фиуме) и покинул Парижскую мирную конференцию. Президент палаты в 1919 г. Находясь в оппозиции к фашистскому движению, ушел в отставку с поста депутата в 1925 г. и возобновил юридическую практику. Поддерживал войну против Эфиопии. После освобождения Рима в 1944 г. назначен правительством Бономи на пост президента палаты. Ушел в отставку с поста депутата в знак протеста против подписания Мирного договора; вскоре вернулся на этот пост в 1947 г.

Павези Джино (р. 1888), адмирал. Губернатор Пантеллерии во время ее капитуляции (10.6.1943). Приговорен заочно к смерти республиканскими фашистами в мае 1944 г.

Пелаги Антонио (р. 1897), подполковник. Офицер карабинеров, охранявший Муссолини во время поездки из Рима на Понцу.

Полакко Витторио (1859–1926), профессор юриспруденции в университетах Падуи и Рима. Наставник принца Пьемонта.

Полито Саверио, бригадный генерал. В 1942–1943 гг. выполнял обязанности генерального инспектора в Министерстве внутренних дел. В 1943 г. глава военной полиции.

Полверелли Гаэтано (р. 1886), журналист и один из основателей фашио в Риме. Принимал участие в «походе на Рим». Глава пресс-службы при Муссолини в 1932–1933 гг. Член Национального партийного директората. Заместитель (1941 – февраль 1943 г.), затем министр (февраль – 26.7.43) народной культуры (т.е. пропаганды). 25.7.43 голосовал за Муссолини. Арестован при правительстве Бономи в июне 1944 г.

Приколо Франческо (1891–1980), генерал. Начальник штаба военно-воздушных сил и заместитель министра ВВС в октябре 1939 – ноябре 1941 г.

Пунтони Паоло (р. 1889), генерал-лейтенант. Старший адъютант короля в 1940–1944 гг.

Риккарди Артуро (р. 1878), адмирал, граф. Сенатор в 1939–1944 гг. Заместитель министра военно-морского флота и начальник штаба ВМФ 8.12.40 – 26.7.43. Вышел в отставку при правительстве Бономи в 1945 г.

Роатта Марио (1887–1968), генерал. В 1934–1936 гг. глава службы военной разведки. Командовал Итальянским экспедиционным корпусом во время Гражданской войны в Испании в 1936–1937 гг. В 1939 г. военный атташе в Берлине. Заместитель начальника штаба армии в ноябре 1939 – марте 1941 г. Начальник штаба армии (сменил Грациани) в марте 1941 – январе 1942 г. Командующий 2-й армией, оккупировавшей территорию Югославии в январе 1942 – феврале 1943 г. Командующий 6-й армией (на Сицилии) в феврале – июне 1943 г. Вновь назначен начальником штаба армии в июне 1943 г. Продолжал занимать этот пост при Бадольо, вместе с которым покинул Рим сразу же после объявления перемирия. Был включен во «временное военное правительство» Бадольо (1.10.43) до момента смещения по просьбе союзников (12.11.43).

Признан военным преступником югославским правительством. Арестован по приказу заместителя Верховного комиссара по наказаниям за фашистские преступления в ноябре 1944 г. Во время процесса в римском Верховном суде 7.3.45 бежал и исчез.

Рокка Агостино (р. 1895). Директор компании «Ансальдо». Один из ведущих фашистских промышленников. Президент Комитета по металлургии. Национальный советник по вопросам металлургической и сталелитейной промышленности.

Романо Санти (р. 1875). Профессор конституционного права в Римском университете и член Итальянской королевской академии наук; президент Государственного совета до 1943 г.

Роси Эцио (1881–1963), генерал. Командующий 6-й армией (на Сицилии) до 1.2.43. Начальник штаба армии 1.2. – 1.6.43 (предшественник Роатты).

Росси Чезаре (р. 1887). Близкий соратник Муссолини в период становления фашизма. Замешан в убийстве Маттеотти.

Росси Франческо (р. 1885), генерал. Заместитель начальника Генерального штаба (1943).

Россони Эдмондо (1884–1965). Социалист крайне левого крыла и активный агитатор революционного синдикалистского движения в США до 1915 г.; вернулся в Италию во время войны в качестве пропагандиста интервенционистской политики. Основал Итальянский союз труда («бескомпромиссная война против капиталистической системы») в 1918 г. Перешел на сторону фашизма и стал в 1925 г. главным организатором фашистских «синдикатов», заставляя предпринимателей признавать фашистские союзы в качестве единственных представителей трудовых коллективов. Сосредоточил в своих руках большую власть власти в качестве президента конфедерации всех союзов предпринимателей в 1926–1928 гг. После некоторого периода затишья заместитель государственного секретаря, президент совета в 1932–1935 гг. В 1935–1939 гг. министр сельского хозяйства. Госсекретарь и член Большого совета; 25.743 голосовал против Муссолини. Заочно приговорен к смертной казни республиканскими фашистами в Вероне 10.1.44; в мае 1945 г. – к пожизненному заключению за фашистские преступления Верховным судом (правительства Бономи). Скрывается.

Ротиджилиано Эдуарде (р. 1880), адвокат. Принимал участие в походе Д'Аннунцио к Фиуме. Депутат с 1924 г. Национальный советник. Сенатор (февраль 1943 г.).

Сандалли Ренато (1897–1968), маршал авиации. Начальник технического отдела Министерства авиации в 1943 г. Министр авиации и начальник штаба ВВС при Бадольо 27.8.43 – 9. 6.44.

Сансонетти Луиджи (р. 1888), адмирал. Начальник штаба ВМФ в июле 1941 г. Вице-президент Совета ВМФ в апреле 1945 г.

Сенизе Кармине (р. 1883). Префект и заместитель начальника полиции в 1932–40 гг. Стал преемником печально известного Боккини на посту начальника полиции в 1940 г. Слишком мягкий, по мнению Гиммлера, 16.4.43 был сменен Чиеричи. Вновь назначен на этот пост Бадольо 26.7.43.

Серена Адельчи (1895–1970). Заместитель секретаря Фашистской партии в 1933 г. В 1939 г. министр общественных работ. В 1940 – декабре 1941 г. секретарь партии.

Сирианни Джузеппе (р. 1874), адмирал. В 1926 году стал сенатором. В 1929–1933 гг. министр ВМФ. Пытался противостоять распространению фашизма в военно-морском флоте; отправлен в отставку в 1936 г.

Скорца Карло (1897–1978), журналист. Играл выдающуюся роль в ранний период становления фашизма в Тоскане, возглавлял вооруженные банды, известные своей жестокостью. В 1926 г. стал членом партийного Директората. Организатор отрядов «Молодых фашистов» в 1930 г. Президент фашистской организации по делам печати в 1940 г. В декабре 1942 – апреле 1943 г. заместитель секретаря партии. В апреле – июле 1943 г. секретарь партии, проводил безжалостную чистку от «пораженцев» внутри и вне партии. Играл неясную роль в заговоре членов Большого совета. 25.7.43 голосовал за Муссолини. При правительстве Гаспери был арестован, когда скрывался под видом библиотекаря в иезуитском монастыре в Галларате, но бежал в декабре 1945 г. Предположительно возглавлял подпольное неофашистское движение. Попал под амнистию в июле 1949 г.

Скуэро Антонио (р. 1885). Заместитель военного министра в мае 1941 – феврале 1943 г.

Содду Убальдо (1883–1949), генерал. Начальник кабинета при военном министре (Муссолини) в 1934–1936 гг. Заместитель военного министра (ноябрь 1939 г.). 11.11.40 назначен Главнокомандующим итальянских вооруженных сил на Греческом театре военных действий (сменил Висконти Праска); после ряда поражений 13.1.41 вышел в отставку по состоянию здоровья.

Солети Фернандо (р. 1891), генерал. Командующий военным департаментом полиции, затем отделом безопасности полиции в 1943 г. Сопровождал немцев, освобождавших Муссолини из Гран-Сассо. Отправился с Муссолини в Вену.

Сориче Антонио (1897–1971), генерал. Государственный советник в 1938 г. Заместитель военного министра в феврале – 26.7.43. Военный министр (при Бадольо) 26.7 – 8.9.43. Отстранен от службы Комитетом по чистке (при правительстве Бономи) в мае 1945 г.

Стараче Акилле (1889 –1945). Секретарь Фашистской партии в 1931 –1939 гг. Ответственный за дисциплину в рядах партии и за проведение «антибуржуазной» кампании. Любил форму и награды. В 1939–1941 гг. командующий фашистской милицией и член партийного директората. Расстрелян партизанами в ходе освобождения Северной Италии в конце апреля 1945 г.

Суардо Джакомо (1883–1946), генерал-лейтенант фашистской милиции. Принимал участие в «походе на Рим». Заместитель министра в различных министерствах. В 1939–1943 гг. президент сената. 25.7.43 воздержался от голосования. Его заявление о вступлении в Республиканскую Фашистскую партию было отклонено в декабре 1943 г.

Сципиони Сципиони (р. 1867), генерал. Командующий военными училищами в 1924–1928 гг. Главнокомандующий войск на Сицилии в 1928–1932 гг. Сенатор (1933).

Табеллини Дино (р. 1892), полковник. Офицер карабинеров, начальник училища в Трастевере, Рим, летом 1943 г.

Теруцци Аттилио (1882–1950), генерал. Заместитель секретаря Фашистской партии в 1921 г.; занимал руководящий пост во время «похода на Рим». В 1928 г. командующий фашистской милицией. Во время войны с Абиссинией в 1935 г. командовал дивизией чернорубашечников. Министр по делам Итальянской Африки в 1939–1943 гг. При правительстве Бономи арестован и приговорен к 30 годам заключения в апреле 1945 г.

Таон ди Ревель Паоло (1859–1948), гранд-адмирал, герцог дель Маре. Начальник штаба флота (1913–1915 гг.); министр ВМФ (1922–1925 гг.). Сенатор; награжден орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). Занимал различные должности при королевском дворе. 26.7.43 назначен королем президентом сената.

Таон ди Ревель Паоло (1888–1973), маркиз. Племянник адмирала. Сенатор с 1933 г. В 1935 – феврале 1943 гг. министр финансов.

Тольятти Пальмиро (1893–1964). Один из основателей Итальянской Коммунистической партии. После 1926 г. работал в подполье, осуществляя руководство коммунистическим движением. Позднее представлял итальянских коммунистов на конгрессе Коминтерна в Москве. Вернувшись из Москвы в Италию в марте 1944 г., заставил коммунистов принять должности при Бадольо, закончив таким образом «период неучастия», вызванный отказом антифашистских партий сотрудничать с режимом Бадольо. Был министром без портфеля в кабинете Бадольо в марте – июне 1944 г.; министр юстиции в правительствах Парри и Гаспери в 1945–1947 гг. Лидер Итальянской Коммунистической партии.

Торриджиани Домицио (1877–1932), маркиз. Магистр итальянской ложи Великого Востока. В 1925 г. находился в заключении, когда масонское движение подвергалось репрессиям.

Умберто (1904–1983), принц Пьемонтский. Единственный сын короля Виктора Эммануила III; кронпринц. Командующий северо-западным армейским соединением в 1939; в этом качестве отвечал за проведение операций против Франции в июне 1940 года. Командующий силами Центральной, Южной и островной Италии в апреле 1942 года. Назначен королем наместником королевства. 12.4.44 вступил в должность после освобождения Рима в июне 1944 г. После отречения Виктора Эммануила стал королем Италии под именем Умберто II (9.5.46). Был признан в качестве такового кабинетом до принятия решения нацией. После референдума (2.6.46) в пользу республики Умберто покинул Италию (13.6.46), заявив о нелегальности процедуры кабинета. Живет в Португалии под именем графа Сарре.

Факта Луиджи (1861–1930). С февраля по октябрь 1922 г. премьер-министр. Его слабость была общеизвестна и вошла в поговорку «Non Facta, sed verba» («Слова, а не дела» – лат.). Однако во время фашистского «похода на Рим» попытался получить подпись короля под декретом о военном положении; король отказался и заставил его отменить декрет. Факта повиновался и удалился, освободив, таким образом, путь Муссолини.

Файола, лейтенант. Один из охранников Муссолини в Гран-Сассо.

Фальделла Эмилио. Начальник штаба при генерале Гудзонни, Главнокомандующий войск на Сицилии летом 1943 г.

Фариначчи Роберто (1892–1945). Чиновник Министерства путей сообщения, затем адвокат. Лидер Фашистской партии в Кремоне. Издатель экстремистского журнала «Режиме фашиста». Один из самых жестоких фашистов. Защищал убийц Маттеотти в 1926 г. Секретарь партии в 1925–1926 гг. Государственный секретарь. Ярый антисемит, ревностный сторонник Германии, противник Ватикана. Тесно сотрудничал с нацистами, после 25.7.43 бежал в Германию. Стал лидером экстремистского крыла республиканских фашистов. В конце апреля 1945 г., во время освобождения Северной Италии, осужден и расстрелян партизанами.

Фечиа ди Коссато Карло (1908 –1944), капитан II ранга. Имел репутацию отважного командира подводной лодки; награжден Деницем в 1943 г. Покончил самоубийством 27.8.44.

Феделе Пьетро (1873–1943). Профессор, занимался историей Средних веков (в Риме). В 1925–1928 гг. министр образования. Сенатор. Комиссар геральдической комиссии в 1930 г. Государственный секретарь с 1933 г.

Федерцони Луиджи (1878–1967). Один из основателей и лидеров партии националистов в 1911 г. Руководитель «Синих рубашек» (организация, соперничавшая с фашистскими чернорубашечниками) в 1919–1922 гг. После прихода Муссолини к власти заставил националистов объединиться с фашистами в единый блок; был вознагражден высокими постами: в 1922–1924 гг. министр по делам колоний; в 1924–1926 гг. министр внутренних дел (ввел большое количество мер для укрепления фашистского режима; подавлял свободу прессы); в 1926–1928 гг. министр по делам колоний. В 1929–1939 гг. президент сената. В 1932 г. награжден орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). В 1931–1943 гг. редактор псевдонаучного сборника «Новая антология», в 1938–1943 гг. президент Итальянской королевской академии. За голосование против Муссолини 25.7.43 приговорен заочно к смертной казни республиканскими фашистами в Вероне 10.1.44. При правительстве Бономи в мае 1945 г. заочно приговорен Верховным судом за совершенные фашистские преступления к пожизненному заключению. Скрывается.

Феррари Джузеппе Франческо (р. 1865). В 1927–1928 гг. начальник штаба армии. Вице-президент сената в 1928 г. Госсекретарь.

Фуджьер Рино Корсо (1894–1963), генерал, маршал авиации. Командовал итальянским воздушным корпусом, действовавшим совместно с немцами против Великобритании у побережья Ла-Манша в 1940–1941 гг. Начальник штаба ВВС и заместитель начальника Генштаба по ВВС (ноябрь 1941 – 25.7.1943). При правительстве Бономи вышел в отставку в августе 1944 г.

Фраттари Этторе (1896–1976). Член Фашистской партии с 1919 г.; комиссар по зерновым поставкам в 1939 г. Президент Конфедерации фермеров и член Большого совета. 25.7.43 голосовал за Муссолини. 8–10.1.44 выступал в качестве свидетеля на суде в Вероне.

Фругони Чезаре (р. 1881). Профессор медицины в Риме; вице-президент Медицинской академии. В течение многих лет был личным врачом Муссолини.

Черика Анджело (р. 1885). Командующий корпусом карабинеров (19.7.43).

Чианетти Тульо (1899–1976). Руководитель фашистских синдикатов; в 1939 г. стал заместителем, в 1943 г. министром корпораций. 25.7.43 голосовал против Муссолини, отказавшись от своего голосования в тот же день. Ввиду «смягчающих обстоятельств» приговорен 10.1.44 республиканским фашистским трибуналом в Вероне не к смерти, а лишь к 30 годам заключения; по слухам, вскоре освобожден. После освобождения Италии скрывался; выступал в качестве свидетеля во время второго судебного разбирательства по делу Маттеотти в феврале 1947 г.

Чиано Галеаццо (1903–1944), граф. Принимал участие в «походе на Рим». С 1925 г. на дипломатической службе. Женился на Эдде Муссолини в 1930 г., затем последовала блестящая карьера и обогащение. В 1935 г. министр печати и пропаганды. Выполнял воздушные налеты во время войны в Абиссинии. В 1936 – феврале 1943 г. министр иностранных дел. В 1939 г. награжден орденом Святого Благовещения («Кузен Короля»). С подозрением и критически относился к политике Германии. Склонялся к войне против Греции. Решал государственные вопросы на светских мероприятиях. В феврале – июле 1943 г. посол при папском престоле. 25.7.43 голосовал против Муссолини. Помещен Бадольо под надзор. Бежал в Германию в августе 1943 г. Арестован в Мюнхене и переправлен в Верону. Приговорен к смерти Республиканским фашистским трибуналом; казнен 11.1.44.

Чиано Эдда (1910–1995), графиня, дочь Муссолини; имела отношение к политике. Во время суда над мужем находилась под наблюдением гестапо в частной лечебницей под Пармой; 9.1.44 бежала в Швейцарию с дневниками Чиано. Помещена в частную лечебницу под Вале; выдворена из Швейцарии в августе 1945 г. Находилась в ссылке на острове Липари. Обвинялась в поддержке внешней политики фашизма, приведшей к войне, поддерживала дружеские отношения с известными нацистами; продала дневники своего мужа для публикации. Приговорена к двум годам продления заключения в декабре 1945 г. По амнистии от 22.6.46 освобождена 2.7.46.

Чиеричи Ренцо (1895–1944), генерал-лейтенант фашистской милиции. 16.4 – 26.7.43 шеф полиции (тесно сотрудничал с Гиммлером).

Чирико Этторе (р. 1896), подполковник. Офицер карабинеров, охранял Муссолини во время его следования к месту ссылки.

Бенито Муссолини. Когда он появлялся перед гигантскими толпами, до отказа заполнявшими окруженные величественными зданиями огромные площади древних городов Италии, его неизменно встречал восторженный многоголосый рев: «Дуче! Дуче! Дуче!»

Так было в 20-е, затем в 30-е годы… Потом он, непогрешимый, всезнающий, отец и друг всех итальянцев совершил роковую ошибку – ввязался в гигантскую, кровавую и катастрофическую для Италии войну на стороне Гитлера.

Отвергнутый своим народом, но спасенный Отто Скорцени, предчувствуя скорый конец, дуче торопливо писал мемуары. Будучи многоопытным и проницательным политиком, он знал, что марионеточное фашистское государство «Итальянская социальная республика» (Республика Сало), крошечный уголок в горах Северной Италии, не долго будет служить убежищем и рассыплется в прах вместе с агонизирующей нацистской Германией.

Времени оставалось мало…

Примечания

1

На самом деле контратаки генерала Окинлека стали эффективными только в начале июля. 29 июня итальянцы объявили о захвате Мерса-Матруха и продвинулись до самых линий обороны Эль-Аламейна. Муссолини можно заподозрить в оговорке, но это маловероятно в отношении столь важной для него даты. Возможно, он надеялся, что 28-го произойдет решающий прорыв, а когда этого не случилось, он понял, что, несмотря на отдельные продвижения, инициатива утеряна.

2

В то время как данная книга находилась в печати, итальянское информационное агентство ANSA 24.11.45 объявило, что полиция в Комо обнаружила среди бумаг Муссолини «рукопись его книги «История года» и другие исторические очерки».

3

Benito Mussolini. Storia di un anno. II tempo del bastone e della carota. (Бенито Муссолини. История одного года. Время кнута и пряника)

4

Benito Mussolini. Historia de un ano. Collection Temas Actuates. Espanolas, Madrid.

5

Редактор впоследствии получил экземпляр этой редкой книги, который был любезно предоставлен мисс Кристиной Дрейк из Британского посольства в Риме. Книга озаглавлена Benito Mussolini, Geschihte eines Jahres. Enthullungen tiber die tragischen Ereignisse zwischen dem 25. Juli und dem 8. Semptember, 1943. Пер. Х. Эллвангера и С. Визела. Милан: Мондадори, 1945. В предисловии с пометкой «Генштаб, 8 ноября 1944 г., в XXIII год фашистской эры» Муссолини, как истинный журналист, использует терминологию Гитлера для удобства немецких читателей.

6

The Time of the Stick and the Carrot – букв.: «Время палки и морковки». – Прим. пер.

7

Важны те факты, которые он опускает.

8

На самом деле десантная операция в Алжире была осуществлена смешанными силами британских и американских войск. Автор намеренно искажает события, преуменьшая роль вклада Великобритании.

9

В это время пропаганда Муссолини стремилась доказать противоположное. Например, Гайда, его ведущий журналист, утверждал в «Джорнале д'Италиа» от 16 ноября 1942 г., что итальянские и германские войска перешли непосредственно к наступлению и уже достигли значительных успехов. Радио Рима добавляло к этому (24 ноября 1942 г.): «Как обычно, англичане не в состоянии достичь превосходства в Восточном Средиземноморье», сообщив дополнительно в тот же день: «Воздушное наступление стран Оси является, таким образом, весьма эффективным». 3 января 1943 г. официальное информационное агентство Стефани утверждало, что воздушные силы Оси продолжают демонстрировать значительное воздушное превосходство над противником в Тунисе.

10

Поразительное утверждение, если сравнить с официальными заявлениями того времени, которые заставляли итальянцев верить противоположному; например, сенатор, адмирал Ромео Бернотти, выступая по римскому радио 15 ноября 1942 г., сказал: «Провал операции в Средиземноморье не сможет не повлиять на ситуацию, так как последствия истощения, которое будут испытывать морские силы противника, окажут огромнейшее влияние на общий ход войны». Несколько дней спустя (25 ноября 1942 г.) агентство Стефани сделало большое сообщение, посвященное действиям итальянских военно-воздушных сил и подводных лодок у побережья Французской Северной Африки: «Их действия и их успех нанесли удар противнику в жизненно важном секторе передвижения морского транспорта, препятствуя получению морским путем поставок, необходимых для продолжения операций».

11

Истинное мнение Муссолини по поводу кампании Роммеля и германских сил в Африке см. ниже.

12

Никакие американские войска не принимали участия в сражении у Эль-Аламейна, хотя и использовались американские ресурсы.

13

Муссолини забывает об этой «нехватке ресурсов», когда немного ниже он говорит: «Во время отступления на расстояние 2200 км материальные потери были очень малы».

14

КСИР (CSIR – Corpo Spedizione Italiano in Russia) – итальянский экспедиционный корпус в России.

15

АРМИР (ARMIR – Armata Italiana in Russia) – итальянская армия в России.

16

Главный пропагандист Муссолини, Аллесандро Паволини, «министр народной культуры», представлял все это в ином свете, выступая по радио 23 января 1943 г.: «Положительной стороной можно считать то, что силы стран Оси сосредоточены в однородном пространстве, обеспеченном внутренними коммуникациями, благоприятном с точки зрения отношения местного населения, пищи и климата; а также с точки зрения использования короткого пути сообщения от Сицилии к Бизерте, где силы противовоздушной обороны, морская и противолодочная защита достигли высокой степени эффективности».

17

Пропаганда Муссолини сообщала прямо противоположное. Так, газета военно-воздушных сил «Ле Ви дель'Арья» (как цитировало 1 февраля 1943 г. германское Трансокеанское информационное агентство) заявляла, что снабжение войск в Тунисе было совершенно безопасно, и противопоставляла преимущества коротких, хорошо защищенных линий снабжения стран Оси и неудобства длинных линий снабжения союзников.

18

Доклад маршала (тогда генерала) Мессе о сражении на линии Марет был опубликован 14 апреля 1945 г. В варианте доклада, переданного внутренней службой радиовещания Италии, сообщалось: «В докладе признается, что 8-я британская армия представляет собой наиболее современную и доблестную силу, действующую на театрах этой мировой войны; и пехота, которую Великобритания посылает на Средний Восток, имеет прекрасную физическую и военную подготовку, а также отличается высоким моральным духом. Их вооружение и техника являются передовыми по сравнению с оснащением сухопутных войск других стран мира. Более того, британская артиллерия, так же как и бронетанковые соединения, имеет в своем распоряжении огромные ресурсы. Командиры и штабные офицеры прошли очень строгий отбор. Координация между британскими военно-воздушными силами и наземными службами является образцовой».

19

Муссолини намеренно искажает факты. Маршал Мессе прилетел в Англию 17 мая 1943 г. Газеты от 18 мая опубликовали снимки, на которых он запечатлен в компании с британскими офицерами, ни звания, ни имена которых не были указаны. 9 июня мистер Артур Хендерсон, финансовый секретарь военного ведомства, заявил в палате общин, что с генералом фон Арнимом и фельдмаршалом Мессе обращаются строго в соответствии с Женевской конвенцией.

20

Утверждения, которые делает Муссолини здесь и в следующих параграфах, находятся в противоречии с тем, что он публиковал в прессе, когда было необходимо смягчить трагедию потери острова. «Режиме фашиста» от 17 июня 1943 г. заявляла, что «никто никогда и не думал о том, чтобы превратить его в настоящую военно-воздушную и морскую базу», добавляя, что «абсурдно сравнивать Пантеллерию с Мальтой».

21

Эта глава была добавлена во втором итальянском издании, несмотря на то что она вносила нелогичный разрыв в описание Средиземноморской кампании.

22

Если судить по прессе того времени, победа в этой битве не была ни такой важной, ни такой решающей для итальянцев, как это пытается представить Муссолини. Она мало упоминается в общих сводках о ходе боевых действий, и даже в официальной версии агентства Стефани признается, что войска маршала Тимошенко «сумели осуществить некоторое проникновение» до того, как они были «вынуждены отступить на несколько километров».

23

Гитлер и Муссолини встретились в Зальцбурге 29–30 апреля 1942 г. Несколько дней спустя независимые корреспонденты в Берлине сообщили, что на Восточный фронт будут отправлены дополнительные итальянские войска, оценивая это как один из первых результатов встречи.

24

Римские цифры указывают год фашистской эры, исчисляемой от «похода на Рим» (28.10.22). Это летоисчисление было введено циркуляром Муссолини от 25.10.26. Его использование в официальных документах наряду с обычным календарем стало обязательным начиная с 29.10.27.

25

Генерал-полковник Эвальд фон Клейст (с 31.01.43 – генерал-фельдмаршал) был командующим войсками группы армий «А». – Примеч. науч. ред.

26

Маршал Мессе был освобожден из плена в ноябре 1943 г. Он вернулся в Италию и 22 ноября занял должность начальника Генерального штаба итальянских вооруженных сил при правительстве маршала Бадольо. Был смещен 17 апреля 1945 г.

27

В то время радио Рима вынуждено было дать совсем другую версию. 14 июня 1943 г. оно сообщило: «Сосредоточив все свои превосходящие военно-воздушные силы против маленького острова в Сицилийском проливе, враг смог прорвать героическую оборону защитников, чему также способствовало истощение запасов воды. Но при захвате ему пришлось понести тяжелые потери в кораблях и живой силе, что подтвердило сложность высадки в тех районах, где одни лишь воздушные налеты не принесли бы результата».

28

«Джорнале д'Италиа» от 13 июня 1943 г. описала сдачу острова следующим образом: «Гарнизон сопротивлялся более шести недель, гордо отвечая отказом на все требования о капитуляции, и достойно, мужественно и героически встречал налеты противника, несмотря на постоянно увеличивающиеся потери и нечеловеческие жертвы». Теперь, когда Муссолини пытается сделать акцент на «предательстве» Павези, в его интересах раскрытие подлинных фактов.

29

В мае 1944 г. адмирал Павези был заочно приговорен к смерти республиканским фашистским особым трибуналом за сдачу острова без оказания сопротивления, как того «требовал кодекс долга и чести». Подземные ангары даже не были демонтированы, и взлетная полоса оставалась практически неповрежденной. К сожалению, карательная команда не смогла захватить первого из вероломных адмиралов, которые несколько месяцев спустя довели постыдное предательство до уровня искусства, передав в руки врага целый флот.

30

20 августа 1937 г. Муссолини в своей речи в Палермо сказал: «Вы были свидетелями того, как создавались военные, морские и воздушные оборонные системы острова. Думать о вторжении было бы величайшей глупостью. Никто, ни один солдат, не высадится здесь».

31

Отчет о подготовке к обороне Сицилии показывает, как Муссолини меняет свое мнение в соответствии с тем, что он хочет доказать в конкретный момент.

1. Он дает подробное описание оборонных мероприятий, которые он приказал осуществить на Сицилии между 1940 и 1943 гг. Результат этих мероприятий обобщается в телеграмме от Гуццони, которая «указывала на многие недостатки, в том числе и морального характера». Здесь Муссолини хочет переложить вину на своих командующих, подразумевая, что они не сумели выполнить его указания.

2. Несколькими страницами ниже, в главе IV, он описывает вооруженные силы на Сицилии накануне высадки союзников и заключает: «Короче говоря, там имелось все, чтобы сделать высадку затруднительной или по крайней мере продлить сопротивление вторгшемуся врагу, используя сложный и гористый рельеф острова».

Чтобы доказать первое утверждение, ему необходимо показать, что оборона Сицилии была плохо подготовлена; чтобы доказать второе – ему приходится показать, что у защитников были соответствующие средства.

32

В действительности германские войска на Сицилии к указанному времени были представлены 15-й танково-гренадерской дивизией и парашютно-танковой дивизией «Герман Геринг». – Примеч. науч. ред.

33

Район вокруг озера Браччано примерно в 45–50 км к северо-западу от Рима.

34

Оправдания Муссолини основываются на тезисах о «предательстве» его военных и морских командующих и о пораженческих настроениях в армии. Комментируя вторжение на Сицилию, радио Рима вынуждено было заявить 11 июля 1943 г.: «Эйзенхауэр не может воспользоваться опытом предыдущей высадки во Французской Северной Африке. Здесь народ встретит эту высадку сопротивлением. Здесь нет ни генералов-предателей, ни склонных на уступки адмиралов, ни тем более людей, которые верят в сказку об освобождении. В Италии народ, сплоченный общим идеалом вокруг своего короля и дуче, настроен сражаться, чтобы защитить свою собственную землю».

35

Автор забывает упомянуть, что его собственная самодовольная речь перед директоратом партии (от 24 июня, ставшая известной общественности 5 июля), была более убаюкивающей, чем любое коммюнике: «Как только враг попытается высадиться, мы должны блокировать его на линии, которую моряки называют «приливной полосой», – на песчаной линии, где кончается вода и начинается суша. Если ему каким-либо образом удастся прорваться, на десант должны быть брошены резервные силы, которые уничтожат его полностью, до последнего человека, так что можно будет сказать, что им удалось захватить кусок нашей земли, но лишь для того, чтобы остаться на нем не в вертикальном, а в горизонтальном положении». Муссолини и сам признает, что это было воспринято не просто как успокаивающее утверждение, а как заверение в том, что высадка не будет осуществлена (см. ниже).

36

Рассказ о сдаче Аугусты изобилует пропусками и неверным толкованиями фактов:

1. Упоминая свой ответ на телеграмму полковника Шмальца, Муссолини явно опускает отрывки, касающиеся Аугусты.

2. Меморандум итальянского штаба военно-морских сил – его второй источник – был составлен, чтобы дать ему возможность ответить на критические замечания, сделанные во время встречи с высшими фашистскими чинами 16 июля (см. главу VI). Здесь, цитируя лишь одно предложение, он использует документ в целях, противоположных тем, для которых он предназначался.

3. Он игнорирует официальный отчет об этом событии, который по его настоянию был опубликован в прессе 24 июля и имел характер явного оправдания адмирала Леонарди и его гарнизона.

37

Муссолини в своем рассказе пытается представить дело так, чтобы читатель забыл, что моральный дух народа был особой заботой партии и что по его приказу за две недели до вторжения была начата интенсивная пропагандистская кампания с целью укрепления морального духа; эта кампания в конечном итоге потерпела провал.

38

В оригинале добавлено: «На Сицилии».

39

В оригинале отсутствует: «Суждено было защищать остров».

40

В оригинале: «Далее к востоку».

41

В оригинале: «Вчера».

42

Назначение Скорцы сопровождалось жестокими мерами подавления и волной арестов потенциальных врагов режима, а также чисткой Национального директората фашистской партии. Это была последняя попытка справиться с кризисом, который начал развиваться с того момента, когда уже не было речи о скором и победном окончании войны.

43

Муссолини скрывает тот факт, что в обращении, направленном ему Скорцей 14 июня от имени партийного директората, содержится призыв к проведению кардинальных социальных и экономических реформ, которые следовало осуществить намного ранее. Это обращение подразумевало сильную критику его собственного руководства и именно так и было воспринято.

44

Эти встречи должны были проводиться начиная с 12–18 июля в крупных городах с целью усиления патриотического энтузиазма и духа национального единения. На каждой из них должен был председательствовать один из ведущих фашистских лидеров. Гранди, который был выбран в числе двенадцати других ораторов, сказал, что он считает этот план неблагоразумным.

45

Это была фашистская парадная черная униформа.

46

Высшие партийные чины, которые должны были председательствовать на региональных съездах, вместо этого встретились в Риме в Палаццо Ведекинд, чтобы убедить Скорцу в необходимости получения от Муссолини истинной информации о создавшейся военной ситуации. Просьба Скорцы о встрече была высказана сразу же после получения известия о сдаче Аугусты и после мрачных коммюнике № 1144 и 1145, опубликованных в газетах от 14 и 15 июля. Меморандум, или pro memoria № 28, предоставленный военно-морским штабом 15 июля (см. главу V), должен был использоваться Муссолини для ответа на критические замечания со стороны высших партийных чинов.

47

Одна из загородных вилл Муссолини, расположенная в 18 км к югу от Римини.

48

Даже официальные коммюнике не содержали обычных намеков на сердечность. Во многих сообщениях отмечается расстройство планов Муссолини.

49

Муссолини, очевидно, не ожидал, что пребывание фюрера окажется столь кратковременным; приготовления к встрече, которая должна была проходить недалеко от Фельтре на Вилла Гаджиа, в двух часах езды от аэродрома в Тревизо, указывали на то, что состоится обычная, по меньшей мере двухдневная, встреча. Но Гитлер прибыл, настроенный диктовать свои условия. Муссолини пытается спасти лицо, перекладывая вину на плохую работу отдела, ответственного за подготовку протокола встречи.

50

Таким образом Муссолини смягчает отказ Гитлера послать то, что было наиболее необходимо, – самолеты и танки. Он также не упоминает ни количество обещанных сил, ни условия, от которых зависела их отправка. То, что оказываемая помощь была недостаточна, очевидно из собственного рассказа Муссолини в следующем абзаце. См. также его заявление Маугери.

51

Дневной налет на Рим начался между 11 часами дня и полуднем 19 июля и продолжался в течение двух с половиной часов; его целью был аэродром Литторио к северо-западу от Рима и сортировочная станция Сан-Лоренцо на северо-восточной окраине города.

52

Расстояние около 18 км.

53

В первом издании этому абзацу предшествует подзаголовок: «Вечер 24 июля». Он был опущен, так как в конце главы речь идет о событиях, происходивших с 22 по 24 июля.

54

Говорят, что эта мера предосторожности была предпринята по распоряжению Альбини, чтобы избежать по приказу Муссолини ареста членов совета мушкетерами, которые являлись его личными телохранителями и были ему всецело преданны. Затем Альбини заполнил Палаццо Венеция вооруженной полицией на случай нападения фашистской милиции.

55

См. ниже искаженную версию хода заседания Большого совета, представленную Муссолини.

56

Перевод в точности передает оригинал текста Муссолини, как он представлен в обоих изданиях: «В случае войны (di guerra) Верховным командующим всеми вооруженными силами». В действительности в документе, как он воспроизведен в документальном приложении ко второму изданию, стояло следующее: «Верховный командующий вооруженными силами, индивидуально (di ognuna) и коллективно» (см. ниже).

57

Текст этого документа в том виде, как он напечатан во втором издании, гласит: «Организация Верховного командования… основывается, другими словами (inaltritermini), на следующих принципах» (см. ниже).

58

Сравните эти надуманные притязания с Британским отчетом об этих событиях, представленным в совместном заявлении Адмиралтейства и Военного министерства («Таймс», 17 июня 1942 г.): «Королевский военно-морской флот и Торговый флот во взаимодействии с Королевскими военно-воздушными силами и Авиационным корпусом армии США осуществили поставки в гарнизоны на Мальте и в Тобруке. Операции были выполнены под тяжелым обстрелом превосходящих вражеских военно-морских сил и авиации и не обошлись без потерь. Фантастические утверждения врага о потоплении крейсеров и повреждении боевых кораблей и авианосца не имеют под собой никаких оснований. Врагу также были нанесены потери и повреждения Королевскими военно-воздушными и морскими силами и Авиационным корпусом армии США. Один крейсер класса «Тренто» водоизмещением 10 тысяч тонн с 8-дюймовыми пушками был потоплен, и по крайней мере два эсминца были уничтожены, достаточно тяжелые потери понесла и авиация противника».

59

Рассуждая о помощи, которую Германия оказывала в прошлом, Муссолини не отвечает на вопрос, который был наиболее актуален для большей части аудитории: какой помощи могла Италия ожидать теперь и в ближайшем будущем после встречи в Фельтре? От каких условий зависело оказание этой помощи?

60

Сражение при Май Чоу 31 марта 1936 г. явилось последней наступательной операцией, предпринятой императором Абиссинии и закончившейся победой Италии. Армии императора были остановлены, отброшены назад и контратакованы 2 апреля, а затем окончательно разбиты 4 апреля. В сообщении о речи Муссолини, напечатанном в газете «Италиа нуова» (римская монархическая газета) 9 июля 1944 г., он говорит совершенно противоположное. «Даже кампания в Эфиопии, которую, казалось, вдохновила народная ярость, имела период, когда наметились пораженческие настроения, – после засады в Дембегуина». Действия в Дембегуина происходили между 15 – 17 декабря 1935 г. и закончились победой Абиссинии, итальянцы вынуждены были отступить, понеся огромные потери.

61

«Статуто дель Регно», или Конституция королевства, изначально Сардинии, а затем всей Италии, была принята 4 марта 1848 г. королем Карлом Альбертом; она является основным законом Италии. Статья № 5 гласит: «Исполнительная власть принадлежит исключительно королю. Он Верховный глава государства; он осуществляет руководство всеми вооруженными силами на суше и на море; он объявляет войну, заключает договоры о мире и вступлении в союзы, о торговле и другие, объявляя о них палате парламента, когда это позволяют интересы и безопасность государства, равно как и другую соответствующую информацию. Договоры, которые требуют финансового бремени или изменения территории государства, не вступают в силу до тех пор, пока они не получат одобрения палат».

62

Четверка фашистских лидеров (де Векки, де Боно, Бальбо, Бьянки), которая возглавляла «поход на Рим» 28 октября 1922 г., в то время как Муссолини выжидал в Милане.

63

Муссолини не уточняет, а лишь дает понять, что имелось три варианта резолюции: резолюции Гранди, Фариначчи и Скорцы. Однако во втором издании этой книги он опубликовал все три резолюции без сокращений (см. ниже).

64

Министр народной культуры запретил газетам подогревать энтузиазм воспоминаниями об итальянском сопротивлении в период Рисорджименто или у Пьяве во время Первой мировой войны (тогда врагом была Австрия). Текст соответствующего приказа по этому поводу, изданный 10 июля, можно найти в книге Клаудио Маттейни «Ordini alia Stampa» (Рим, 1945, с. 251). Это вызвало недовольство среди некоторых фашистов, таких, как, например, Гранди.

65

Бронзовая дверь (Portone di Bronzo) в конце колоннады с правой стороны площади Св. Петра, является парадным входом в Ватиканский дворец. Граф Чиано в это время был итальянским послом при папском престоле.

66

О распределении голосов см. ниже.

67

Вилла Торлония – роскошная частная резиденция Муссолини на виа Номентана.

68

Это документальное приложение появилось впервые во втором издании. Оно было помещено в неверном месте – после главы XIX, которая, хотя и относится к Бадольо, не упоминает о Верховном командовании. Муссолини, очевидно, ссылается на главу VII – Заседание Большого совета, – где эти документы частично цитируются, поэтому в этом переводе они были помещены в конец данной главы.

69

Муссолини не упоминает, что в обращении к сенату 30 марта 1938 г. он открыто заявил: «В фашистской Италии проблема объединенного командования, которая волнует другие нации, является решенной. Политические и стратегические директивы относительно ведения войны определяются главой правительства. Их выполнение возлагается на начальника Генерального штаба и различные подчиненные органы… В Италии по приказу короля война будет вестись – как это было во время действий в Африке – одним человеком, тем, который говорит с вами, если Судьбе угодно будет возложить на него эту сложную задачу». («Scritti e discorsi» (Статьи и речи), том XI, с. 241. Милан, 1938.)

70

Часть этого документа была напечатана в «Л'Италиа либера» (Рим, 23 марта, 1945 г.) по оригиналу, взятому из секретного архива Муссолини. Данный текст соответствует тексту, приведенному Муссолини.

71

Тех членов Большого фашистского совета, которые голосовали против Муссолини 25 июля 1943 г., судил по обвинению в государственной измене Особый трибунал, учрежденный специально для этой цели в Вероне фашистским республиканским правительством. Из шести членов, представших перед судом, Чиано, де Боно, Готтарди, Маринелли и Парески были приговорены к смертной казни и расстреляны на следующий день, 11 января 1944 г. Ввиду «смягчающих обстоятельств», то есть письма, которое он написал Муссолини, Чианетти была сохранена жизнь. Он был приговорен к тридцати годам заключения, и ему запрещалось занимать какую-либо государственную должность.

72

По другим сообщениям («Гадзетта тичинезе», Лугано, 9 сентября 1943 г., «Come cadde Mussolini», Бари, 1944; «Comandante X dello Stato Maggiore», «La caduta del Fascismo», Рим, 1944) Гранди отправился с Федерцони в Вилла Савойя, чтобы сообщить королю о том, что произошло на Большом совете.

73

Альбини был лишь заместителем, а не министром внутренних дел, и, следовательно, не мог быть действительным членом Большого совета. Но в этом случае, так как министром являлся сам Муссолини (который уже имел место как президент совета), Альбини был назначен в качестве одного из членов, которые могли номинироваться на трехлетний период декретом главы правительства.

74

Муссолини пытается представить здесь дело так, что якобы он искал встречи с королем по своей собственной инициативе; на самом деле король приказал ему явиться.

75

Вилла Ада – прежнее название Вилла Савойя – частная резиденция короля на виа Салариа, в пригороде Рима.

76

Закон от 9 декабря 1928 г. определял конституционную основу и власть Большого фашистского совета как высшего координирующего органа фашистского государства. Статья 1 гласит, что в дополнение к специфическим вопросам, очерченным в его уставе, он также должен консультировать по вопросам политического, экономического, социального и национального характера, по которым к нему обращается глава правительства. Статья 2 предусматривает созыв Большого совета главой правительства, который готовит для него повестку дня.

77

Согласно П. Монелли (Рим, 1943, с. 180), Муссолини в своей беседе с Хидака подчеркнул необходимость для Германии и Италии заключить мир с Россией и просил правительство Токио оказать услуги «в соответствии с Тройственным пактом» с целью принудить Москву взять на себя инициативу в открытии переговоров. Его озабоченность вопросом ликвидации Восточного фронта, чтобы облегчить Германии возможность оказания помощи Италии, отмечается во многих рассказах о его личных беседах в этот период. В его собственной версии эта озабоченность подавляется.

78

Т.е. Гранди, Федерцони, Чиано, де Боно.

79

В соответствии с сообщением, напечатанным в римской либеральной газете «Рисорджименто либерале» за 25 июля 1944 г. (которое приводится в Comandante X «La caduta del Fascismo», Рим, 1944, с. 16–17), это были казармы дивизии «Подгора» на виа Корзини, 16, в Трастевере. Некоторое время Муссолини пробыл в здании офицерского клуба.

80

Эти казармы занимали часть огромного здания Казармы Виктора Эммануила II, находившегося на западном берегу реки Тибр и выходившего окнами на виа Легнано.

81

Генерал-майор Эрнесто Фероне являлся тогда офицером для особых поручений в Военном министерстве (см. далее).

82

Рокка делле Каминате, где у Муссолини имелся загородный дом, – деревня в общине Мельдола, в 14 км от Форли, в его родной Романье.

83

Госпиталь Санто-Спирито находился на западном берегу реки Тибр, немного ниже по течению, чем замок Санто-Анджело, прямо по дороге от казарм.

84

Чезаре Росси был одним из наиболее близких сотрудников Муссолини в период становления фашистского режима. Он принимал участие в «походе на Рим» и был назначен впоследствии начальником фашистского пресс-бюро. Его подозревали в убийстве депутата-социалиста Маттеотти в 1924 г.; позже он отомстил Муссолини тем, что составил меморандум по этому делу, который послал королю и нескольким антифашистам. Росси сбежал во Францию, где опубликовал множество ядовитых статей и очерков, содержащих нападки на лидеров фашистского движения. В августе 1928 г., когда Росси находился в Лугано, фашистские агенты, выдававшие себя за туристов, заманили его в итальянский анклав Кампионе, где он был арестован полицией. За этим инцидентом последовал обмен нотами между швейцарским и итальянским правительствами, так как Швейцария посчитала, что была нарушена ее государственная граница. Самого Росси судили в Риме Особым трибуналом по защите государства и приговорили к тридцати годам заключения по обвинению в государственной измене. Хотя через десять лет Муссолини амнистировал его, Росси не был освобожден, а продолжал находиться в заключении на Понце (а также и в других местах). Его арестовали союзники после своей высадки на полуострове Сорренто. Позже он был освобожден, затем вновь арестован Итальянской комиссией по чистке в июле 1944 г. и содержался в римской тюрьме, ожидая суда за участие в убийстве Маттеотти. Он был признан виновным в фашистских преступлениях во время «похода на Рим». 8 июня 1945 года его приговорили к четырем годам и двум месяцам заключения, но 15 июня 1945 г. было удовлетворено прошение об отмене приговора. Однако его не освободили, а держали до второго суда по делу об убийстве Маттеотти. 4 апреля 1947 г. он был оправдан за отсутствием доказательств.

85

В середине августа 1870 г. Мадзини направлялся на Сицилию с целью осуществления последней попытки восстания против правительства, однако о передвижениях Мадзини было проинформировано шпионом. Когда он высадился в Палермо, его арестовали и на военном корабле отправили в крепость Гаэта. Когда в октябре 1870 г. Рим был присоединен к Королевству Италия, Мадзини находился в крепости и был освобожден по амнистии, объявленной по этому случаю.

86

С этого момента повествование Муссолини можно сверить с рассказом адмирала Маугери (см. далее).

87

Текст телеграммы приводится ниже в главе XV.

88

См. далее характерные пометки Муссолини к этой книге.

89

Бабушка (а не мать) Нерона была сослана в Вентотене, а не в Понцу, как и дочь Августа Юлия. Упоминаемый мученик – не Сильвестр (335 н.э.), а Сильвериус, который скончался в 537 г. н.э. Марчезе Домицио Торриджани (1877–1932). Отправлен в изгнание в 1925 г., когда масонское движение было подавлено фашистами.

90

Генерал Роберто Бенчивенга родился в 1878 г. Был депутатом от Кампании в 1924 г. и президентом Итальянской ассоциации прессы до момента ее роспуска фашистским правительством. Был арестован в 1927 г. и приговорен к ссылке. Освобожден после падения фашистского режима в августе 1943 г.; являлся руководителем подпольного движения сопротивления в Риме во время немецкой оккупации. После освобождения – представитель итальянских вооруженных сил в Риме до июля 1944 г.

91

Бордига – после Первой мировой войны один из ведущих деятелей социал-экстремистов, вышел из социалистической партии на конгрессе в Ливорно в 1921 г. и стал одним из основателей итальянской коммунистической партии. Подвергался нападкам со стороны фашистов, а также критиковался лидерами русских коммунистов (см.: Ленин В.И. Детская болезнь левизны в коммунизме).

92

Рас Имеру, двоюродный брат императора Абиссинии, воевал против итальянцев в течение всей абиссинской кампании и был взят в плен только в мае 1936 г. Его перевезли в Италию и держали в качестве заложника до освобождения союзниками в ноябре 1943 г.; когда он был отпущен на родину в Абиссинию. Деджаз – ахмарское слово, обозначающее племенного вождя и главу района (в итальянской армии соответствовало званию полковника), который мог быть адъютантом раса.

93

Это произошло в центральном Средиземноморье 8 ноября 1941 г. В коммюнике британского Адмиралтейства от 9 ноября 1941 г. утверждалось, что десять (не семь) торговых кораблей были повреждены, один эсминец затонул и еще один был серьезно поврежден. Британским кораблям, как и личному составу, не было нанесено никакого ущерба. Итальянское коммюнике № 526 от 10 ноября 1941 г. признавало факт нападения и утверждало, что «корабли (цифры не приводились. – Ред.), которым были нанесены повреждения, позднее затонули. Из числа сопровождающих эсминцев, которые отражали нападение торпедами, два были потоплены». Утверждалось, что британские крейсер и эсминец были торпедированы и что были сбиты три британских самолета.

94

Но см. утверждение Муссолини, которое приводится ниже: «Я убежден, что он сделал все возможное».

95

Однако ниже (глава XIV) Муссолини говорит: «В своего рода дневнике, который я вел в Ла-Маддалене и который, возможно, когда-нибудь увидит свет, я писал…» и далее – приводит значительные выдержки из этого дневника.

96

Этторе Мути, секретарь фашистской партии начиная с 31 октября 1939-го до 29 октября 1940 г. После его снятия с поста секретаря о нем мало что было известно до момента его загадочной смерти после ареста в августе 1943 г. В официальном сообщении, сделанном правительством Бадольо, было заявлено, что было произведено несколько выстрелов из ружья со стороны леса по Мути и его охране, состоявшей из карабинеров; в создавшейся суматохе Мути попытался бежать, но случайно был убит одним из карабинеров. В других сообщениях, однако, делалось предположение, что он был убит своей же охраной, так как состоял в заговоре против режима Бадольо.

97

Название гостиницы; букв. «прибежище». – Примеч. пер.

98

Имеется в виду пучок прутьев с топором в середине, связанный ремнем, – эмблема Фашистской партии. – Примеч. пер.

99

Имеется в виду корпус карабинеров.

100

Трудно определить аутентичность документа. Римская либеральная (т.е. консервативная) газета «Рисорджименто либерале» от 26 августа 1944 г., публикуя его как отрывок из книги Муссолини, склонна была поверить в его достоверность, так как «он точно соответствует намерениям Виктора Эммануила». Аутентичность впоследствии была подтверждена Бадольо.

101

14 августа 1943 г. кабинет Бадольо создал «специальную комиссию» «для осуществления расследования о быстром увеличении личной и недвижимой собственности некоторых деятелей, занимавших общественные или политические посты в период с 28 октября 1922 г. («поход на Рим») по 24 июля 1943 г.» и рассмотреть передачу этой собственности государству. 2 сентября 1943 г. комиссия заявила, что длинный список чиновников, которые завладели незаконным богатством, включал многих фашистских министров, их заместителей, послов и высших чинов партии. Расследование было особенно плодотворным в отношении Чиано и его жены Эдды.

102

Слова «„Металлурджика“ – 1000 акций» опущены во втором издании.

103

На самом деле это было 21 сентября.

104

Итальянский вариант в некоторой степени отличается от оригинала. В сносках приводятся лишь расхождения, представляющие интерес.

105

Окончательный вариант договора (в отличие от предварительного договора, т.е. договора о перемирии, подписанного в Кассибиле, Сицилия, 3 сентября) представляет собой «дополнительные условия», известные как «инструмент капитуляции Италии», подписан на Мальте 29 сентября маршалом Бадольо и генералом Эйзенхауэром. Раздел 29 оговаривает: «Бенито Муссолини, его главные фашистские сподвижники и все подозреваемые в совершении военных преступлений или аналогичных злодеяниях, чьи имена находятся в списках, которые должны быть предоставлены Объединенным Нациям, будут найдены и переданы Объединенным Нациям. Любые инструкции, данные Объединенным Нациям с этой целью, будут соблюдены».

106

Черчилль сказал: «…в значительной степени от него зависело…»

107

Черчилль сказал: «знать, что он не сбежит».

108

Черчилль сказал: «…ситуация полностью вышла из-под нашего контроля».

109

Черчилль сказал: «Гитлер послал ему книги».

110

Черчилль добавил: «Итальянцы едва ли могли отказать в этом немцам…»

111

Черчилль сказал: «…значительного немецкого десанта».

112

После месяца абсолютного молчания римские газеты 29 августа вышли с сенсационными статьями о личной жизни диктатора, описывающими его отношения с сестрами Петаччи.

113

Абзац «Ко второй половине августа… капитуляция» опущен во втором издании.

114

10 августа 1943 г. в Берлине было заявлено, что этому предшествовали переговоры с Италией, но не было сделано никакого официального заявления ни Германией, ни Италией относительно встречи двух министров иностранных дел. По сообщению «Нойе цюрхер цайтунг» (которое цитировалось в британской прессе 18 августа 1943 г.), они встречались 6 августа в Тревизо. Цитирование Муссолини «Тарвизио» здесь и ниже является правильным, что подтверждается другими источниками.

115

Чезаре Баттисти, род. в 1875 г. в Тренто; в возрасте 20 лет начал заниматься политикой – ирредентист и социалист. С энтузиазмом поддерживал вступление Италии в Великую войну; вступил в альпийские части 29 мая 1915 года; в июле 1916 г. был захвачен австрийцами и казнен по обвинению в государственной измене.

116

Назарио Сауро, род. в 1880 г. в Каподистрии; был среди первых беженцев с австрийской территории, которые занялись интервенционистской пропагандой, когда разразилась Великая война. Пошел добровольцем на итальянский флот в мае 1915 г. Попал в руки австрийцев и был казнен по обвинению в государственной измене в августе 1916 г.

117

Анджело Брофферио, род. в 1802 г., выступал за конституционные реформы. Как депутат Пьемонтского парламента прославился в 1848–1849 гг. своим пылким республиканством.

118

Гульельмо Моффа Грибальди ди Лизио, род. в 1791 г., депутат, затем военный министр в кабинете Казати, сменившем кабинет Чезаре Бальбо в 1848 г. после поражения при Кустоцце.

119

Чезаре Бальбо, род. в 1789 г. в Турине; был назначен президентом первого конституционного кабинета Карлом Альбертом 13 марта 1848 г.; через три месяца вышел в отставку (25 июля 1848 г.) по причине неудовлетворительного ведения Войны за независимость.

120

Граф Кабрио Казати род. в 1798 г. в Милане; играл ведущую роль в миланском восстании 1848 г. Он выступал за объединение Ломбардии с Пьемонтом. Сменил Чезаре Бальбо в качестве президента нового кабинета накануне поражения при Кустоцце. 7 августа он отправился с Джоберти к королю с просьбой продолжить войну, но Карл Альберт поручил Ревелю ведение переговоров о перемирии.

121

Винченцо Джоберти, философ; вернувшись из пятнадцатилетней ссылки, стал членом правительства Казати 4–18 августа 1848 г.; был президентом совета с 16 декабря 1848 г. до 10 февраля 1849 г.

122

12 марта 1849 года Карл Альберт денонсировал перемирие в Виджевано (подписанное 9 августа 1848 г.), но был решительно разгромлен в Новаре 23 марта 1849 г. и в тот же вечер отрекся от престола в пользу своего сына.

123

Кавур хотел, чтобы Пьемонт вступил в союз с Францией и Великобританией на равных основаниях, с тем чтобы итальянский вопрос был поднят к концу войны в Крыму. Однако, когда Австрия заключила договор с союзниками в декабре 1854 г., Кавур поспешил присоединиться к союзникам на их условиях и, несмотря на оппозицию со стороны кабинета, 25 декабря 1855 г. подписал договор. Вступление Италии в войну завоевало ей признание и место на мирной конференции (где обсуждался итальянский вопрос), но не принесло никаких территориальных завоеваний.

124

Густаво Бенсо Кавур, старший брат графа Камилло Бенсо Кавура, с которым он часто расходился во мнениях, особенно по вопросам церковной политики.

125

Наполеон III, объявив о том, что он освободит Италию «от Альп до Адриатики», и одержав несколько побед над австрийскими силами, вступил в переговоры с императором Францем-Иосифом, результатом которых стал договор в Виллафранке, подписанный 11 июля 1859 г. Согласно этому договору Австрия уступала Франции – а Франция Пьемонту – всю Ломбардию за исключением Мантуи и Песчьеры; Венеция, хотя и оставалась под австрийским суверенитетом, должна была стать частью Итальянской конфедерации под президентством папы.

126

В первом издании стоит неправильная дата – 15 сентября.

127

Палаццо Капрара – место расположения Генерального штаба на виа Венти Сеттембре в Риме.

128

Генерал Тейлор и полковник Гардинер были приняты полковником Джорджио Сальви, начальником штаба генерала Карбони. Весьма вероятно, что Сальви был одним из информаторов Муссолини. Поведение полковника Сальви и, как подразумевается, достоверность его свидетельства подвергаются резким нападкам со стороны его бывшего начальника генерала Карбони в книге «L'Armistizio e la Difesa di Roma», Рим, 1945, с. 40–41. Итальянские версии истинных событий весьма противоречивы. Их целью является снять бремя вины за неудачи итальянских вооруженных сил в плане оказания сопротивления немцам с одной стороны и возложить ее на другую сторону; примером может служить книга П. Монелли «Рим, 1943» (в защиту короля против Карбони), ответом на которую является книга Карбони (с прямыми нападками на Бадольо, Роатту, Аквароне и косвенными на короля). Другой отчет, представленный Давидом Брауном из агентства Рейтер, напечатан в «Сатердей ивнинг пост» 9 и 16 сентября 1944 г.; в нем отмечается пессимизм Карбони и «слабость» Бадольо.

129

В соответствии с сообщениями от союзных корреспондентов и с книгой Карбони, с. 28, целью миссии Тейлора являлась организация поддержки в Риме с помощью итальянских сил американской десантной операции – плана, поддержанного генералом Кастельяно на Сицилии после подписания перемирия. Версия Муссолини не принимает во внимание этот факт и не предоставляет другого объяснения, вследствие чего и союзники, и королевское правительство выставляются в смешном свете. Источник Муссолини или игнорирует истинные факты, или его версия была тщательно отредактирована Муссолини для его собственных целей.

130

На самом деле заявление Бадольо, переданное по римскому радио 8 сентября 1943 г., в 18.45, заканчивалось следующим образом: «Должны быть прекращены все враждебные действия со стороны итальянских сил в отношении англо-американских войск. Итальянские силы, однако, будут отражать все нападения, которые могут быть совершены с какой-либо иной стороны».

131

ИРИ (IRI) – «Институт промышленной реконструкции» – был основан в январе 1933 г. для обеспечения государственной финансовой поддержки промышленным предприятиям посредством долгосрочных финансовых займов, осуществляемых путем выпуска облигаций, гарантированных государством. Во время войны он оказал значительную финансовую поддержку итальянской военной промышленности.

132

Цитирование письма Рокки являет собой хороший пример того, как Муссолини искажает свидетельства, преследуя свои сиюминутные цели. В этой главе он хочет доказать, что Италия имела большое количество вооружения и, следовательно, капитуляция была результатом предательства. В главе IV он цитирует свои собственные заметки от 14 июня с целью доказать противоположное, а именно что Италия имела мало оружия из-за предательства и неэффективных действий генералов.

133

Сокрушительному поражению, которое потерпела прусская армия в сражении при Йене и Ауэрштадте (14 октября 1806 г.), едва ли предшествовали героические действия с ее стороны. Герцог Брауншвейгский также не погиб на поле поя.

134

Иоганн фон Мюллер (1752–1809), известный швейцарский историк, был призван в Берлин из Вены в 1804 г. в качестве королевского историографа, перед которым была поставлена специальная задача написания истории Фридриха Великого. В Берлине он стал одним из наиболее непримиримых оппонентов Наполеона, выдающимся членом военной партии. Когда после Йены Наполеон вступил в Берлин, Иоанн фон Мюллер, оставшийся там после бегства двора, изменил свой тон после разговора с императором (20 ноября 1806 г.), заявив, что Бог дал Его Величеству империю и весь мир. Вызванный в Фонтенбло в 1807 г., он занял пост заместителя государственного министра в новообразованном Королевстве Вестфалия.

135

13 октября 1806 г., то есть накануне битвы при Йене, Гегель писал своему другу Нитхаммеру сразу же после занятия города: «Я видел императора, эту душу мира» («Den Keiser, diese Weltseele, sah ich…»), который ехал через город, чтобы осмотреть позиции; это поистине удивительное ощущение – видеть эту личность, которая, находясь здесь, в этой точке, охватывает весь мир и господствует над ним» (Гегель. Сочинения. Приложение: К. Розенкранц, Жизнь Гегеля. Берлин, 1844, с. 229).

136

Принц Филиппо Андреа Дориа Памфили, хорошо известный своим бескомпромиссным отношением к фашизму, после освобождения Рима 11 июня 1944 г. был назначен генералом Хьюме, главой союзного военного правительства, синдако – мэром города.

137

Граф В.Ф. фон дер Шуленберг, родившийся в Кенерте (1742), прусский министр; позднее один из лидеров пацифистской партии, стремящейся к нормализации отношений с французами. Во время войны 1806 г. – губернатор Берлина; после Йены он выпустил знаменитое обращение к берлинцам, «Первый долг граждан – сохранять спокойствие». Смещен после заключения Тильзитского мира, перешел на службу к королю Жерому.

138

Фихте И.Г. «Размышления о германской нации» («Re-den an die deutsche Nation»), 8-я беседа. Собрание сочинений. Т. VII, Берлин, 1846, с. 384.

139

Примирение, т.е. Латеранские соглашения от 11 февраля 1929 г., которые регулировали отношения между итальянским государством и папским престолом и определяли временную власть папы.

140

Рассказ Муссолини о его пребывании в Гран-Сассо и его освобождении можно сравнить с рассказами менеджеров отеля «Кампо Императоре», где его содержали (см. далее).

141

Но см. далее, стр. 356.

Видимо имеется в виду следующий фрагмент:

«Пока Муссолини и два офицера задерживаются на террасе, осматриваясь, мы с Бривонези имеем возможность поговорить наедине. Я сообщаю ему распоряжения министра Де Куртена: строжайшее наблюдение за этим сектором, чтобы избежать неожиданного немецкого нападения. Бривонези отмечает сложность контроля за передвижением немецких кораблей. С террасы входит Муссолини и говорит адмиралу:

– Вот увидите, Бривонези, я вам не доставлю особых хлопот.»

(Прим. Consul)

142

В первом издании стоит «капитану».

143

Генерал Фернандо Солети, в это время начальник Общественной полиции безопасности, позднее, после освобождения Рима, дал свое описание событий, чтобы оправдать свое поведение форсмажорными обстоятельствами. Краткое изложение было опубликовано в римской социалистической газете «Аванти!» 19 июля 1944 г. Он, однако, не объясняет свои требования вернуть револьвер (см. далее рассказ менеджера отеля) и решение следовать за Муссолини.

144

В соответствии с рассказом генерала Солети (см. выше, сноска) Муссолини выразил желание вернуться к своей семье; он попросил немцев сопровождать его; он намеревался «удалиться от дел и вести частную жизнь в Рокка делле Каминате».

145

Легкий двухместный самолет «Физилер Fi-156» «Шторх» (Storch – в переводе с немецкого «Аист»).

146

Небольшая деревня (древняя Лавиниум) в 25 км к югу от Рима.

147

Муссолини был ранен 23 февраля 1917 г., когда случайно во время учебных стрельб взорвалась траншейная мина. Некоторое время он провел в полевом госпитале в Рончи на фронте Карсо, где его навещали сподвижники по «Пополо д'Италиа» и где его пребывание совпало с визитом короля. Он использовал свое ранение как повод вернуться к журналистской работе и позднее использовал его для создания мифа о своем героизме, отмеченном королем.

148

Муссолини полетел в сильный шторм, чтобы выступить с речью 6 июля (не июня, как он говорит здесь) перед четырьмя батальонами чернорубашечников и двумя пехотными батальонами в Эболи. Он восхвалял итальянский героизм и провозгласил свою решимость вести борьбу в Абиссинии до конца. Текст его выступления, которое явилось импровизацией, не появлялся в итальянской прессе до 4 августа 1935 г. и был опубликован, чтобы поправить то, что «Пополо д'Италиа» назвала «апокрифической версией», которая появилась в зарубежной прессе. Краткое изложение, опубликованное в «Тайме» 8 июля, слегка отличалось по организации, но не по существу от итальянской версии; ходили слухи о других версиях, имевших хождение внутри Италии.

149

На Муссолини было совершено четыре покушения в 1925 и 1926 гг.: 1) 4 ноября 1925 г. в Риме – Дзанибони, который одно время был депутатом от социалистической партии; 2) 7 апреля 1926 г. в Риме – мисс Виолетой Джибсон; 3) 11 сентября 1926 г. в Риме – анархистом Лучетти или Джованнини; 4) 31 октября 1926 г. в Болонье. Предполагаемый террорист, юноша во имени Дзанибони, был казнен на месте фашистами.

150

Муссолини порвал с Социалистической партией, которая на заседании 9 сентября 1914 г. по проблеме интервенции выступила за нейтралитет любой ценой. В октябре он оставил редакторскую работу в органе Социалистической партии – «Аванти!». Первый номер его интервенционистской газеты «Италиа дель Пополо» вышел 15 ноября 1914 г. Исключение Муссолини из партии было оформлено указом на заседании миланской секции 25 ноября 1914 г. Муссолини в своей короткой речи выразил протест, утверждая, что никакие «моральные» основания не были указаны, и закончил выступление яростными нападками на официальный социализм. Декрет тем не менее был ратифицирован исполнительным комитетом партии 29 ноября.

151

Связь Гранди с газетой Болоньи «Ресто дель Карлино» ведет свое начало с 1913 г., когда он начал работать там репортером. Долгое время он писал на экономические темы.

152

Относительно фаши и палаты фаши и корпораций см. ниже.

153

Сам Гранди признает (см. ниже), что своей карьерой он обязан фашизму. Даты его назначений показывают непрерывную череду постов (см. «Кто есть кто»).

154

Ожерелье Святого Благовещения являлось высшим знаком отличия Италии. Число лауреатов ограничивалось двадцатью, и они имели право называть короля «кузеном». Томмазо Титтони (род. 1855), несколько раз занимал пост министра иностранных дел, был одним из итальянских делегатов на мирную Версальскую конференцию, стал президентом сената в декабре 1919 г. Он получил Ожерелье в апреле 1923 г. Муссолини получил эту награду лишь в 1924 г.

155

В 1925 г. комитетом юристов был принят закон о пересмотре Итальянского юридического кодекса. Новый уголовный кодекс вступил в силу 1 июля 1931 г., а новый гражданский кодекс – 21 апреля 1942 г. Гранди являлся министром юстиции с 1940 по 1943 г.

156

Два примера неверного цитирования. Перевод следует тексту Муссолини, как он представлен в обоих изданиях: «…это неожиданное назначение (nomina) мне очень польстило еще и потому, что Ваш выбор моей персоны для выполнения такой важной функции позволит мне быть ближе к Вам (esserti piu vicino)». Факсимиле этого письма, воспроизведенного в Приложении ко второму изданию, однако, имеет: «…эта неожиданная новость (notizia) мне очень польстила еще и потому, что Ваш выбор для такой важной функции позволит мне служить Вам в большей близости (servirti piu da vicino)» (см. далее).

157

Снова неверное цитирование. В факсимиле письма, данного в Приложении ко второму изданию, опущено слово «только» (che) и там написано: «… Я не буду повторять обещание…» (см. ниже).

158

Снова неверное цитирование. Перевод воспроизводит текст, приведенный в обоих изданиях: «Вы духовно подчинили себе человека (uomo) молчания и медитации». В факсимиле этого письма, воспроизведенного в Приложении, имеется: «Это мое духовное завоевание после года (anno) молчания и медитации». (см. ниже).

159

Гранди заблуждался, если он имел в виду «Мужскую Фортуну». Фортуна Вирилис была богиней, к которой обращались женщины, чтобы сохранить свои чары над мужчинами (см. Овидий. Fasti, IV, 145).

160

Гидония – большой аэропорт и современная экспериментальная база итальянской авиации, в 25 км от Рима, на склонах холмов Сабины, были торжественно открыты Муссолини 27 апреля 1935 г.

161

Употребление местоимения Lei (третьего лица) как вежливая форма обращения, которая является отличительной чертой итальянского языка, была официально запрещена партийным приказом, изданным секретарем партии Стараче 15 февраля 1938 г. Форма была сочтена нежелательной из-за своего «иностранного происхождения». Истинные фашисты должны были использовать фамильярное tu (ты) в разговоре с равными и чуть более высокое voi (вы) с более высокими чинами. Женщины, члены партии, обязаны были всегда использовать voi, обращаясь к своим товарищам-мужчинам.

162

Гранди здесь имеет в виду реорганизацию фашистских молодежных организаций, проводимую Стараче, которые он объединил в октябре 1937 г. с целью создания «Джовенту Италиана дель литторио» (Итальянская молодежь союза ликторов). Ее штабы и тренировочные центры на Форуме Муссолини, недалеко от Монте Ла-Фарнезина, часто называли «Фарнезина».

163

Сражение при Адуа (1 марта 1896 г.) явилось провалом первой попытки колониального расширения Италии, организованной Криспи. Итальянские силы численностью около 15 000 были почти полностью разбиты абиссинцами под руководством императора Менелика. Фашистская пропаганда заявила, что позор поражения был смыт успешной кампанией Муссолини в 1935–1936 гг.

Валону Италия оккупировала 28 декабря 1914 г., для того чтобы «защитить свои интересы» в этой области; она надеялась, что ей будет выдан мандат на правление Албанией на мирной конференции и что ей будет позволено сохранить свой суверенитет над Валоной. Джиолитти, однако, желая способствовать албанской дружбе, отказался от этих притязаний в Тиранском соглашении от 1920 г., и итальянские войска были выведены.

164

В факсимильном письме, данном в Приложении ко второму изданию, добавлено «в Албании».

165

См. Екклесиаст, 4,10.

166

Эти группы, созданные Муссолини, чтобы способствовать вступлению Италии в войну, были более широко известны как «Интервенционистские фаши» и именно так описывались самим Муссолини в его речи по случаю их представления в Милане 25 января 1915 г. Они имели мало общего с Фашистской партией (в том виде, в каком она существовала позднее.)

167

Основной единицей полностью сформировавшейся Фашистской партии был «Фашио ди комбаттименто» (сокращенно «фашио»), т.е. местный «Боевой союз». Существовало более 7300 этих «фаши» (множественное число от «фашио»), т.е. по одному в каждой коммуне. Формирование первых «Фашио ди комбаттименто» на заседании, состоявшемся на Пьяцца Сан-Сеполькро в Милане 23 марта 1919 г., отмечает появление фашизма как политического движения. Прежние интервенционисты, синдикалисты с националистическим уклоном и прежде всего недовольные ветераны войны, объединенные неприятием доводов разума и культом насилия, сформировали единый фронт борьбы против социализма. Однако «фаши» не были объединены в партию с четкой политической программой до 7 ноября 1921 г.

168

Этот отрывок является типичным примером обращения Муссолини с фактическим материалом. Рассматривая возникновение фашизма, он едва ли может опустить ссылки на известное инаугурационное собрание 23 марта, но осторожно обходит молчанием программу, провозглашенную там, направленную на создание именно республиканского и синдикалистского государства; программу, которая прямо расходится с положениями, приводимыми ниже, о том, что фашизм никогда не принимал формальные доктрины республиканства. Игнорируя эту программу, он утверждает, что для понимания двадцати лет фашистского режима отправной точкой является «поход на Рим» 28 октября 1922 г.; позднее, однако, обсуждая республиканство и партию, он возвращается к событиям, далеко предшествующим «походу на Рим», – заседанию центрального комитета «фаши» в Милане 28 августа 1919 г., причиной этого является то, что заседание можно трактовать так, чтобы использовать его собственное последующее отношение к республиканству, в то время как заседание 23 марта не может быть использовано в этих целях.

169

Хотя приготовления к фашистскому маршу на столицу были почти закончены, когда Муссолини провел большое заседание 24 октября 1922 г. в Неаполе, ситуация еще могла бы быть изменена при проявлении твердости. Но правительство находилось в состоянии колебания и нерешительности, и предложение Бадольо расправиться с фашистами «картечными выстрелами» было проигнорировано. В одиннадцатом часу Факта (тогдашний премьер-министр) решился на энергичные меры, и утром 28-го было введено военное положение. Он не посоветовался с королем, который уже начал вести переговоры с фашистами. Виктор Эммануил сначала отказался подписать постановление о военном положении и затем предложил занять пост премьер-министра Муссолини, который сформировал правительство.

170

Эта речь от 20 сентября 1922 г., которая была описана в официальном издании речей Муссолини (Scritti e discorsi di Benito Mussolini, том II, Милан, 1934) как «первый акт решающей фазы фашистской революции». Он сказал: «Наше отношение к политическим учреждениям ни в коей мере не обусловлено никакими просьбами… Мы должны иметь смелость быть монархистами».

171

Аурелио Саффи, писатель и публицист, родился в 1819 г.

Вместе с Мадзини и Армеллини он был провозглашен триумвиром Римской республики 1849 г. Он оставался верным Мадзини и его идеалам, разделив со своим учителем ссылку и позднее издавая его труды.

172

Сальваторе Барцилай: министр без портфеля в правительстве Саландры в 1914–1916 гг. Он покинул республиканскую группу в 1911 г. из-за своей поддержки ливийской войны. Являясь депутатом с 1890 г., он не одобрял Тройственный союз и был ярым сторонником дела Ирредентистов.

173

Выборы 1919 г., первые в условиях нового закона о выборах, закончились сокрушительной победой социалистов. На открытии парламента они покинули зал с песней «Красный флаг», когда вошел король.

174

«Квадрумвират» – четыре лидера фашистского «похода на Рим» 28 октября 1922 года; были в числе самых первых и самых ярых сторонников фашизма, и тот факт, что двое из них голосовали против Муссолини на последнем заседании Большого совета, указывает на серьезность разногласий внутри фашистской партии.

Лишь один из них – Чезаре Мария Де Векки, граф Вал Сизмона, – считается оставшимся в живых. Проголосовав за предложение Гранди, он был заочно приговорен к смерти Особым фашистским республиканским трибуналом в Вероне в январе 1944 г., но укрылся в монастыре.

Маршал Эмилио Де Боно, которому повезло меньше, чем Де Векки, был арестован фашистским революционным правительством, приговорен к смерти веронским судом и казнен вместе с Чиано 11 января 1944 г.

Итало Бальбо, один из наиболее ярых сторонников ранних фашистских «сквадристи», пользовался, тем не менее, большой популярностью благодаря зрелищным массовым полетам, в которых он возглавлял итальянские военно-воздушные силы. О нем часто говорили как о возможном преемнике Муссолини, и в то же время он был близким другом принца. Он погиб в авиакатастрофе над Тобруком в июне 1940 г., когда его самолет был сбит «случайным» выстрелом итальянского крейсера, находившегося в гавани.

Мишеле Бьянки, пылкий социалист, поддерживал Муссолини во время его кампании в поддержку интервенции в 1914 г. и помогал в формировании интервенционистских групп в 1915 г. Он был первым Генеральным секретарем фашистской партии; после того как фашисты пришли к власти, он стал министром внутренних дел. Он умер в 1930 г. прежде, чем у Муссолини появилась необходимость обвинить его в предательстве.

175

Относительно Большого фашистского совета, придатка партийной структуры, см. ниже. По закону от 9 декабря 1928 г. он брал на себя функции, которые нарушали, как указывает Муссолини в следующей главе, прерогативы монархии по Конституции 1848 года.

Добровольная милиция национальной безопасности, или милиция чернорубашечников, была основана в 1923 г. как добровольческая организация, члены которой, помимо того, что они являлись членами партии, принимали на себя специальные обязанности. Подчиняясь непосредственно дуче, организация была абсолютным гарантом безопасности фашистского режима. Она представляла параллельный королевским карабинерам орган, и Муссолини подчеркивает тот факт, что как король набирал своих телохранителей из рядов карабинеров, так и он сам имел телохранителей-мушкетеров, отобранных из Добровольной милиции.

176

Заместитель военного министра в 1933–1936 гг. Арестован по приказу комиссии по наказаниям за военные преступления 18 апреля 1945 г.

177

Совет министров специально не оговаривается в Конституции 1848 года, хотя его существование, которое являлось фактом, подразумевается. Его функции, определенные позднее в законе от 1876 года, были значительно изменены при фашистском режиме путем создания кабинета главы правительства, чьи полномочия были значительно шире, чем функции прежнего председателя совета. Сам Муссолини сказал о совете в его новой форме: «Он больше не теряет время в бесплодных дискуссиях. Министры стали солдатами. Они стоят или идут туда, куда им велит их лидер». Его власть была ослаблена в связи с тем, что для Муссолини было характерно занимать несколько постов одновременно.

178

В начале этой главы Муссолини отрицает то, что фашизм привел к революции. Здесь фашистская революция определяется как источник власти.

179

ОВРА (OVRA – Opera Vigilanza Repressione Anti-Fascismo) представляла собой итальянский аналог гестапо. Основанная в 1929 г. Артуром Боккини, тогдашним начальником полиции, она занималась исключительно политическими преступлениями. Она имела огромное количество платных агентов – от обедневших представителей светского общества до официантов в кафе.

180

Традиционная преданность высших чинов армии Короне и, в частности, особое отношение пьемонтских офицеров к Савойской династии, несомненно, предоставляли королю когорту верных слуг. С другой стороны, необходимость для профессиональных офицеров в повышении и хорошей карьере приводила к постоянному компромиссу и почтительному отношению к высшим фашистским чинам с вытекающими отсюда ослаблением воинского духа и недостатку инициативы и самостоятельности.

181

Окончательное преобразование палаты депутатов в палату фаши и корпораций в 1939 г. сделало палату полномочным представителем Большого фашистского совета, Национального совета Фашистской партии и Национального совета корпораций. Сенат теоретически продолжал иметь определенную независимость от партии посредством королевской номинации сенаторов. На практике, однако, все новые сенаторы выбирались по рекомендации Муссолини из числа преданных приверженцев режима.

182

«Белая» аристократия состояла из тех благородных семей, которые в 1870 г., после учреждения Рима в качестве итальянской столицы, лояльно приняли короля Сардинии-Пьемонта в качестве короля Италии, включая Папскую область. «Черная» знать, с другой стороны, продолжала рассматривать папу как законного повелителя Рима и церковного государства.

Они отказались появляться в суде, занимать какую-либо государственную должность или принимать какое-либо участие в национальной жизни.

183

После формирования первого фашистского правительства в октябре 1922 г. Муссолини вынудил парламент предоставить ему на год неограниченные полномочия с целью реформирования администрации, финансовой системы и Уголовного кодекса, так же как и изменения закона о выборах. Таким образом, нельзя утверждать, что не происходило никаких реальных изменений в 1923 г., за исключением инцидента на Корфу.

184

Инцидент на Корфу был предвестником последующих незаконных актов во внешней политике, проводимой Муссолини. В августе 1923 года четверо членов итальянской военной миссии, перед которыми стояла задача определения границ с Албанией, были убиты на территории Греции. Не дожидаясь реакции со стороны Лиги Наций, Муссолини бомбардировал и осуществил вторжение на греческий остров Корфу. Афины обратились в Лигу Наций и получили поддержку Британии. Муссолини отказался признать право Лиги на вмешательство и угрожал выходом Италии из Лиги. Вопрос был окончательно урегулирован присуждением компенсации Италии, что спасло репутацию Муссолини, хотя ему и пришлось оставить Корфу.

185

В этом небольшом отрывке Муссолини делает единственную ссылку на реальный кризис фашизма, когда само его выживание было под вопросом из-за убийства социалистического депутата Джакомо Маттеотти. Выборы в палату в апреле 1924 г. проходили при новом спорном законе о выборах, который дал Муссолини значительное большинство в палате. В день открытия Маттеотти и либерал Джованни Амендола бесстрашно обвинили фашистов в коррупции и запугивании во время выборов и в несправедливости избирательного закона. Два дня спустя, 10 июня, Маттеотти был похищен в Лунго Тевере Арнальдо да Брешиа, и позднее его тело было найдено в пригороде. За этим последовал взрыв народного негодования и недовольства фашизмом, что чуть не привело к падению режима.

186

Депутаты оппозиции покинули палату в знак протеста против убийства Маттеотти, акт, который сравнивали с уходом римского плебса на Авентинский холм. Им, однако, не удалось возглавить антифашистское движение, и, таким образом, была упущена отличная возможность, которую предоставило им народное возмущение.

187

См. ранее.

188

Муссолини после периода явного бездействия и колебания почерпнул смелость для решительных действий в развале Авентинского блока и вновь овладел ситуацией. 3 января 1925 г. в речи, которая ознаменовала переход к использованию им силы в качестве политического оружия, он бросил вызов палате, предложив объявить ему импичмент перед сенатом в соответствии с Конституцией, и возложил на себя личную ответственность за совершенное преступление. Он пригвоздил к позорному столбу выход авентинцев как неконституционное и революционное действие и, наконец, пообещал, что в Италии воцарятся мир и спокойствие, добром, если это возможно, или силой, если это будет необходимо.

189

В течение 1925–1926 гг. был принят ряд законов, на которых закладывалась вся структура фашистского государства. Особые законы 1925 г. включали законы, которые ограничивали свободу прессы, запрещали тайные общества и в соответствии с которыми осуществлялась конфискация имущества политических ссыльных. Кульминацией явился закон от 24 декабря 1925 г., который определял полномочия и прерогативы главы правительства. В 1926 г. фашистское государство еще более упрочилось с принятием закона, наделяющего правительство властью принимать декреты, имеющие силу закона (31 января); реформа местной власти подвергалась усиливающемуся контролю со стороны центра (4 февраля); закон о коллективных трудовых отношениях заложил основы корпоративной системы (3 апреля); был создан Особый трибунал по защите государства (26 ноября).

190

См. выше.

191

Закон от 9 декабря 1928 г. определял, что, как орган государства, Большой совет должен давать консультации по конституционным вопросам, среди которых особенно выделялись вопросы престолонаследия, полномочий и прерогатив Короны.

Это вступало в прямое противоречие с итальянской Конституцией, как это формулировалось «Статутом» от 1848 г., в котором в статье 2 утверждается, что трон наследуется в соответствии с «Салическим законом».

192

Герцог Апулии, позднее герцог Аосты (см.: «Кто есть кто»).

193

Латеранские соглашения закрыли брешь между папой и Итальянским королевством, известную как «Римский вопрос», существовавший с 1871 г.

194

Муссолини объяснил и оправдал Латеранские соглашения в двух речах – в одной перед палатой депутатов 14 мая 1929 г., в другой – перед сенатом 25 мая 1929 г.

195

Речь от 30 марта 1938 г.

196

12 апреля 1944 г. король Виктор Эммануил заявил, что он готов удалиться от дел, как только союзники дойдут до Рима, и назначил принца Умберто наместником королевства на случай такого события. Этому объявлению предшествовало заявление о том, что восемь месяцев назад он «положил конец фашистскому режиму и привел Италию, несмотря на риск и опасность, на сторону Объединенных Наций в борьбе за освобождение и против национал-социализма».

197

План реформы армии, представленный сенату генералом Ди Джорджо, занимавшим тогда пост военного министра.

198

Во время «похода на Рим» Бадольо якобы предложил разогнать фашистов «залпом картечи». Говорят, что это предложение было отклонено Виктором Эммануилом. По другой версии, он сказал римским деловым магнатам: «Что до этих фашистских выскочек – дайте мне батальон королевских карабинеров, и я разгоню их всех. Фашизм рухнет после первого выстрела».

199

Герцог делла Виттория – титул, присвоенный маршалу Диасу.

200

Как видно из факсимиле, включенного во второе издание, оригинал письма включает «потому что (perche) и опускает «штаба» (di Stato maggiore). Таким образом, там написано: «Я высказал вышеизложенное, потому что это именно то, что я думаю. Но я сделаю то же самое относительно любого заместителя» (см. ниже).

201

После войны 1915–1918 г. армейская и военно-морская авиация были объединены под единым командованием комиссара авиации. Их самостоятельный статус был определен законом от 14 мая 1925 г., создавшим Министерство военно-воздушных сил. Бондзани был первым заместителем министра ВВС; Таон ди Ревель, адмирал флота, являлся министром ВМФ.

202

См. выше.

203

Т.е. Тито Дзанибони; см. выше. Отбывая тридцатилетний срок заключения на Понце, он был освобожден союзниками в октябре 1943 г. Избранный сопредседателем первого свободного конгресса шести антифашистских партий в Бари 28 января 1944 г., он был назначен Бадольо Верховным комиссаром, отвечающим за чистку в фашистских рядах 25 февраля 1944 г.

204

Гора Саботино образовывала сильно укрепленный австрийский бастион для защиты Гориции, который в конце концов был взят Бадольо, тогда подполковником, 6 августа 1916 г.

205

Пакт четырех держав, подписанный 7 июня 1933 г. между Великобританией, Францией, Германией и Италией, в котором они обязались продолжать в рамках Лиги наций политику сотрудничества, рассчитанную на сохранение мира.

206

2 октября 1935 г. Муссолини выступал с речью по случаю «национальной мобилизации» на Абиссинскую войну. Фашистское вторжение в Абиссинию началось на следующий день после того, как итальянские войска перешли Мареб. 8 мая 1936 г. Муссолини объявил с балкона Палаццо Венеция о взятии Аддис-Абебы маршалом Бадольо. 9 мая 1936 г. Муссолини заявил о создании фашистской империи. «Территории и народы, которые относятся к империи Абиссинии, будут приняты под полный и абсолютный суверенитет Королевства Италии. Титул императора возлагает на себя и своих преемников король Италии».

207

Первый День обручального кольца отмечался 18 декабря 1935 г., когда в ответ на призыв Муссолини итальянские женщины обменяли свои золотые обручальные кольца на кольца из простого металла, чтобы помочь в финансировании Абиссинской войны. Годовщина этой жертвы трепетно отмечалась фашистами каждый год.

208

Маршал Де Боно, которого вспоминали в связи с плохим руководством эфиопской кампанией в ноябре 1935 года, впоследствии написал отчет о своей стратегии: «Год XIV. Завоевание империи, подготовка и главные операции», 1937. Маршал Бадольо, который сменил Де Боно, опубликовал в том же году «Войну в Эфиопии». (Английский перевод вышел под названием «Война в Абиссинии», Лондон, 1937.) Маршал Грациани, который командовал частью сил в эфиопской кампании, также написал книгу на эту тему, которая была опубликована в 1938г.: «Южный фронт».

209

В книге «Я в Африке» (название цитируется неправильно), Милан, 1936, Бенелли – широко известный драматург, недавно ставший президентом Ассоциации итальянских писателей, – описывал свои впечатления, полученные в качестве волонтера в Абиссинской кампании.

210

Итало-французская конвенция о перемирии была подписана на Вилла Инчиза аль'Олджьята под Римом 24 июня 1940 г., четырнадцать дней спустя после объявления войны Италией.

211

Присутствующие в то время занимали следующие посты: Бадольо – начальник Генерального штаба; Чиано – министр иностранных дел; Убальдо Содду – заместитель государственного военного секретаря; Франческо Джакомони ди Сан-Савино – королевский наместник (вице-король) Албании; Марио Роатта – начальник штаба армии; Себастьяно Висконти Праска – главнокомандующий итальянскими вооруженными силами в Албании.

212

Римская газета «Иль темпо» от 13 июля 1944 г. опубликовала полную стенограмму совещания, подписанную Тромбетти (см. комментарии к главе XX). Отчет о совещании искажен Муссолини с помощью намеренных пропусков и прямой фальсификации. Отдельные незначительные пропуски указываются в последующих сносках.

213

Муссолини пропускает здесь собственное замечание: «Это именно то, что нам хотелось бы знать».

214

О предполагаемом убийстве «албанского патриота», разбойника Даута Ходжи, см. комментарий к главе XX. Что же касается убийства его племянницы, Афинское информационное агентство заявило 28 сентября 1940 г.: «Агентство Стефани перепечатало из албанской газеты «Томорис» очередной фантастический рассказ о воображаемых преступлениях, совершаемых против мусульман в Эпире… Третья «жертва», женщина (!) по имени Джемал Ходжа из деревни Карвунари, также является вымышленным персонажем; никакого убийства не совершалось в вышеназванной деревне с 1932 г., когда мусульманин убил свою жену за измену. Следует добавить, что Джемал Ходжа (мужчина) проживал в этой деревне вплоть до 1903 г. Он умер своей смертью в 1909 г.

215

Порт на западном побережье Греции, расположенный на входе в пролив Арта.

216

Пропущен большой абзац, в котором Муссолини требует организации и обсуждает с Джакомини и Чиано подготовку какого-либо инцидента, который послужил бы поводом для ввода итальяских войск в Грецию с целью наведения порядка (см. ниже комментарий к главе XX).

217

Этот абзац опущен в первом издании.

218

Слово « дуче», которого нет в оригинале стенографического отчета, было добавлено Муссолини.

219

Муссолини выпускает большой отрывок, в котором утверждается, что наступление Грациани в Египте, которое должно по времени совпасть с нападением на Грецию, закончится поражением Британской империи (см. ниже комментарий к главе XX).

220

Муссолини опускает окончание утверждения Бадольо, в котором тот заявляет, что необходимы 20 дивизий вместо 10 имеющихся (см. далее комментарий).

221

Это не Арта в Греции, а Арта в Албании, рядом с Валоной.

222

Этот абзац был опущен в первом издании.

223

Муссолини опускает здесь свои заключительные слова о «походе на Афины» (см. далее комментарий).

224

Речь Гитлера в Берлине 4 мая 1941 г. В письме к Муссолини, обнаруженном среди поздних документов и цитируемом миланской коммунистической газетой «Унита» за 24 мая 1945 г. (см. также «Таймс» за 25 мая 1945 г.), Гитлер обвиняет Муссолини в нападении на Грецию.

225

Будучи далеко не истощенными в конце декабря, греки удерживали инициативу в течение января и февраля 1941 г. После отражения тяжелых контратак в конце января они начали успешное наступление в начале февраля и обладали достаточными ресурсами, чтобы отражать отчаянные итальянские атаки в секторе Клисуры в марте, когда итальянские потери («Таймс», 18 марта 1941 г.) оценивались в 48 000.

226

См. выше об инциденте в Валоне. Статья «Прощай, Валона» появилась в «Попполо д'Италиа» 5 августа 1920 г. и содержала яростные нападки на политику Джолитти. В ней говорилось об оставлении Валоны как о «нашем албанском несчастье».

227

Итальянская аннексия Албании, последовавшая за вторжением в Страстную пятницу в апреле 1939 года, явилась пиком непрерывного процесса проникновения, который продолжался со времени итало-албанского договора «о дружбе» от 1927 года. После полной оккупации страны усилилась эксплуатация албанских природных ресурсов итальянской стороной.

228

Тевта, королева иллирийцев в 230 г. до н.э. Далеко не тяготеющая к итальянскому западу, Тевта известна своими войнами против римлян, в которых в конце концов потерпела поражение; она пыталась заключить мир в 228 г. до н.э. Скандербег – имя, данное турками Георгу Кастриоти, албанскому национальному герою, который защищал албанскую независимость против оттоманского вторжения в XV в.

229

Высота 731 в Монастире в Албании была сценой отчаянных боев в течение зимних месяцев 1941 г. Она была захвачена итальянцами только после вмешательства Германии, когда итальянская 11-я армия начала свое последнее наступление 14 апреля 1941 г. Итальянская пресса высоко оценила «героизм», проявленный на высоте 731 солдатами Муссолини. Ее называли «священной землей», и в июне 1942 года она даже стала местом паломничества, символом не только «итальянского героизма», но и «итало-албанской дружбы».

230

Этим кончается первое издание.

231

Среди множества статей, которые Муссолини опубликовал летом и осенью 1933 г., выступая против «системы конференций», была одна, озаглавленная «Серьезность момента» (Neue Freie Presse, Вена, 7.10.33), содержавшая следующее высказывание: «Германия… не может думать о войне, если только она не хочет быть наказана новой и, возможно, непоправимой катастрофой».

232

Подписан 27 августа 1928 г. в Париже представителями пятнадцати стран (включая Германию, Италию и Японию); формально объявленный в Вашингтоне 24 июля 1929 г., был ратифицирован правительствами 45 стран. Статья I провозглашала: «Высокие договаривающиеся стороны торжественно заявляют во имя своих народов, что они осуждают возврат к войне с целью разрешения международных противоречий и отказываются от нее как инструмента национальной политики в отношениях друг с другом».

233

Автор полагается на короткую память общественности. В Стрезе 11–14 апреля 1935 г., после того как Германия в одностороннем порядке отказалась от военных положений Версальского договора, Муссолини подписал с премьер-министрами Великобритании и Франции резолюцию, подтверждающую прежние совместные заявления, «в которых три правительства признают необходимость поддержания независимости и целостности Австрии и которые будут продолжать определять их общую политику». Они «вновь подтвердили свое намерение о проведении совместных консультаций относительно мер, которые следует предпринимать в случае угрозы их целостности».

В разделе 5 «с сожалением признавалось, что методы одностороннего отказа, принятые германским правительством в тот момент, когда предпринимаются шаги с целью способствовать свободному переговорному урегулированию по вопросам вооружения, подорвали общественную веру в безопасность мирного порядка… Более того, масштабы перевооружения Германии пошатнули надежду, которая вдохновляла эти усилия…»

234

Во время аншлюса 12–13 марта 1938 г. (не «несколько месяцев», а два года спустя после того, как Германия отказалась от Пакта Локарно, заняла Рейнскую область, 7 марта 1936г.) Муссолини послал Гитлеру телеграфное сообщение: «Поздравляю вас с тем, как вы разрешили австрийскую проблему, я уже предупредил Шушнига». Он получил ответ: «Муссолини, я это никогда не забуду».

235

В день вступления Италии в войну, 10 июня 1940 г., Муссолини заявил: «Мы по своему собственному желанию сожгли мосты». 23 февраля 1941 г. он добавил в своем обращении к чернорубашечникам: «Если бы мы были готовы на все сто процентов, мы бы вступили в войну в сентябре 1939 года, а не в июне 1940-го». Это заявление, в слегка измененном виде, было повторено два года спустя, 7 июня 1943 г., официальным агентством Стефани: «Прошло три года со времени нашего вступления в войну, когда мы не были полностью готовы. Если бы мы были готовы, мы бы вступили в сентябре 1939 года».

Сама война характеризовалась Муссолини 10 июня 1940 г. как «логическое продолжение нашей революции». Эхом этого заявления прозвучало утверждение министра по Итальянской Африке, генерала Теруцци 9 мая 1943 г.: «Это для нас, следовательно, исключительно фашистская война. Как верные сподвижники Муссолини, мы можем с гордостью заявить о том, что имели честь хотеть ее и осуществить ее».

236

Отметим, что, помимо осушения понтицианских болот, завершенного невероятной ценой, Муссолини вряд ли может назвать какое-либо достижение фашистов в области национальной экономики. Большинство предприятий планировалось на будущее – косвенное признание того, что за предшествующие годы фашистского правления было достигнуто очень мало, а то, что было обещано, как, например, возделывание и улучшение сицилийских земель, осталось невыполненным.

237

План промышленной «автаркии» – кардинальный пункт фашистской программы – с самого начала был обречен на провал ввиду неизбежной итальянской зависимости от иностранных источников в таких стратегических ресурсах, как уголь, нефть, железные минералы и цветные металлы. Единственные цифры, которые приводит Муссолини, касаются алюминия, в отношении которого Италия находилась в особо благоприятных условиях. И даже эти цифры являются неверными. В соответствии с официальными данными «Аннуарио статистико» (статистический ежегодник) по этому вопросу, производство в период с 1935 г. до 1939 г. алюминия выросло с 13 776 до 34 236 тонн. Надежды на самодостаточность оказались абсурдными в области производства жидкого топлива и смазочных материалов (ср., например, речь Муссолини от 15.5.1935, Scritti e Discorsi, том XI, с. 104).

238

С 1938 г. толпы эмигрантов посылались в Абиссинию под эгидой трех региональных эмиграционных комитетов Романьи, Апулии и Венето. Земли, где их расселяли – в районе к западу от Харрара, – получили названия их родных мест.

239

Версия речи, произнесенной 23 сентября 1939 г., опубликованная в то время, не содержит упоминания о войне религий или столкновения цивилизаций.

240

См. предисловие редактора.

241

Документы, данные в этом приложении, впервые появились в форме факсимиле во втором издании. Они относятся к главам XVI и XIX.

242

Что бы ни олицетворяла так называемая «Dea di Butrino», это, конечно же, не «Dea Roma».

243

В серии приложений к «Политика эстера» в Риме в 1944г. был добавлен подзаголовок: «Откровения Муссолини во время его заключения на Понце и Ла-Маддалене.

244

Глава II, «В доме раса» (см. ниже).

245

Он написал воспоминания о войне в Средиземноморье, о перемирии и последующих событиях, под названием «Из пепла бесчестья» (изд. В. Розеном; Рейнал и Хичкок, Нью-Йорк, 1948). Как исторический и человеческий документ эта книга выделяется на фоне многочисленных публикаций и повествований об этом периоде.

246

Имя этого старшего полицейского чиновника следует правильно писать – Полито.

247

Примечание 1 в оригинале: «Муссолини был захвачен наполеоновскими амбициями. Он сам должен был сказать старшему сержанту карабинеров Понцы: «В машине, которая везла из Рима в Гаэту, сопровождавший меня генерал сказал мне, что меня отправят на один из Понцианских островов.

– Вы шутите, – ответил я генералу, – я же не Наполеон!

Он усвоил типично наполеоновскую манеру поведения с генералом Фероне, который навестил его на следующий день после ареста.

– Генерал, – сказал Муссолини, – мы, кажется раньше встречались, не так ли?

На самом деле генерал разговаривал с ним впервые. Он был представлен ему в Албании, где Фероне командовал дивизией «Бари», но встреча была мимолетной, и Муссолини, окруженный огромной свитой, не обратил ни малейшего внимания на генерала. Однако последний ответил, что они встречались в Албании, и Муссолини тотчас, широко открыв глаза, воскликнул:

– Совершенно верно, генерал! Не забывайте, что я всегда Вас ценил!»

248

Но см. выше стр. 152 и см. далее, стр. 370.

Стр. 152:

Только после четырехчасового плавания я узнал, что целью нашей поездки был остров Ла-Маддалена. Немного позже сквозь туман мы смогли различить побережье Сардинии. Около двух часов дня я сошел с корабля и меня препоручили адмиралу Бруно Бривонези, командующему военно-морской базой. Адмирал (который был женат на англичанке) попал под расследование из-за гибели целого конвоя в составе трех боевых и семи торговых кораблей – необычайно важного конвоя, сопровождаемого целой дюжиной боевых кораблей (два из которых были «десятитысячниками») и затонувшего в течение нескольких минут после сражения с четырьмя легкими английскими крейсерами, которые не понесли ни малейшего ущерба. Расследование, проведенное морскими чинами с очевидной небрежностью, завершилось всего лишь принятием дисциплинарных мер в отношении адмирала, который был непосредственно виновен в потере десяти кораблей и нескольких сотен людей. Его сняли с должности, а спустя некоторое время назначили на командный пост на Ла-Маддалене.

Стр. 370:

Видимо имеется в виду текст, к которому сделаны примечания [281] и [282]:

«Когда мы покинули остров Маддалену, Муссолини сказал мне, указывая на командующего базой: «Вот главный виновник, который несет ответственность за наше поражение. Он должен был сопровождать конвой, везущий топливо в Африку; то, что эти жизненно важные запасы не были доставлены, вылилось в отступление от Эль-Аламейна».

(Прим. Consul)

249

Сокращение от «Джованни далле Банде Нере» – легкий крейсер водоизмещением 6000 т со 150-миллиметровыми орудиями. Назван в честь флорентийского кондотьера, известного своими подвигами в борьбе против имперских армий в начале XVI в.

250

Примечание 2 в оригинале. Как хорошо известно, адмирал Бергамини, командующий военным флотом, погиб в сражении 9 сентября 1943 г. в водах пролива Бонифачо. Эскадра двигалась на базу, которую занимали союзники, в соответствии с условиями перемирия; небезынтересно отметить, что Муссолини, не желая менять свое мнение об адмирале Бергамини, которого он считал одним из своих сподвижников, позднее написал статью о нем в своей «Корриспонденца републикана» (официальный листок фашистской «социалистической республики». – Примеч. Англ. изд-е), в которой он отстаивал единственный тезис – о том, что если бы Бергамини не был убит, кстати, заметим, немецкими бомбами, то дело закончилось бы тем, что он повел бы свою эскадру в порт, контролируемый немцами. Комментарий был озаглавлен: «Дело Бергамини»; и если вообще позволительно говорить о «деле» по отношению к этому мужественному адмиралу, нужно признать, что он являлся единственным человеком, который в тот самый момент, когда правительство Бадольо просило короля посмертно присвоить ему высокую военную награду, был также отмечен национал-фашистами, которые повысили его в звании за боевые действия с целью дискредитации, что само по себе слишком абсурдно, чтобы нанести оскорбление этому доброму имени.

251

Капитан Тадзари сообщил, что во время краткого отсутствия Маугери Муссолини спросил его: «Кто такой этот адмирал?» – «Адмирал Маугери». – «Маугери, Маугери, – повторяет Муссолини. – Помню его доклады. Маугери, не Малгери. Последний никчемная личность, он журналист».

252

Примечание 4 в оригинале. В соответствии с рассказом Роберти, главный инспектор Полити, причалив к берегу, спросил полицейского комиссара Вентотене, возможно ли поселить Муссолини в каком-нибудь рыбацком домике, за городом. После минутного раздумья комиссар ответил, запинаясь, что остров слишком маленький, что присутствие политических ссыльных здесь может вызвать серьезные осложнения, за последствия которых он не может взять на себя ответственность, и что дома на острове совсем не подходят для размещения такого важного гостя. Главный инспектор Полити согласился с тем, что безопасность Вентотене очень важна, и предложил отправиться на Понцу.

253

Прозвище «Джованни делле Банде Нере» (см. выше). После сражения у мыса Матапан 28 марта 1941 г. британское адмиралтейство 31 марта упомянуло об этом корабле как «вероятно затонувшем».

254

Примечание 5 в оригинале. На Понце повторилась та же история, что и в Вентотене. В то время как инспектор и полковник карабинеров отправились на берег в моторке, из гавани в Понце отплыл катер, на борту которого находились комиссар Вассальо, командующий базой и командир гарнизона. Две лодки встретились, и представители власти Понцы пересели в лодку «Персефоны». Обсуждение вопроса об устройстве Муссолини было продолжено на краю мола, у маяка, а в это время из каждого окна каждого дома на Понце глазели умирающие от любопытства островитяне. Затем комиссар послал за старшим сержантом карабинеров и приказал ему с пятью солдатами отправиться в Санта-Марию, деревушку на Понце, на изгибе побережья, и проследить, чтобы в течение получаса так называемый «Дом раса» (дом, в котором жил рас Имеру) был подготовлен для приема высокой персоны. В 9 часов сержант вернулся на край мола. Приказ был выполнен. Между тем комиссар приготовил отличное угощение, состоявшее из омаров и семги, но не в честь Муссолини, а в честь своего собственного начальника, главного инспектора Полити.

255

Примечание 6 в оригинале. В казармах карабинеров на следующий день после его ареста Муссолини навестил дивизионный генерал Эрнесто Фероне, который был закреплен за Военным кабинетом для выполнения специальных поручений. Генерал вручил Муссолини официальное письмо от Бадольо, касающееся заговора, оправдывающее предпринятые меры, и спросил его, куда бы он предпочел поехать. Муссолини ответил несколько презрительно, что ему трудно сказать, поскольку у него нет никакой собственности, ни домов, ни вилл, поэтому, куда бы он ни поехал, везде он будет гостем, что может причинить неудобства. Тогда генерал упомянул о Рокка делле Каминате, и Муссолини тотчас согласился, выразив удовлетворение, говоря, что он не предложил это сам лишь потому, что считал эту виллу не своей собственной, а служебной. Под диктовку Муссолини генерал написал заявление, в котором содержались четыре положения: 1) благодарность маршалу Бадольо за заботу о его личной безопасности; 2) полное согласие по поводу выбора Рокка делле Каминате в качестве места ссылки; 3) торжественное обещание воздерживаться от любой политической активности, направленной против правительства маршала Бадольо; 4) предложение о сотрудничестве с правительством маршала, которому он желает успеха. Генерал Фероне спросил Муссолини, не хочет ли он добавить несколько слов для короля. Кивнув, Муссолини написал монарху своей собственной рукой несколько слов, выразив свое уважение и почтение, и, поставив под документом свою подпись, дописал внизу: «Да здравствует Италия!» Генерал Ферроне передал документ Бадольо. Префекта Форли, сквадриста Марчелло Бофонди, по телефону предупредили, что Муссолини привезут в Рокка делле Каминате. Однако Бофонди был категорически против; он сказал, что народ Романьи «вырвался на свободу» после падения режима и даже мощный отряд не сможет гарантировать, что земляки Муссолини не ворвутся на виллу с целью линчевать пленника. Поэтому было принято решение отправить Муссолини на Понцианские острова.

256

Народный герой, глава тринадцати итальянских рыцарей, которые в 1503 г. нанесли поражение тринадцати французским рыцарям армии Баярда в знаменитом «разгроме при Барлетте». В 1505 г. находился в заключении в Гаэте, куда его отправил король Неаполя.

257

О пребывании Мадзини в Гаэте см. выше.

258

Примечание 7 в оригинале. По рассказу Тадзари, Муссолини также произнес безутешно: «Сегодня, когда мне почти шестьдесят, я понимаю, что я все еще… как ребенок». Слово «почти» в данном случае излишне, поскольку как раз на следующий день, 29 июля, Муссолини исполнялось шестьдесят лет».

259

Примечание 8 в оригинале. На Понце Муссолини также повторял старшему сержанту карабинеров, который отвечал за него: «Меня предали… Сейчас я понимаю, что моя политическая карьера закончилась».

260

7–10 апреля 1943 года. Целью встречи была «тотальная мобилизация Европы».

261

См. выше.

262

Договор о десятилетнем военном союзе между Германией и Италией, подписанный в Берлине 22 мая 1939 г.

263

Примечание 9 в оригинале. Двумя днями ранее Муссолини сказал генералу Фероне: «Не забудьте передать маршалу Бадольо, что мы должны продолжать сопротивление; месяц или шесть недель самое большее, и мы победим!» В разговоре с Маугери Муссолини вновь меняет свое мнение.

264

Франческо Криспи (1819–1901). Его имперские амбиции, когда он являлся премьер-министром, привели к катастрофическому поражению итальянской армии от абиссинцев при Адуа в мае 1896 г.

265

Примечание 10 в оригинале. Как вспоминал Роберти, именно в этот момент Муссолини спросил, в каком доме он должен будет находиться. Ему начали давать подробный ответ, но он отмахнулся: «Я понял. Это тот маленький дом за лодками, с двумя зелеными окнами». Дом, о котором Муссолини еще не знал, был домом раса Имеру: двухэтажный, стоящий в стороне, светло-серый, с двумя окнами, выходящими на узкую расщелину между двумя высокими скалами. Там были сложены одна на другую семь лодок.

266

Эта глава написана не Маугери, а составлена редакторами «Политика эстера» (см. выше).

267

Префект, глава провинции, является государственным чиновником. При фашистском режиме должность префекта соответствовала должности федерального секретаря в партийной организации.

268

Впервые опубликованная в январе 1941 г. (Риззоли, Милан и Рим), книга имела такой успех, что к Пасхе 1943 г. готовилось уже седьмое издание. Успех книги привлек внимание высших фашистских чинов, таких, как Федерцони, Боттаи и Чиано, кто-то из них, по-видимому, и обратил внимание Муссолини на эту книгу. Автор в настоящее время является профессором истории христианского Востока в Римском университете.

269

Примечание 11 в оригинале. Из рассказа Роберти ясно, что 3 августа, когда Муссолини разговаривал со старшим сержантом карабинеров на Понце, он выразил свою особую озабоченность состоянием безопасности на острове в плане возможных налетов английской авиации. Тогда ему стало известно, что Сицилия вот-вот окажется полностью в руках союзников, что он прокомментировал следующим образом: «Но ведь в один прекрасный день англичане остановятся, верно?» – «Будем надеяться», – ответил сержант осторожно. И Муссолини добавил, закрывая тему и словно пытаясь смягчить свое замечание: «Я не боюсь ни Англии, ни Америки!»

270

Явное искажение фактов. 1 июля 1935 г. Иден, докладывая в палате общин о своих беседах с Муссолини, состоявшихся 24 и 25 июня 1935 г., заявил: «Я выразил синьору Муссолини серьезную озабоченность правительства его величества по поводу поворота, который принимают отношения между Италией и Абиссинией. Наши мотивы не являются эгоистическими и не продиктованы нашими интересами в Африке, а объясняются нашим членством в Лиге Наций. Я сказал, что британская внешняя политика основывается на принципах Лиги Наций. Следовательно, правительство его величества не может оставаться равнодушным к событиям, могущим основательно повлиять на будущее Лиги. По этому вопросу в стране существует очень сильное общественное мнение. По нашему мнению, только коллективная безопасность может сохранить мир и только посредством Лиги Наций Великобритания может осуществлять свою деятельность в полной мере. Именно по этой причине правительство его величества с озабоченностью изучает, какой конструктивный вклад мы можем внести, чтобы способствовать решению данной проблемы.

Далее я описал синьору Муссолини тот вклад, который имеет в виду правительство его величества и который в соответствии с моими полномочиями я должен ему предложить. Наши предложения в целом сводятся к следующему.

Чтобы достичь окончательного урегулирования спора между Италией и Абиссинией, правительство его величества будет готово предложить Абиссинии полосу территории в Британском Сомали, что обеспечило бы Абиссинии выход к морю. Это предложение имеет своей целью облегчить территориальные и экономические уступки Абиссинии Италии, которые обусловлены достигнутыми договоренностями. Правительство его величества не просит никаких уступок взамен, кроме сохранения прав туземных племен на той территории, которая отойдет к Италии. Это предложение далось нелегко, и только серьезность ситуации оправдывает уступку британской территории безо всякой компенсации.

Весьма сожалею о том, что это предложение не подошло сеньору Муссолини, который не смог его принять в качестве основы для разрешения спора».

8 июля 1935 г. государственный секретарь иностранных дел сэр Сэмюэл Хор дал понять, что территория, которую предлагалось уступить Абиссинии, включала порт Зейла и коридор через Британское Сомали.

271

Национальные объединения предпринимателей или работников по профессиям или роду занятий, составлявшие основу фашистской корпоративной системы, распущенные в соответствии с декретом от 4.43 (Фашистская партия была распущена 28.7.43).

272

Примечание 12 в оригинале. Во время пребывания на Понце Муссолини спросил сержанта карабинеров, который охранял его: «Скажите мне, сержант, разве сквадристы, мои последователи, ничего не предприняли после 21-го?» – «Нет, Ваше превосходительство», – ответил сержант. Муссолини добавил: «Я спросил главного инспектора, который сопровождал меня на Понцу, какие народные демонстрации проходили вечером 25 июля. Он саркастически ответил – это я помню точно, – что не было демонстраций, подобных тем, что проходили у Палаццо Венеция, но были небольшие демонстрации в каждом квартале каждого города Италии; множество мелких демонстраций, но спонтанных… Сержант, это правда?» – «Да, Ваше превосходительство». Точные слова этого диалога свидетели могут и не помнить, но полагаем, что суть его передана верно.

273

Примечание 13 в оригинале. Здесь начинаются обвинения Муссолини в адрес предателей из числа высших партийных функционеров (особенная жесткость которых видна в речи общественного обвинителя на процессах в Вероне). Поэтому когда однажды сержант карабинеров на Понце сообщил ему некоторые известия, он сказал торжественно: «Сержант, вы рассказали мне очень важные вещи. Если бы так делали мои соратники! Я и не представлял, что вокруг меня так много шакалов! Даже Большой совет меня предал, даже граф Чиано!»

274

Речь 5 мая 1943 г.

275

Приговорен к смертной казни именем Итальянской социальной республики Муссолини (см. «Кто есть кто»).

276

Имеется в виду Ожерелье Святого Благовещения (см. выше). Из членов Большого совета, которые голосовали против Муссолини, четверо имели этот орден: Гранди, Федерцони, Чиано, Де Боно (также см. выше упоминание этого факта королем).

277

Относительно Всемирной выставки в Риме, проведение которой планировалось на октябрь 1942 г. в честь двадцатой годовщины «похода на Рим», см. выше.

278

См. выше.

279

«Пола» – тяжелый крейсер итальянского военно-морского флота. – Примеч. науч. ред.

280

Т.е. «Режиме фашиста», издававшаяся в Кремоне.

281

Т.е. адмирал Бривонези.

282

Незадолго до того Муссолини выразил свою убежденность в том, что Бривонези сделал все возможное.

283

См. примечание 6 к главе XV.

В данном файле это примечание [145].

(Прим. Consul)

284

В соответствии с версией, ходившей по Северной Италии, сам министр внутренних дел правительства Бадольо проинструктировал начальника полиции, что оказывать сопротивление в случае возможной попытки освободить Муссолини будет бессмысленно и вредно.

285

Перевод Дона Альберто Кастелли, профессора английской литературы Университета Святого Сердца, Милан.

286

См.: Министерство иностранных дел. Греческая Белая книга (The Greek White book). Лондон, 1942. Документы 19; 22; 27/f; 42–50; 55. Грацци Эмануэль (итальянский посланник в Афинах). Статьи в «Иль Джорнале дель Маттино», Рим.

287

Этот вопрос на самом деле был задан Чиано сеньору Грацци. См. воспоминания Грацци в «Politica e affari a Palazzo Chigi» в «Иль Джорнале дель Маттинно», Рим, 12.08.45.

288

«Греческая Белая книга», документ 64; Э. Грацци.

289

20 апреля он заявил, что не будет действовать до конца августа, «то есть после более тщательной подготовки и сбора урожая». 10 мая, после того как стало известно о вторжении в Нидерланды, он решил приступить к быстрым действиям «в течение месяца». 26 мая дата вторжения была перенесена на вторую половину июня, но 28 мая «события вечера (капитуляция Бельгии) заставили его ускорить планирование, так как он был убежден, что события приближаются к кульминации, и он хотел создать наиболее выигрышные условия, чтобы иметь право на долю». Таким образом была назначена дата – 10 июня. См.: Чиано Галеаццо. «Дневник». С. 236–256.

290

Грацци Э. «Chiaroscuri dell' aggressione alia Grecia» в «Иль Джорнале дель Маттино», Рим, 14.08.45.

291

«Греческая Белая книга», документы 79–82; 87–93. Э. Грацци.

292

Галеаццо Чиано, «Дневник», записи от 18–19.06 и 22.07.40. Находясь в плохом настроении, Муссолини сделал странное предсказание: рассказывая Чиано о своей встрече с Гитлером, «он заканчивает свой рассказ словами о том, что немецкий народ содержит в себе микроб разрушения; произойдет страшное внутреннее столкновение, которое сокрушит все» («Дневник», с. 266). Первого сентября 1940 г. «он заявляет, что он рад, что война не закончится этим месяцем, а возможно, даже и этой зимой, потому что это даст Италии время принести большие жертвы и позволит ему с большим основанием заявлять о наших правах» (там же, с. 289).

293

Чиано Галеаццо, «Дневник», запись от 5.07.40; Грацци Э., Moventi dell' attaco alia Grecia, 18.08.45.

294

Тсамурия – район между реками Павла и Мавропотамо на греческой стороне границы.

295

Цензуре было дано указание, запрещающее любое упоминание о государственной принадлежности субмарины (см.: «Греческая книга», документ 130).

296

Чиано Галеаццо, «Дневник», запись от 14.10.40.

297

Опубликован в «Иль темпо», Рим, 13.07.44. Официальный отчет имеет следующую надпись: «Данный устный отчет был одобрен дуче в Палаццо Венеция 16 октября 1940 (XVIII) г. в 14.00 – секретарь, подполковник при Верховном комитете обороны Тромбетти». Копии отчета было приказано отослать следующим: 1) Его Величеству королю-императору; 2) дуче; 3) министру иностранных дел; 4) начальнику Генерального штаба; 5) начальнику штаба армии; 6) начальнику штаба ВМФ; 7) начальнику штаба ВВС; 8) вице-королю Албании.

298

Синьор Грацци называет это утверждение ложью на том основании, что в сентябре 1939 года Муссолини отрицал какие-либо агрессивные намерения в отношении Греции и даже хотел продать Метаксасу самолеты и оружие. Это, однако, ни в коей мере не является опровержением утверждения Муссолини. Его политика, определяемая в теории холодными «маккиавеллиевскими» расчетами, на самом деле время от времени диктовалась эмоциями момента. Отсюда и ее непоследовательность, доходящая до самопротиворечий.

299

Албанское племя на греческой стороне довоенной границы.

300

Позднее Грациани обвинил Бадольо в абсолютном искажении фактов. По его собственной версии, Грациани не был настроен в пользу нападения, пока не будет достаточно точно оценена вероятность его успеха. Независимые свидетельства показывают, что он на самом деле выступал с неоднократными предостережениями против ужасных последствий преждевременного нападения. В начале октября он настаивал, невзирая на сильное давление со стороны Муссолини, что необходима еще двухмесячная подготовка. (И даже в этом случае, будучи далеко не готовым к нанесению удара против Египта, он был после недель ожидания решительно разбит во время декабрьского наступления Уэйвелла.) Какова бы ни была его вина в других отношениях, в данном случае он, похоже, прав, когда обвиняет Бадольо в искажении (ср.: Чиано. «Дневник», записи от 3.5; 2–20.8; 9.9; 2–16.10.40).

301

Об отставке Бадольо с поста начальника Генерального штаба было объявлено 6.12.40. Нападки Фариначчи появились в «Режиме фашиста», Кремон, 12.12.40. Ответ Бадольо (якобы опубликованный в выпуске римской «Трибуны» 23.12 и тут же конфискованный) был в марте 1941 г. передан по афинскому радио. Несколько выпусков имели хождение в Риме; отрывки приведены в книге «Балконная империя», R &amp; Е. Packard, Лондон, 1943, с. 120.

302

Le Forze Armate dell' Italia Fascista, издание Томазо Сильяни. Предисловие маршала Италии Пьетро Бадольо, начальника Генштаба. Второе исправленное издание, Rassegna Italiana, Рим, 1940, с. VII.

303

В начале октября итальянский посланник проинформировал, что греки поставили под ружье 250 000 солдат, большая их часть была развернута вдоль границы. Несколько дней спустя военный атташе полковник Мондини отметил, что были полностью мобилизованы 16 дивизий (см. хорошо документированный отчет синьора Грацци от 22.8.45). Однако ни начальник Генерального штаба маршал Бадольо, ни какой-либо другой военачальник не оспорил неоднократные заявления Висконти Праска о том, что силы неприятеля насчитывали лишь 30 000 человек. Они также не предприняли никаких шагов, когда в период, предшествовавший нападению, военный атташе объявил о дальнейшем увеличении как греческих сил в целом, так и числа дивизий, развернутых вдоль границы.

304

См. Грацци Э. 25–26.08.45; Чиано Галеаццо, «Дневник», записи от 22 и 27.10.40; «Греческая Белая книга», документы 171 – 178.

305

См., например, «Греческая Белая книга», документы 161; 163; 165–171. После провала наступления в Риме распространялись слухи, что крупные суммы были потрачены на подкуп греческих генералов, которые, взяв деньги, передали их Метаксасу на греческие военные расходы. Хорошая сказка, которая, однако, благодаря мемуарам американских корреспондентов имеет шанс быть принятой как исторический факт. На самом же деле едва ли предпринималась попытка подкупа какого-либо высокопоставленного греческого военного деятеля (см. отчет синьора Грацци).

306

Грацци Э. 14.08.45.

307

Меморандум генерала Метаксаса от 15.01.1941 в «Греческой Белой книге», с. 17; Тсудерос Эммануэль, премьер-министр. Там же. Предисловие, с. 9–13.

308

Чиано Галеаццо, «Дневник», записи от 17, 22, 26, 28.08.40.

309

Там же, запись от 4.10.40.

310

Там же, запись от 12.10.40; Порфирио. «Дневник Чиано», «Рисорджименто либерале», Рим, 22.07.44. Относительно манеры немцев держать итальянцев в неведении см. речь Чиано на заседании Большого фашистского совета 25.07.43 (в книге «La Fine del Fascismo» – библиография А 34 – с. 12):

«Из документов сейчас видно, что в то время как мы подписывали договоры о союзе с Германией, в которых Гитлер обязался не поднимать спорных вопросов, которые могли бы спровоцировать войну, германский Генеральный штаб уже назначил дату нападения на Польшу. Нас никак не предупредили и с нами не посоветовались. Немцы преждевременно подожгли пороховую бочку, нарушая все договоренности и взаимопонимание. И такой же метод они использовали в течение войны. Обо всех нападениях, совершенных после вторжения в Польшу, нам точно так же сообщали в последнюю минуту. О нападении на Бельгию и Францию Макензен – немецкий посол в Риме – сообщил мне в четыре часа утра, практически в тот момент, когда немецкие войска пересекали границы; так же было и с нападением на Россию, о котором мне было объявлено в такой же манере «Великим Бисмарком».

311

Он утверждает, что он узнал о нападении только из сообщении по радио в Кирене. Если это действительно так, то этот факт является еще одним свидетельством того, с какой спешкой планировалась операция. (Маршал Родольфо Грациани, письмо к редактору «Вита Итальяна» в марте 1945 г., процитированное фашистскими газетами и переданное по радио в то время.)

312

Грацци Э., 21.08.45.

313

Помета письма более ранней датой становится очевидной при сравнении его текста с записью в дневнике Чиано, датированной 22 октября 1940 г. Задержка с доставкой отмечается в комментарии, приводимом в «Либера стампа», Рим, 9.10.45.

314

Текст письма Гитлера от 20.11 и ответ Муссолини от 22.11 напечатаны в «Либера Стампа», Рим, 9, 11 – 12.10.45.

315

Характерное замечание сделано Чиано в «Дневнике» – запись от 17.01.40: «Они (немцы) должны позволить мне осуществлять руководство, если они не хотят совершать непростительные ошибки. В политике нельзя отрицать, что я умнее Гитлера». Год спустя, 16.01.41, Чиано пишет: «Муссолини озабочен своей поездкой в Германию. Он чувствует, что ему придется встречаться с Гитлером в условиях очевидной подчиненности со своей стороны».

316

Немецкий оригинал письма и итальянский перевод были среди документов, которые Муссолини имел при себе, когда был схвачен партизанами. Перевод был напечатан в миланской газете «Унита» 25.04.45. Вполне вероятно, что местами итальянский перевод не совсем адекватно передавал смысл текста Гитлера. Однако до тех пор, пока не станет доступен оригинал, перевод является нашим единственным источником этого важного документа.

317

В итальянском тексте: «…сподвигло англичан… заставить Франко заколебаться…», что, несомненно, ошибочно.

318

Этот абзац был дважды подчеркнут Муссолини.

319

См., например, заявление Идена в палате общин 8.01.42, в котором он указывал на то, что греческая кампания, затянувшаяся вследствие решения Британии перевести войска с Африканского театра военных действий на Греческий, отсрочила нападение Германии на Россию на шесть жизненно важных недель. (Этот факт также был подтвержден редактору несколькими немецкими участниками русской кампании, которые имели все основания для суждения.) Цитаты из работ нейтральных исследователей приводятся в «Греческой Белой книге», с. 15.

320

Многие из упомянутых в справочнике лиц на момент выхода в свет английского издания 1949 года были живы. В настоящем издании годы жизни наиболее крупных политических и военных деятелей Италии фашистского периода уточнены. – Примеч. науч. ред.

Content

Бенито Муссолини
Мемуары
1942–1943

Предисловие (Раймонд Клибански)

История книги

Благодарности

Вступительная статья (Сесл Спригг)

История года

Характер книги

Мемуары Муссолини (1942–1943)

Глава I От Эль-Аламейна до линии Марет

Накануне высадки в Алжире

Линия Соллум – Хальфайя

Операции в Тунисе

Битва на линии Марет и доклад Мессе

Пантеллерия против Мальты

Глава II Дело Мессе

Глава III От Пантеллерии до Сицилии

Неожиданный поворот

Сдача острова

Драма Сицилии

Дневник генерала Амброзио

Первый намек на государственный переворот

Оборона Сардинии и ситуация на Сицилии

Глава IV Высадка на Сицилии

Я созываю начальников штабов

Планы и методы противника

Директивы военной промышленности

Концепция активной обороны

Неоправданный оптимизм

Глава V Вторжение и кризис

Записка от 14 июля

Первые слухи о предательстве

Чрезвычайное положение

Слабость армии

Вялое сопротивление

Глава VI От встречи в Фельтре до заседания Большого совета

За заговором стоял король

Позиция Гранди

Встреча в Фельтре

Бомбардировка Рима

Последняя беседа с королем

Подготовка к заседанию Большого совета

Глава VII Заседание Большого совета

Командование вооруженными силами во время войны

«Безграничная» преданность Бадольо

Помощь Германии

Берегитесь, джентльмены!

Атака Гранди

«Вы спровоцировали кризис режима»

Приложение к главе VII

I. Тексты трех резолюций

Резолюция Гранди

Резолюция Фариначчи

Резолюция Скорцы

II. Командование вооруженными силами во время войны

1

2

3

4

5

Глава VIII От Вилла Савойя до острова Понца

Воскресное утро

В квартале Тибуртино

Арест

Послание Бадольо

Фарс вокруг резиденции

На острове Понца

Глава IX От Понцы до Ла-Маддалены и Гран-Сассо

Встреча с адмиралом Бривонези

Опасения генерала Бассо

Подарок фюрера

Переезд в Гран-Сассо

«Они убили Мути»

Глава X Первые страхи короля

Технология государственного переворота

Резкая перемена

Месяц «свободы»

Меморандум короля

Сожаления и опасения монархии

Глава XI Приближение капитуляции

«Незаконное обогащение»

Моя выдача как одно из условий капитуляции

«Скандальная» кампания

Капитуляция неизбежна

Вывод войск из-за границы

Глава XII Сентябрь в Гран-Сассо

Популярная или непопулярная война

Война Рисорджименто

Интервенция в Крыму

Предательство в Виллафранке

Предсказание Шеферда

Глава XIII Совет короны и капитуляция

Решение не сдаваться живым

7 и 8 сентября в Риме

Встреча с генералом Карбони

5 часов вечера 8 сентября

Бегство

Глава XIV Затмение или закат?

Последняя капля

Вечный Рим

Возможно, однажды…

Глава XV «Аист» над Гран-Сассо

Телеграмма Геринга

Воскресенье, 12 сентября

«Аист» взлетает

«Заговоренный»

Глава XVI Один из многих: граф Мордано

Ожерелье

Маска и лицо

«Вы увидите меня в деле»

«Passo romano» – римский гусиный шаг

Смена караула

Предупреждение

Глава XVII Драма двоевластия (1)

От «похода на Рим» до речи 3 января

Монархия и республика

Двоевластие

Масонство и иудейство

Глава XVIII Драма двоевластия (2)

От Большого совета к июльскому заговору

Порядок престолонаследия

Расхождения в протоколе

Вспышка ярости

Вендетта

Глава XIX Еще один: портрет палача

Маска и лицо

Человек, ответственный за Капоретто

Начальник штаба армии

Губернатор Ливии

Рождение герцога Аддис-Абебы

Глава XX Встреча в Палаццо Венеция

Война с Грецией

Вчера и сегодня

Глава XXI Голгофа и вознесение

Приложение к главе XXI документы

I. Письма Гранди к Муссолини

II. Письма Бадольо к Муссолини

Глазами очевидцев Документы, относящиеся к последнему году Муссолини

I Что рассказал мне Муссолини (воспоминания адмирала Франко Маугери)

Предисловие редактора

1. Из Гаэты на Понцу

2. В доме раса

3. С Понцы на Ла-Маддалену

II Муссолини в «Кампо Императоре»

III Моя последняя встреча с Муссолини

Приложения

I Нападение на Грецию Комментарий к главе XX

Отношения Италии с Грецией

Рассказ Муссолини о совещании

Нападение

Провал

Гитлер, Муссолини и война в Греции

II Заметки о Большом фашистском совете 25 июля 1943 года

Эпилог в Вероне

III Кто есть кто

Примечания