Элис Хоффман

Речной король

Филлис Гранн посвящается

ЖЕЛЕЗНАЯ КОРОБКА

Школа Хаддан-скул была построена в 1858 году на крутом берегу реки Хаддан, на топком, ненадежном месте, с самого начала выказавшем свою губительную сущность. В первый же год существования школы, когда весь город еще был пропитан запахом кедровой стружки, разразился невиданный шторм, ветер был настолько сильный, что дюжины рыб сдуло с поросших камышом отмелей и подняло над городом сверкающим чешуйчатым облаком. С неба обрушивались потоки воды, и к утру река вышла из берегов, отчего только что покрашенные белой краской дощатые постройки оказались посреди мутного моря ряски и водорослей.

Несколько недель учеников доставляли в классы на лодках, зубатка плавала по затопленным садам среди многолетних цветов, наблюдая катастрофу холодными прозрачными глазами. По вечерам в сумерках школьный повар, балансируя на карнизе в окне второго этажа, закидывал удочку, чтобы выловить несколько дюжин серебристых форелей особой породы, водившейся только в водах реки Хаддан: приятное свежее дополнение к меню; форели были особенно хороши, поджаренные на растительном масле с луком-шалотом. После того как вода отступила, на коврах в спальнях остался двухдюймовый слой жирного черного ила, а в доме директора школы, в раковинах и унитазах, начали выводиться комары. Восхитительные водные дали этого места, пейзаж, щедро украшенный ивами и водяными лотосами, подвигнул недалеких попечителей на то, чтобы возвести школу слишком близко к реке, и эта строительная ошибка так и не была исправлена. И по сей день в водопроводных трубах можно обнаружить лягушек, а постельное белье и одежда, хранящиеся в шкафах, отчетливо пахнут водорослями, словно их выстирали в речной воде и не просушили до конца.

После того наводнения в городских домах пришлось менять полы и снова крыть крыши, общественные здания разбирали, а затем отстраивали заново от подвала до чердака. Целые печные трубы поплыли по Мейн-стрит, из некоторых все еще продолжал идти дым. Сама Мейн-стрит превратилась в реку глубиной более шести футов. Металлические ограды расшатало и вырвало из земли, остались торчать только железные столбы в форме стрел. Лошади тонули, мулы проплывали целые мили и, вытянутые на сушу, отказывались есть что-либо, кроме дикого сельдерея и ряски. Ядовитый сумах собирали и складывали в корзины для овощей, по случайности приготовляя вместе с морковкой и капустой, — подобная ошибка привела к нескольким безвременным смертям. К задним дверям приходили рыси, мяукающие и отчаянно выпрашивающие молоко, подчас их заставали в кроватках младенцев, они сосали из бутылочек и мурлыкали, словно домашние кошки.

В те времена плодородными полями, окружавшими городок Хаддан, владели зажиточные фермеры, которые выращивали спаржу, разные сорта лука и особенный сорт желтой капусты, славящейся своим огромным размером и нежным ароматом. Эти фермеры отложили в сторону плуги и наблюдали, как мальчишки приезжают со всех уголков штата и даже из других штатов, чтобы учиться в здешней школе, однако и самые богатые из них не могли позволить себе оплатить обучение собственных сыновей. Местным мальчишкам приходилось довольствоваться пыльными стеллажами библиотеки на Мейн-стрит и теми простейшими знаниями, какие они могли почерпнуть в родном доме или среди полей. До того года народ в Хаддане обладал лишь знанием природы, чем и гордился. Даже дети умели предсказывать погоду и могли отыскать и назвать любое созвездие на небе.

Через дюжину лет после постройки Хаддан-скул в соседнем городке Гамильтон была возведена государственная средняя школа, до которой приходилось брести пять миль, когда снег лежал по колено и холод стоял такой, что даже бобры сидели по своим норам. Каждый раз, когда мальчишки из Хаддана шагали через буран в государственную школу, их враждебность по отношению к Хаддан-скул росла: маленький прыщик озлобленности, готовый от малейшего прикосновения прорваться гнойником. Таким образом выковывалось горестное ожесточение, озлобленность увеличивалась с каждым годом, пока, словно настоящим забором, не отделила тех, кто принадлежал школе, от тех, кто проживал в городке. Прошло совсем немного времени, и каждый, кто осмеливался пересечь разделительную черту, считался либо мучеником, либо глупцом.

Был момент, когда объединение разобщенных миров казалось возможным. В ту пору доктор Джордж Хоув, досточтимый директор школы, считавшийся лучшим за всю историю Хаддан-скул, решил жениться на Анни Джордан, самой красивой девушке в городке. Отец Анни был весьма уважаемым человеком, владевшим участком земли в том месте, где теперь шоссе номер семнадцать выходит на трассу, соединяющую штаты, он дал согласие на брак, но вскоре после свадьбы стало очевидным, что Хаддан так и останется разделенным на две части. Доктор Хоув был ревнивым и мстительным, дорога к его дверям была заказана местным жителям. Даже с визитами родных Анни скоро было покончено. Ее отец и братья, хорошие простые люди в испачканных землей сапогах, и те несколько раз, когда заходили в гости, немели, словно костяной фарфор и книги в кожаных переплетах лишали их дара речи. Уже скоро горожане начали негодовать на Анни, будто бы она каким-то образом предала их. Раз уж она думала, что вознеслась высоко и обрела могущество, поселившись в чудесном доме у реки, девушки, с которыми она вместе росла, почувствовали себя обязанными как-то отплатить за эту удачу, и на улице они проходили мимо, не говоря ей ни слова. Даже ее собственная собака, ленивая псина по кличке Сахарок, убегала, завывая, в тех редких случаях, когда Анни навещала отцовскую ферму.

Очень быстро обнаружилось, что ее замужество было чудовищной ошибкой, гораздо более страшной, чем с самого начала подозревала Анни. Доктор Хоув в день собственной свадьбы забыл свою шляпу, а это верный признак того, что мужчина склонен к изменам. Он относился к тому типу мужчин, которые желают владеть своей женой, не принадлежа ей. Бывали дни, когда в собственном доме он едва ли произносил несколько слов, и ночи, когда он не являлся до самого восхода. Именно одиночество вынудило Анни взяться за благоустройство садов Хаддан-скул, которые до ее появления стояли заброшенные, зарастая плющом, пасленом и черной лозой, душившей все дикие цветы, какие пытались пробиться из тощей почвы. Как оказалось, одиночество Анни было благословением для школы, потому что именно она спроектировала дорожки, мощенные кирпичом, которые образуют контур песочных часов, она, с помощью шести крепких юношей, занималась посадкой плакучих буков, под ветвями которых столько девчонок и по сей день переживают свой первый поцелуй. Анни принесла самую первую пару лебедей, которые поселились на излучине реки позади директорского дома: озлобленные жалкие создания, спасенные с фермы в Гамильтоне, где жена фермера выдергивала из них окровавленные перья, набивая ими мягкие одеяла. Каждый вечер перед ужином, когда свет, отражающийся от реки, приобретал зеленоватый оттенок, Анни приходила сюда, неся в переднике черствый хлеб. Она была твердо убеждена, что рассыпать хлебные крошки — к счастью, а этого чувства она не испытывала с самого дня свадьбы.

Некоторые утверждают, будто лебеди приносят неудачу, особенно ненавидят их рыбаки, но Анни любила своих питомцев, и, чувствуя это, они появлялись, стоило ей позвать. На звук ее нежного голоса птицы подплывали учтиво, будто благородные господа, ели у нее с рук, ни разу не поранив ей пальцы, больше всего им нравились кусочки ржаного хлеба и печенье с пшеничными отрубями. В качестве особенного лакомства Анни часто приносила целые пироги, оставшиеся от обеда, и пирожные с лесной малиной, которые лебеди глотали едва ли не целиком, отчего клювы у них покрывались багровыми пятнами, а животы приобретали форму набивных мячей.

Даже те, кто считал, что доктор Хоув совершил серьезную ошибку, выбирая жену, не могли не восхищаться садами Анни. Прошло совсем мало времени, и бордюры из многолетников расцвели нежно-розовыми наперстянками и кремовыми лилиями, каждый цветок был тяжелым, как маятник, а на шелковистых лепестках скапливались капли росы. Но лучше всего у Анни росли розы, и самые завистливые члены Хадданского клуба садоводов, основанного в тот же год в попытке украсить город, распускали слухи, будто такое везение просто неестественно. Некоторые заходили настолько далеко, что высказывали вслух предположение, будто бы Анни Хоув подкармливает свои вьющиеся розы размолотыми в муку кошачьими костями или даже поливает кусты собственной кровью. Иначе с чего бы ее саду цвести в феврале, когда во всех остальных садах нет ничего, кроме ила и голой земли? Массачусетс печально известен своим коротким сезоном вегетации и губительными ранними заморозками. Нигде больше садовод не сталкивался со столь непредсказуемой погодой, будь то засуха, или наводнение, или нашествие насекомых, которые, случалось, подчистую пожирали у соседей всю зелень. Ни одно из подобных бедствий ни разу не затронуло Анни Хоув. Под ее опекой даже самые нежные гибриды переживали первые заморозки, так что в ноябре в Хаддан-скул еще оставались цветущие розы, хотя к тому времени кончик каждого лепестка часто бывал заключен в ледяной футляр.

Многие из творений Анни Хоув погибли в тот год, когда она умерла, однако несколько образчиков из числа самых стойких остались. Посетитель мог обнаружить в школьном саду чудесную душистую «Просперити», а также ползучую «Офелию» и нежнейшие египетские розы, которые в дождливые дни испускают аромат клевера и после стрижки которых на руках садовода еще долго сохраняется сладковатый запах. Но из всех роз миссис Хоув лучшими, без сомнения, остаются знаменитые белые «Полярные». Гирлянды белых цветков пребывают в дреме целых десять лет, чтобы затем распуститься и закрыть сплошным ковром металлические шпалеры под спальным корпусом для девушек, словно именно столько времени требуется розам для восстановления сил. Каждый сентябрь, когда приезжают новые ученики, розы Анни Хоув производят странное воздействие на некоторых девушек, на тех чувствительных особ, которые никогда еще не уезжали из дома и легко поддаются влияниям. Когда такие ученицы прогуливаются среди колючих кустов в саду позади «Святой Анны», они чувствуют, как холод проходит по спине, что-то покалывает кожу и словно из ниоткуда слышится предостережение: «Будь осторожна, выбирая того, кого будешь любить и кто будет любить тебя».

Многие новички узнают о судьбе Анни сразу же по приезде в Хаддан-скул. Не успевают они распаковать чемоданы и выбрать учебные курсы, как им уже сообщают, что, хотя дом, похожий на свадебный торт и служащий спальным корпусом для девочек, официально именуется «Хастингс-хаус» (в честь одного давным-давно позабытого джентльмена, чью тупоумную дочку некогда приняли в школу благодаря его щедрым пожертвованиям и тем самым проложили дорогу другим представительницам женского пола), никто никогда не называет его так. Учащиеся окрестили его «Святой Анной» в честь Анни Хоув, которая повесилась здесь на балке одним теплым мартовским вечером, всего через несколько часов после того, как в лесах зацвели дикие ирисы. Всегда находятся девушки, которые отказываются подниматься на верхний этаж «Святой Анны», услышав эту историю, и другие, которые то ли из желания обрести новый духовный опыт, то ли в надежде пережить потрясение, непременно спросят, нельзя ли им поселиться в той комнате, где Анни покончила с собой. В те дни, когда на завтрак подают варенье из лепестков роз, старательно приготовленное поварами по рецепту мисс Хоув, даже самые бесстрашные ученицы ощущают какое-то головокружение; намазав ложку варенья на тост, они вынуждены сидеть, опустив голову между коленей, и глубоко дышать, чтобы побороть внезапную дурноту.

В начале семестра, когда в школу возвращается преподавательский состав, всем напоминают обязательные правила: нельзя прибавлять скорость на повороте и пересказывать историю Анни. Ведь именно подобные глупости приводят к росту числа аварий и нервным срывам, а ни то ни другое в Хаддан-скул не одобряют. Но тем не менее история каждый раз просачивается, и администрация никак не может это предотвратить. Подробности жизни Анни знают все без исключения учащиеся, они являются такой же неотъемлемой частью жизни Хаддан-скул, как и певчие птицы, которые как раз в это время года начинают готовиться к отлету, порхают по кустам и верхушкам деревьев, переговариваются друг с другом в поднебесье.

Очень часто в начале семестра погода стоит неправдоподобно теплая, лето в последний раз торжественно заявляет о себе. Розы цветут еще пышнее, сверчки громко стрекочут, мухи ползают по подоконникам, разморенные солнцем и жарой. Известно, что даже самые серьезно настроенные преподаватели впадают в дрему, когда доктор Джонс произносит приветственную речь. В этом году многие из присутствующих сомлели в перегретой библиотеке во время его выступления, а некоторые учителя втайне пожелали, чтобы ученики вообще никогда не приезжали. Сентябрьский воздух за стенами был соблазнительно благоуханным, желтоватым от цветочной пыльцы и насыщенно-лимонного солнечного света. У реки, рядом с ангаром для каноэ, шелестели листвой плакучие ивы, роняя сережки на влажную землю. Прозрачное журчание медленно текущей воды ощущалось даже в библиотеке, возможно, потому, что само здание было выстроено из речных камней, испещренных вкраплениями слюды плоских серых кусков скалы, которые за доллар в день таскали с берега местные мальчишки, чьи руки кровоточили от прилагаемых усилий. Эти трудяги с тех пор проклинали Хаддан-скул всю оставшуюся жизнь, даже во сне.

Как обычно бывает, народ проявлял гораздо больше интереса к тем, кого только что приняли на работу, а не к старым, проверенным коллегам. В любом небольшом замкнутом сообществе неизвестное притягивает гораздо сильнее, и Хаддан-скул не была исключением из правил. Большинство преподавателей бессчетное количество раз обедали с могучим Бобом Томасом, заместителем декана по воспитательной работе, и его миленькой женой Мэг, а также неоднократно сиживали у стойки бара в гостинице «Хаддан-инн» с Даком Джонсоном, который тренировал футбольную команду и неизменно впадал в меланхолию после третьей кружки пива. То прекращающийся, то возобновляющийся роман между Линн Вайнинг, учительницей рисования, и Джеком Шортом, женатым учителем химии, являлся постоянным предметом обсуждения и детального анализа. Их взаимоотношения были совершенно предсказуемы, как и большинство любовных интриг, случающихся в Хаддан-скул: сбивчивое бормотанье в учительской, судорожные объятия в заведенной машине, поцелуи в библиотеке и разрыв в конце семестра. Вражда была куда интереснее, как в случае с Эриком Германом (преподаватель древней истории) и Элен Дэвис (преподаватель американской истории и руководитель кафедры на гуманитарном отделении), которая работала в Хаддан-скул больше пятидесяти лет и о которой говорили, что с каждым днем она становится все противнее, словно молоко, выставленное в кувшине скисать на полуденном солнце.

Несмотря на жару и нудную лекцию доктора Джонса, ту же самую, которую он повторял каждый год, несмотря на приглушенное жужжание пчел за открытыми окнами, под которыми до сих пор цвела живая изгородь из китайских роз, присутствующие обратили внимание на нового штатного фотографа, Бетси Чейз. С первого взгляда было ясно, что Бетси вызовет больше пересудов, чем любая многолетняя вражда. И дело было не только во взволнованном выражении ее лица, привлекающего взгляды, и не в высоких скулах и темных непослушных волосах. Люди с неудовольствием рассматривали ее совершенно неуместный наряд. Эта привлекательная женщина, судя по всему, была начисто лишена здравого смысла, раз надела старые черные брюки и вылинявшую черную футболку — столь безобразная одежда порицалась даже на учащихся Хаддан-скул, не говоря уже о членах преподавательского состава. На ногах у Бетси были резиновые шлепанцы из ассортимента дешевой лавки, ничего не стоящая обувь, сопровождающая каждый шаг хлопаньем по пятке. Мало того, она сунула в рот шарик жевательной резинки и уже скоро, подумав, что никто ничего не замечает, выдула пузырь — даже те, кто сидел в последнем ряду, услышали сладкий «чпок». Дэнис Харди, преподаватель геометрии, сидевший сразу за ней, потом рассказал всем, что Бетси распространяет вокруг себя сильный аромат ванили, очевидно, чтобы перебить запахи реактивов из темной комнаты для проявки фотопленки; эти ее духи так напоминали о выпечке, что встречающиеся с Бетси люди испытывали насущное желание съесть овсяного печенья или бисквитное пирожное.

Прошло всего восемь месяцев с тех пор, как Бетси наняли сделать снимки для ежегодника. Школа не понравилась ей с первого взгляда, сразу показалась слишком ханжеской, слишком картинно идеальной. Когда Эрик Герман пригласил ее на свидание, она удивилась приглашению и даже с подозрением отнеслась к нему. Она пережила уже достаточно неудачных романов, однако согласилась поужинать с Эриком, все еще не теряя надежды, несмотря на статистику, обещающую ей жалкую и одинокую старость. Эрик оказался гораздо энергичнее тех мужчин, к которым она привыкла, всех тех мрачных философов и художников, которые не в состоянии прийти куда-либо вовремя, не говоря уже о том, чтобы проявить хоть толику практичности и отложить что-нибудь на старость. Не успела Бетси осознать, что происходит, как уже приняла предложение руки и сердца и подала заявление о приеме на работу на факультет искусств. Ивовая комната в гостинице Хаддана уже была заказана для них на июнь, а Боб Томас, заместитель декана по воспитательной работе, твердо обещал выделить им один из вожделенных факультетских коттеджей, как только они поженятся. Но до того времени Бетси останется воспитательницей при «Святой Анне», а Эрик по-прежнему будет занимать должность старшего воспитателя в «Меловом доме», спальном корпусе для мальчиков, выстроенном так близко к реке, что грозные хадданские лебеди зачастую гнездились прямо на заднем крыльце и хватали входящих за одежду, пока их не прогоняли метлой.

Так что в последний месяц Бетси готовилась одновременно и к преподаванию в Хаддан-скул, и к свадьбе. Совершенно нормальные занятия, однако девушка частенько пребывала в уверенности, что по ошибке попала в параллельную вселенную, которой, совершенно очевидно, не принадлежит. Например, сегодня все остальные женщины в аудитории были в платьях, мужчины в летних костюмах и галстуках, и только Бетси явилась в футболке и брюках, совершив то, что наверняка было первым в бесконечной серии нарушений общепринятого этикета. Она не отличалась здравостью суждений, и с этим ничего нельзя было поделать; с самого детства и по сей день она бросалась в различные предприятия очертя голову, не заботясь проверить, натянута ли страховочная сетка, которая убережет ее от падения. Разумеется, никто не удосужился сообщить ей, что приветственная речь доктора Джонса является сугубо официальным мероприятием, все говорили лишь о том, какой он дряхлый и больной, и о том, что на самом деле всем руководит Боб Томас. И вот теперь, в надежде исправить очередной промах, Бетси шарила в рюкзаке в поисках губной помады и пары сережек, которые могли хоть немного скрасить впечатление.

Оказавшись в маленьком городке, Бетси совершенно утратила ориентацию. Она привыкла к жизни большого мегаполиса с его рытвинами на дорогах, карманными воришками, парковочными талонами и двойными замками. Здесь, будь то утро, день или ночь, она никак не могла понять, в какой точке Хаддана находится. Она отправлялась в аптеку на Мейн-стрит или «Бутербродную Селены» на углу Пайн-стрит, а оказывалась на городском кладбище в поле за ратушей. Она шла на рынок, чтобы купить хлеба или булочек, а обнаруживала, что вместо этого попала на извилистую боковую дорогу, ведущую к пруду Шестой Заповеди, глубокому водоему у излучины реки, где росли хвощи и дикий сельдерей. Когда она сбивалась с пути, часто проходили целые часы, прежде чем ей удавалось найти дорогу обратно в «Святую Анну». Горожане уже привыкли, что миловидная смуглая женщина частенько бродит по окрестностям, спрашивая дорогу у школьников, перелезает через заборы, все равно умудряясь в очередной раз свернуть не туда.

Хотя Бетси Чейз постоянно сбивалась с пути, на самом деле Хаддан не особенно изменился за последние пятьдесят лет. Городок как таковой состоял из трех кварталов, в которых, для некоторых его обитателей, сосредоточивался целый мир. Кроме «Бутербродной Селены», в которой подавали завтрак целый день, была еще аптека, где у стойки с газированной водой можно было получить лучший в штате «рикки»[1] с малиной и лаймом, и скобяная лавка, предлагающая все, от гвоздей до вельвета. Еще здесь имелся обувной магазин, «Процентный банк» и цветочный магазин «Счастье цветовода», славящийся своими ароматными гирляндами и венками, а также церковь Святой Агаты с гранитным фасадом и публичная библиотека с витражными окнами, первая библиотека, построенная в округе. Городская ратуша, которая дважды сгорала дотла, была в итоге сооружена из камня и цемента и признана несокрушимой, хотя местные мальчишки из года в год опрокидывали с постамента статую орла, установленную перед зданием.

Вдоль всей Мейн-стрит тянулись большие белые дома, отодвинутые от дороги, широкие лужайки перед ними были огорожены черными железными решетками, увенчанными пиками: милое архитектурное предупреждение, ясно дающее понять, что трава и рододендроны за забором являются частной собственностью. Чем ближе к центру, тем дома становились больше, словно выстроенные в ряд игрушки, сделанные из досок и кирпича. На одном конце города находилась железнодорожная станция, на другом — заправочная станция и мини-маркет, заодно с химчисткой и новым супермаркетом. Городок был разрезан Мейн-стрит на две части, западную и восточную. Обитатели белых домов жили в восточной части; те, кто работал за прилавком в «Селене» или же сидел в билетной кассе на вокзале, населяли западную часть городка.

За Мейн-стрит город постепенно рассредоточивался, расходясь веером новых строящихся зданий, а затем уступал место фермерским угодьям. На Эвагрин-авеню находилась начальная школа, а дальше к востоку, в сторону семнадцатого шоссе, эта улица упиралась в полицейский участок. На севере, за городской чертой, отделяющей Хаддан от Гамильтона, расположенный на ничьей территории, на которую не удосуживался претендовать ни один городок, находился бар под названием «Жернов», предлагавший по вечерам в пятницу выступление пяти музыкальных групп заодно с пятью сортами разливного пива и ожесточенные ссоры на стоянке сырыми летними ночами. Должно быть, с полдюжины разводов окончательно вызрели именно на этой стоянке; на ее территории произошло столько спровоцированных алкоголем драк, что, если бы кто-нибудь потрудился поискать в лавровых кустах, обрамляющих асфальтовую площадку, он наверняка обнаружил бы там пригоршни зубов; поговаривали, что именно зубы придают цветкам лавров такой странный оттенок, кремово-молочный, с бледно-розовыми краями, и каждый бутон сложен в форме искаженного злостью человеческого рта.

За городом тянулись акры полей и пересекающиеся пыльные дороги, среди которых Бетси заблудилась однажды днем перед началом семестра, это случилось после обеда, когда небо сделалось кобальтовым, а воздух был сладким от запаха сена. Бетси искала овощную лавку, которая, как сказала ей Линн Вайнинг с факультета искусств, торгует самой лучшей капустой и картошкой, но оказалась среди громадного луга, золотистого от бессмертника и пижмы. Бетси вышла из машины со слезами на глазах. Она находилась всего в трех милях от шоссе номер семнадцать, но с тем же успехом могла бы быть на луне. Она сбилась с пути и сознавала это, она совершенно не понимала, как вообще умудрилась оказаться в Хаддане, обрученная с человеком, с которым едва была знакома.

Наверное, она так и не выбралась бы оттуда и по сей день, если бы не сообразила отправиться вслед за почтовым фургоном в соседний город Гамильтон, настоящую метрополию по сравнению с Хадданом, где была больница, средняя школа и даже кинотеатр на несколько залов. Из Гамильтона Бетси поехала на юг по трассе, затем добралась до городка, выехав на семнадцатое шоссе. Но она еще долго не могла забыть, какой потерянной ощутила себя. Даже когда лежала в постели рядом с Эриком, стоило ей только закрыть глаза, как она снова видела перед собой те дикие цветы на лугу, золотистые под синим небом.

Так что же такое неправильное было в Хаддане? Милый городок, описанный в нескольких путеводителях, известный тем, что здесь ловится исключительная форель и каждый год в октябре пейзаж расцвечивается невероятными осенними красками. Если Бетси постоянно терялась на улицах такого аккуратного, упорядоченно выстроенного поселения, должно быть, виной тому был бледно-зеленый свет, поднимающийся от реки каждый вечер и сбивающий ее с дороги. Бетси теперь носила в кармане карту и фонарик, в надежде, что они помогут в экстренном случае. Она старалась не сходить с натоптанных дорожек, вдоль которых росли старые розовые кусты, но даже розы доставляют неприятности, когда натыкаешься на них в темноте. Перекрученные черные стебли скрыты в ночи, шипы прячутся глубоко в сухих стеблях, словно дожидаются, пока кто-нибудь не подойдет достаточно близко, чтобы получить болезненный укол.

Несмотря на то что полицейская колонка в «Трибьюн» сообщала о преступлениях, не более ужасных, чем неосторожный переход через Мейн-стрит или же водружение мусорных мешков с листьями у обочины во вторник, хотя известно, что садовые отходы вывозятся во вторую пятницу месяца, Бетси не ощущала себя в Хаддане в безопасности. Казалось в высшей степени вероятным, что в городке вроде этого человек может выйти прогуляться вдоль реки ярким солнечным днем и запросто исчезнуть, проглоченный зарослями черемухи и жимолости. За рекой тянулись акры земли, поросшей кленами и соснами, леса нависали в ночи темными массивами, и лишь последние в этом году светлячки мелькали на их непроглядном фоне.

Даже в детстве Бетси ненавидела сельскую местность. Она была трудным ребенком и как-то раз хныкала и топала ногами, отказываясь ехать вместе с родителями на пикник, от которого, из-за несносного поведения, и была освобождена. В тот день произошло семь не связанных между собой несчастных случаев, спровоцированных молниями. Шаровая молния подожгла столбы забора, несколько дубов, а потом гонялась за людьми по лугам и полям. Грозовые разряды слетали с тучи на землю мертвяще-белыми вспышками света, похожими на фейерверк. Вместо того чтобы занять свое место рядом с родителями на лугу, лежать вместе с ними в пожухлой от жары траве, Бетси устроилась на диване, перелистывая страницы журнала и потягивая из высокого стакана розовый лимонад. Она часто представляла себе, как могли бы обернуться события, если бы она отправилась вместе со своими несчастными родителями. Они могли бы бежать по лугу, спасая свои жизни, вместо того чтобы оказаться застигнутыми врасплох, слишком озадаченными и ошеломленными, неспособными двигаться. Или могли последовать совету Бетси, проявить сообразительность и укрыться за прочной каменной стеной, которая, приняв на себя предназначавшийся им удар молнии, раскалилась бы до такой степени, что еще долгие месяцы спустя на самых горячих камнях можно было бы жарить яичницу. С тех пор Бетси мучило чувство вины за то, что она осталась жива, и девочка часто искала себе наказание. Она проскакивала на красный свет и продолжала вести машину, когда индикатор топлива был на нуле. Она бродила по городу после полуночи и стремилась выйти в дождливый день без плаща и зонтика, давным-давно решив не обращать внимания на разных добрых самаритян, предостерегавших, что если она будет вести себя так глупо, то рано или поздно в нее наверняка ударит молния и сожжет от макушки до пяток.

До знакомства с Эриком Бетси продвигалась по жизни, не обладая ничем, что можно показать другим, за исключением стопок фотографий, черно-белых пейзажных календарей и портретов, втиснутых в альбомы и папки. Хороший фотограф должен быть наблюдателем, молчаливым свидетелем, пришедшим, чтобы запечатлевать происходящее, и Бетси, следуя этому правилу, превратилась в наблюдателя собственной жизни. «Не обращайте на меня внимания, — говорила она своим объектам для съемки. — Представьте, будто меня здесь нет, и не изменяйте вашим обычным привычкам». И пока она говорила так, собственная жизнь каким-то образом ускользала от нее, у нее самой не формировалось никаких привычек, обычных или иных. Когда она приехала в Хаддан, то находилась на грани отчаяния. Слишком много мужчин разочаровали ее, друзей у нее не осталось, в квартиру вломились, пока она спала. Разумеется, она никак не ожидала, что жизнь ее как-нибудь переменится, в тот день, когда приехала в Хаддан-скул делать фотографии для ежегодника, и, может быть, ничего и не переменилось бы, если бы Бетси не услышала случайно, как один ученик спрашивал другого: «Почему этот новичок удрал из Хаддан-скул?» Заинтересовавшись, она навострила уши и, когда услышала ответ: «Да он, видишь ли, дерьмо не переносит», — захохотала так громко, что лебеди на реке, испугавшись, взлетели, взбороздив лапами воду и поднимая тучи мух-поденок.

Эрик Герман обернулся и увидел Бетси как раз в тот момент, когда улыбка ее была шире всего. Он понаблюдал, как она выстраивает по росту футбольную команду, а затем — позже он заверил ее, что это был первый раз в его жизни, когда он действовал импульсивно, — подошел прямо к девушке и пригласил ее на ужин, не завтра, не в один из ближайших дней, а прямо сейчас, чтобы ни у кого из них не было времени передумать.

Эрик относился к тем привлекательным, уверенным в себе мужчинам, которые притягивают людей, не прикладывая усилий, и Бетси думала, что, возможно, по случайному совпадению попалась ему на глаза в тот самый миг, когда он решил, будто ему настало время жениться. Она до сих пор не могла представить, что ему нужно от такой особы, как она, от женщины, способной в тишине аудитории вывалить на пол все содержимое своего рюкзака в попытке украдкой вынуть расческу. Все до единого члены преподавательского состава Хаддан-скул слышали, как покатились по проходу монеты и шариковые ручки, после чего каждый из них утвердился в своем первоначальном мнении на ее счет. Доктор Джонс уже давно завершил свою лекцию, а народ все еще выуживал из-под стульев пожитки Бетси, поднимая находки к свету, будто бы изучая странные и таинственные предметы, хотя на самом деле все, что они извлекали, оказывалось блокнотом, или пузырьком со снотворными таблетками, или тюбиком крема для рук.

— Не переживай, — шепнул ей Эрик. — Веди себя естественно, — посоветовал он.

Можно подумать, будто не это самое естественное поведение в первую очередь и ввергало ее в неприятности. Если бы Бетси доверяла своим инстинктам, как призывал Эрик, она наверняка поджала бы хвост и сбежала после того, как впервые вошла в дверь спального корпуса для девушек, куда назначена была младшим воспитателем. Холод прошел у нее по спине, когда она шагнула через порог, леденящее чувство тревоги, какое часто сопровождает неверные решения. Выделенные Бетси тесные комнаты рядом с лестницей были просто ужасны. Здесь нашелся всего один стенной шкаф, а ванная была такой маленькой, что, выходя из душа, было просто невозможно не стукнуться коленкой о раковину. С потолка осыпалась штукатурка, краска на оконных рамах потрескалась, а само окно пропускало ветер, но не солнечный свет, даже самые яркие лучи которого становились мутно-зелеными. В подобном окружении мебель Бетси выглядела мрачной и нелепой: кушетка была слишком широкой и еле пролезла в узкие двери, мягкое кресло казалось протертым, а бюро никак не желало стоять на кривом полу, крытом сосновыми досками, и шаталось, словно пьяный, каждый раз, когда захлопывалась дверь.

Первую неделю в Хаддан-скул Бетси провела почти все ночи в комнатах Эрика в «Меловом доме». Имело смысл воспользоваться подобной возможностью, потому что, когда приедут ученики, им придется вести себя прилично — это входит в их обязанности. Но была еще одна причина, по которой Бетси избегала ночевок в «Святой Анне». Каждый раз, оставаясь на ночь в собственной квартире, она пробуждалась от какого-то толчка, в панике, с обвившимися вокруг тела простынями и смутным ощущением, будто бы проснулась в чужой постели и теперь обречена вести жизнь какого-то другого человека. Например, в ночь перед началом занятий Бетси осталась в «Святой Анне», и ей приснилось, что она заблудилась в полях за Хадданом. Куда бы ни сворачивала, она не могла уйти дальше одного и того же клочка заброшенной земли. Когда Бетси с усилием вырвалась из этого сна, она, пошатываясь, выбралась из постели, потеряв ориентацию и чувствуя запах сена. На мгновение ей показалось, будто она снова стала ребенком, попала в чей-то незнакомый, слишком жаркий дом, где вынуждена самостоятельно бороться за существование. Именно так оно и было, когда друзья семьи взяли ее к себе после несчастного случая с родителями.

Бетси поспешно включила свет, и оказалось, что еще только начало одиннадцатого. Со стороны лестницы доносился шум, и к тому же грохотал радиатор, выдавая ровный поток жара, хотя вечер был необыкновенно теплым. Неудивительно, что спала она плохо: в спальне было тридцать два градуса, и температура все продолжала подниматься. Орхидея, которую она купила сегодня днем в «Счастье цветовода», растение, привычное к тропическому климату, уже растеряла почти все свои лепестки, изящный зеленый стебель согнулся и был теперь не в силах удержать даже самый маленький цветочек.

Бетси умылась, отыскала пластинку жевательной резинки, чтобы избавиться от сухости во рту, затем надела банный халат и отправилась звать старшего воспитателя. Она полагала, что преподаватели Хаддан-скул преувеличивают, называя Элен Дэвис эгоистичной старой ведьмой, припадочной хозяйкой мерзкого черного котяры, о котором говорили, что он пожирает певчих птиц и розы. В этой школе привыкли выносить безапелляционные приговоры, разве многие уже не называли Бетси чокнутой после фиаско, какое она потерпела во время приветственной речи? Разве Эрика не звали за глаза «мистером Совершенство» те, кому не посчастливилось соответствовать его высоким стандартам, и не завидовали ему постоянно? Что касается Бетси, она была последним человеком из тех, кто соглашается с чужим мнением. И все же, когда она постучала в дверь мисс Дэвис и ей никто не открыл, хотя было очевидно, что с другой стороны двери кто-то стоит, Бетси почти физически ощутила неудовольствие мисс Дэвис. Очевидно, пожилая преподавательница смотрела на нее в глазок. Бетси постучала снова, на этот раз сильнее.

— Здравствуйте! Вы не могли бы выйти ко мне? Я не знаю, что делать со своим радиатором.

Открывшая наконец дверь Элен Дэвис была высокой и чрезвычайно величественной, даже в ночной рубахе и шлепанцах. Она держалась так, как это часто свойственно женщинам, бывшим в молодости красавицами: была в равной мере высокомерна и самоуверенна и, уж конечно, не чувствовала необходимости проявлять учтивость, раз нежданная гостья явилась к ней в столь поздний час.

— Радиатор, — пояснила Бетси. Поскольку, встав, она не потрудилась привести себя в порядок, непослушные ее волосы стояли дыбом, а вокруг глаз размазалась кругами тушь. — Он просто не отключается.

— Неужели я похожа на сантехника?

Усмешка Элен Дэвис, как могли бы подтвердить многие ее ученики, была неприятным зрелищем. От неодобрения с ее стороны у людей стыла в жилах кровь, было известно несколько случаев, когда незакаленные новички падали в обморок в аудитории, когда она задавала им простейший вопрос. Мисс Дэвис терпеть не могла самоуверенных всезнаек, не выносила жевательной резинки, а также никогда не приглашала гостей в свои личные апартаменты.

Администрация не удосужилась сообщить Бетси, что никто из ее предшественниц не продержался больше года. Так что она ринулась вперед, прося о помощи, когда любой другой уже отказался бы от этой затеи.

— Должно быть, вы знаете, как регулировать нагревательную систему, — сказала Бетси. — Наверняка это не относится к секретной информации.

Мисс Дэвис свирепо уставилась на нее.

— Вы жуете резинку? — спросила она резко.

— Я?

Бетси тут же сглотнула, но жвачка застряла в трахее. Пока она изо всех сил старалась не задохнуться, мимо с жутким завыванием промчался какой-то зверек. Бетси инстинктивно прижалась к стене, чтобы дать ему дорогу.

— Боитесь кошек? — поинтересовалась мисс Дэвис.

Несколько младших воспитательниц, отказавшихся от должности, ссылались на аллергию на домашних животных. Хотя Бетси не была поклонницей какой-либо разновидности дикой фауны, включая кошек, она понимала, что жизнь в «Святой Анне» будет терпимой только в том случае, если ей удастся заполучить Элен Дэвис в союзники. Эрик часто потешался над привычкой мисс Дэвис цитировать Бенджамена Франклина, когда она хотела доказать свою правоту, и сейчас Бетси использовала эти сведения в собственных интересах.

— Это не Бен Франклин сказал, что самая лучшая собака — это кошка?

— Бен Франклин не говорил ничего подобного. — Однако мисс Дэвис понимала, когда ей пытаются польстить, а лесть это еще не преступление. — Подождите в коридоре, я принесу то, что вам нужно, — приказала она.

Стоя в темноте, Бетси испытывала странное воодушевление, будто бы только что блистательно сдала экзамен или была названа любимой ученицей. Когда Элен Дэвис снова вышла к двери, Бетси успела разглядеть часть квартиры у нее за спиной. В этом жилище ничто не менялось за последние пятьдесят лет, и именно столько времени потребовалось, чтобы образовался царящий там беспорядок. Хотя здесь имелось бархатное двухместное кресло с высокой спинкой и хороший афганский ковер, квартира была сильно запущена. Книги валялись повсюду, везде стояли чашки с недопитым чаем и лежали забытые огрызки сэндвичей. Несло кислым запахом старых газет и кошек. Элен захлопнула дверь у себя за спиной. Она протянула руку и вложила в раскрытую ладонь Бетси четвертак.

— Весь секрет состоит в том, чтобы выпустить воду. Открутите заднюю гайку этой монетой, только не забудьте подставить кастрюлю под струю. Когда пар выйдет, радиаторы начнут остывать.

Бетси поблагодарила старшую воспитательницу, затем, со своей обычной неуклюжестью, уронила четвертак и поспешно принялась отыскивать его на полу. Поглядев на нее в новом положении, ползающую на четвереньках, Элен Дэвис наконец признала в своей гостье ту самую особу, которая устроила представление в аудитории во время речи доктора Джонса.

— Вы подружка Эрика Германа, — изрекла Элен. — Вот вы кто!

— Едва ли подружка, — засмеялась Бетси.

— Да, едва ли. Слишком старая по его меркам.

— О, неужели?

Бетси поднялась, держа в руке четвертак. Может быть, люди говорили правду о несносном характере Элен Дэвис. Говорили, что она все время ставит плохие отметки, намеренно переводя в разряд неуспевающих как можно больше учеников, и что она никогда не исправляет оценку, даже если ученики грозят членовредительством или находятся на грани нервного срыва. Последняя воспитательница, разделявшая с ней обязанности в «Святой Анне», ушла посреди семестра, переведясь в юридический колледж, потом она говорила, что гражданские правонарушения и конституционное право — дуновение свежего ветра после общения с Элен Дэвис.

— Эрик Герман самый непорядочный человек из всех, кого я знаю. Только посмотрите на его уши. Люди с маленькими ушами всегда бесчестны и раздражительны. У всех великих людей были большие уши. О Линкольне говорили, что он даже может при желании шевелить ушами, совсем как кролик.

— Ну а мне нравятся люди с маленькими ушами.

Бетси невольно мысленно наказала себе повнимательнее изучить внешность Эрика.

— Он работает на моей кафедре, — сообщила Элен Дэвис. — Вы, должно быть, уже успели узнать, что он постоянно ноет и жалуется. Такой человек вечно всем недоволен.

— О, он вполне всем доволен, — возразила Бетси, хотя действительно успела наслушаться жалоб Эрика о том, как идут дела на историческом отделении.

Элен Дэвис, часто шутил он, необходимо сначала сжечь на костре, затем гильотинировать, а затем насадить ее голову на какой-нибудь прут из железной ограды с Мейн-стрит. По крайней мере, тогда от старухи наконец будет польза, станет отпугивать ворон, вместо того чтобы пугать учеников.

— Он счастлив дальше некуда, — доложила Бетси.

Мисс Дэвис фыркнула при этих словах.

— Взгляните на его уши, моя дорогая, они расскажут обо всем.

Бетси оглядела коридор: на лестнице снова послышался шум.

— Что это за жуткий стук?

— Ничего особенного. — Голос Элен, который потеплел, пока она критиковала Эрика, снова сделался резким. — Надо заметить, что уже слишком поздно для обсуждения всяких глупостей.

Когда мисс Дэвис закрыла свою дверь, Бетси услышала, как щелкнул замок. По крайней мере, Элен Дэвис даровала ей четвертак, еще никто в Хаддан-скул ничем не помог Бетси с тех пор, как она приехала. Даже Эрик был так занят подготовкой к лекциям, что вправду очень часто становился раздражительным. Но он все равно хороший человек, Бетси едва ли станет винить его за то, что он так сосредоточен на работе, или заявлять, будто он не заслуживает доверия. Сейчас уж точно неподходящее время, чтобы пересматривать собственное мнение в свете замечаний мисс Дэвис, которая наверняка преследует собственные цели. Скорее всего, сомнения Бетси ожили из-за пустоты спального корпуса, но скоро этой беде можно будет помочь. Уже завтра коридоры наполнятся ученицами, и обязанностью Бетси будет утешать тех, кто тоскует по дому, подбадривать слишком робких и сдерживать слишком буйных. Ее долг сделать так, чтобы всем девушкам до единой крепко спалось под этой крышей.

Когда Бетси возвращалась в свою квартиру, она почувствовала запах роз, плывущий вниз по лестнице, насыщенный аромат в жарком воздухе коридора. Этот запах ощущался и в ее комнатах, правда, был более слабым, но все равно достаточно волнующим. Она поспешила выпустить пар из радиаторов, ободрав в процессе руки. Когда же снова легла в постель, опасаясь, что будет долго ворочаться и метаться, то сразу же крепко заснула. На самом деле она даже проспала, и ей пришлось спешно глотать кофе, чтобы успеть к прибытию первых учеников. И вот тогда Бетси заметила зеленые плети под своим окном. Несколько знаменитых белых роз Анни Хоув все еще цвели, цветки были громадные, как кочаны капусты, белые как снег. В свете раннего утра лепестки в их сердцевинах казались жемчужными, бледно-зелеными. Бетси засмеялась над собой, ну что за дура она была, когда так перенервничала прошедшей ночью. Всем странным происшествиям имеется рациональное объяснение, во всяком случае она всегда в это верила. Она убрала со стола и пошла одеваться, успокоенная видом роз. Но если бы она задержалась подольше, чтобы открыть окно, то обнаружила бы, что «Полярные» совершенно лишены аромата. Даже пчелы избегали их белоснежных бутонов, предпочитая им чертополох и золотарник. Срезанные, эти розы сейчас же облетели бы от прикосновения. А сорвав их голой рукой, можно было до крови исцарапаться шипами.

Поезд до Хаддана вечно опаздывал, и этот день не стал исключением. Послеполуденное небо было бескрайним и чистым, словно небеса обетованные; поля пестрели поздними астрами и молочаем. На самых высоких соснах, растущих вдоль железнодорожного полотна, сидели ястребы; краснокрылые дрозды летали в вышине. Группы дубов и заросли боярышника выделялись на фоне темного леса, где до сих пор во множестве водились олени и куда время от времени забредали из Нью-Гемпшира или Мэна американские лоси. Когда поезд медленно проезжал через соседний городок Гамильтон, стайки мальчишек бежали за вагонами, некоторые радостно махали пассажирам, а остальные невежливо показывали языки и растягивали в ухмылках веснушчатые физиономии: гримасы диких ангелов, которые не боятся гравия и пыли, неизменно летящих в них, когда поезд набирает ход.

В этот день в поезде было больше дюжины учащихся из Хаддан-скул, готовых к началу нового семестра. Девочки с длинными блестящими волосами и мальчики в отутюженных костюмах, которые скоро будут порваны и испачканы во время игры в американский футбол, устроенной в клубном вагоне. Жизнерадостная суматоха распространялась по поезду, когда кондукторы открывали двери, но шум не долетал до последнего вагона. Там, в самом конце, устроилась девочка по имени Карлин Линдер, которая никогда раньше не уезжала из дома. Она глядела на сельский пейзаж, радуясь каждому стогу сена и забору, быстро мелькавшим за окнами. Карлин мечтала уехать из Флориды всю свою жизнь. И не имело значения, что в родном округе она была самой красивой девушкой, со светлыми пепельными волосами и теми же зелеными глазами, которые навлекли беду на ее мать, когда та в семнадцать лет, беременная, осталась без средств к существованию. И это в городке, где даже передвижная ярмарка считается значительным культурным событием, а любая девчонка, имеющая собственное мнение, воспринимается как грубая ошибка природы.

Карлин Линдер была нисколько не похожа на свою мать и радовалась этому. Не потому, что Сью Линдер не была добросердечна и приветлива, наоборот, именно такой она и была. Однако оставаться покладистой и добродушной не входило в намерения Карлин. Если ее мать отличалась уступчивостью и мягкостью, то Карлин славилась упрямством и на все имела свое мнение, она относилась к тому типу людей, которые продолжают ходить босиком, невзирая на все призывы опасаться змей. Она никогда не обращала ни малейшего внимания на мальчишек, которые провожали ее от школы до дома, хотя многие из них были настолько ошеломлены и заворожены ее красотой, что въезжали на своих велосипедах в канавы и деревья. Карлин никому не позволила бы заманить себя в ловушку, и тем более в этой местности, где температура воздуха продолжает подниматься и после полуночи, комары являются круглогодичным бедствием и большинство жителей предпочитают злорадствовать по поводу недостатков девушки, не замечая ее сильных сторон.

Некоторые люди просто рождаются не в том месте. Первое, что ищут такие персоны, — карта, а второе — билет, чтобы уехать. Карлин Линдер была готова покинуть Флориду с тех пор, как научилась ходить, и в итоге ей удалось сбежать в Хаддан-скул, потратив на это стипендию, полученную за достижения в плавании. Хотя мать с большой неохотой отпустила ее в Массачусетс, где народ просто обязан быть бесчестным и развращенным, в конце концов Карлин выиграла битву, использовав план наступления, который включал в себя равные дозы уговоров, обещаний и слез.

В этот прекрасный лазурный день Карлин путешествовала с одним-единственным потертым чемоданом, спрятанным под сиденье, и рюкзаком, набитым спортивными тапочками и купальными костюмами. Дома у нее осталось совсем мало вещей, лишь несколько истрепанных мягких игрушек на кровати и кошмарное пальто, которое мать купила ей в качестве прощального подарка в «Модной лавке Люсиль», — это ворсистое акриловое чудовище удалось спрятать в чулане за старыми покрышками. Карлин собиралась оставить в качестве памятного сувенира билет на самолет и хранить его вечно, если он не истлеет раньше. Она так часто брала его в руки, что чернила въелись ей в кожу, она мыла руки, терла щеткой, но на кончиках пальцев до сих пор оставались маленькие серые пятнышки, отпечатки ее заветной мечты.

Все время, пока она сидела в самолете, летящем на север, а затем в поезде, несущемся через бесконечные кварталы Бостона, Карлин ощущала, как пузырьки сомнения поднимаются в душе. Кто она такая, чтобы думать, будто сможет выковать для себя совершенно иную жизнь? Вот же она, одетая в дешевые джинсы и футболку, которую купила в секонд-хенде, светлые волосы как попало заколоты металлическими зажимами, заржавевшими от сырого воздуха Флориды. Всякий заметит, что она отличается от остальных хорошо одетых пассажиров. У нее нет даже приличной пары обуви, она никогда не стриглась у профессионального парикмахера, а всегда сама подрезала концы, когда они начинали сечься от избытка хлорки. Ступни ее испачканы болотной грязью, а на пальцах рук пятна от никотина, она пришла из мира дешевого рагу, яиц и нарушенных обещаний, из места, где женщина быстро понимает, что нет смысла переживать по поводу пролитого молока или синяков, оставленных каким-нибудь мужиком, который требовал любви слишком грубо или слишком настойчиво.

Но несмотря на свою историю, на все свои, как она считала, недостатки, Карлин ощутила прилив надежды, как только они выехали из города. Поезд проносился через акры золотарника и поля, на которых паслись коровы. Приближалось время отлета певчих птиц, и огромные стаи летали над лугами, синхронно заворачивая то в одну, то в другую сторону, словно обладали единым телом и разумом. Карлин силилась открыть закопченное окно в надежде насладиться сентябрьским воздухом и оказалась захваченной врасплох, когда долговязый парень с громадным туристским рюкзаком подошел, чтобы помочь ей справиться с заевшей рамой. Парень был слишком уж тощий, с копной спутанных волос, из-за которой казался еще более долговязым и похожим на аиста. На нем было длинное черное пальто, которое болталось мешком на костлявом теле, у грубых рабочих ботинок не было шнурков, отчего ноги шлепали, будто рыба по воде. Незажженная сигарета торчала из угла широкого рта. Даже поток свежего воздуха, хлынувший через открытое окно, не мог перебить запашка, который шел от парня.

— Не возражаешь, если я присяду? — Не удосужившись дождаться ответа, он уселся прямо напротив Карлин, поставив рюкзак в проход и нисколько не заботясь о том, что помешает другим пассажирам. У него был тот тип лоснящейся кожи, который приобретается за долгие часы сидения в темной комнате, когда человек приходит в себя после мигрени или похмелья. — Господи, эти идиоты из Хаддан-скул в соседнем вагоне просто вывели меня из себя. Пришлось сбежать.

Карлин заметила, что он нервничает, она определила это по трепетанию жилки у него под глазом. Очень хороший знак, потому что смущение мальчишек всегда помогало Карлин раскрепоститься. Она заколола выбившийся локон серебристым зажимом.

— А я как раз туда и еду, — сообщила она попутчику. — В Хаддан-скул.

— Но ты же не идиотка. А это совсем другое дело.

Неуклюжий парень принялся рыться в своем багаже и наконец извлек зажигалку «Зиппо». Когда Карлин указала ему на табличку, запрещающую курение, он пожал костлявыми плечами и все равно закурил. Карлин улыбнулась, первый раз за все время после отъезда из дома развеселившись. Она откинулась на спинку кресла, ожидая, чем еще этот странный тип попытается произвести на нее впечатление.

Он представился Огастом Пирсом из Нью-Йорка и рассказал, что в Хаддан его отправил озабоченный сверх меры отец, у которого не было ни одного спокойного дня с тех пор, как Гас родился и он взвалил на себя обязанности по воспитанию сына после смерти жены. Отец Гаса был профессором биологии, он возлагал на единственного отпрыска огромные надежды, бывают такие люди, которые продолжают верить в своих близких и после того, как те неоднократно жестоко разочаровывают их; именно к такому типу принадлежал отец Гаса Пирса. Терпя одну неудачу за другой, Гас был уверен, что обязан дать отцу еще один шанс. Хотя сам он ни в коей мере не надеялся на какой-либо успех. С чего бы Хаддан-скул отличаться от всех прочих школ, в какие он поступал? С чего бы в его жизни случаться чему-то хорошему? Он был рожден седьмого числа седьмого месяца, ему всегда не везло. Он мог скрещивать пальцы, мог стучать по дереву, но все равно постоянно ударялся головой о каждую лестницу, вечно сворачивал не там, где надо. Пока все остальные двигались вперед по ровной, широкой дороге, ведущей в будущее, Гас проваливался в люки и падал в сточные канавы лицом вниз и не видел никакой возможности выбраться из полосы невезения.

Собственная жизнь представлялась ему тюремным заключением, он во многом влачил существование так, как если бы был человеком проклятым. Красота мира, как ничто другое, приводила его в смущение, вгоняла в еще большее уныние. Поэтому неожиданным приятным сюрпризом явилось то, что обычная встреча с новым человеком может наполнить его таким оптимизмом. Он плюхнулся на сиденье напротив Карлин в припадке нервного возбуждения, почти уверенный в том, что она позовет проводника и потребует, чтобы его убрали отсюда, а вместо этого она разговаривает с ним. Если бы у него изо рта вылетел вдруг воробей, он удивился бы меньше, чем если бы красивая девчонка предложила ему жевательную резинку. Такие девушки, как Карлин, обычно смотрели сквозь него, он существовал в параллельной вселенной, в мире неудачников, в мире боли, расположенном в самом нижнем этаже реальности, несколькими этажами ниже царства красивых лиц и богатых возможностей. И если Карлин подалась вперед, слушая его лживую историю, и при этом не смеется ему в лицо, значит, возможно все, и дрозды могут превратиться в имбирные пряники или ивы вдруг вспыхнут огнем.

— Загадай число от одного до двадцати, — предложил теперь Огаст своей только что обретенной попутчице. — Только мне не говори.

Он знал несколько фокусов, какими можно позабавить человека, и сейчас выдался момент, чтобы продемонстрировать свои таланты.

Карлин сделала, как он просил, хотя и состроила недоверчивую гримасу.

Гас закрыл глаза и устроил настоящее представление из своего фокуса, под конец выхватив цифру из воздуха.

— Семь, — произнес он триумфально, во всяком случае он надеялся на триумф, хотя и исполнял фокус, с каким запросто справился бы любой начинающий маг с элементарными познаниями в логике.

Несмотря на то что фокус удался, Карлин была недовольна. Она терпеть не могла, когда ее видели насквозь, и уж точно не желала, чтобы ее каким-нибудь образом разоблачили. Прямо сейчас она как раз продолжала доводить до совершенства легенду, призванную изменить ее прошлое и создать новую личность. Она намеревалась рассказывать всем, что ее родители работают на правительство, и, хотя никогда не оставались подолгу на одном месте, они всегда поощряли ее занятия плаванием, возили ее на соревнования и спортивные праздники, независимо от того, где в данный момент проживали. Такую историю рассказывать гораздо приятнее, чем ту, в которой мать работает кассиршей в магазине «Вэлью Март», отца она никогда не видела и дюжины раз добиралась до места соревнований, голосуя на шоссе. Когда обман является частью плана, парень, способный читать мысли, явно некстати. А Карлин действительно загадала цифру семь.

— Это просто вероятное допущение, — пояснил Огаст, когда понял, что его фокус не оценен. — Большинство людей выбирает либо три, либо семь.

Карлин уставилась на него, полная презрения. Ее глаза приобрели тот оттенок зеленого, который в любое мгновение мог измениться на серый — так в мелком озере отражается любая смена погоды.

— Я не большинство, — заявила она.

— Верно, — согласился Гас Пирс. Даже такой олух, как он, был в состоянии это увидеть. — Ты точно не из большинства.

Поезд начал тормозить у платформы Хаддана; от свистка, длинного и низкого, задрожали стекла в ближайших к железной дороге домах, испуганные вороны сорвались с вершин деревьев и телеграфных проводов. Карлин взялась за свой рюкзак. У нее было сто пятьдесят долларов, которые она собиралась потратить на билет до дома в июне, и не было никакой уверенности, на что жить до того времени. Она, скорее всего, не стала бы общаться с Гасом, даже если бы он и не затеял этого дурацкого чтения мыслей, и он нисколько не удивился, когда она заторопилась к выходу до остановки поезда и принялась вытаскивать из-под сиденья чемодан. Когда Огаст предложил свою помощь, Карлин внимательно оглядела его. Она по опыту знала: лучше всего сразу сказать человеку, что он никогда ей не понравится. Это помогает избежать множества неприятных моментов и неловкости в конце.

— Нам лучше всего на этом и закончить, — сказала она. — Ты мне неинтересен.

Гас согласно кивнул:

— Да и с чего бы?

Он был настолько смущен идеей, будто бы мог питать какие-то надежды на ее счет, и настолько искренне это выразил, что Карлин невольно улыбнулась, прежде чем пойти к выходу. Глядя ей вслед, Гас подумал, что волосы ее — цвета звезд из тех бледных далеких галактик, которые находятся чересчур далеко, чтобы их когда-нибудь нанесли на карту или дали им названия. Он влюбился в Карлин в тот самый миг, когда отказался от всяких притязаний на нее. Когда они встретятся в следующий раз, она, наверное, просто пройдет мимо, будто бы он кусок дерьма или мусор. А может быть, и нет, странные вещи происходят с тех пор, как Гас отправился в Хаддан. Например, в самолете до Нью-Йорка стюардесса принесла ему бесплатную маленькую бутылочку «Чивас», не задавая никаких вопросов. В клубном вагоне он попросил пачку картофельных чипсов, а кассир дал еще и сэндвич с тунцом. Самым неожиданным и удивительным было то, что прекрасная девушка не только разговаривала с ним, она улыбнулась ему. Говоря по правде, это была самая широкая полоса удачи, какая когда-либо выдавалась Огасту Пирсу.

Выйдя из поезда, он, кажется, не сошел со светлой полосы. Двое старшекурсников из Хаддан-скул — Сет Хардинг и Робби Шоу, симпатичные серьезные парни того типа, который ни при каких обстоятельствах не ассоциировался с Гасом, — держали плакат с его именем. Когда он подошел, они подхватили его рюкзак и принялись хлопать Гаса по спине, будто бы он был их давно потерянным братом. На улице, вдохнув упоительный деревенский воздух, поглядев на синее небо над головой и услышав насвистывание певчих птиц, Гас ощутил головокружение от смущения и от какого-то чувства, которое, будь он кем-нибудь другим, непременно принял бы за радость.

— А вы уверены, что ни с кем меня не спутали? — спросил Гас, пока его встречающие грузили багаж в заведенный БМВ, припаркованный у края тротуара.

— Высший балл за вступительные тесты? Редактор школьной газеты восьмого класса в Хенли-скул, Нью-Йорк? Это точно ты, — заверили его Сет и Робби.

Долговязый Гас втиснулся на заднее сиденье машины Сета. Хотя они располагали явно отрывочной информацией, именно это были лучшие фрагменты автобиографии, почерпнутые из его заявления о приеме в Хаддан-скул и из характеристики, в которой сознательно опускались сведения о его склонности к депрессии и бунтарству, а также тот факт, что он был временно исключен из Хенли-скул за лень и недисциплинированность. Но черт с ним, он, по крайней мере, бесплатно доберется до школы. Когда они проезжали мимо Карлин, которая тащила свой тяжелый чемодан по мощенному плиткой тротуару, Гас обернулся и скорбно поглядел на нее, мечтая, чтобы она увидела его в окружении столь невероятных спутников.

За время короткой поездки до школы Гасу сообщили, что ему выпала честь поселиться в «Меловом доме», хотя он, со своей стороны, даже представить не мог, почему выбрали именно его, так же как не смог понять, что такого вожделенного в этом обветшалом старом здании, к которому они подъехали. Снаружи «Меловой дом» ничем не отличался от остальных спальных корпусов школы. Приземистое квадратное строение, облицованное белой вагонкой, с широким парадным крыльцом, заваленным роликовыми коньками и хоккейными клюшками. С противоположной стороны у забранной решеткой двери стояли бачки с мусором вперемежку с дорогими горными велосипедами. На первом этаже располагалось несколько изящно отделанных комнат, с мебелью красного дерева и работающими каминами, но подобные помещения всегда доставались старшекурсникам, новичков же отправляли на чердак. В задней части дома размещались две отдельные квартиры. В одной жил тренер, Дак Джонсон, знаменитый тем, что от его храпа дрожали в окнах стекла, а во второй обитал Эрик Герман, который проводил больше времени в кабинете на гуманитарном отделении, чем в собственной квартире.

Из-за близости реки сырость в «Меловом доме» ощущалась гораздо сильнее, чем в любом другом здании. Пленка плесени вырастала на каждой вещи, забытой на ночь в душевой, а по вечерам на стенах и на полу в коридоре улитки оставляли скользкие дорожки. Каждый новый семестр появлялись мальчишки, неспособные противиться желанию забраться на крышу, чтобы попробовать помочиться прямо в реку Хаддан из этой опасной позиции. Ни один из них не преуспел, и, слава богу, ни один не свалился в процессе, но даже ассоциация выпускников, никогда не проявлявшая тяги к переменам, признавала, что здание сконструировано ненадежно. Прошлой весной на крыше наконец установили перила. Однако сам дом до сих пор пребывал в ужасном состоянии, из-за допотопной электропроводки свет гас во время грозы, а канализация булькала и засорялась. Под стропилами в дальнем конце дома, у покрытой сырой штукатуркой стены, из поколения в поколение селились злобные еноты, которые ссорились и суетились по ночам, так что их перебранка и ворчание вползали в сны новичков, живущих на чердаке, и ни один из этих мальчишек не спал спокойно, пока первый семестр не оказывался позади.

Однако ни один человек не осмеливался предложить, чтобы этот древний корпус снесли, и большинство народу завидовало его обитателям. Ходили слухи, будто ученики могут купить право проживания в нем, и строились предположения, что шансы на поселение в «Меловом доме» значительно увеличиваются, если твой отец или какой-нибудь родственник раньше уже учились в Хаддан-скул. И в самом деле, из проживания в «Меловом доме» можно было извлечь очевидные преимущества. Во всех остальных корпусах ученикам приходилось чистить пылесосом полы и намывать ванные комнаты, но для «Мелового дома» ассоциация выпускников нанимала горничную, она приходила каждую среду, чтобы забрать в стирку белье, а по четвергам застилала кровати чистыми простынями. «Меловые» парни были первыми, кому предоставляли выбор курсов, и, поскольку при корпусе имелась собственная парковка, старшекурсникам позволялось держать машины на территории школы. Подобные привилегии, естественно, приходилось отрабатывать. Вот уже более сотни лет юноши, жившие в «Меловом доме», выпускались с лучшими отметками в группе и получали доступ в мир избранных, с помощью тех, кто учился здесь раньше. Выпускники из «Мелового дома» входили в приемные комиссии большинства колледжей, и в большом мире их тоже ждали бывшие выпускники, они с радостью брали на работу собратьев, которые жили в доме у реки, в этой развалюхе из досок и кирпичей, где ветер грохочет в дымоходах и лебеди устраивают настоящее побоище, когда их прогоняют с крыльца.

Ученики, не удостоенные «Мелового дома», те мальчики, которые жили в «Доме Отто» или «Шарп-холле», ощущали смутную горечь с первых же дней пребывания в школе; словно бы они сразу, раньше чем кто-либо увидел их лица и узнал их имена, были причислены к ущербным, обреченным принадлежать к низшему эшелону, где навечно останутся вторым сортом: их в последнюю очередь будут принимать в команду, они никогда не смогут назначить свидание самой красивой девчонке из «Святой Анны» и не смеют надеяться на поцелуй под плакучими буками. Но все эти детские обиды проявлялись позже, в течение семестра, а в первые недели в школе, пока все обустраивались, царило настроение добросердечного товарищества. Деревья все еще стояли зеленые, вечера были теплыми, последние сверчки трещали в лугах, ведя бесконечную песню, которую большинство обитателей находило утешительной, поскольку она напоминала, что за пределами Хаддана по-прежнему существует остальной мир.

Некоторые легко привыкали к школе, но каждый год находились такие, кто был не в состоянии приспособиться или подчиниться по причине замкнутости, испуга или застенчивости. В таком месте, где горячо приветствуется работа в команде и жизнерадостный настрой, одиночек просто распознать, и Карлин Линдер явно входила в их число. Хотя она была хороша собой и быстро доказала, что станет ценным членом команды пловцов, она была слишком замкнутой и проводила слишком много времени в одиночестве, чтобы сделаться частью коллектива. Как только завершилась практика, она стала гулять сама по себе, как одна из тех рысей, которые, как поговаривали, бродят по лесу, слишком нервные и подозрительные, чтобы жить среди себе подобных.

Так же обстояло дело и с самыми неудачливыми учениками: они избегали даже друг друга, слишком сосредоточенные на своих несчастьях и не замечающие рядом с собой прочие потерянные души. Такие ученики часто находили дорогу в аптеку на Мейн-стрит. Они прогуливали занятия или сидели у стойки после обеда, заказывая одну чашку кофе за другой и пытаясь собраться с духом, чтобы купить сигарет. Они просто понятия не имели, что Пит Байерс, хозяин аптеки, никогда в жизни не продавал табак несовершеннолетним. Тем, кому нужны подобные вещи, лучше попытать счастья в мини-маркете, где Тедди Хамфри был готов продать что угодно детишкам из Хаддан-скул: если уж на то пошло, пусть пропадают они, но не их денежки. Если у тебя в руке удачно подделанное удостоверение личности, в обязанности Тедди не входит задавать вопросы, он просто продаст упаковку пива «Сэмюэль Адамс» или «Питс викед эль» любому покупателю, стоящему в очереди.

Большинство жителей города не обращали внимания на учащихся из Хаддан-скул. Новички появлялись каждый год, и, хотя каждый новый набор приносил с собой ауру светлых надежд и клокочущей энергии, они все равно исчезали через четыре года, что было всего лишь мгновением на фоне истории такого городка, как Хаддан. В этом городе большинство обитателей сидели на одном месте, самое дальнее, куда мог переехать горожанин, — какой-нибудь дом за углом в случае женитьбы или же — к счастью, подобные печальные случаи были редки — в дом призрения за Ривервью-авеню.

Ежегодно в сентябре, когда новые ученики обустраивались, они приходили покупать ботинки в «Обувь Хинграма» или пытались открыть счет в «Процентном банке», где симпатичная Келли Эйвон, всегда такая предупредительная, уже научилась делать непроницаемое лицо каждый раз, когда кто-нибудь из четырнадцатилетних изъявлял желание получить кредит в несколько тысяч долларов. Никки Хамфри, которая слишком долго прожила с Тедди, хозяином мини-маркета, никогда не принимала близко к сердцу, если девчонки из Хаддан-скул, заявляясь в «Селену», заказывали кофе-латте и оладьи с черникой и требовали быстрого обслуживания, как будто бы Никки просто какой-нибудь автомат или домашняя прислуга. Пройдет немного времени, и эти девчонки исчезнут, а Никки так и останется в Хаддане и пустит денежки, вырученные за кофе и оладьи, на доброе дело, заново отделает кухню в аккуратном маленьком домике, который прикупила на Брайдал-Риз-лейн после развода.

На самом деле некоторые из местных жителей с нетерпением ждали сентября, им нравилось наблюдать, как вся эта молодежь бродит по улицам и заходит в магазины. Луиза Джереми из клуба садоводов часто в пятницу вечером сиживала на своем крытом остроконечной крышей крыльце, выходящем на Мейн-стрит, просто наблюдая за девчонками и мальчишками из Хаддан-скул. Слезы наворачивались у нее на глаза, когда она вспоминала о надеждах, какие возлагала на своего сына, Эй-Джея, и тогда пару мгновений ей было наплевать на бордюр из многолетников, который она всегда укрывала болотной травой, а не какой-нибудь покупной мульчей, чтобы защитить луковицы от ранних заморозков.

— Ну разве они не восхитительны? — обратилась она к своей лучшей подруге, Шарлотте Эванс, которая жила в соседнем доме и которой последний год дался нелегко: японские хрущики уничтожили у нее половину сада, а младшая дочь пережила кошмарный развод с этим симпатичным психологом Филом Эндикоттом — никто и подумать не мог, что у такого человека, как он, может оказаться подружка на стороне.

— Лучше и быть не может.

Шарлотта обрезала засохшие цветки лилий и выгребала сухую листву из-под перекрученных лоз. Она оперлась на грабли, чтобы повнимательнее рассмотреть, как мальчики из Хаддан-скул в штанах цвета хаки выходят в город, а за ними следуют хорошенькие юные девушки. Девушки напоминали ей о собственной дочери Мелиссе, которая все время плакала и глотала прозак и любые другие антидепрессанты, какие только попадали ей в руки.

— Вот они-то, наверное, живут полной жизнью.

Губы Луизы задрожали.

Две девочки принялись прыгать через скакалку, рисуясь перед мальчишками, длинные волосы колыхались в такт у них за спиной, они хихикали, но их детское веселье вступало в контраст с женственными очертаниями бедер.

— Да уж наверное, — согласилась Шарлотта, чувствуя легкое головокружение, может быть, из-за того, что долго работала граблями, или из-за того, что слишком много думала о разводе Мелиссы. — Разве не приятно посмотреть на счастливых людей?

Конечно же, миссис Джереми и миссис Эванс и предположить не могли, сколько девчонок в «Святой Анне» плачет в подушку по ночам. Ощущение несчастья, кажется, удваивается, когда все оно заключено под одной крышей. Перепады настроения были обычным делом, общение держалось на полуправдах и секретах. Одна высокая темноволосая девочка по имени Пегги Энтони отказывалась от любой твердой пищи, вместо этого питаясь одним молоком и подкрепляясь шоколадными батончиками, которые прятала в чемодане, засунутом под кровать. Еще одна девочка с последнего курса, Хайди Лэнгсинг, так волновалась по поводу поступления в колледж, что выдрала у себя на голове половину волос еще до того, как начала писать эссе, а второкурсница по имени Морин Браун зажигала черные свечи на подоконнике рядом со своей кроватью и так пугала соседок по комнате жуткими разговорами, которые вела во сне, что несчастные девчонки предпочитали ночевать в ванной комнате; они расстилали спальные мешки на кафельном полу, и, если кто-нибудь хотел принять душ или воспользоваться туалетом, ему приходилось перешагивать через спящих.

Карлин Линдер не изводила себя слезами и не морила себя голодом, но ощущение несчастья пронизывало ее, даже когда она погружалась в прохладную воду бассейна. На самом деле ей было не на что жаловаться, ей досталась большая светлая комната на третьем этаже и очень милые соседки. И эти девочки были не виноваты в том, что у них всего больше, чем у Карлин: больше денег, больше одежды, больше жизненного опыта. И Эми Эллиот, и Пай Хобсон забили свои шкафы туфлями, жакетами из шерсти и платьями такими дорогими, что каждое из них стоило больше, чем весь гардероб Карлин, большая часть которого была закуплена в секонд-хендах и на блошином рынке «Саншайн», где на доллар можно было приобрести пять футболок, пусть и протертых на швах и с проеденными молью дырочками.

Чтобы соседки не вздумали ее жалеть, Карлин доработала ту историю, какую сочинила в поезде: у единственной дочери папы и мамы, которые колесят по миру, слишком много других забот, чтобы думать об одежде. В отличие от соседок, у нее не было времени чего-то страстно желать или на что-то копить. Она и ее семья не принадлежат к тому типу людей, которым хочется произвести впечатление или осесть на одном месте. Они были выше этого, как утверждала ее история, они обладали неким глубинным, моральным превосходством. До сих пор никто не ставил ее историю под сомнение, а и с чего бы им сомневаться? Правда имела весьма косвенное отношение к образу девушки из «Святой Анны», здесь личности становились теми, кем, как они утверждали, являются. Та, которая ни разу не целовалась, говорила о своей сексуальной несдержанности, а та, которая сменила больше парней, чем удосуживалась вспомнить, уверяла, что останется девственницей до самой свадьбы. Личность оказывалась изменчивой, становилась платьем, которое надевалось и снималось в зависимости от обстоятельств и фаз луны.

Единственный неприятный момент Карлин пережила в связи с приемом в команду пловцов, и только потому, что сваляла дурака и ослабила бдительность. Если бы она как следует подумала, то ни за что не поверила бы Кристин Перси, капитану команды, которая сказала, что все девушки-пловцы обязательно должны брить лобок. Потом все дразнили Карлин и другую новенькую девочку, Айви Купер, за их легковерность. Отпускали шутки на тему, как, должно быть, теперь Карлин и Айви поддувает. Все они прошли через этот розыгрыш: потеря небольшого количества волос и гордости, как считалось, сплачивает команду. После этой инициации девушку считали настоящим членом команды и отмечали вступление контрабандным вином, купленным в мини-маркете по поддельному удостоверению личности Кристин. Однако Карлин еще больше замкнулась в себе, и уже скоро остальные девушки научились оставлять ее в покое.

Каждый вечер Карлин дожидалась часа, когда можно сбежать из «Святой Анны». После отбоя она неподвижно лежала в постели, пока наконец дыхание соседок не делалось глубоким и ритмичным, после чего вылезала через окно, несмотря на обвивающие пожарную лестницу колючие лозы, которые оставляли кровавые царапины на пальцах, пока она спускалась на землю. Через миг она ощущала себя свободной, выпущенной в упоительную чернильно-черную массачусетскую ночь, подальше от жара радиаторов и тесноты «Святой Анны». Поначалу она оставалась на улице, только чтобы наскоро выкурить сигарету рядом со старыми кустами роз, проклиная колючие шипы, на которые время от времени напарывалась, и слизывая с пальцев кровь. Но через некоторое время она осмелилась двинуться дальше, дошла до реки. Однажды ночью, в новолуние, когда небо было непроницаемо черным, ее охватила жажда странствий. Полоска тумана протянулась на горизонте, затем опустилась и расползлась между кустами. В недвижном воздухе очертания предметов смазывались, исчезали в глубокой ночи, какой-нибудь вяз внезапно вырастал на дорожке, дикая утка неожиданно взлетала с лужайки. Хотя туфли Карлин утопали в грязи, она на всякий случай держалась в тени, чтобы никто не поймал ее гуляющей после отбоя.

Воздух оказался неожиданно прохладным, во всяком случае для человека с жидкой флоридской кровью, и, хотя на Карлин был флисовый пиджак, предоставленный в вечную аренду соседкой по комнате, Пай, она все равно дрожала. Из-за темноты она не могла понять, где восток, где запад, и, как только вышла с территории школы, решила, что лучше всего двигаться вдоль реки. Вечер был пасмурный, налитые свинцом тучи грозили пролиться дождем, но уже в тот момент, когда Карлин пересекла футбольное поле и нашла дорожку, ведущую на луг, облака начали расходиться и несколько блеклых звезд засветились на небе. Она прошла мимо старого фруктового сада, где в это время года часто собирались олени. Репейники, прячущиеся в высокой траве, прицеплялись к одежде, полевые мыши, обычно так нахально ведущие себя в «Святой Анне» после полуночи, порскали прочь при ее приближении. Вот уже более ста лет ученики Хаддан-скул ходили этой самой тропой, отважно направляясь вдоль берега реки за луга, в поисках местечка, где можно нарушать правила. Дорожка вела на старинное кладбище, устроенное среди зарослей куманики и виргинской лещины. Кролики тоже часто бывали здесь, и их следы — отпечатки двух маленьких лап, а затем следы более крупных лап, выброшенных вперед, — оставили заметную дорожку в траве.

Первыми похороненными на кладбище Хаддан-скул были четверо мальчишек, погибших во время Гражданской войны, и с тех пор каждая война увеличивала число могил. Членов преподавательского состава, выбравших упокоение здесь, а не на городском кладбище, тоже хоронили за этими воротами; впрочем, никто из них не просил о подобной чести уже больше двадцати лет, с тех пор как доктор Хоув скончался в возрасте девяноста семи лет, слишком упрямый, чтобы поддаться смерти, не приблизившись к столетнему рубежу. Это обособленное место обещало как раз то уединение, какого искала Карлин: если бы у нее был выбор, она предпочла бы общаться с покойниками, вместо того чтобы водить компанию с девочками из «Святой Анны». По крайнее мере, те, кто уже отошел в мир иной, не сплетничают, не судят и не испытывают желания исключить кого-либо из своих рядов.

Карлин отодвинула засов кованых железных ворот и скользнула внутрь. Она не догадывалась, что находится здесь не одна, пока чиркнувшая спичка не осветила гигантский вяз в центре кладбища и человека под ним. Какой-то миг Карлин чувствовала, как сердце бешено бьется в груди, но затем увидела, что это всего лишь Огаст Пирс, тот бестолковый парень из поезда, разлегся на гладкой плите из черного мрамора.

— Ага. Вы только посмотрите, кто пришел.

Гас был счастлив видеть ее. Хотя он приходил на кладбище с самой первой ночи в Хаддан-скул, ему было страшновато в темноте. В большом вязе жила какая-то жуткая птица, она насмешничала, кричала, и каждый раз, когда что-то шуршало в кустах, Гас ощущал неотвязное желание сбежать. Он все время был настороже, опасаясь, что ему придется защищаться от взбесившегося опоссума или голодного енота, готового сразиться за «Сникерс», который Гас припрятал во внутреннем кармане пиджака. При его-то везении наверняка где-нибудь затаился скунс, готовый обдать его зловонным облаком. Ожидать подобных ужасов, но обнаружить вместо них Карлин Линдер было не просто облегчением. Это было благословением.

— Автоматическое исключение из школы, если нас поймают с сигаретами, — сообщил он ей, пока они вдыхали табачный дым.

— Я никогда не попадаюсь.

Карлин устроилась на надгробье Хостеоса Мора, второго директора Хаддан-скул, который при жизни упрямо плавал в реке каждое утро, невзирая на дождь, морось и снег, только ради того, чтобы умереть от пневмонии в возрасте сорока четырех лет. Еще он был курильщик, предпочитавший трубку, которую выкуривал ежедневно, как раз перед заплывом.

Гас усмехнулся, бравада Карлин произвела на него впечатление. В нем самом не было ни капли храбрости, но именно этим качеством он особенно восхищался в других. Он затоптал окурок в землю под шпалерой из роз сорта «Силестия». И тут же закурил следующую сигарету.

— Курю одну за другой, — признался он. — Скверная привычка.

Карлин откинула со лба светлые волосы, внимательно рассматривая парня. В звездном свете она казалась серебристой и такой прекрасной, что Гас заставил себя отвернуться.

— Бьюсь об заклад, это не единственная твоя скверная привычка, — предположила Карлин.

Гас засмеялся и растянулся на черной мраморной плите. «Eternus Lux» — было выгравировано под именем доктора Хоува. «Вечный свет».

— Как ты права! — Он замолк, чтобы выпустить идеальное колечко дыма. — Но в отличие от тебя я все время попадаюсь.

Карлин и сама об этом догадывалась. Он был таким уязвимым, с этой его широкой глуповатой улыбкой, тот тип мальчишки, который отрежет себе ногу, пытаясь выбраться из стальных кандалов, слишком поглощенный собственными страданиями, чтобы заметить ключ, все время лежащий рядом. Он изо всех сил старался показать, что воспринимает их случайную встречу как нечто обыденное, но Карлин почти ощущала, как колотится его сердце под толстым черным пальто. Он так нервничал, что это даже умиляло. Из дражайшего Гаса Пирса, вечно проклинаемого и отвергаемого, получится настоящий верный друг, это совершенно очевидно, а Карлин пригодился бы союзник. Каким бы странным и нелепым это ни казалось, но Гас был первым человеком с момента ее приезда в Массачусетс, с которым она чувствовала себя по-настоящему легко. Что же касается Огаста Пирса, к тому времени, когда они брели вдоль реки обратно к школе, он был готов умереть за Карлин, попроси она его об этом. Она действительно не ошиблась на его счет: в ответ на одно-единственное проявление доброты он отплатит вечной верностью.

Соседки Карлин по комнате и все остальные девочки из «Святой Анны» не могли понять такой дружбы и даже не догадывались, почему Карлин уже скоро стала проводить столько времени в комнате Гаса в «Меловом доме»; она располагалась на его кровати, положив голову ему на спину, пока читала про древние цивилизации, готовясь к занятиям у мистера Германа, или делала наброски, которые задавала мисс Вайнинг, преподаватель основ рисунка. Девочки качали головами и гадали, есть ли у Карлин хоть капля здравого смысла. Мальчики, о которых мечтали они, были из тех, кого невозможно заполучить, старшекурсники из «Мелового дома», такие как, например, Гарри Маккенна. Он был такой симпатичный и такой обходительный, и когда он улыбался своей знаменитой улыбкой какой-нибудь девчонке, у той подкашивались ноги. Еще один объект вожделения — Робби Шоу, который прошел через такое количество испытаний в первый год в Хаддан-скул, что получил прозвище Робо-Робби за свою нечеловеческую выносливость и хладнокровие.

Девчонки из «Святой Анны» не имели представления о том, что стоит ценить, а что лучше отбросить в сторону, но это нисколько не удивляло Карлин. Она прекрасно представляла, какой была бы их реакция, если бы они узнали подробности ее настоящей жизни до Хаддана. Ну разве не любопытно им было бы узнать, что очень часто ужинала она только белым хлебом с маслом? Разве не изумились бы они, выяснив, что она мыла голову жидким мылом, потому что оно дешевле шампуня, и что все ее помады украдены с прилавка косметического отдела в «K-марте»? Девчонки из «Святой Анны» обсуждали бы это дни напролет, если бы узнали, — так что какое Карлин дело до их болтовни? Она предпочитала пропускать мимо ушей гадкие комментарии Эми, когда Гас оставлял для нее записки в их общем с Эми ящике или присылал электронные письма; она и бровью не вела, когда в корпусе звонил телефон и Пегги Энтони или Крис Перси кричали, что звонит ее преданный раб, снова он, и не могла бы она попросить его не обрывать телефон.

Карлин с особенным нетерпением ждала записок, которые Гас умудрялся передавать ей во время тренировок по плаванию. Как он исхитрялся проходить мимо тренерши, оставалось настоящей загадкой, но каким-то образом он добился того, о чем большинство мальчишек в Хаддан-скул только мечтали: постоянного доступа в спортзал во время тренировок пловчих. Он знал некоторое количество отличных фокусов и написал на зеркале Эми нехорошее послание невидимыми чернилами, которое проявилось в один прекрасный день, когда воздух был особенно сырым. Он умел отпирать отмычкой дверь кафетерия после полуночи, с помощью рычага открывал морозильник, и они с Карлин угощались бесплатным фруктовым льдом и палочками мороженого. Он мог заплатить Тедди Хамфри в мини-маркете за пачку сигарет и при этом выйти за дверь с монетами, по-прежнему зажатыми в ладони. Но самым удивительным и поразительным из всех его талантов было умение рассмешить Карлин.

— Не понимаю, — сказала Эми Эллиот, когда грубое послание Гаса проявилось у нее на зеркале. — Неужели он думает, что сможет таким способом заставить себя любить?

— Мои соседки тебя не понимают, — сказала Карлин Гасу, когда они шли вдоль реки, направляясь к кладбищу.

Ей было любопытно, отреагирует ли он на это, и она не удивилась, обнаружив, что ему наплевать.

— Мало кто понимает, — признал Гас.

Что было особенно справедливо по отношению к обитателям «Мелового дома». Они претендовали на звание братства, но, как это бывает и среди кровных братьев, собратья Гаса не ценили его. Спустя неделю они уже с радостью избавились бы от него. Прошло еще десять дней, и они искренне презирали его. Как это часто случается в подобных замкнутых сообществах, товарищи Гаса не сдерживались в выражении своего презрения; уже скоро на чердаке начало вонять их эмоциями, потому что они оставляли подношения, сообщающие об их отвращении: черствые сэндвичи с протухшим яйцом, гнилые фрукты, кучи нестираных носков.

В этот год на чердаке жили трое новичков: Дэвид Линден, чей прадедушка был губернатором штата, Натаниэль Гибб из Огайо, победитель технических олимпиад в трех штатах, и Гас, ошибка из ошибок, чье присутствие убедительно доказывало тот факт, что, как бы прекрасно достижения личности ни выглядели на бумаге, на деле они могут сложиться в слово «катастрофа». Что касается Гаса, он приехал в Хаддан-скул, не питая иллюзий насчет человечества в целом и не ожидая ничего хорошего от своих соучеников в частности. Он был полностью готов столкнуться с презрением, его осаждали и оскорбляли достаточно часто, чтобы он научился не обращать на это внимания.

Однако из всякого правила бывают исключения, какое Гас делал для Карлин Линдер. Он обожал в Карлин все, он жил ради того часа, когда они откладывали учебники и тайком уходили на кладбище. И даже ворона, гнездящаяся на вязе, не могла заставить его отказаться от этого похода, потому что, оказываясь рядом с Карлин, Гас вдруг испытывал прилив странного оптимизма, в свете ее сияния весь остальной мир тоже начинал сверкать. На короткий срок людская нечестность и человеческие слабости оказывались забытыми или, по крайней мере, временно отодвинутыми в сторону. Когда наступало время возвращаться, Гас шел по тропинке, цепляясь за каждое мгновение, делая все возможное, чтобы отсрочить прощание. Стоя в тени розовых кустов и глядя на Карлин, забирающуюся обратно по пожарной лестнице в корпус «Святой Анны», он чувствовал, как ноет сердце. Он понимал, что оно вот-вот разорвется, но был бессилен что-либо сделать. Карлин всегда оборачивалась и махала ему перед тем, как влезть в свое окно, и Гас Пирс всегда махал в ответ, словно полный болван, настоящий идиот, готовый на все, только бы угодить ей.

С того самого дня, когда он поднялся на чердак, где с головокружительной скоростью распаковал вещи (хотя любой сказал бы, что он как попало побросал пожитки в шкаф), Гас знал: его приезд в Хаддан-скул был ошибкой. Как-то днем Гарри Маккенна постучал в его дверь сообщить, что этим вечером состоится собрание жильцов дома, и холодно посоветовал Гасу явиться вовремя. Гас, которому не понравился снисходительный тон старшего соученика, так же как ему не нравилось подчиняться приказам, тотчас решил отвертеться от того, что обещало быть скучным вечером, и сбежал.

Вместо того он встретился на кладбище с Карлин, и они вместе наблюдали, как Орион поднимается на восточном горизонте, высоко над кронами тополей и кленов. Стоял прекрасный вечер, и несчастный Гас ощущал, как нечто похожее на надежду зарождается внутри его. Однако эйфория длилась недолго. Гас не понял: то, о чем говорил ему Гарри Маккенна, было не приглашением, а приказом. Он догадался об этом, только вернувшись к себе в комнату. Незамеченным проскользнул он через парадную дверь «Мелового дома» ровно через два часа после отбоя и благополучно поднялся по лестнице, но когда оказался на чердаке, то понял: что-то случилось. Дверь его комнаты была приоткрыта, хотя Гас не помнил, закрыл ли дверь, уходя; в доме было слишком тихо даже для столь позднего часа. Кто-то хотел убедиться, что он усвоил урок, а урок оказался до чрезвычайности прост: некоторые приглашения лучше не оставлять без внимания.

В комнате Гаса постельное белье и одежда были свалены в кучу и залиты мочой. Лампочки выкручены из лампы, разбиты, а осколки рассыпаны по подоконнику, стекло красиво блестело, словно горсть бриллиантов, разложенная на полированной доске. Гас вытянулся на матрасе, чувствуя, как горечь растекается по горлу, закурил сигарету, несмотря на запрет, и наблюдал, как дым спиралью поднимается к трещинам в потолке. Исходя из личного опыта он считал, что произошло следующее: человек дорого заплатил за мгновения радости. Проведешь вечер с красивой девушкой, прогуляешься по лесу приятным прохладным вечером, лениво поваляешься на надгробье другого человека, наблюдая за сверкающими звездами, и уже скоро получишь послание, напоминающее о том, против чего ты выступаешь.

Гас перекатился на живот и загасил сигарету об пол под кроватью. Красные искры взлетели вместе с дымом, от которого защипало глаза, но ему было наплевать, пожар был бы наименьшей из его проблем. Гас был таким худым, что кости болели от пружин матраса. Хотя он устал, он знал, что спать ему не стоит ни этой ночью, ни, возможно, следующей. Если кто-нибудь примется взвешивать красоту лунного света и глубину человеческой жестокости, что из них перетянет? Лунный свет невозможно удержать в руке, зато жестокость может ранить глубоко. Кто сможет описать цвет лунного сияния, когда его уже сменил яркий свет дня? Кто сможет утверждать, будто бы когда-то существовал, если он всегда был лишь немногим больше, чем сон?

После того как Гас подмел разбитое стекло и выполоскал белье в тазу, он отправился в лазарет. Головная боль и тошнота были вполне реальными, так же как и поднимающаяся температура. Честно говоря, в Хаддан-скул нашлось мало таких, кто скучал по нему. Учителя ощутили облегчение от его отсутствия, он был трудным учеником, спорящим, лезущим на рожон в один миг и скучающим, замкнутым — в другой. Карлин единственная беспокоилась за него, она напрасно искала его, осматривала кладбище и столовую. Когда она наконец отыскала след Огаста, школьная медсестра Дороти Джексон сообщила ей, что в лазарете не предусмотрено часов посещения. Поэтому Карлин не видела приятеля восемь дней, пока он снова не оказался в своей постели. Завернувшись в пальто, словно в одеяло, он таращился в тусклом свете на потолок. Он только что проковырял дыру в старой штукатурке, поступок человека, не имеющего доступа к иным спасительным средствам, кроме как мелкое вредительство. Куски штукатурки валялись на полу и на матрасе. Обнаружив Гаса, Карлин опустилась рядом с ним на кровать, чтобы изучить последствия его гнева. В дыре под карнизом можно было разглядеть облака, квадрат синего неба глядел на них из гнилой дранки.

— Ты ненормальный, — сказала Карлин.

Но на самом деле у его поступка была причина. Вернувшись, он наткнулся на подарок, который братья подготовили, пока он был в лазарете. Окровавленная кроличья лапка, такая свежая, что была даже теплой на ощупь, лежала у него на столе. Гас осторожно поднял ее, завернул в тряпку и отнес этот жуткий талисман в мусор. Так он превратился в отчаявшегося человека, в юношу, который ковыряет дыры в стене, заброшенный на самое дно несправедливостью и стыдом.

— А ты думала, что я нормальный? — спросил он Карлин.

За время своего пребывания в лазарете он ни разу не сменил одежду. Футболка на нем была грязная, волосы нечесаные. Он часто запирался в ванной комнате лазарета, где курил так много сигарет, что у него на коже до сих пор оставалась никотиновая пленка и белки глаз приобрели желтоватый оттенок.

— Я не имела в виду «ненормальный» в отрицательном смысле, — пояснила Карлин.

— Я понял. — Рот Гаса невольно скривился в улыбке, несмотря на отчаяние. Карлин умела это сделать, умела подбодрить его, даже когда он был предельно несчастен. — Ты имела в виду «ненормальный» в положительном смысле.

Карлин уперлась ногами в стену, ее длинное тело вытянулось рядом с еще более длинным телом Гаса. Она подняла руку, заслоняясь от солнечного света, проникающего через потолок, и совершенно не подозревала о том, что ее кожа сделалась золотистой в этом свете.

— Что ты будешь делать, когда пойдет снег? — спросила она.

Гас отвернулся к стене. Невероятно, но он готов был расплакаться.

Карлин поднялась на локте, чтобы посмотреть на него. От нее исходил запах хлорки и жасминового мыла.

— Я сказала что-то не то?

Гас помотал головой, у него в горле стоял комок, и звук, который он издал, напоминал крик той жуткой вороны с кладбища, рыдание, такое безжизненное и надорванное, что оно едва смогло прозвучать. Карлин, вытянувшись, лежала на кровати, сердце ее билось все быстрее, пока она ждала, чтобы он перестал плакать.

— Когда пойдет снег, меня здесь уже не будет, — сказал Гас.

— Нет, не смей! Не валяй дурака, ты, большой ребенок! — Карлин обхватила его обеими руками и покачала взад-вперед, потом пощекотала, зная, что от щекотки он засмеется. — Что я буду делать без тебя?

Именно поэтому Карлин старалась никогда ни с кем не сближаться. Когда была маленькой, она даже никогда не просила собаку и была органически неспособна заботиться о домашних питомцах. Ведь так легко в это втянуться, заботиться, утешать, не успеешь оглянуться, как окажется, что ты уже несешь ответственность за какое-нибудь беззащитное существо.

— Тебя кто-то обижает? — Карлин упала на Гаса сверху. — Расскажи мне все, и они у меня поплатятся. Я сумею тебя защитить.

Гас перевернулся, чтобы скрыть выражение лица. Все-таки существуют пределы унижению, какое он в силах вынести.

Карлин села, привалившись спиной к стене, ее лопатки напоминали по форме крылья ангела.

— Я угадала. Кто-то тебя обижает.

Внизу, в подвале, где головастики вылуплялись в водоеме из грунтовых вод, постоянно просачивавшихся через бетон независимо от того, как часто проводился ремонт, Гарри Маккенна и Робби Шоу подтащили два ящика из-под апельсинов поближе к вентиляционному отверстию. Оба юноши обладали приятной внешностью, были светловолосыми и крепкими в кости, но только у Гарри Маккенны было по-настоящему запоминающееся лицо. Его соломенные волосы были подстрижены совсем коротко, и эта прическа подчеркивала необычные черты лица. Девчонки лишались чувств при виде его, говорили, что ни одна не в силах противостоять его обаянию. Однако когда он сидел в подвале «Мелового дома», он вовсе не казался привлекательным и не скрывал своего раздражения. Красивый рот зло кривился, Гарри все время щелкал пальцами, будто бы это простое действие могло аннулировать то, что он слышал через вентиляционную отдушину, плоскую металлическую трубу, протянувшуюся от уборных на чердаке до этого подвала. Через вентиляцию можно было без труда расслышать каждое слово, сказанное наверху. Даже шепот гулко разносился через трубу, кашель или поцелуй можно было поймать и расчленить на составляющие, чтобы внимательно изучить или позабавиться. Старожилы «Мелового дома» постоянно подслушивали новых обитателей и не собирались извиняться за подобную практику. Ведь как же иначе узнать наверняка, на кого можно положиться, а кому все еще требуется преподать урок?

Пирс выказал себя полным позорником в этот самый момент, когда изливал душу какой-то девчонке, ноя, как последний неудачник. Гарри и Робби подслушивали еще какое-то время, сидя на корточках, пока по длинным ногам Гарри не побежали мурашки. Он поднялся, чтобы потянуться. Обычно он ценил преимущества своего высокого роста и при общении с девушками, и на футбольном поле. Он ценил любые преимущества, какие мог получить, и этот год был его годом. Он был назначен старостой в «Меловом доме» и, соответственно, удостоен чести поселиться в комнате, где некогда, до постройки нового административного здания, находился кабинет доктора Хоува. Главной достопримечательностью комнаты считался прекрасный, отделанный дубом камин; бок каминной полки покрывали крошечные зарубки — по слухам, эти отметины означали женщин, с какими спал мистер Хоув, и если зарубки на камине не лгали, таких женщин была целая толпа.

Гарри ценил комнату доктора Хоува, точно так же, как ценил и остальные свои многочисленные привилегии. Этот юноша был благодарным и жадным в равной мере. Разумеется, он не собирался допустить, чтобы какой-то болван вроде Огаста Пирса явился и все разрушил. Этот мир жесток и холоден, разве нет? Вселенная вертится во тьме, не беря на себя обязательств и не предоставляя гарантий. Человек должен сам брать то, что хочет, или же оставаться в задних рядах, затертый обстоятельствами. Нигде это утверждение не казалось более справедливым, чем в этой прелестной сельской местности штата Массачусетс, где погода постоянно доказывала, что большинство обстоятельств не поддается контролю. «Меловые» парни особенно хорошо знали, как жизнь может обернуться катастрофой; скорбное наблюдение было сделано в самый первый год существования школы, потому что именно эти мальчишки больше всех пострадали от наводнения, случившегося много лет назад. В общей суматохе из-за поднявшейся воды оценки всех учеников из «Мелового дома» улетучились из журнала декана. Один наблюдательный парень из Кембриджа обнаружил катастрофу, пока выгонял шваброй воду из затопленного кабинета декана, и побежал рассказать остальным о своем открытии, пока о нем не прознали учителя.

Все их заработанные тяжким трудом высшие баллы по биологии, их «четверки» по латыни и греческому исчезли, отметки были смыты, растеклись синими лужами чернил, которые замарали доски пола ужасными кобальтовыми пятнами, не желающими исчезать, сколько бы их ни терли шваброй. Мальчишки из «Мелового дома» не понимали, почему река выделила их из общего потока. Почему это произошло с ними, а не с другими? Почему их жизни и карьеры должны быть принесены в жертву? Перед лицом такого несчастья было выдвинуто предложение, возможность, озвученная так робко, что никто так и не понял, чья именно это была идея. Повернуть судьбу вспять — вот в чем оно заключалось, предложение, принятое немедленно всеми и каждым. Обернуть бедствие себе на пользу. Взять то, в чем было отказано.

Весенней ночью тринадцатого мая мальчишки из «Мелового дома» подделали свои оценки. Часовые были выставлены по всей территории затопленной школы, луна висела над библиотекой в угольно-черном небе. Мальчишки прокрались в кабинет декана, где и заменили фамилии учеников из «Дома Отто» и «Шарп-холла» своими, присвоив себе оценки, каких не зарабатывали. Сделать это было легко, простейший трюк, осуществленный с помощью отмычки слесаря и некоторого количества китайской туши, элементарный фокус, но настолько эффективный, что они решили называть себя магами, хотя у них не было настоящих способностей, за исключением одной.

В конце семестра ученики из других корпусов, еще недавно уверенные в своем поступлении в Гарвард или Йель, бродили по кампусу, подавленные и смущенные. Эти мальчики не понимали, куда девались долгие часы занятий, поскольку все их оценки улетучились полностью, и с того дня и до конца жизни словосочетание «честная игра» исчезло из их лексикона. От тех же мальчиков из «Мелового дома», которые связали свои судьбы с «Клубом магов», требовалась только полная преданность. Если у кого-то из них не было тяги к мошенничеству, на таких не тратили даром время. Остальные тащили мальчишек, признанных недостаточно надежными, на луг, где обитали кролики, и лупили таких типов до потери сознания. Защищая себя и своих собратьев, мальчики усвоили важный урок, касающийся единения. Правила тесно связывают людей, это так, но нарушение правил связывает их еще теснее.

Эта философия была растолкована Дейву Линдену и Натаниэлю Гиббу, а затем Гасу, когда он с большой неохотой явился на первое официальное собрание в семестре. Они собрались в кружок на поляне за рекой, хотя надо сказать, что погода всегда была скорее врагом, чем другом членов «Клуба магов». Тринадцатого числа каждого месяца погода стояла омерзительная, то лежал глубокий снег, то гремела гроза, то дождь лил как из ведра. В этот сентябрьский день, на который назначили собрание, в полях было сыро, небо обрело оттенок ружейной стали, по земле стелился туман. Лишь кое-где мелькали цветные пятна: зеленый остролист среди леса, несколько гроздей шелковицы на ветвях, вспугнутая дикая индейка, золотисто-красным клубком вылетевшая из-под куста, потревоженная незваными гостями. В воздухе чувствовался холод, багровые цветки посконника начали приобретать темно-синий оттенок, что всегда служило верной приметой холодной и суровой зимы. Мальчики собрались в неровный круг, некоторые устроились на траве, другие сидели на старом бревне, в котором часто прятали принесенные контрабандой виски и пиво. Те, кто знал, что предстоит сегодня, и сами уже прошли через это, были в благодушном настроении, даже слишком радостны. Но, разумеется, для них мрачное ожидание было позади, они уже пережили то волнение, какое Дейв Линден, Натаниэль Гибб и даже этот идиот Гас Пирс, который, вытянувшись, лежал на спине, конечно, должны испытывать по мере приближения приема их в клуб.

Правило вступления было простым. Требовалось совершить какой-нибудь хулиганский поступок. Сделать что-нибудь незаконное или противоправное, аморальное или нелегальное, всего один гнусный подвиг, достаточно одной-единственной красной ниточки, продернутой через судьбу личности, привязывающей ее к собратьям. Когда им сказали, что они должны сделать, Натаниэль Гибб и Дейв Линден опустили головы и принялись изучать землю под ногами. Каждый знал, что они скрывают слезы, хотя никто не поставил бы им в вину подобное проявление эмоций. Это, как ничто другое, доказывало, что они всерьез воспринимают инициацию. Гораздо больше беспокоило то, в какой ленивой манере Гас Пирс выпускал кольца дыма, глядя сквозь темноту на покрытые листьями ветки над головой.

Существовал лишь один способ избежать инициации и все-таки остаться полноценным членом общества с сохранением всех привилегий, он состоял в том, чтобы осуществить трюк, которого требовал от своей жены доктор Хоув в обмен на свободу. Кто стал бы винить Анни Хоув за желание разорвать их союз, учитывая все эти зарубки на каминной полке и то, как жестоко ее оторвали от семьи и друзей? Однако доктор Хоув не был глуп, он был готов согласиться на ее требование, если она сумеет исполнить одно неосуществимое задание. Она может уйти в любой момент, все, что от нее требуется, — взять одну из ее обожаемых роз, белоснежных роз, которые растут под спальным корпусом для девушек, и затем, на глазах у мужа, она должна превратить белую розу в красную.

— Вместо этого она убила себя, — рассказывали старшие мальчики тем, кто еще не знал о судьбе Анни. — Так что мы тебе не советуем выбирать этот способ.

Взамен новичкам предлагалось выследить одного из кроликов, которые во множестве водились в лугах и лесу. Этих маленьких пугливых зверьков было несложно поймать, запасшись терпением и рыболовной сетью. Все, что требовалось потом, — кусок прочной проволоки, которая обвязывалась вокруг передней лапы, и маленький окровавленный сувенир считался пропуском в клуб. Самые лучшие кандидаты, однако, проявляли гораздо больше выдумки, отказываясь от охоты на кроликов, и демонстрировали очевидное преимущество перед остальными, доказывая, что они из тех, кто способен исполнить что-нибудь куда более оригинальное и преступное. Из тех, кто всегда готов претендовать на титул самого смелого обитателя «Мелового дома». В один год некий шутник из Балтимора подпилил ножовкой стул замдекана в столовой, так что, когда Боб Томас уселся обедать, он рухнул на пол, осыпанный щепками и бифштексами. Прошлой осенью Джоуитан Уолтер, тихий мальчик из Буффало, получил доступ к школьным компьютерным файлам, отыскал отрицательные характеристики для колледжа и перекроил критические отрывки так, что каждая буква в них дышала искренним одобрением. Спектр деятельности кандидатов был широк, от воровства до розыгрышей, единственным обязательным условием оставалось только одно: если парня вдруг вычислят, его ждут серьезные неприятности. Именно угроза разоблачения связывала их вместе, все они были в чем-нибудь виноваты.

Некоторые мальчики использовали инициацию, чтобы достичь собственных неблаговидных целей. Три года назад Робби Шоу забрался по пожарной лестнице в ту комнату, где теперь жила Карлин, были выходные перед каникулами, многие учащиеся уже разъехались, и Робби прекрасно об этом знал, поскольку тщательно планировал свою миссию. Робби заявил четырнадцатилетней девочке, которую избрал своей мишенью, что если она скажет кому-нибудь хоть слово о том, что он сделал, он вернется и перережет ей горло. Но, как оказалось, в угрозах не было нужды, девочка, о которой шла речь, уже на следующей неделе перевелась в школу в Род-Айленде. Робби раскритиковали за то, что он слишком далеко зашел со своей инициацией, но неофициально его смелость и способность верно избрать жертву были высоко оценены, ведь, хотя та девчонка знала, кто на нее напал, она не рассказала об этом ни единому человеку.

К сожалению, решение принять Огаста Пирса было не слишком мудрым. Весь вечер Гас упорно молчал, было невозможно догадаться, что он ощущает, лежа на сырой траве. А потом он ушел, не сказав ни слова, и остальные мальчики настороженно глядели ему вслед. Некоторые говорили, что не удивятся, если Гас Пирс отправится прямо к декану, чтобы нажаловаться на них, другие предсказывали, что он помчится прямо в город, в полицию, а может быть, просто позвонит домой и уговорит папочку приехать и забрать его отсюда. Но на самом деле Гас ничего этого не сделал. Возможно, другой человек со сходными взглядами уехал бы той же ночью, просто уложил бы рюкзак и поймал попутную машину на шоссе номер семнадцать, только не Гас, он всегда был упрямым. Наверное, еще он был самоуверенным, потому что воображал, будто может победить в этой игре.

Гас солгал Карлин о своем отце, старший Пирс не был профессором, он служил простым учителем в средней школе и по выходным организовывал детские праздники. Не желая того, Гас очень многому научился в те воскресные дни, когда угрюмо поедал именинный пирог на празднике очередного незнакомого человека. Он знал, что монета, проглоченная в один миг, не может секунду спустя снова возникнуть у тебя в руке. Птица, пронзенная стрелой, не сможет встряхнуться и снова взлететь. И в то же время он отлично знал, что некоторые узлы можно развязать одним прикосновением и что голуби отлично умещаются в коробке с фальшивым дном. Он часами просиживал с отцом за кухонным столом, глядя, как повторяется один и тот же фокус, раз за разом, до тех пор, пока то, что сначала казалось неуклюжей попыткой, не перерастало в безукоризненное умение. Всю свою жизнь Гас знал, что у любой иллюзии имеется практическое объяснение, и теперь это знание могло оказаться полезным. Получившему такое воспитание Гасу были известны некоторые возможности, на какие кто-нибудь другой мог не обратить внимания, принять как должное или просто проигнорировать. Кое в чем он был уверен: у любого запертого сундука обязательно имеется ключ.

ИГОЛКИ И НИТКА

В октябре, когда вязы растеряли все листья, а дубы вдруг все разом пожелтели, мыши, жившие в высокой траве за рекой, начали приходить в дом в поисках убежища. Девочки из «Святой Анны» часто обнаруживали их свернувшимися клубочком в ящиках шкафов или устроившимися в туфлях, оставленных под кроватью. Осы тоже прилетали в поисках тепла, было слышно, как они гудят в дуплах деревьев и внутри заборных столбов. Лес казался кружевным от зарослей куманики, которой прежде не было видно из-за зеленой листвы, дождь, если начинался, лил как из ведра. Было то время года, когда люди пребывают в тоскливом настроении, их донимают головные боли и ощущение несчастья. Сырыми утрами электрические приборы начинали бастовать. Машины не желали заводиться, пылесосы выплевывали пыль обратно, кофеварки булькали, а затем умолкали навсегда. В первую неделю месяца толпы народу в «Селене» выстраивались в очередь в ранние промозглые часы, чтобы заказать кофе на вынос, нервы у всех были напряжены до предела, и не было ничего удивительного в том, что завязывались потасовки между кем-нибудь из нормальных посетителей, терпеливо стоящих в очереди, и каким-нибудь несносным сорвиголовой вроде Тедди Хамфри, бывшая жена которого, Никки, была достаточно благоразумна и даже во времена их супружества никогда не заговаривала с ним, раньше чем он выпьет утренний кофе, особенно в темные октябрьские дни.

Однажды холодным вечером, когда лебеди на реке быстро работали лапами, чтобы вода под ними не затянулась льдом, Бетси отправились с Эриком на ужин в гостиницу «Хаддан-инн». Вечер задумывался как особенное событие и некоторое время так и шел. Они заказали ягненка и картофельное пюре, но посреди трапезы Бетси обнаружила, что просто не может есть, она извинилась и вышла на улицу глотнуть свежего воздуха. Стоя в одиночестве на крыльце гостиницы, она смотрела на Мейн-стрит, белые дома которой в догорающем свете постепенно приобретали лавандовый оттенок. Вечер был великолепный, птица-пересмешник сидела на столбе ограды и пела удивительные песни — собственные или подслушанные, не имело значения, мелодия была чудесна. Стоя на крыльце, Бетси невольно думала о том, что та давняя гроза, когда молнии гоняли людей по лугам и полям, сумела ударить и по ней, хотя она и сидела в безопасности дома. Некоторые чувства были выжжены из нее, и она никогда не сожалела об этом. Совершенно точно, у нее имелись все составляющие, чтобы ощущать себя счастливой. Чего еще ей желать, как не мужчины, на которого она сможет положиться, постоянной работы и предопределенного будущего? Почему же она ощущает такое напряжение, словно начала эту свою новую жизнь из страха, а не по собственному желанию?

По счастью, к тому времени, когда Бетси вернулась к столу, чтобы заказать малиновый бисквит и капуччино, в голове у нее прояснилось. Эта гостиница — то место, где у нее в июне состоится свадьба, а это блюда, которые будут подавать на праздничном ужине, бокалы, из которых будут пить за их счастье.

— Хорошо, что мы устраиваем торжество здесь, — сказала она Эрику, когда они уходили, но в ее голосе не было достаточной убежденности.

— Здесь не слишком скучно?

— Здесь очень по-хаддански, — ответила Бетси, и они оба засмеялись, потому что от этого слова веяло ощущением порядка и предсказуемости.

Несмотря на традиционность, гостиница была самым милым местом в городке. Номера уже были заказаны для гостей из других городов, а мать Эрика, придирчивая дама, страдающая от болей в спине, попросила найти ей самый жесткий матрас. Бетси заходила в гостиницу всего день назад, чтобы опробовать кровати, и отыскала идеально подходящую в номере на втором этаже, матрас там был такой жесткий, что, если уронить на него яйцо, оно наверняка разбилось бы.

— Как бы мне хотелось остаться здесь прямо сегодня, — сказал Эрик Бетси, когда они шли обратно в школу.

— Давай так и сделаем. Мы можем удрать после полуночи и вернуться в гостиницу. Никто не узнает. — Бетси вела палкой по металлической ограде миссис Джереми, пока вдруг не загорелся свет на крыльце. Она выбросила палку, когда миссис Джереми выглянула из выстроенного эркером окна, на ее худом лице застыло раздражение. — Ученики все время удирают. Почему бы и нам не сбежать?

К этому времени Бетси уже понимала, отчего комнаты с пожарными выходами пользуются в «Святой Анне» таким спросом; эта светловолосая девочка, Карлин, просто мастерски спускается по металлическим ступенькам после отбоя, не производя ни малейшего шума.

— Предполагается, что мы должны подавать им пример, — напомнил Эрик.

Бетси внимательно посмотрела на него, чтобы понять, не шутит ли он, но нет, на его красивом серьезном лице отражалась только тревога. Он не из тех людей, кто легкомысленно относится к своим обязанностям, и на самом деле было очень кстати, что Бетси вернулась этим вечером. Придя с ужина, она обнаружила не меньше двадцати столпившихся в темной общей комнате девчонок, которые не знали, что делать. В «Святой Анне» постоянно вылетали пробки, и никто, за исключением Морин Браун с ее запасом свечей, не знал, как с этим бороться. Сразу же по приходе Бетси отправилась на квартиру к Элен Дэвис, где оказалось, что старшая воспитательница, вместо того чтобы спешить на помощь, распивает чай в комнате, освещенной сверхмощным карманным фонариком, будто бы благополучие воспитанниц было последней вещью на свете, которая ее касалась.

Через несколько дней произошел второй случай, который Элен Дэвис предпочла проигнорировать. Соседку Карлин Линдер, Эми Эллиот, клюнул вьюрок, который умудрился залететь в дом; он порхал над кроватями девочек, бился о стены и потолок. Говорят, ужасное несчастье постигает каждого, кого клюнет вьюрок, особенно скверно, если пострадавшая попытается убить напавшую птицу, а именно это Эми и сделала. Она с грохотом опустила том «Древней истории» на вьюрка, мгновенно размозжив ему голову и спинной хребет. Прошли какие-то минуты, и нога Эми распухла и почернела. Позвонили ее родителям в Нью-Джерси, принесли обезболивающее, достали пакеты со льдом. И где же была Элен Дэвис, пока Бетси как безумная носилась по дому, сопровождала Эми в Гамильтон в приемный покой, а потом как можно осторожнее везла обратно по разбитым дорогам Хаддана? Элен спокойно вернулась к своему чтению; если она и слышала, как подруга вьюрка бьется в окно, то не обращала на это внимания, да и звук совершенно затих, как только она выпустила своего кота на вечернюю прогулку.

— Разве мы не должны нести ответственность? Разве мы не обязаны им помогать? — спрашивала Бетси у Элен тем же вечером. — Разве не в этом состоит наша работа?

Заботиться об Эми оказалось настоящим испытанием, та вопила всю дорогу до больницы, перепуганная тем, что из-за птичьего укуса может лишиться ноги, хотя в конечном итоге все, что потребовалось, — антибиотики и постельный режим. В этот вечер Бетси пришлось еще немало потрудиться, потому что по возвращении в «Святую Анну» она была вынуждена копать могилку для маленького убитого вьюрка, который теперь покоился под можжевельником. Когда она постучала в дверь Элен, руки у нее были испачканы землей, а лицо посинело от холода. Наверное, Элен Дэвис посочувствовала молодой женщине из-за ее растерзанного вида.

— Они уже большие девочки, дорогуша. Им пора самим чему-нибудь научиться, разве я не права? Наша работа состоит в том, чтобы помогать им взрослеть, но не нянчиться с ними. Так они скоро сядут вам на шею. — Несмотря на твердое убеждение Элен никогда ничего не одобрять, она поймала себя на том, что ей нравится Бетси. — Такие школы, как Хаддан-скул, высосут тебя досуха, если поддаться им, и подростки сделают то же самое.

В воздухе Хаддан-скул витало что-то такое, в чем следовало хорошенько разобраться. Бетси заметила, что некоторые ученицы, находящиеся на ее попечении, становятся все более неуправляемыми. Все больше девчонок вылезали из окон по ночам, вместо того чтобы спать в своей постели, а некоторые выказывали настолько явное пренебрежение к правилам, что Бетси заставляла их убирать места общего пользования в наказание за хождение по ночам и безответственное поведение. Вообще-то у такого скверного поведения имелась причина: девушки из «Святой Анны» чаще всего влюблялись именно в октябре. Каждый год, с первого дня месяца по последний, романы обрушивались шквалом, безоглядные влюбленности с первого взгляда протекали с такой интенсивностью, что можно было подумать, будто никто на свете до сих пор ни разу не влюблялся. Подобная любовь была заразна, она распространялась так же, как корь или грипп. Парочки гуляли до утра, чтобы в итоге оказаться застуканными в ангаре для каноэ в объятиях друг друга. Девушки переставали есть и спать, они целовались со своими кавалерами так, что синели губы, а потом засыпали на занятиях, грезя наяву и тем временем заваливая контрольные и экзамены.

Влюбленные девушки часто проявляли странные вкусы в еде, их тянуло то на маринованные огурцы, то на тыквенный пирог, некоторые были совершенно уверены, что во имя любви можно совершать самые дикие поступки. Например, Морин Браун ни капельки не смутилась, когда Бетси обнаружила мальчика из «Мелового дома», который прятался под ее неубранной кроватью. Всегда находились особы, испытывающие столь неуемную страсть, что поворачивались спиной к доводам разума и добрым советам, забывая обо всем, кроме своей любви. Да что там, даже Элен Дэвис стала однажды легкой добычей любви. Теперь народ в школе утверждал, будто мисс Дэвис настолько холодна, что от одного прикосновения ее руки может заледенеть вода в стакане, но дело не всегда обстояло таким образом. Когда она работала в Хаддан-скул первый год, ей было двадцать четыре, октябрь стоял особенно упоительный, и Элен каждую ночь металась по коридору, пока в ковре от ее хождений не протопталась дорожка. Она влюбилась в доктора Хоува, задолго до того, как он стал звать ее по имени. В тот октябрь луна была оранжевая, она ярко сияла, и, наверное, ее сияние слепило глаза, потому что Элен предпочитала не замечать того факта, что доктор Хоув уже женат. Если бы Элен как следует подумала, то остереглась бы, но не успел месяц подойти к концу, как она уже согласилась встретиться с доктором ночью у него в кабинете, и ей не хватило ума понять, что она не первая и не последняя женщина, согласившаяся на это.

Застенчивую Элен, всегда такую серьезную и сдержанную, теперь снедали желания. Находясь в плену у страсти, Элен воспринимала жену доктора Хоува просто некой рыжеволосой женщиной, которая возится в саду, всего-навсего камнем преткновения на пути собственной решимости завоевать мужчину, которого она любит. Всю зиму напролет Элен не замечала Анни Хоув, она не поднимала глаз, когда они сталкивались на дорожках, и по этой причине Элен была в числе тех, кто в последнюю очередь узнал, что Анни весной ждет ребенка, хотя даже это не могло удержать доктора Хоува от его хождений налево.

Элен совершенно не обращала внимания на Анни до одного мартовского дня, когда та обстригла все розовые кусты. Случилось так, что после обеда Элен шла из библиотеки, неся полдюжины книг, когда заметила миссис Хоув, сидящую на корточках с ножницами из садового чулана в руках. Анни уже обошла большую часть территории, побеги и ветки лежали повсюду, будто над школой прошел смерч, оставивший лишь шипы да куски черной коры. Анни была высокой женщиной и в беременности даже еще более красивой. У нее были огненно-рыжие волосы, шелковистая кожа, бледная, словно светящаяся. Однако с ножницами в руках эта женщина казалась опасной, Элен остановилась, застыла на месте, пока Анни срезала голые плети вьющихся коричных роз, посаженных вдоль библиотеки. Элен была просто молоденькой глупенькой девушкой, которая наблюдала нечто такое, чего ни по своим способностям, ни по жизненному опыту была не в силах понять, но даже она была в состоянии разглядеть, что столкнулась лицом к лицу с воплощенным страданием. Стоя под плакучим буком и опасаясь за свою жизнь, Элен в первый раз осознала, что на самом деле является виновной стороной.

Но что касается Анни, она совершенно не интересовалась Элен. Слишком поглощенная своим занятием, она не замечала вообще никого. В тот день не было ветра, и в воздухе ощущался мощный аромат клевера, когда Анни перешла к душистым белоснежным розам, растущим под зданием столовой, состригая каждую ветвь с таким тщанием, будто хотела лишить кусты цветов навсегда. Она вроде бы не замечала, что ее руки покрылись царапинами и ранами, пока она обходила здание по периметру, продвигаясь в сторону спального корпуса для девочек. Там находилась зеленая беседка, которую Анни доверила возвести обслуживающему персоналу, и росли «Полярные» розы, за которыми она ухаживала уже десять лет, и до этого дня без всякого успеха. Потому что в тот сырой мартовский день дюжина белых роз распустилась, на несколько месяцев опередив сроки, и каждый цветок мерцал холодным серебристым светом. Анни принялась подстригать ветки, но была недостаточно осторожна: прежде чем осознала, что делает, она срезала кончик безымянного пальца. В тот же миг ручьем полилась кровь. Хотя Элен вздрогнула, сама Анни даже не вскрикнула, вместо этого она потянулась к одной из состриженных роз. Не обращая внимания на шипы, она прижала к себе цветок, и кровь закапала на лепестки. Если Элен не померещилось, Анни улыбалась, держа в руке цветок, который начал из белого превращаться в алый.

Здесь, на лужайке, обнаружили свою хозяйку лебеди, они ринулись к ней, гогоча от волнения и взъерошивая перья. Их стремительное появление, кажется, вывело Анни из задумчивости, она увидела, что сотворила, будто была лунатиком, который понятия не имел, каким образом забрел так далеко. Из пальца шла кровь, все сильнее и сильнее. Роза уже настолько пропиталась кровью, что начала рассыпаться у нее в ладонях, и Анни принялась аккуратно складывать ее снова, один багровый лепесток за другим. К тому времени о несчастном случае с миссис Хоув знала уже вся школа. Одна из жен преподавателей кинулась в полицию, она бежала всю дорогу до участка, опасаясь за жизнь Анни. Двое из троих полицейских, служивших в участке Хаддана, были уже пенсионного возраста, поэтому бежать в школу выпало Райту Грею, молодому лейтенанту.

Анни знала Райта всю свою жизнь. Детьми они вместе учились и проходили весь путь до Гамильтона, они вместе купались в пруду Шестой Заповеди знойными летними днями. И теперь, когда Райт вежливо попросил Анни отправиться с ним в больницу в Гамильтон, она послушалась его. Все последующие годы Элен хорошо помнила, как бережно Райт помогал Анни подняться с травы, ей врезались в память его голубые глаза и встревоженный взгляд, когда Анни настояла, чтобы он завязал носовым платком не ее пораненную руку, а окровавленную белую розу.

Анни вернулась из больницы меньше чем через неделю, но выглядела она совершенно иначе. Теперь она заплетала рыжие волосы в одну косу, как часто делают женщины, носящие траур. Она как-то отяжелела и передвигалась медленнее; если с ней заговаривали, казалась озадаченной, словно лишилась способности понимать даже самые простые фразы. Может быть, это происходило потому, что она действительно поверила, будто бы муж отпустит ее, если она превратит белую розу в алую, но он только засмеялся, когда она развязала носовой платок, позаимствованный у старого школьного друга. К тому времени алый цвет превратился в черный, а лепестки высохшей розы рассыпались в прах. Анни Хоув с тем же успехом могла бы протянуть мужу горсть золы, а не розу, пропитанную собственной кровью.

Что же касается Элен, она больше не могла притворяться, будто бы доктор Хоув принадлежит ей, не могла не обращать внимания на тот факт, что он скоро станет отцом. Теперь, когда он целовал ее, Элен думала только о рыжих волосах Анни. Когда он расстегивал пуговицы ее платья, она слышала крик лебедей. Она всячески старалась избегать встреч с ним до одного утра, когда небо было все еще темное, а девочки мирно спали в своих постелях. Вот тогда Элен услышала топот на лестнице. Она накинула халат и подошла к двери, подозревая, что кому-то из ее воспитанниц нужна помощь, но вместо этого обнаружила в коридоре доктора Хоува.

Элен моргала, застыв на пороге. Разве он может стоять здесь сейчас? Наверное, она с помощью какого-то фокуса извлекла его из воздуха, и, может быть, ей удастся так же запросто отправить его обратно. Но нет, доктор Хоув стоял перед ней во плоти, Элен понимала это по весу его руки, лежавшей у нее на плече.

— Закрой дверь, — сказал доктор Хоув.

То ли из-за серьезности его тона, то ли из-за того, что был столь ранний час, Элен так и сделала, а потом всю оставшуюся жизнь мучилась вопросом, что случилось бы, не послушайся она его. По крайней мере, тогда она знала бы правду.

Прошло несколько часов, и две четырнадцатилетние девочки обнаружили Анни на чердаке. Их крики перебудили всех в доме и так перепугали кроликов в зарослях, что зверьки, подчиняясь инстинкту, бросились наутек, как безумные помчались через зеленую лужайку при свете дня, где их и переловили краснохвостые ястребы, которые сидели на буках, дожидаясь как раз такого момента паники. Анни повесилась на поясе от пальто Элен, оставленном на крючке в коридоре рядом с задней дверью. Пальто, только что купленное в «Лорд-энд-Тэйлор», стоило гораздо больше того, что могла себе позволить Элен, но это не помешало ей тем же вечером бросить его в мусорный бак за библиотекой.

Поскольку Анни Хоув сама лишила себя жизни, отпевания и торжественных похорон не было ни на кладбище Хаддан-скул, ни на кладбище за городской ратушей. Недели спустя в корпусе, где она умерла, пахло розами, хотя погода стояла гнетущая и никакие цветы не цвели. Запах ощущался на лестнице, и в подвале, и в каждой комнате. У одних девочек начались мигрени, вызванные этим ароматом, у других разболелись животы, некоторые разражались слезами по малейшему поводу, будь то оскорбление или несбывшиеся надежды. Даже когда окна были закрыты и двери заперты, аромат оставался, как будто розы прорастали через дощатые полы слишком жарко натопленных коридоров. Наверху, на чердаке, аромат стоял особенно сильный, и когда несколько девочек пробрались туда, чтобы осмотреть место трагедии, они упали без чувств, их пришлось сносить вниз по лестнице, и они пролежали в постелях целую неделю, прежде чем начали приходить в себя.

Только Элен Дэвис оказалась невосприимчивой к аромату. Когда она проходила через спальный корпус, она ощущала только запах мыла, резкий запах крема для обуви, насыщенный аромат фиалковой туалетной воды. Элен приближала лицо к занавескам и коврам, она поднималась на чердак и втягивала носом воздух, отчаянно стараясь уловить запах роз, но так и не смогла, ни в доме, ни где-либо еще. Даже теперь, когда Элен приближалась к обычному розовому кусту в городе, скажем, к «Вельвет фрагранс», темно-бордовые цветки которого источали такой сильный аромат, что слетались пчелы со всего округа, Элен не могла почувствовать ровным счетом ничего. Она ходила мимо знаменитых дамасских роз Луизы Джереми, славившихся своим лимонным ароматом, и, вдыхая, не ощущала ничего, кроме запаха стриженой травы и чистого деревенского воздуха.

В память о нерожденном ребенке Хоувов на кладбище Хаддан-скул был установлен маленький каменный ягненок, и некоторые женщины из городка до сих пор вешали на шею статуи цветочные гирлянды в надежде излечиться от болезни или защитить своих сыновей и дочерей. И что невозможного в подобных чудесах? По сей день аромат роз периодически наполнял «Святую Анну», когда никакие цветы не цвели, но его ощущали только самые восприимчивые, легко возбудимые девушки. Эми Эллиот, например, у которой была аллергия на розы, пришлось отправить к врачу в Гамильтон после того, как она переехала в «Святую Анну», и ей прописали ингаляции и инъекции кортизона. Несколько девочек, живущих наверху, включая Морин Браун и Пегги Энтони, решили отыскать причину, по которой у них на руках появились волдыри в форме розовых бутонов. Они опустошили письменные столы и вытряхнули содержимое тумбочек, но в итоге нашли только обрывки старой веревки и крошки от тостов, оставленные мышами.

Старые дома всегда полны недостатков: тут и радиаторы, которые грохочут, и неожиданно возникающие запахи, — но есть у них и свои положительные стороны. Например, «Святая Анна» была удивительно укромным местом, толстые оштукатуренные стены сводили к минимуму любой шум. На первом этаже можно было устроить вечеринку, а до живущих наверху девочек не долетело бы ни звука благодаря хорошей звукоизоляции и тяжелым дубовым дверям. Всего несколько человек знали, что Карлин Линдер часто уходит по ночам, еще меньше знали, что Пегги Энтони копается в своем чемодане, выискивая шоколадные батончики, и совсем единицы были в курсе того, что Морин Браун сменила нескольких ухажеров, которые тайно ночевали у нее. Это был как раз тот уровень приватности, который позволял Элен Дэвис хранить в тайне свою болезнь последние два года. Она страдала от острой сердечной недостаточности, и хотя ее лечащие врачи в Бостоне сделали все, что могли, провели во время летних каникул операцию, а затем назначили медикаментозное лечение, состояние Элен все ухудшалось. Ее сердце, ослабленное перенесенной в детстве ревматической лихорадкой, перекачивало слишком мало крови, легкие были перегружены работой, и она кашляла все ночи напролет.

Наконец доктора признали, что больше ничего не могут поделать. В свете этого окончательного диагноза нить жизни Элен размоталась, будто бы она сама была не больше чем катушка, и телесно, и духовно. Во всем Хаддане единственным, кто знал о ее болезни, был Пит Байерс, фармацевт, но она ни разу не обсуждала с ним состояние своего здоровья. Пит просто отпускал лекарства по рецептам и говорил о погоде, задумчивое выражение его лица никогда не менялось, неважно, страдал ли покупатель от рака или от солнечных ожогов. Хотя Пит ни разу этого не выказал, он заметил, как ослабела Элен. В последний раз, когда приходила за своими лекарствами, она была такой изможденной, что Пит запер аптеку и отвез мисс Дэвис обратно в школу.

Через некоторое время Элен уже требовалось прилагать усилия, чтобы надеть туфли или расстегнуть блузку, было очень непросто наполнить птичью кормушку или поставить на пол миску со сливками для кота. На прошлой неделе произошел особенно унизительный случай: Элен обнаружила, что не может забрать сумку с книгами после занятий, ей просто не по силам поднять такой груз. Она продолжала сидеть за столом, скорбно наблюдая, как пустеет класс, и проклиная свое изношенное сердце. Она с завистью наблюдала, как мальчишки и девчонки тащат за плечами тяжеленные рюкзаки, будто бы те набиты перьями или соломой. Разве они могут хотя бы представить, каково это, когда каждый предмет превращается вдруг в камень? Если положить камень на ладонь мальчишке, он зашвырнет его за реку. Если дать камень девчонке, она раскрошит его каблуком туфли, а затем нанижет осколки на нитку, будто это бриллианты или жемчуг. Но для Элен камень был только камень и ничего больше, каждая книга на столе, каждый карандаш и ручка, облака, небо, ее собственные кости — все вокруг превратилось для нее в камень.

Бетси Чейз, возможно, оставалась бы в числе тех, кто даже не подозревал, что с Элен творится неладное, если бы та не пригласила ее на чашку чая. Это приглашение было сделано под влиянием минутного настроения, в неудачной попытке проявить цивилизованность, и сейчас же привело к плачевным последствиям. Дожидаясь в гостиной, Бетси слышала, как свистит оставленный без внимания чайник, и, поскольку мисс Дэвис так и не сняла его, она заволновалась. Бетси вошла в кухню, где обнаружила за столом Элен, которая сидела, не в силах подняться со стула. В самой кухне царил жуткий беспорядок, на полу валялись кипы газет, в раковине стояла немытая посуда. Несмотря на то что кот мисс Дэвис проводил дни дома, мыши резвились повсюду, они бегали по шкафам и буфетам, неустрашимые, словно волки. В холодильнике было пусто, уже долгое время мисс Дэвис не ела ничего, кроме хлеба с маслом. После того как она пригласила Бетси войти и поставила воду, она поняла, что чаю у нее нет. И поделом ей, раз она была такой дурой, что решила, будто может звать гостей; от компании, как скажет вам любой, кто не лишен здравого смысла, всегда одни проблемы.

— Ничего страшного, — сказала Элен, увидев обеспокоенное лицо Бетси.

Оно выражало жалость, самое последнее, в чем нуждалась Элен.

Бетси подошла выключить чайник и в этот миг вспомнила о Карлин Линдер, симпатичной девочке, которая почти всегда одевалась в одно и то же и по выходным никогда не выходила в город с остальными.

— Мне кажется, вам требуется помощь по хозяйству, и я знаю человека, который отлично подойдет. Девочке нужны деньги, а вам необходима пара сильных рук.

— Самое последнее, что мне нужно, — это помощь.

У Элен кружилась голова, но ей удалось заставить голос звучать почти так же колко, как обычно.

Однако на этот раз она никак не могла напугать Бетси, которая принялась осматривать шкафы и в итоге обнаружила кое-что съедобное — банку растворимого кофе.

Хотя кофе, который заварила Бетси, был ужасен, после него Элен почувствовала себя несколько бодрее. Если бы потребовалось, она, наверное, смогла бы сейчас дойти до гуманитарного отделения и вернуться обратно. Она смогла бы поднять чертову сумку с книгами у себя над головой, правда смогла бы. На самом деле она почувствовала себя настолько лучше, что не сразу заметила, как Бетси принюхивается к шкафам.

— А где розы? — спросила Бетси. — Определенно где-то здесь есть розы.

— Нет здесь никаких роз. — Как всегда, запах ускользал от нее. Элен больше уже не думала, что когда-нибудь сумеет уловить то, что проходило мимо нее, точно так же, как и не ожидала, что ей будет даровано прощение за ошибки молодости. — Так, ерунда. Какой-нибудь освежитель воздуха. Старое саше.

Пока Элен говорила, она вспомнила, что у Анни Хоув был один особенный рецепт, рецепт розового бисквита, который пекли только в исключительных случаях, например на Пасху или на день рождения кого-нибудь из учеников. В самую последнюю очередь, перед тем как отправлять тесто в печь, в него добавлялись свежие стручки ванили и розовые лепестки, наверное, поэтому учеников со всей школы так тянуло под двери кухни Анни и самые смелые из них стучались в заднюю дверь и просили снять пробу. Сейчас никто ничего не пек, не говоря уже о том, чтобы добавлять в тесто ваниль и розовые лепестки. Людей вполне устраивали магазинные десерты, скорые разводы и водянистый растворимый кофе. Наверное, Элен слишком долго живет на свете, во всяком случае были дни, когда ей казалось именно так. Так много всего изменилось, она была уже не тем человеком, не той девочкой, которой приехала в Хаддан-скул, не тем глупым ребенком, который считал, будто очень много знает. Она привыкла работать ночи напролет, засиживаться до восхода солнца. А теперь была счастлива, если удавалось дойти от кухни до спальни и не упасть при этом. Она стала слишком слаба, чтобы ходить на рынок, не могла больше донести до дому покупки. В последнее время по ночам она ловила себя на мысли, что мечтает о компании, о руке, которую можно пожать.

— Ладно, если вы так настаиваете, — сказала Элен Дэвис — Присылайте вашу девчонку.

Гарри Маккенна решил, что хочет Карлин, как только заметил ее у двери библиотеки одним дождливым днем. В ветвях плакучего бука сидели два чибиса, птицы, которые образуют пару на всю жизнь и необычайно мелодично поют. Большинство птиц попрятались от дождя, но только не эти чибисы, и девочка с зелеными глазами показывала их Гасу Пирсу, который каким-то образом ухитрился оказаться рядом с ней в тот момент, когда ее впервые увидел Гарри.

Карлин смеялась, не обращая внимания на дождь, волосы у нее были мокрые и отливали серебром. Гарри тогда же решил, что должен ее заполучить, он ни на миг не сомневался, что, как и все остальные, кого он хотел, она быстро сдастся. Он начал посещать соревнования по плаванию, сидя на зрительской трибуне, аплодировал ее успехам с таким жаром, что уже скоро вся команда шепталась о совершенно не тайном поклоннике Карлин. В столовой он наблюдал за ней из-за соседнего столика, проявляя интерес столь явный и жгучий, что все девчонки вокруг млели от жара.

— Будь осторожна, — сказал Карлин Гас Пирс, заметив Гарри Маккенну. — Он настоящее чудовище.

И естественно, как только она услышала это замечание, Карлин поступила так, как было свойственно любой благоразумной девочке: огляделась вокруг. Она ожидала обнаружить какое-нибудь злобное существо, а вместо этого увидела самого симпатичного парня, какого встречала когда-либо. Да, она знала, что кто-то болеет за нее на соревнованиях по плаванию, она знала, что кто-то интересуется ею, и, разумеется, слышала, как Эми и Пай сплетничают о «ее» Гарри, какой он великолепный, какой недостижимый. Но Карлин уже была сыта поклонниками по горло и не обращала на этого ни малейшего внимания, до сего момента. Она мимолетно улыбнулась Гарри Маккенне, и ему хватило одного этого взгляда, чтобы увериться — при должном терпении и настойчивости он получит то, чего хочет.

Гарри всегда был настоящим специалистом по соблазнению, у него был к этому дар, будто бы он так и родился, с комплиментами, сыплющимися изо рта. В его постели уже перебывали все самые хорошенькие девушки и со старших, и с младших курсов. Были девушки, которым он испортил жизнь, были девушки, которые продолжали бегать за ним еще долго после того, как он ясно выказывал свое равнодушие, а были и такие, которые продолжали терпеливо ждать и надеяться, что он вернется и будет хранить им верность. Такие девушки были ему скучны, он хотел преодолевать трудности, и ему было забавно дожидаться Карлин у спортивного зала. Когда она появлялась в обществе подруг по команде, он неизменно был на месте, намерения его были столь очевидны, что остальные девчонки начинали подталкивать друг друга локтями и отпускать завистливые комментарии. Уже скоро Карлин начала возвращаться в «Святую Анну» вместе с ним. Они взялись за руки раньше, чем поглядели друг другу в глаза, поцеловались раньше, чем заговорили друг с другом. Карлин не должна была ощущать радость оттого, что другие девочки из «Святой Анны» завидовали ей, однако же именно это она и ощущала. Она вспыхивала от удовольствия каждый раз, когда чувствовала на себе чей-нибудь обиженный взгляд. Она даже стала еще красивее. В темноте она светилась, как будто злость и зависть других девочек воспламеняли ее.

Разумеется, она ничего не рассказала Гарри о своей истинной жизни, он понятия не имел, что у нее нет денег на чашку кофе в «Селене», едва хватает на учебники, а гардероб печально мал. У нее не было приличных колготок, не было зимней одежды и ботинок. Она была вынуждена принять предложение мисс Чейз и начала работать у мисс Элен Дэвис, двадцать часов в неделю занималась покупками, уборкой и бегала по поручениям. Что касается мисс Дэвис, она обнаружила, что присутствие рядом Карлин вовсе не так ужасно, как она себе представляла. Эта девочка была тихой и проворной. В отличие от большинства избалованных учеников Хаддан-скул, она знала, как управляться с тряпкой и веником. Карлин начала готовить для мисс Дэвис ужины, ничего особенного, что-нибудь вроде жареной куриной грудки с лимоном и петрушкой, с гарниром из печеной картошки. В шкафах нашлось полным-полно старых кулинарных книг, которые никто никогда не раскрывал, и Карлин стала экспериментировать с десертами, готовила в один день виноградно-ореховый пудинг, в другой — клюквенный морс с черносливом, а по пятницам — творожный торт из печенья с добавлением какао.

Эти ужины были самой изысканной едой, какая появлялась на столе мисс Дэвис за многие годы. Последние пятнадцать лет она питалась по вечерам консервированным супом и крекерами, чтобы не сидеть в шумной столовой.

— Надеюсь, ты не думаешь, что за все это я начну ставить тебе высокие оценки, — говорила мисс Дэвис каждый раз, садясь ужинать.

Карлин уже не удосуживалась напоминать своей работодательнице, что она не входит в группу первокурсников, у которых преподает мисс Дэвис, а имела несчастье записаться к мистеру Герману на семинар по древним цивилизациям, который находит совершенно скучным. Она вообще не огрызалась на замечания мисс Дэвис. Вместо того Карлин стояла у раковины, намывая тарелки, спина прямая, волосы кажутся пепельными в неярком свете. Она редко разговаривала. Она лишь только помешивала суп, стоящий на дальней конфорке и почти готовый для завтрашнего обеда, и мечтала о паре ботинок, которые заметила в витрине «Обуви Хинграма»: черная кожа и серебристые пряжки. Она размышляла о том, что солгала Гарри Маккенне, и не только о своей семье, но и о своей опытности в любовных делах. На самом деле она до сих пор даже ни разу не целовалась. Она бежала от любви, точно так же, как ее мать мчалась ей навстречу, бросаясь в любовь без малейших сомнений. И теперь сложные отношения с Гарри изматывали Карлин. Она вступила на путь, которого никогда не знала и не понимала, и, поскольку она привыкла держать себя в руках, казалось, будто целый мир вращается вокруг нее.

— Да что же с тобой такое? — спросила Элен однажды вечером. Карлин работала на нее уже несколько недель и почти не разговаривала. — Кошка съела твой язык?

Собственный вздорный кот Элен, Полуночник, сидел у нее на коленях, дожидаясь кусочков курицы. Кот был старый, но, несмотря на многочисленные раны от прежних баталий, все равно каждый вечер требовал, чтобы его выпускали. Он спрыгнул на пол и принялся скрести дверь, пока Карлин не открыла ему. Сумерки теперь наступали все раньше, и низко висящие облака были багровыми от закатного солнца.

— Бьюсь об заклад, что ты влюблена.

Элен весьма гордилась своей способностью распознавать, кого из девушек сразил очередной октябрь.

— Не хотите ли сладкого крема? — Карлин вернулась к плите. — На ирисках.

Вместо того чтобы признаться, что она отчаянно нуждается в деньгах, Карлин рассказывала всем, будто бы помогает мисс Дэвис на общественных началах. Она собиралась рассказать то же самое и Гасу, если когда-нибудь выпадет шанс поговорить с ним, так как он, кажется, начал ее избегать. Если он замечал, что она направляется к нему, то умудрялся исчезнуть за живой изгородью или деревом, уйти с дорожки или улицы раньше, чем Карлин успевала его догнать. Беда была в том, что он с неодобрением относился к Гарри, а в последнее время, кажется, и к Карлин. Он вообще держался на расстоянии после одного-единственного случая. Как-то днем Карлин стояла в дверях «Святой Анны», целуя Гарри на прощание, хотя ей следовало бы подумать, прежде чем целоваться через порог, говорят, что такой поцелуй приводит к разладу между девушкой и ее возлюбленным еще до конца текущего дня. Подняв глаза, Карлин увидела, что Гас наблюдает за ней. Не успела она его окликнуть, как он исчез, словно один из тех тупоголовых ассистентов фокусника, которые залезают в сундуки, чтобы их распилили, а затем сложили заново. Однако в отличие от этих типов Гас так и не появился снова.

Говорили, что он ест у себя в комнате, что больше не меняет одежду, некоторые сообщали даже, что он не откликается, когда его зовут по имени. В самом деле, он прогуливал занятия, предпочитая вместо учебы слоняться по городу. Он изучил топографию Хаддана, особенно пустынные участки вдоль реки, где в зеленой воде пруда Шестой Заповеди мраморные саламандры откладывали яйца. Он бродил по переулкам, глядя на огромные стаи птиц, летающие над головой. Многие обитатели Хаддана предпочитали проводить эти дни на природе. Стояло самое красочное время года, луга и леса были дурманяще желтыми, багровыми и пурпурными. В полях обильно цвела полевица и зрел дикий виноград, в палисадниках и на задних дворах домов по всему городу пестрели хризантемы и астры всех оттенков красного и золотого.

Несмотря на свои бесконечные прогулки, Огаст Пирс не особенно интересовался пейзажами, на самом деле его походы служили одной цели — оказаться подальше от Хаддан-скул. К тому времени, когда другие ученики сидели на первом уроке, Гас уже занимал свое привычное место за стойкой в аптеке, заказывая черный кофе. Он склонялся над стойкой, разгадывая кроссворд, и часто задерживался за полдень. Обычно Питу Байерсу были безразличны школьники, болтающиеся без дела, пока идут занятия, но Гас в итоге ему понравился, и он с сочувствием относился к его проблемам в школе. Пит знал о частной жизни многих горожан больше, чем кто-либо в городе, он был осведомлен об их устремлениях и неудачах гораздо лучше их собственных жен и мужей и так же прекрасно знал о том, как живут ученики Хаддан-скул.

Люди, которые были хорошо знакомы с Питом, знали, что он не сплетничает и никого не судит. Он был одинаково любезен и с Карлин, когда она являлась в поисках специальных затычек, чтобы вода не затекала в уши во время плавания, и со старым Рексом Хейли, который был частым посетителем аптеки всю свою жизнь и любил поболтать часок-другой, приходя за кумадином, в надежде, что лекарство поможет предотвратить очередной удар. Когда отец Мэри-Бет Тош заболел раком толстой кишки, а деньги из страховой компании не поступили вовремя, Пит давал Мэри-Бет все необходимые лекарства совершенно бесплатно, спокойно дожидаясь перевода денег. За свою долгую карьеру Пит Байерс перевидал множество больных и умирающих, он был готов побиться об заклад, что куда больше, чем когда-либо увидят эти молодые врачи из медицинского центра в Гамильтоне. В наши дни люди вроде бы и не ходят два раза подряд к одному врачу, Организация медицинского обеспечения швыряет пациентов то туда, то сюда, будто бы они имеют не больше веса и значения, чем колода карт. Доктор Стивенс, который сорок пять лет держал кабинет на Мейн-стрит, был отличный человек, хотя и прикрыл практику и уехал во Флориду, однако еще задолго до отъезда этого врача люди шли именно к Питу, когда хотели поговорить, и, разумеется, продолжали приходить и теперь.

Пит никогда ни с кем не обсуждал того, что ему рассказывали, даже со своей женой Эйлин. Ему и в голову не приходило сообщать ей, у кого из членов садоводческого клуба растут «шишки» на пальцах, а кто уже начал принимать золофт, чтобы привести в порядок нервы. Как-то раз, с год назад, Пит нанял помощника из Гамильтона, парня по имени Джимми Куинн, но как только обнаружил, что его новый ассистент имеет привычку внимательно читать за ланчем истории болезней посетителей, Куинн был уволен тут же, вылетел в тот же день. С тех пор Пит держал все свои бумаги под замком. Даже у его племянника Шона, присланного сюда из Бостона в надежде, что он наконец возьмется за ум и сумеет доучиться последний год в средней школе Гамильтона, не было доступа к этим папкам. Правда, Шон Байерс не входил в число людей, заслуживающих доверия. Это был смуглый приятный юноша семнадцати лет, который умудрился превратить свою жизнь черт знает во что, во всяком случае натворил достаточно, чтобы его мать, любимая сестра Пита, Дженнетт, вмешалась и предприняла решительные действия, хотя всегда была мягкой и покладистой, предпочитая пускать все на самотек. Шон угнал две машины и на одной из них попался. По этой причине он и был помещен под надзор дяди, подальше от дурного влияния большого города, оказался затерянным в глубинке. Когда Шон приступал к работе после дня, проведенного в средней школе Гамильтона, он каждый раз был признателен Гасу за компанию. По крайней мере, в Хаддане нашелся еще один человек, который ненавидит этот городишко так же сильно, как он сам.

— Может, нам с тобой поменяться местами, — предложил Шон Гасу как-то раз.

Шла вторая половина дня, и Шон поглядывал на столик, за которым сидели девочки из Хаддан-скул, ни одна из которых не обращала на него ни малейшего внимания, несмотря на его привлекательную внешность. То, что он работает в аптеке, каким-то волшебным образом делало его невидимым для таких девчонок, как эти.

— Ты будешь ходить в государственную школу, а потом возвращаться сюда мыть посуду, а я буду ходить на твои занятия вместо тебя и глазеть на хорошеньких девчонок.

Руки Гаса дрожали от чрезмерного употребления кофеина и никотина. Со дня приезда в Хаддан он потерял десять фунтов своего и без того недостаточного веса.

— Поверь мне, — заверил Шона Гас, — я здорово выиграю от этой сделки. Хаддан-скул тебя прикончит. Ты моментально сбежишь оттуда. И будешь умолять сжалиться над тобой.

— А с чего бы мне тебе верить? — засмеялся Шон.

Он был из тех людей, которым вечно требуются доказательства, особенно когда доходит до вопроса о доверии. Жизнь его сложилась так, что очень скоро он обнаружил: каждый, кто просит тебя о безоговорочном доверии, скорее всего, запросто тебя прикончит.

Гас решил принять вызов Шона и доказать, что заслуживает доверия. Он заказал одну из горячих булочек, которые только что испекли, именно это и было нужно для его фокуса.

— Дай мне свои часы, — попросил он.

Хотя Шон не спешил отдавать ему часы, он был заинтригован. Он прошел через многие испытания, но в некотором смысле был совершенно невинен, что делало его идеальным объектом надувательства.

— Разве ты не хочешь узнать, можешь ли мне доверять? — спросил Гас.

Часы были подарком матери, который она сделала Шону в день его отъезда в Хаддан. Это была его единственная ценная вещь, но он расстегнул браслет и положил часы на стойку. Гас сделал несколько необходимых предварительных движений, отвлекая внимание своей не горящей энтузиазмом аудитории, и не успел Шон понять, что случилось, как часы исчезли. Даже девушки из Хаддан-скул заинтересовались.

— Наверное, он их проглотил, — предположила одна девушка.

— Наверное, если поднести ухо к его пупку, услышишь, как они тикают, — подхватила вторая.

Гас пропустил их комментарии мимо ушей и сосредоточился на фокусе.

— Думаешь, я потерял твои часы? — поддразнил он Шона. — Может, я их украл. Может, ты совершил огромную ошибку, доверившись мне.

Шон был теперь заинтересован не только в возвращении часов, но и в том, как именно они вернутся. Всю свою жизнь он был уверен, будто знает, что к чему. «Обойди другого, прежде чем он обойдет тебя, живи быстро и яростно». Но сейчас он вдруг осознал, что никогда не задумывался о других вариантах. Может быть, мир не так прост, как ему кажется. Он положил обе руки на прилавок, совершенно не заботясь о том, что кто-то из посетителей просит счет, а кто-то требует кофе на вынос. Он полностью сосредоточился.

— Ну, давай, — сказал он Гасу. — Продолжай.

Гас взял с прилавка нож и разрезал булочку, лежащую перед ним на тарелке. Там, на мякише, лежали запотевшие часы.

— Старик! — Шон был изумлен. — Ну ты даешь! Как ты это сделал?

Но Гас только пожал плечами и пошел забрать рецепт, заполненный для него Питом. Гас не собирался посвящать Шона в подробности фокуса. Нужно хорошо подумать, прежде чем рассказывать о чем-либо, но даже самые осторожные все-таки собираются с духом и выбирают того, которому можно довериться. Как и многие до него, человеком, которому Гас решил выложить все, был Пит.

— А что со второй моей проблемой? — спросил он аптекаря, когда подписывал страховочную квитанцию на свое лекарство.

Было тринадцатое число, и Гас надеялся, что Пит поможет разрешить его проблему с «Меловым домом».

— Я над этим работаю, — заверил его Пит. — У меня уже есть несколько идей. Если ты начнешь ходить в школу, вместо того чтобы просиживать здесь целыми днями, то покажешь всем остальным, какой ты умный, и окажешься в выигрыше. Именно об этом я всегда говорил Шону.

— И вы рассказывали ему о зубной фее?[2] О правде и справедливости и о том, как кроткие духом унаследуют землю?

Гас теперь был твердо уверен, что кроткие духом ничего не унаследуют в Хаддане, вот почему этим вечером уложил рюкзак и отправился на станцию. Он не собирался принимать участие в варварских ритуалах «Клуба магов». В тот час, когда Натаниэль Гибб разворачивал окровавленную кроличью лапку, завернутую в носовой платок, который бабушка подарила ему на Рождество, Гас высматривал восьмичасовой поезд до Бостона. Вечер был прохладный, близилась зима. Дожидаясь поезда, Гас думал о своем отце и огромных надеждах, какие Пирс-старший питал до сих пор. Он думал о том, сколько долгих часов уйдет на дорогу до Нью-Йорка, и о том, сколько раз он переходил из школы в школу, и какое разочарование должен вызывать. А затем, прежде чем успел себя одернуть, он подумал о серебристых волосах Карлин и об исходящем от нее запахе мыла и плавательного бассейна. Около восьми мимо проехала патрульная машина, и один из копов высунулся из окна спросить, чего Гас здесь дожидается. Гас не имел ни малейшего понятия, поэтому поднял свой рюкзак и отправился обратно в школу, долгим путем, через город. Он прошел мимо цветника из многолетников, устроенного Луизой Джереми, ее хризантемы были размером с тарелку; мимо «Селены», которую Никки Хамфри запирала на ночь. Наконец он свернул на тропинку, которая должна была провести его мимо плакучих буков, много лет назад посаженных Анни Хоув. Он шел с большой неохотой, возвращаясь в место, которого боялся больше всего, в свою собственную комнату, потому что этой темной ночью, когда погода собиралась перемениться, Огасту Пирсу больше некуда было идти.

В разгар дня Морин Браун увидела на дальнем лугу кровавое пятно в траве. Намереваясь исследовать животных для лабораторной работы по биологии, прежде всего осторожную леопардовую лягушку, она шла все дальше, пробираясь между березами и соснами, а под конец через заросли чертополоха и репейника туда, где обнаружила тушку кролика с одной отрезанной лапкой. Стояло то время года, когда листья на черничных кустах начинают пламенеть алым и повсюду торчат одеревеневшие стебли золотарника, в полях, садах и переулках. До глубины души потрясенная, Морин слегла в постель после совершенного ею жуткого открытия. Ее пришлось нести в ее комнату на третьем этаже «Святой Анны», и после того она отказывалась возвращаться на занятия, пока ее не освободили от биологии. Хотя прошло уже почти пол семестра, Морин разрешили взять вместо биологии курс фотографии для начинающих, которой она занялась с болезненной экспрессивностью и полным отсутствием таланта. Однако, учитывая обстоятельства, у Бетси не хватило духа отказать ей. Эрик не мог понять такой жалостливости.

— Представь, что ты обнаружил бы что-нибудь подобное, — сказала Бетси Эрику, пока они воскресным утром шли к аптеке на поздний завтрак. — Какое потрясение.

— Это был всего лишь кролик, — возразил ей Эрик. — Если уж на то пошло, кролики есть в гостиничном меню. Их варят и тушат каждый день, и никто не говорит: «Какой ужас!», зато стоит наткнуться на одного из них в лесу, как все считают это исключительным событием.

— Наверное, ты прав, — сказала Бетси, хотя и совершенно не убежденная.

— Конечно, я прав, — заверил ее Эрик. — Смерть кролика, какой бы трагичной она ни была, едва ли заслуживает полицейского расследования.

Последние недели Эрик и Бетси были так загружены своими обязанностями, что почти не виделись. По правде говоря, они оба были слишком заняты для какого-либо интима, в школе уединение едва ли было возможно. Если они оставались в квартире Эрика, всегда присутствовал страх, что кто-нибудь из учеников постучит в дверь в самую неподходящую минуту. Те несколько раз, когда удавалось улучить романтический момент, они вели себя друг с другом неловко, будто незнакомые люди, которые зашли слишком далеко на свидании вслепую. Наверное, подобное охлаждение было неизбежно: те немногие силы, которые еще оставались, приходилось отдавать ученикам, таким как Морин, с которой Бетси возилась большую часть недели после ее драматического переживания в лесу.

— А тебе никогда не приходило в голову, — спрашивал теперь Эрик, — что эта твоя ученица просто избалованная девчонка?

Для человека с докторской степенью по древней истории вникать в переживания юнцов, не способных самостоятельно преодолеть малейшие трудности, было просто нелепо, вынуждена была согласиться Бетси. О, как Эрик мечтал преподавать в университете, где студенты сами разрешали свои личные проблемы и где вопрос о знаниях был единственно важным. В этом году самым несносным учеником на курсе Эрика оказался Огаст Пирс, который, совершенно очевидно, был вовсе не ученик. Гас несколько дней болтался под дверью Эрика, явно чего-то дожидаясь. В конце концов Эрик спросил, есть ли у него какие-нибудь проблемы, прекрасно зная, что у таких, как Гас, вечно имеются проблемы и что самое лучшее — не замечать большинство этих проблем.

Когда Гас пропустил собрание тринадцатого октября, ему пришлось дорого за это заплатить. Его схватили, затащили в комнату для отдыха и заперли дверь. Гарри Маккенна держал в руке зажженную сигарету, клеймо должно было напоминать, что правила есть правила. Еще много дней после того Гас не мог отделаться от запаха собственной сожженной плоти, стоящего в носу, ему казалось, что он до сих пор горит, даже сейчас, под свитером, под пальто. Он несколько дней набирался храбрости, чтобы поговорить с воспитателем.

— Могу я зайти на минутку? — спросил он мистера Германа. — Могу я поговорить с вами наедине?

Разумеется, ответ был отрицательный. Приглашать учащихся к себе домой считалось слишком фамильярным и заслуживало всяческого неодобрения, никоим образом не согласовывалось с принятыми в Хаддан-скул этическими нормами. Гас Пирс, таким образом, был вынужден шагать рядом с Эриком, который спешил в библиотеку. Мальчишка кашлял и бессвязно лопотал, когда принялся излагать некую отвлеченную историю о плохом к нему отношении. Он совсем не хотел наушничать, как какой-нибудь детсадовец, ну а у Эрика не было иного выбора, кроме как выслушивать последовавшие вслед за тем подробности. Солнце грело слабо, но Эрик чувствовал, как на лбу выступил пот. Никто из членов преподавательского состава не любил подобных разговоров, это было совершенно не в духе Хаддан-скул, такие возмутительные глупости могли повлечь за собой судебные преследования и крах карьеры.

Да к тому же ученик, который утверждал, будто является жертвой преследований, был выше шести футов ростом, что уж точно не ассоциируется с размерами жертвы. Когда Гас задрал рубашку, Эрик действительно увидел у него на спине и на боках синяки, а также свежий ожог, который, как утверждал Гас, был сделан совсем недавно, но что все это доказывало? Американский футбол запросто мог явиться причиной всех этих повреждений, точно так же, как и футбол обычный. А скорее всего, эти увечья были нанесены им самим, очень характерный поступок для ученика, которого очень многие в школе уже считали неадекватным. Огаст Пирс не успевал по нескольким предметам, всего лишь на прошлой неделе прошло собрание, на котором учителя и декан обсуждали его никуда не годное поведение. Честно говоря, счет был не в его пользу, и несколько преподавателей высказали сомнение, что Гас дотянет до конца семестра.

— Может быть, тебе следует брать на себя ответственность за собственные поступки, — произнес Эрик. — Если кто-то тебя беспокоит, борись за себя, парень.

Эрик понял, что Гас его не слушает.

— Я же пытаюсь тебе помочь, Гас, — сказал Эрик.

— Здорово. — Мальчишка кивнул. — Тысячу благодарностей.

Глядя, как Гас ковыляет прочь, Эрик ощутил удовлетворение оттого, что его долг по отношению к мальчику был исполнен. Естественно, ему не хотелось разбираться в случае Гаса, даже если остальные мальчишки и мешают ему жить. Как ни крути, он заслуживал всего того, что они ему приготовили. Он раздражал и вызывал злость. А чего еще он ожидал? Что соседи по комнате будут им восхищаться, что они придут в восторг от того, что он живет рядом с ними? Эрик знал о иерархии, которая существует в «Меловом доме», точно так же обстояли дела, когда он сам учился в средней школе, а позже то же самое было, когда он вступал в братство в колледже. Что ж, мальчишки всегда мальчишки, кажется, так говорится? Некоторые обречены быть злыми, некоторые — быть добрыми, а остальные будут болтаться где-то посередине, склоняясь то на одну сторону, то на другую, в зависимости от обстоятельств или от друзей, увлекающих их за собой.

Давление со стороны тоже по-разному влияет на людей. Например, Дейв Линден никогда не жаловался на то, что ему приходится убирать комнаты старших или лгать, выгораживая их, зато он начал заикаться. Натаниэль же Гибб обнаружил, что ему снятся кошмары; как-то ночью он проснулся, и оказалось, что он стоит на подоконнике, глядя на черный двор внизу, как будто бы человек с его задатками на самом деле мог размышлять о том, чтобы выпрыгнуть из окна. Способ Гаса бороться с оскорблениями «меловых» парней состоял в пассивном сопротивлении. Когда его жгли сигаретой или обзывали, он думал только о пустынном космосе, как он тянется, бесконечно и вечно, и каждый человек в нем не больше чем песчинка. Он нисколько не удивился, выяснив, что Эрик Герман не может ему помочь, скорее ему было стыдно за себя, что он кинулся искать помощи у такого человека.

И он позволил себе сдаться без борьбы, честно говоря, он не верил, что борьба приведет к какому-нибудь успеху. Гас начал избегать Хаддан-скул даже больше, чем раньше, проводя почти все время в городе; он зашел настолько далеко, что раскладывал на ночь спальный мешок где-нибудь в переулке за аптекой или «Счастьем цветовода». Шон Байерс часто встречался с ним там по вечерам, поскольку мальчики заключили союз, основанный на молчаливом отвращении к своему окружению. Они курили марихуану, вдыхая резкую вонь мусоросжигателя вместе со сладким запахом «травки». Гас был так счастлив оказаться подальше от «Мелового дома», что даже не имел ничего против крыс, обитавших в переулке, скользящих молчаливыми тенями существ, которые обыскивали мусорные бачки в поисках объедков. С этого замечательного места он мог наблюдать, как среди ночи на востоке поднимается Орион, освещая весь город неправдоподобно ярким светом. Громадный квадрат Пегаса висел в небе — его фонарь, под которым Гас сидел, скорчившись, в переулке. Каждый раз, когда Гас курил «травку» под этим вызывающим благоговение небом, он ощущал восторг и свободу, но это была всего лишь иллюзия, и он это знал. Он пришел к убеждению, что единственный для него способ стать свободным — осуществить трюк, который никому прежде не удавался. Если он постарается, может быть, ему удастся преуспеть там, где Анни Хоув проиграла, и наконец превратить белые розы в красные.

У тех, кто жил в больших белых домах, существовал обычай в ночь на Хэллоуин выставлять на крыльцо зажженные фонари-тыквы, в качестве приглашения для детей, которые иначе не осмелились бы войти в ворота. Самые маленькие просители конфет появлялись ранним вечером, одетые в пиратов и принцесс, они выпрашивали сладкое у одного дома, прежде чем отправиться через кучи шуршащих листьев к следующему. В магазинах ставили прямо в дверях банки с бесплатными ирисками, а в «Селене» варили бесплатный мокко с молоком. В гостинице к обеду дополнительно подавали тыквенный пирог, а в «Жернове» посетители в пластиковых масках и клоунских носах, отмечающие праздник, всегда оказывались в числе тех, кто выпивал слишком много, и их приходилось развозить по домам в конце вечера.

Городку Хаддан ночь на Хэллоуин всегда доставляла хлопоты. На дежурство заступали дополнительные наряды полиции, в подкрепление к обычному отряду из восьми полицейских нанимали на вечер нескольких местных жителей с почасовой оплатой. Чаще всего одного вида патрульной машины, припаркованной на углу Лавуэлл и Мейн-стрит, было достаточно, чтобы свести к минимуму приступы буйного веселья и мелкие бесчинства. Но все равно некоторые чувствовали себя обязанными в эту ночь вести себя несдержанно, не задумываясь о возможных последствиях. Всегда находились такие, кто обматывал туалетной бумагой деревья, что особенно огорчало Луизу Джереми, чьи китайские вишни отличались особенной хрупкостью, или такие, кто непременно желал забрасывать яйцами парадные двери и проезжающие машины. В один год была разбита витрина «Селены», а в другой — задняя дверь цветочного магазина расколота топором. Подобные выходки порой приводили к более печальным последствиям, чем ожидалось: у хозяина магазина могла оказаться под прилавком винтовка, даже здесь, в Хаддане. Машина, набитая подростками, могла превысить скорость, слишком быстро войти в поворот на Лесной или Сосновой улице, и тогда пассажиры заканчивали вечер в больнице, а упаковки с яйцами, которые они закупили, оставались валяться на дороге.

Всегда находятся такие, кто под любым предлогом готов забыть об осторожности, особенно в темную ночь, когда домовые бродят по Мейн-стрит и руки у них липкие от шоколада и сахара. В этот год дул восточный ветер, что всегда является недобрым знаком, как говорят рыбаки, и этот ветер взял на себя труд сорвать с деревьев последние листья. Ночь была пасмурная, грозные тучи затягивали небо, но это не остановило мальчиков из «Мелового дома», которые каждый Хэллоуин устраивали в лесу вечеринку. Это было мероприятие для особо приглашенных, с двумя бочонками пива, которые Тедди Хамфри согласился поставить в обмен на сотню долларов и еще пятьдесят сверху, чтобы перевезти тяжелые бочонки в лес.

Карлин Линдер, разумеется, была в числе приглашенных. Она сделалась вдруг популярна, красивая девушка, которую каждый хотел видеть рядом с собой. В самом деле, она успевала на «отлично» и считалась самой способной пловчихой в команде, но главная причина ее внезапного возвышения в Хаддан-скул заключалась в одном-единственном факте: она заполучила Гарри Маккенну. Она явилась неизвестно откуда и завоевала его, без всяких усилий и не стремясь к этому, чем привела в бешенство нескольких девушек, которые бегали за ним годами. Эми Эллиот завидовала настолько, что садилась в ногах постели Карлин, умоляя рассказать ей хоть что-нибудь. Закрывает ли Гарри глаза, когда целует ее? Шепчет ли что-нибудь в такие моменты? Вздыхает ли он?

Эми была не единственная девочка в «Святой Анне», которая мечтала быть на месте Карлин, нашлись такие, которые начали подражать Карлин, они покупали у Хинграма такие же ботинки, какие купила она, отказавшись от своих ботинок из телячьей кожи, стоивших в три раза дороже. Морин Браун начала заниматься плаванием по выходным, а Пегги Энтони теперь закалывала волосы серебристыми зажимами. Всего день назад Карлин заметила, что Эми носит такую же черную футболку, как у нее. Когда сомнительная одежда была брошена в корзину для стирки, Карлин поняла, что это действительно ее футболка, Эми просто стащила ее из ящика; подобный поворот дела доставил Карлин огромное удовольствие, поскольку вожделенный предмет одежды стоил ровно два доллара и девяносто девять центов и, наверное, был самой дешевой вещью, какую когда-либо надевала Эми.

Но все равно бывали моменты, когда Карлин гадала, не перехитрила ли она сама себя. Гарри был ее первой любовью, но время от времени она не узнавала его. Она могла высматривать его во дворе и не заметить. Он мог бы оказаться любым из старшекурсников, машущих ей и зовущих ее по имени. Карлин помнила, какой одинокой часто казалась ее мать, несмотря на толпы ухажеров. К своему огромному огорчению, Карлин теперь познала такое же одиночество, потому что скучала по Гасу Пирсу. Его отсутствие она ощущала так, как кто-то другой мог бы ощущать рваную рану или сломанную кость. Но что ей оставалось делать? Гарри убедил ее, что дружба с Гасом невозможна. Пирс сам себе делает хуже. Никто из учеников не хотел сидеть с ним рядом в тех редких случаях, когда он приходил на занятия, от него воняло, он бормотал что-то себе под нос, его поведение становилось все более странным день ото дня. Его лучше всего избегать — кто знает, до чего его доведут подобные странности?

По совету Гарри Карлин ничего не сказала Гасу о праздничной вечеринке, но быть на празднике без него казалось ей странным. Она приоделась по случаю Хэллоуина, на ней было позаимствованное у мисс Дэвис платье, но чувствовала она себя ужасно, ее снедали скука и чувство вины. К пуншу была добавлена одна пятая рома, и один из бочонков уже опустел. Морин Браун, которую развезло от двух стаканов пива, показывала всем желающим оранжевые шелковые трусики с символикой Хэллоуина. Насколько могла судить Карлин, весь праздник был не чем иным, как сборищем скучнейших пьяниц, многие из которых нацепили маски с пластиковыми вампирскими зубами и костюмы с черными крыльями и выкрашенными белым гримом лицами; подобные атрибуты продаются в аптеке в любое время года.

Разожгли костер, и треск горящих дров эхом разносился по лесу. Даже тени принадлежали тем, кого Карлин предпочла бы не видеть: одна этой кошмарной Кристин Перси из команды, а другая — жуткому Робби Шоу, который не умел держать руки при себе. С того места, где стояла Карлин, из темноты за кругом, она наблюдала за Гарри, который был занят тем, что поддерживал огонь и принимался радостно орать вместе с товарищами каждый раз, когда сноп искр взлетал к небу. Гарри тоже был пьян, и Карлин решила, что он не станет по ней скучать, если она на некоторое время ускользнет. Она избавилась от пластмассового стакана с пивом, которое все равно было теплым, и, прежде чем кто-либо заметил, двинулась по направлению к кладбищу, туда, где, как она была уверена, ее ждала гораздо лучшая компания.

Старое черное платье, которое Карлин одолжила у мисс Дэвис, было сшито из старомодного шифона, и на юбку налипла целая коллекция репейников, пока она шла через луг. Даже сюда доносились звуки веселья, а костер выбрасывал в небо тысячи искр. В их неровном дымном свете Карлин видела, что Гас находится именно там, где она ожидала его увидеть: лежит, растянувшись на могильной плите доктора Хоува. Он смотрел, как она приближается.

— Весело было на оргии? — поинтересовался он.

Если не принимать во внимание искры, освещающие небо, ночь была непроницаемо черная, и Карлин не могла разглядеть выражения его лица и понять, о чем он думает.

— Это не совсем оргия, просто бочонок пива и несколько идиотов, пляшущих вокруг костра.

В воздухе стоял горький запах, словно от дешевой сигареты или от сырой марихуаны. Стоял поздний час, машины, забитые местными подростками, уже проехали по переулку Лавуэлл, выдавливая крем для бритья на тополя и самшитовые изгороди.

— Ты уверена, что тебе стоит со мной разговаривать? — Искренность причиняла боль, и Гасу это не особенно нравилось, но он был серьезно задет. Да, это правда, Карлин с самого начала сказала ему, что никогда не будет его девушкой, но то, что она выбрала Гарри, больно ранило его. Казалось, рана открывается заново каждый раз, когда он видел их вместе. — Наверное, тебе лучше побежать обратно и присоединиться к веселью.

Карлин подошла и села на надгробье Хостеоса Мора.

— Что с тобой такое? Я пришла повидаться с тобой, а ты на меня нападаешь.

— Разве ты не боишься, что твой друг увидит нас вместе? — Гас затушил сигарету, и искры поскакали по надгробью доктора Хоува в высокую траву, где все еще слабо цвел куст изящных высоких роз. — Плохая девочка, — побранил ее Гас. — Я уверен, ты будешь наказана за то, что делаешь не так, как тебе велят.

И в этот момент, в разгар ссоры, случилось так, что Бетси шла по тропинке. Она ушла с факультетской вечеринки, чтобы подышать свежим воздухом. Это было глупейшее мероприятие, даже костюмы никуда не годились. Тога доктора Джонса была сделана из банного полотенца, накинутого поверх костюма, Боб Томас с женой нарядились женихом и невестой, втиснувшись в свои старые свадебные костюмы, при виде их нарядов каждый указывал на Бетси, выкрикивая: «Ты следующая!», словно в июне ее ждала гильотина, а не чудесный прием в Ивовой комнате. Бетси вышла за порог всего на минутку, но, как только оказалась на улице, ветер словно толкнул ее в спину. Она быстро зашагала, слыша только звук собственного дыхания. Бетси делала все, что было в ее силах, чтобы не разочароваться в Эрике. Правда, он проследил, чтобы она со всеми познакомилась, он принес ей выпить, но через некоторое время оказалось, что ему гораздо интереснее разговаривать с доктором Джонсом, а не с ней. Первое, что заметила Бетси, — костер; она подумала, может быть, начался лесной пожар. Но скоро музыка и смех заверили ее, что это просто вечеринка. Наверное, ей следует подойти ближе и прервать веселье, но вместо этого она пошла через луг и по тропинке, не догадываясь, что здесь, на кладбище, кто-то есть, пока едва не налетела на них. Бетси узнала в мальчике долговязого неуклюжего первокурсника, которого время от времени видела слоняющимся по городу во время уроков. Сердитой девочкой, которая курила сигарету, оказалась Карлин Линдер. Этой ночью было нарушено столько правил, что Бетси запросто могла бы тут же временно исключить обоих учеников, если бы ей захотелось.

— Я думал, ты умнее, Карлин, — услышала она слова мальчика. — Но теперь я понимаю, что ты такая же, как и все.

Должно быть, его слова больно задели ее; в глазах Карлин стояли слезы.

— Ты просто завидуешь, потому что никто не хочет видеть тебя на этом празднике, — выпалила в ответ Карлин. — Никто не хочет даже разговаривать с тобой, Гас. Рядом с тобой никто не садится, потому что ты отвратителен.

— И тебе тоже, друг? — спросил Гас.

— Да, и мне тоже! Лучше бы я тебя никогда не встречала! — закричала Карлин. — Надо было сказать, чтобы ты отцепился, еще тогда, когда ты надоедал мне в поезде!

Гас поднялся, длинные руки безвольно повисли по бокам. Он пошатывался, как будто его ударили кулаком или проткнули стрелой. Глядя на него, Бетси ощутила, как ее захлестывает сочувствие: «Вот на что похожа любовь, — подумала она. — Вот что она делает с тобой».

— Я не это хотела сказать, — быстро исправилась Карлин. Ее слова обернулись белесой волной боли, превратившись в острые маленькие колючки раньше, чем она успела взвесить их или оценить их справедливость. — Гас, правда, я не это хотела сказать!

— О нет, именно это. — По одному взгляду на Гаса было ясно, что переубедить его будет невозможно. — Ты веришь в каждое слово.

Восточный ветер крепчал, пугая и заставляя прятаться оленьих мышей и полевок, поднимая искры костра еще выше к черному небу. Форель в реке уже нашла самые холодные места в пруду Шестой Заповеди и устроилась там на ночь, в ямах таких глубоких, что ветер никак не мог туда задуть.

Карлин дрожала в своем взятом на вечер черном платье, она чувствовала себя заледеневшей и изнутри, и снаружи. Гас ожидал слишком многого, и от нее, и от всех остальных.

— Наверное, будет лучше, если мы больше не будем разговаривать друг с другом, — сказала она ему. Теперь они оба были обижены, оскорблены так, как только могут быть оскорблены люди, которым небезразлично происходящее. — Ради нас самих. Наверное, нам стоит сделать паузу.

— Верно, — сказал Гас. — Я глубоко тронут твоей заботой.

Он развернулся и побежал. Хотя ворота остались открытыми, он перелез через ограду, так как слишком сильно торопился, чтобы искать тропинку. К счастью для Бетси, она пришла из-за деревьев. Поделать здесь было нечего, только смотреть, как он бежит, будто пугало, удирающее со своего поля, исчезающее в тени и снова появляющееся; черное пальто хлопало у него за спиной. Он нес в себе столько страдания, что оно исходило от него волнами. С горем всегда так: куда бы ни бежал человек, оно всегда движется вслед за ним и оставляет бесконечный след боли. Ночь была темная, а лес зарос колючими кустами, но Гас не обращал на это внимания. Некоторые люди рождены, чтобы выигрывать, а некоторые обречены терять, он точно знал, кто он такой. Он был тот, кто спотыкается о собственные большие ноги, тот, чье сердце колотится о грудную клетку, пока он бежит по лесу, тот, кого она никогда не полюбит.

Ужасная ночь, но она еще не кончилась, и даже такой неудачник, как он, может еще отыграть несколько очков. Гас шел вперед, погоняемый в спину ветром, раздавленный и ободренный одновременно. Значит, Карлин больше не хочет иметь с ним дела, в каком-то смысле это решение освободило его. Теперь ему нечего терять. Час был поздний, город опустел, большинство охотников за конфетами уже спали в своих постелях, и им снились злые розыгрыши и сладости. Шайки неуправляемых подростков завершили свою праздничную работу, развесив старые кеды на ветвях вязов вдоль Мейн-стрит, пропустив ленты туалетной бумаги через прутья ограды миссис Джереми. Сладкая кукуруза была рассыпана по боковым улицам, и то, что не сдул ветер, уже скоро с радостью подберут белки и птицы. Ставни хлопали, мусорные бачки перекатывались в канавах. Статуя орла перед городской ратушей выглядела более внушительно, чем обычно, выкрашенная в черный цвет ватагой местных мальчишек, которым, заметая следы преступления, пришлось стирать одежду в зябких водах пруда Шестой Заповеди, они изо всех сил старались избавиться от выдающих их улик, сделав открытие, что некоторые вещи отмыть невозможно.

В лесу кучи сырых листьев кружились от каждого холодного дуновения, пугая и кроликов, и лис. Гас Пирс, шагая вперед, насвистывал какую-то невнятную мелодию, которую скоро заглушил ветер. Он хотел выкурить немного «травки», просто чтобы расслабиться, но потом решил этого не делать. Он видел костер за деревьями, слышал, как его соученики веселятся. Именно по этой причине он обогнул поляну и пошел вдоль реки. Рядом мелькали лесные крысы, они быстро проносились и с плеском шлепали по мелководью, спасаясь от его шагов. Эти крысы были достаточно умны, чтобы ходить через сад Луизы Джереми, направляясь к мусорным бакам на Мейн-стрит в поисках объедков, они были даже слишком умны, чтобы попадаться в ловушки, устроенные обитателями «Мелового дома», как это делали каждый год несчастные кролики.

Гас думал о Карлин в черном платье и о том, как довел ее до слез. Он вспоминал все разы, когда проигрывал. Он не обращал внимания на давящее сознание того, что, может быть, это его последний шанс, и не прислушивался к стуку собственной судьбы. Он был готов доказать, что кое-чего стоит, доказать именно этой ночью, и никакой другой. Всю свою жизнь Огаст Пирс удирал, но сейчас, в этот холодный страшный час, он начал замедлять ход, готовый драться. Ведь тайна, которую он открыл только что, заключалась в следующем: оказывается, он гораздо храбрее, чем мог себе представить, и за этот нежданный дар он благодарил свои счастливые звезды.

КОЛЬЦО И ГОЛУБЬ

Его нашли утром первого ноября, на полмили ниже по течению, застрявшего в густых зарослях тростника и камышей, ясным голубым утром, когда на небе не было ни облачка. Все, кроме его черного пальто, было в воде, так что с первого взгляда казалось, будто сверху упало нечто с крыльями, чудовищно огромная летучая мышь или ворона без перьев, а может быть, ангел, который оступился, а потом утонул, утонул в слезах этого несчастного измученного мира.

Тело обнаружили двое местных мальчишек, отлынивавших от уроков, и с этого дня они никогда больше не прогуливали школу. Все, чего хотели эти мальчишки, — поймать пару форелей, а наткнулись на нечто, плавающее на мелководье в излучине реки, где росло несколько старых ив. Один из приятелей решил, что обнаруженный предмет — всего лишь огромный полиэтиленовый мешок, пущенный по течению, но второй мальчик заметил еще что-то белое, что можно было запросто спутать с водяной лилией. Только после того, как его потыкали палкой, выяснилось, что цветок является человеческой рукой.

Когда мальчики поняли, что именно обнаружили, они сломя голову понеслись по домам, шумно колотили в парадные двери и звали своих мам, обещая, что с этого дня всегда будут вести себя хорошо. Спустя двадцать минут два представителя городской полиции пробрались через заросли черемухи и остролиста вниз, к берегу реки Хаддан, где потом нервно дожидались прибытия бригады судмедэкспертов из Гамильтона. Оба полицейских мечтали, как было бы хорошо, если бы этим утром они вообще не вылезали из постели, но ни один из них ни за что не признался бы в этом вслух. Это были люди долга, владеющие своими эмоциями, что было совсем не легким делом в такой день. Хотя он и отличался высоким ростом, под покрывалом из ряски лежал совсем еще мальчишка, просто ребенок, который должен был только начинать жить, шагать вперед под ясным голубым небом в такой редкий и чудесный для ноября день.

Детективы, которых вызвали сюда, составляли ровно четверть штата хадданской полиции и были лучшими друзьями со второго класса. Эйбел Грей и Джоуи Тош удили рыбу на этом самом месте, когда им было по восемь лет, честно говоря, в те дни они постоянно прогуливали школу. Они запросто находили лучшие места, где можно было накопать червей, а сколько часов они провели, ожидая поклевки от какой-нибудь из форелей-патриархов, которые обитали в зеленой глубине пруда Шестой Заповеди, не поддавалось подсчету. Они знали эту реку лучше, чем многие знают собственный задний двор, но в этот день и Эйб, и Джоуи мечтали оказаться подальше от Хаддана, они с удовольствием вернулись бы сейчас в Канаду, где отдыхали в июле, когда жена Джоуи, Мэри-Бет, позволила мужу провести отпуск вместе с Эйбом. В самый последний день отпуска местные рыбаки показали им, где самый лучший клев. Там, над серебряной гладью озера в восточной Канаде, можно позабыть обо всех своих бедах. Но некоторые моменты не так-то просто забываются — например, упорное сопротивление воды, когда они двумя длинными палками переворачивали тело. Цвет холодной бледной кожи утонувшего мальчика. Похожий на оханье звук, когда они подтягивали его к берегу, словно мертвец вздохнул в последний раз.

Утро выдалось неудачным с самого начала, оба детектива не должны были заниматься этим делом, но они поменялись дежурствами, чтобы Дрю Нельсон смог съездить на свадьбу в другой город, и этот дружеский жест и превратил их в стражников мертвого тела. Осознание того, что каймановые черепахи и зубатки вот-вот примутся трудиться над останками, вынуждало их действовать быстро. Оба полицейских знали, что угри особенно ценят человеческую плоть, и было большим облегчением, что ни один еще не начал пировать на мягких тканях тела, нос и подушечки пальцев были их любимыми местами, а также гладкое основание шеи.

Поскольку им не удалось подтянуть тело палками, Джоуи Тош сбегал к машине и принес из багажника монтировку, они использовали ее, чтобы высвободить ногу покойника, крепко застрявшую под камнем. Солнце этим утром было жаркое, зато вода холодная. К тому времени, когда тело уже лежало на берегу, оба полицейских продрогли до костей, одежда промокла насквозь, в ботинках чавкала вода. Эйб порезал палец об острый камень, а Джоуи потянул плечо, и все, что они получили в результате этой изнурительной работы, — худосочного мальчишку, чьи молочно-белые глаза так действовали на психику, что Эйб сходил к машине за дождевиком, которым и закрыл утопленнику лицо.

— Хорошенькое начало дня.

Джоуи смывал грязь с рук. В его тридцать восемь у него была прекрасная жена, трое детей (и еще один на подходе) и милый маленький домик в западной части Хаддана, на Бельведер-стрит, всего в квартале от того места, где они с Эйбом росли. И еще у него были кипы счетов. В последнее время Джоуи подрабатывал по выходным охранником в торговом центре Миддлтауна. И чего он по-настоящему не хотел, так это мертвого тела и всей бумажной волокиты, которой оно потребует. Но как только он принялся ныть о том, сколько всего дожидается его на письменном столе, Эйб прервал его, он прекрасно знал, к чему клонит Джоуи.

— Тебе не удастся отвертеться от рапорта, — сказал ему Эйб. — Я слежу за графиком. Сейчас твоя очередь.

Эйб имел обыкновение предугадывать мысли друга и поспевать всюду первым, и сегодняшний день не был исключением. В те времена, когда они ходили в среднюю школу в Гамильтоне, именно об Эйбе мечтали все девочки. Он был высокий, темноволосый, со светло-голубыми глазами, молчаливый, что легко убеждало женщин, будто бы он слушает их, хотя он не давал себе труда вслушиваться в их слова. Сейчас Эйб выглядел даже лучше, чем в школьные времена, так что некоторые женщины в городе, взрослые женщины, благополучно состоящие в браке, имели привычку сидеть в своих припаркованных машинах, дожидаясь, пока Эйб сменит на обеденный перерыв кого-нибудь из постовых у начальной школы. Некоторые женщины имели склонность звонить в участок по малейшему поводу: енот перед парадной дверью, который ворчит и ведет себя как-то странно, ключи, случайно запертые в машине, — все это в надежде, что пришлют Эйба и они смогут угостить его чашкой кофе, чтобы выказать свою признательность за изгнание енота или за открытую машину. Если после всего, что он для них сделал, он вдруг захочет не только кофе, что ж, очень даже хорошо. На самом деле даже просто замечательно, хотя правда состояла в том, что заинтересовать Эйбела Грея было чрезвычайно сложно. Женщина могла стоять перед ним полуголая, а Эйб спокойно занимался бы своим делом, расспрашивая, в какое окно проникли воры или где именно в последний раз слышали подозрительный шум.

Несмотря на приятную внешность Эйбела Грея и то, как липли к нему женщины, давным-давно женат был Джоуи, а Эйб до сих пор оставался холостяком. В Хаддане все уже знали, что любая женщина, надеющаяся на серьезные отношения, будет разочарована в Эйбе. Он постоянно искал чего-то и не мог отдаться какой-нибудь из них без остатка, в худшем случае он оставался холодным, в лучшем — отстраненным, даже он сам это признавал. Он никогда не возражал, когда женщина обвиняла его в бесчувственности и нежелании брать на себя ответственность. Но здесь, на берегу Хаддана, у тела утонувшего мальчика, Эйб чувствовал, как его захлестывает волна эмоций, и это было на него не похоже. Разумеется, он видел раньше мертвецов, еще и месяца не прошло с тех пор, как он доставал двоих мужчин из разбитых машин после аварии на Мейн-стрит, и, как оказалось, ни один из них не уцелел. В таких маленьких городках, как Хаддан, полицейских часто вызывают к престарелым соседям, когда те долго не подходят к телефону или не открывают дверь. Не один раз Эйб обнаруживал распростертым на полу в кухне какого-нибудь старика, ставшего жертвой удара или аневризмы.

До сих пор самой страшной смертью, какую Эйб видел по долгу службы полицейского, была та, которую он наблюдал прошлой весной, когда их с Джоуи отправили на подмогу в Гамильтон. Один тип забил до смерти жену, затем забаррикадировался в гараже, где и выстрелил себе из ружья в голову, прежде чем они успели высадить дверь. С подъездной дорожки пришлось смыть пожарными шлангами немало крови. Один из судмедэкспертов, Мэтт Фаррис, который всю жизнь прожил через улицу от убитой женщины, выбежал в поле за домом, потому что его рвало, а остальные парни из бригады, как могли, притворялись, будто не замечают ни его, ни моря крови, ни запаха смерти, витающего в теплом апрельском воздухе.

Тот случай в Гамильтоне особенно сильно повлиял на Эйба. Он уехал, напился и исчез на три дня, Джоуи в итоге нашел его на заброшенной ферме деда, спящим на полу на куче сена. Если учесть, что люди часто сетуют, будто в маленьких городах ничего не происходит, Эйб навидался достаточно, но до сего дня он только раз видел мертвое тело подростка, тело своего брата Фрэнка. Ему не позволяли смотреть, но он все равно увидел Фрэнка, там, на полу в ванной, и тогда, и потом он жалел, что увидел. Жалел, что не послушался отца и не подождал снаружи, во дворе, где пели цикады, а листья боярышника сами собой складывались внутрь, не желая мокнуть под дождем.

Мальчику на берегу было всего на несколько лет меньше, чем брату Эйба в тот кошмарный год, о котором ни Эйб, ни Джоуи не заговаривали до сих пор. Жители города запомнили его как год, когда исчезла форель и можно было сидеть с удочкой часами, хоть целый день, если хочется, и не заметить ни единой рыбины. Из Бостона приезжали несколько экологов, чтобы провести расследование, но ни один так и не установил причины. Чудесная порода серебристой форели, казалось, исчезла навсегда, обитателям городка только и оставалось, что смириться с потерей, но следующей весной форель снова появилась, будто и не исчезала. Пит Байерс, хозяин аптеки, заметил это первым. Хотя сам он был слишком мягкосердечен, чтобы увлекаться рыбалкой (все знали, что при виде дождевого червя, разрезанного на две части, ему делается дурно), Пит любил реку и каждое утро проходил по берегу две мили из города и две мили обратно. В один прекрасный день, когда он возвращался домой, река сделалась серебристой, и точно, когда он опустился на колени посмотреть, оказалось, что вода кишит форелью, он мог бы ловить ее голыми руками, если бы захотел.

— Терпеть не могу такое ожидание, — произнес Джоуи Тош сейчас, когда они стояли на страже. Он кидал в реку камешки, распугивая мальков, которые сновали между камышами. — У Эмили днем урок танцев, и если я до трех часов не заеду за тещей и не доставлю ее в балетную школу, Мэри-Бет будет припоминать мне это до конца моих дней.

На этой самой излучине берег был илистый, а глубина такая, что можно перейти реку вброд, здесь никак нельзя утонуть. Эйб присел, пачкая колени в грязи, чтобы лучше рассмотреть детали. Хотя лицо мальчика было закрыто, Эйб не сомневался, что покойник не из местных. Единственное, чему можно было порадоваться, — им с Джоуи хотя бы не придется ехать домой к кому-нибудь из приятелей или соседей, к кому-нибудь из тех людей, с кем они не один год рыбачили вместе, и сообщать о гибели сына.

— Он не из наших.

Эйб с Джоуи знали почти всех, кто родился и вырос в Хаддане, хотя теперь, когда на окраинах появилось столько домов и столько семей перебралось сюда из Бостона, становилось все труднее запоминать лица и имена. А еще совсем недавно любой житель городка был прекрасно знаком с историей каждой семьи, что запросто могло обернуться против того, кто попал в неприятности. Например, Эйб с Джоуи были непослушными мальчишками. Подростками они превышали скорость, курили столько марихуаны, сколько удавалось раздобыть, пользовались фальшивыми удостоверениями личности, чтобы покупать выпивку в Гамильтоне, где никто не знал их фамилий. Наверное, потому, что были сыновьями полицейских, они были обречены на то, чтобы попадать в максимально возможное число неприятностей. Естественно, никто не учил их плохому, они сами охотно нарывались. Эрнест Грей, отец Эйба, был начальником полиции и уволился всего восемь лет назад, вышел в отставку и уехал во Флориду; он шел по стопам собственного отца, Райта, который до него целых тридцать лет был шефом полиции, а заодно и местным героем. Райт не только считался лучшим в городе рыбаком, он еще прославился спасением трех глупых подростков из Хаддан-скул, которые катались на коньках по тонкому льду в один слишком теплый январский день. Эти мальчишки наверняка погибли бы, если бы Райт не подоспел с веревкой и собственной упрямой решимостью не дать им утонуть.

Пэлл Тош, отец Джоуи, тоже был хороший человек, его сбил пьяный водитель, парковавшийся на своем «крузере» в первый день Рождества того же кошмарного года, о котором они не говорили до сих пор, хотя оба были уже взрослыми людьми, старше, чем был Пэлл, когда погиб. Фрэнка Грея потеряли в августе, Пэлла в декабре, и после этого оба подростка совершенно отбились от рук. Кто знает, как далеко они бы зашли, если бы в итоге не попались на попытке ограбить дом старого доктора Хоува в Хаддан-скул. Когда их преступная деятельность была разоблачена, жители западной части города почувствовали, что их предали, а обитатели восточной утвердились в своих подозрениях. Они всегда недолюбливали эту парочку и не пустили бы дальше порога.

Вокруг ограбления поднялась большая шумиха, неприязнь горожан к ученикам Хаддан-скул, и наоборот, достигла высшей точки. Уже скоро на стоянке за гостиницей то и дело вспыхивали драки, кровавые стычки между подростками из городка и учениками Хаддан-скул. Однажды ночью в разгар особенно ожесточенного столкновения гранитного орла перед ратушей опрокинули, начисто отбив ему левое крыло. Каждый раз, когда Эйб проезжал мимо орла, он вспоминал тот год, и именно по этой причине он обычно ехал в город длинной дорогой, по Стейшн-авеню и через Эльм-драйв, избегая таким образом и лицезрения статуи, и воспоминаний.

Других мальчиков, скорее всего, отправили бы в исправительное учреждение для малолетних преступников, но Райт Грей поговорил с судьей Обри, товарищем по рыбалке, и попросил о снисхождении. В уплату за все неблаговидные поступки Эйб с Джоуи должны были в течение года заниматься общественными работами, подметая полы в ратуше и вытряхивая мусорные корзинки в библиотеке, в чем, должно быть, заключалась еще одна причина, по которой до сих пор Эйб избегал оба места. Несмотря на назначенное им наказание, Эйб с Джоуи продолжали грабить дома все время, пока занимались общественными работами. Для них это было словно наркотик, запретный бальзам, который успокаивал их души и помогал сдерживать гнев. Поскольку ни один из них не мог совладать со своим горем, они делали то, что казалось не только разумным, но и необходимым в данный момент: игнорировали каждый свою утрату. Они не говорили ни слова и продолжали нарушать закон. Особенно Эйб никак не мог остановиться. Он разбивал машины и был трижды отстранен от занятий в средней школе Гамильтона за один семестр, рекорд, никем не превзойденный по сей день. Они с отцом не могли находиться в одной комнате без того, чтобы не вспыхнула ссора, хотя оба понимали: каждая подобная стычка вызвана одним и тем же общим убеждением, что умер не тот сын.

В итоге Эйб переехал к деду и прожил на ферме Райта почти два года. Покосившийся домик Райта с маленькими ступеньками, ведущими на второй этаж, был выстроен в те времена, когда люди были ниже ростом, а их потребности — проще. Этот дом выглядел совершенно деревенским по сравнению с другими домами в городке, уборная совсем недавно была пристроена в заднем коридоре, а раковина на кухне сделана из мыльного камня и такая широкая, что в ней с легкостью можно было разделать форель или вымыть охотничью собаку. Каждую весну стаи дроздов гнездились вокруг дома, поедая лесные ягоды.

— Как ты можешь здесь жить? — спрашивал Джоуи всякий раз, когда заходил в гости.

Он убил массу времени на настройку телевизионной антенны, пытаясь поймать хоть что-нибудь на старенький телевизор Райта, но у него так ничего и не вышло.

Эйб каждый раз только пожимал плечами в ответ, потому что на самом деле ему самому в доме деда не нравилось решительно все. Ему не нравилось, что приходится идти полторы мили до школьного автобуса, не нравилось ужинать консервами шесть вечеров в неделю. Зато ему нравилось наблюдать, как сумерки сгущаются над полями, как чередуются свет и тень. Ему нравилось слушать, с каким звуком поднимаются в небо дрозды, когда он открывает заднюю дверь, вспугивая разом целую стаю. Теплыми вечерами Эйб ходил на луг, где одно заросшее травой место было обнесено стеной, ничем не украшенной, если не считать того, что в некоторых камнях блестела речная слюда. За стеной находилась безымянная могила, место последнего упокоения человека, которого много лет назад знал его дед, одной женщины, которая всю жизнь искала покоя. И покой можно было здесь обрести, и живым и мертвым, Эйбу хотелось бы, чтобы его брат тоже был похоронен здесь, на лугу. Но отец, разумеется, никогда бы этого не позволил, ведь это было равносильно признанию, что Фрэнк покончил с собой. Родители Эйба настаивали на том, что Фрэнк погиб в результате несчастного случая.

Если кто-то из горожан и думал иначе, ему хватало ума держать язык за зубами. Был один неприятный момент в зале для траурных церемоний, когда Чарли Хейл, семья которого более ста лет занималась подготовкой обитателей города к переселению в иной мир, требовал отказа от погребения в освященной земле, учитывая сомнительные обстоятельства смерти. Но Эрнесту Грею не составило труда поставить Чарли на место. Эрнест отвел его в сторонку, чтобы не слышала мать мальчиков, и сказал Чарли то, что сказал бы любому самодовольному кретину, который попытался бы отказать его сыну в месте последнего упокоения. После чего похороны продолжились своим чередом, и половина города пришла проститься. Но все равно Эйбу было бы гораздо легче, если бы Фрэнк лежал здесь, на лугу, где сладко и чисто пахла высокая трава и каролинские дикие розы вились по стене. На лугу всегда было пустынно, но как-то днем Эйб поднял глаза и заметил, что дед наблюдает за ним с порога задней двери. День был ветреный, и белье на веревке мотало взад-вперед, оно хлопало, как будто в упоительном голубом воздухе что-то разрывалось.

Все это время Джоуи не задавал никаких вопросов, когда Эйб опускал кулак на стекло витрины или ввязывался в драку на стоянке у «Жернова». Ему не нужно было спрашивать о причинах. И хотя с тех пор прошло уже двадцать два года, Эйб с Джоуи продолжали вести себя с той же настороженностью, Эйб был особенно твердо убежден, что лучше всего жить одному. «Ни во что не ввязываться» стало не только его девизом, это было его жизненное кредо, во всяком случае до сего дня. Кто знает, почему скорбь охватывает тебя в этот день, а не в другой. Кто может объяснить, почему некоторые обстоятельства меняют человека. У Эйба не было причин расстегивать пуговицы черного пальто мертвого мальчика, но он почему-то это сделал. Он знал, что тело нельзя трогать до приезда бригады экспертов, но откинул тяжелые, напитанные водой полы пальто, а затем открыл лицо мальчика, несмотря на эти широко раскрытые глаза. Когда он сделал это, начал подниматься ветер; хотя в это время года похолодание было самым обычным делом, любой, кто вырос в Хаддане, знал: холод первого ноября предвещает плохую погоду чуть ли не до самой весны.

— Какая у тебя версия? — Джоуи опустился на колени рядом с Эйбом. — Парень из Хаддан-скул?

Джоуи обычно предоставлял думать Эйбу. При таком давлении со стороны домашних ему было чем занять мозги, не отягощая их еще и предположениями и теориями.

— Думаю, да. — С близкого расстояния кожа мальчика казалась голубой. На лбу был багровый синяк, темный, почти черный. Скорее всего, ударился головой о камни, когда течение потащило тело вниз по реке. — Бедный ребенок.

— Бедный ребенок, как бы не так!

Парни из судебно-медицинской бригады не спешили, и когда Джоуи посмотрел на часы, то понял, что не поспевает на урок танцев у Эмили; теща будет стонать и жаловаться, мол, он никогда не думает ни о ком, кроме себя, а Мэри-Бет изо всех сил будет сдерживаться, чтобы не сказать лишнего в присутствии детей, отчего он только почувствует себя еще более виноватым.

— В Хаддан-скул бедные не учатся.

Стоя на коленях на берегу реки, Эйб чувствовал, как холод заползает под одежду. Его темные волосы слишком сильно отросли, теперь они намокли, может быть, поэтому его пробирала дрожь. Он всегда гордился своей непробиваемостью, но сложившаяся ситуация как-то подействовала на него. Погибший мальчик ростом был почти с Эйба, но такой худой, что под белой прилипшей рубашкой виднелись все ребра, как будто бы там уже лежал скелет. Должно быть, он весит не больше ста двадцати фунтов. Эйб решил, что еще он, наверное, был способным, как Фрэнк, который окончил среднюю школу в Гамильтоне и осенью должен был уехать в Колумбию. Целая жизнь была у него впереди, вот в чем дело, у семнадцатилетнего юноши нет причины брать ружье деда и стрелять в себя.

Джоуи поднялся и приставил руку козырьком ко лбу, он пытался разглядеть дорогу сквозь рощу диких олив. Никакой бригады из Гамильтона не было видно.

— Хорошо бы собрать всех этих детишек из Хаддан-скул, посадить в самолет и отправить обратно в Коннектикут, или Нью-Йорк, или черт их знает откуда они еще.

Эйб невольно отметил про себя, что хотя Джоуи решительно отстаивает семейные ценности и постоянно твердит Эйбу, насколько счастливее он был бы, если бы наконец остепенился, в глубине души он все тот же воинственный хулиган. Джоуи всегда был задирой, им и остался. Как-то жарким весенним днем, когда они еще были детьми, Джоуи нырнул в пруд Шестой Заповеди, совершенно голый, как в день своего рождения, не подозревая о том, что неподалеку затаилась ватага мальчишек из Хаддан-скул, которая дожидается момента, чтобы украсть его одежду. Джоуи уже трясся от холода, когда его нашел Эйб, но тем же вечером Джоуи разогрелся. Они прихватили с собой Тедди Хамфри, который был готов драться с кем угодно, в любое время и в любом месте. Уже скоро они выследили группу учеников из Хаддан-скул, идущих на станцию, они застали их врасплох и сбили с них спесь, и только спустя долгое время Эйб задумался, почему тогда им с Джоуи не было дела, те ли это ребята, которые были виновны в краже одежды у пруда.

— Ты все еще даром растрачиваешь силы на ненависть к ребятам из Хаддан-скул?

Эйб изумился, насколько непоколебимым может быть его друг.

— Ко всем и каждому. Чуть меньше к тем, кто уже умер, — признался Джоуи.

Оба они прекрасно помнили, как смотрел на них доктор Хоув, когда разбиралось их дело об ограблении, будто бы перед ним были насекомые, плевки, марающие его вселенную. Доктор Хоув был тогда уже дряхлым и такой слабым, что его принесли в здание суда, но он нашел силы, чтобы подняться и назвать их головорезами, и почему бы ему не назвать их так? Разве не такими они были? Но в то же время они чувствовали себя оскорбленными каждый раз, когда кто-нибудь из учеников Хаддан-скул узнавал их в городе и переходил на другую сторону улицы. Может быть, этот мертвый мальчик делал бы то же самое, если бы тогда был их ровесником, может быть, они и для него были бы плевками.

— Какая у тебя версия?

Джоуи считал, что это самоубийство, но, разумеется, не собирался произносить такое слово вслух в присутствии Эйба. Хотя, по слухам, самоубийства случались в Хаддан-скул — первокурсники не выдерживали академических строгостей или ломались под гнетом социума, — об этом не говорили громко, как и в случае с Фрэнком Греем, сыном начальника полиции и заодно внуком местного героя. В таких случаях не бывало ни вскрытия, ни медицинской экспертизы, только закрытый гроб. И никаких вопросов.

— Я бы сказал, несчастный случай.

Почему бы Эйбу не высказать первым эту догадку? В конце концов, несчастные случаи происходят все время. Стоит отвернуться — и пропал, можно упасть с лестницы, удариться головой о камень, спустить курок ружья, вроде бы незаряженного. Можно прицелиться и выстрелить, не успев подумать. Смерть по неосторожности, вот как это называется. Случайная смерть.

— Ага. — Джоуи облегченно закивал головой. — Наверное, ты прав.

Эйб с Джоуи оба предпочли бы простой несчастный случай сложному запутанному делу вроде гибели Фрэнка Грея. Люди, находившиеся в тот момент в миле от места происшествия, клялись, что слышали выстрел. Они до сих пор точно помнили, где находились в ту минуту: собирали в саду фасоль или были в ванной комнате, готовясь принять холодную ванну. Стоял раскаленный добела август, самый безжалостный месяц в Хаддане, буки и кусты малины казались пыльными от жара. Обещали грозу, и в воздухе угадывался запах дождя, соседи побросали все свои дела, подбежав к окнам и дверям. Многие подумали, что услышанный ими после обеда звук был раскатом грома. Эхо гуляло над городком целую минуту, которая некоторым показалась вечностью, они продолжали слышать этот раскат, стоило только закрыть глаза.

Много лет назад в городах Массачусетса на могилы тех, кто сам лишил себя жизни, поверх надгробий ставили камни, поговаривали, будто такие отчаянные души бродят по ночам, не в силах покинуть мир живых, тот самый мир, которого они себя лишили. В таких городах, как Кембридж, Бедфорд, Брустер и Халл, в сердце каждого, кто сам лишил себя жизни, загоняли кол, а похороны поспешно проводили где-нибудь в поле, зная наверняка, что после этого на выбранном клочке земли ничего не будет расти. Некоторые верят, что, если человек твердо намерился совершить самоубийство, никакая сила не сможет его остановить. Те, кто живет рядом с рекой или озером, говорят, будто спасать тонущего незнакомца — к несчастью, уверенные, что такой человек в конечном итоге поднимет руку на своего спасителя. Но некоторые люди просто не в силах бездействовать, когда на берегу лежит мертвое тело, и Эйб никак не мог оставить его в покое и ждать приезда бригады. Он стянул с парня мокрую белую рубашку и обнаружил множество тонких кровавых полосок на животе и груди. Камни в реке Хаддан острые, течение быстрое, так что ничего удивительного, что тело исцарапалось, пока путешествовало вниз по течению. Странным было то, что кровь продолжала сочиться и капельки выступали из ран.

— Что это такое?

Джоуи горячо мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. Лучше всего было бы остаться в постели с Мэри-Бет, но если это невозможно, то тогда он с большим удовольствием регулировал бы движение на шоссе номер семнадцать, чем торчал тут с Эйбом.

— У него не должна идти кровь, — сказал Эйб.

Раздался плеск, и оба полицейских вздрогнули, словно от выстрела. Виновником переполоха оказалась всего лишь водяная крыса, ищущая пропитание, но зверек здорово их напугал. Однако беспокоила их не только крыса. Они прекрасно знали, что мертвые тела не кровоточат.

— Наверное, вода скопилась под кожей в порезах и царапинах, смешалась с кровью и теперь просто вытекает. Он насквозь пропитался водой, — с надеждой предположил Джоуи.

Эйб слышал, что кровь погибшего человека обычно разжижается, а не высыхает, и когда он присмотрелся внимательнее, то увидел, что несколько темных маслянистых лужиц уже скопилось на земле. Скорее всего, выдру привлек запах крови.

— Скажи, что я прав, — попросил Джоуи.

Повисла тишина, если не считать шума реки и пения лесного дрозда. Кусты боярышника и дубы почти оголились, и хотя виргинская лещина кое-где еще цвела, цветки были такие сухие, что разлетались от порывов ветра. Заболоченные берега реки уже побурели, а поля за зарослями паслена и тутовника стояли еще более темные. В воздухе ощущался вкус смерти, такой, будто глотаешь камни.

— Ладно, — сказал Джоуи, — вот тебе другая версия. Скорее всего, мы здорово его встряхнули, когда доставали из воды. Поэтому кажется, будто у него до сих пор идет кровь.

Джоуи всегда нервничал рядом с трупом, у него был чувствительный желудок, его часто тошнило. Один раз, когда их отправили забирать тело новорожденного младенца, аккуратно завернутого в полотенце и уложенного в мусорный контейнер за Хаддан-скул, Джоуи даже потерял сознание. Вскрытие показало, что младенец умер еще до рождения, но сама мысль о том, будто кто-то мог избавиться от ребенка таким бессердечным способом, взбудоражила весь город. Виновного так и не нашли, и, хотя доктор Джонс подчеркивал, что доступ к мусорным бакам был у любого горожанина, ассоциация выпускников Хаддан-скул в тот же год выстроила для города центр отдыха.

Подобные дотации всегда имели место каждый раз, когда в школе складывалась щекотливая ситуация. Второе здание городской библиотеки было построено после того, как ученики Хаддан-скул, катаясь на угнанной машине, влетели в фургон Сэма Артура, когда он возвращался домой с заседания городского совета, а оказался в больнице с двумя сломанными ребрами и ногой, которую собрали заново, скрепив металлическими штырями. Новый городской корт явился результатом наркотического скандала, в котором был замешан сын конгрессмена. Эти подарки, сделанные для города, мало что значили для Эйба. Он не пользовался библиотекой, и одного вечера пинг-понга в развлекательном центре в обществе Джоуи и его детей хватило, чтобы вызвать у него мигрень. Нет, Эйба гораздо больше интересовал багровый кровоподтек на лбу у мальчика. Его гораздо больше занимали раны, которые не желали закрываться.

Теперь у Эйба возникло странное ощущение в шее сзади, будто там засело что-то острое. Это был осколок чужой смерти, он не имел к нему никакого отношения, но все равно торчал там. Светлые глаза Эйба уже приобрели отсутствующее выражение, верный признак того, что он готов испортить себе очередной отрезок жизни. Он выводил из себя шефа, Глена Тайлза, то отказываясь отпускать старого судью Обри с простым предупреждением, когда тот был задержан по дороге домой из «Жернова» с повышенным уровнем содержания алкоголя в крови, то читая нотации мэру за превышение скорости, когда любой другой коп в Хаддане отпустил бы его, в лучшем случае ласково пожурив. Подобные нелепые выходки Эйб позволял себе и в личной жизни. Он то порывал с очередной женщиной, бывшей от него без ума, как эта миленькая Келли Эйвон, которая работает в банке, то забывал оплатить счета и даже не замечал, что у него отключено электричество, пока молоко в холодильнике не скисало. Если бы Джоуи периодически не прикрывал Эйба, тот наверняка вылетел бы с работы, несмотря на репутацию отца и деда. Сегодня, как и много раз до того, Джоуи, как мог, старался развеять мрачное настроение друга. Надо сменить тему, переключиться на что-нибудь более вдохновляющее.

— Как прошел вчерашний вечер? — поинтересовался Джоуи, который знал, что у Эйба свидание с новой женщиной: он познакомился с ней после автокатастрофы, произошедшей на семнадцатом шоссе.

Эйб уже перепробовал всех одиноких женщин в Хаддане и заодно в Гамильтоне, и все они уже знали, что он не желает брать на себя ответственность. Ему приходилось идти все дальше в поисках женщины, которая захочет предоставить ему шанс.

— Ничего не вышло. Мы хотели разного. Она желала разговаривать.

— Может, тебе никто не удосужился сообщить, Эйб, но разговаривать с женщиной — это не то же самое, что просить ее назначить дату свадьбы. Как я могу трудиться на благо общества, когда ты в таком состоянии? Я не получаю никакого удовольствия от твоей интимной жизни. Слишком много жалоб и недостаточно секса. С тем же успехом ты бы мог быть женат.

— Что я могу сказать? Постараюсь устроить какое-нибудь более бессмысленное свидание, чтобы было что тебе рассказать.

— Ага, давай, — бодро согласился Джоуи и, услышав звук сирены, полез вверх по склону, встретить подкрепление из Гамильтона.

Эйб стоял рядом с мальчиком, хотя и знал, как это опасно. Дед предостерегал его, что каждый, кто слишком долго остается рядом с мертвым телом, рискует взвалить на себя его тяготы. На самом деле Эйб уже чувствовал, как его пригибает к земле, словно воздух вдруг сделался слишком тяжелым, и, несмотря на старую кожаную куртку, продолжал трястись от холода. В этот первый день ноября он осознал, насколько сильно хочет жить. Он хотел слышать шум реки, птичье пение и ощущать боль в поврежденном колене, которое всегда ныло в сырую погоду. Он хотел быть пьяным и целовать ту женщину, которую по-настоящему желает. Этот мальчик, тело которого он сторожит, никогда не испытает всего этого. Его возможности смыла вода, унесла в самые глубокие омуты на реке, туда, где прячется самая крупная форель, гигантская рыбина, у которой, как говорят, бриллиантовые клыки, отражающие солнечный свет, он слепит рыбаков, и форели каждый раз удается ускользнуть.

Поздним утром, после того как в Хаддан-скул подтвердили, что один из учеников действительно отсутствует, утонувшего мальчика завернули в черный пластик и обложили льдом, подготовив тело к перевозке в Гамильтон, поскольку в Хаддане не было условий для проведения вскрытия. Эйб рано ушел с работы, он отправился посмотреть, готова ли санитарная машина. Старая полицейская машине Райта была припаркована у погрузочной платформы, ее держали скорее из сентиментальных чувств, хотя Эйб часто на ней выезжал. Дед любил прокатиться по ухабистой дороге вдоль реки, и, когда Эйб подрос, Райт часто брал внука с собой, хотя дед Эйба далеко не всегда ездил за форелью. Он оставлял Эйба в машине и возвращался с букетом синих ирисов, которые росли по берегам реки. Цветы казались такими маленькими в огромных ручищах Райта, словно это были крошечные фиолетовые звездочки, упавшие с неба. Ребенок с легкостью мог поверить, что если подбросить их вверх, так высоко, как только может человек, они, наверное, никогда больше не вернутся на землю.

Какой-нибудь другой взрослый человек, собирающий у реки цветочки, может быть, и походил бы на дурака, но только не Райт Грей. На обратном пути на ферму дед всегда наказывал Эйбу держать цветы осторожно и ни в коем случае не помять. Иногда, в жаркий весенний день, вместе с ирисами в машину приносили пчелу, и приходилось открывать все окна. Несколько раз бывало, что пчела так и ехала с ними всю дорогу до дома, гудя как безумная и зарываясь в букет, вот до чего душистыми были те дикие ирисы. Райт никогда не относил букет в кухню, где бабушка Эйба, Флоренс, готовила ужин. Вместо этого он нес их за дом, на луг, где росла высокая трава и где женщина, которую он знал много лет назад, обрела покой. Может быть, именно тогда в Эйбе и проснулась его подозрительная натура. Еще тогда ему казалось, что существует некая правда, которую он никак не может уловить, а сейчас он не мог понять, почему не упорствовал в том, чтобы отыскать ее, и почему не задался самым простым и самым сложным вопросом из всех: почему?

Очень долго он мечтал отыскать способ разговаривать с мертвыми. Неизвестность — такая штука, которая преследует человека, она может терзать его десятилетиями, год за годом, пока случайное и намеренное не сплетутся в единую удавку сомнения. Все, чего хотел Эйб, — десяти минут разговора с мальчиком, который, возможно, сам предпочел покончить с жизнью. «Ты действительно хотел это сделать?» Это все, что он хотел узнать. «Ты громко кричал, разносился ли твой голос эхом над вершинами деревьев, поднимаясь к облакам? Видел ли ты под конец голубое небо или только быстро спускающийся черный занавес? Твои глаза остались широко раскрытыми, потому что ты еще не пресытился жизнью и знал, сколько всего еще не успел повидать, целые годы, десятилетия жизни, тысячи ночей и дней, которых у тебя больше нет?»

Когда утонувшего мальчика отвезут в Гамильтон, он наверняка посинеет по дороге, точно как серебристая форель после того, как ее поймают на крючок и сунут в рыбацкий мешок, вместе с пустыми пивными бутылками и неиспользованной наживкой. При всех вероятностях, не было фактов, за которые можно зацепиться, не было никаких доказательств, но раны мальчика взывали к нему. Эйб сел в машину деда, решив ехать вслед за санитарной машиной, по крайней мере какое-то время. Он решился на это, хотя был совершенно уверен, что жизнь его будет гораздо проще, если он вернется назад.

— У нас что, эскорт? — крикнул водитель санитарной машины через открытое окно, когда они остановились на выезде из города.

Эйб узнал водителя, Крис Уайтек, они вместе учились в средней школе, он занимался баскетболом и в последнем классе сломал руку. Час скидок еще не наступил, а грязная стоянка у «Жернова» была уже почти наполовину забита. По правде говоря, машина Эйба тоже часто стояла здесь, между «шевроле» и пикапами, и этот факт Джоуи Тош пытался скрыть от Глена Тайлза, как будто в таком городе что-то можно удержать в тайне. Но в этот ноябрьский день Эйб не испытывал ни малейшего желания занять свое обычное место в баре. Истина имеет такое забавное свойство: как только человек решает отыскать ее, он так и вынужден идти за ней следом, и неважно, куда заведут его факты.

— Угадал, — крикнул Эйб Крису в ответ. — Я всю дорогу за вами еду.

По дороге Эйб вспомнил, что дед постоянно говорил ему: любой, кто найдет время, чтобы прислушаться, будет поражен, как много можно узнать, не прикладывая никаких усилий. По-настоящему наблюдательный человек может лечь на берегу у реки и услышать, где плещется рыба, да что там, форель практически дает указания любому, кто захочет их получить. И поскольку его дед был лучший рыбак в городе и всегда давал полезные советы, Эйб начал прислушиваться. Он подумал о темной отметине на лбу мальчика, о синяке цвета дикого ириса, и решил, что в кои-то веки за свою жизнь проявил внимательность. Он взял на заметку то, что хотел ему сказать утонувший мальчик.

Новости распространялись по Хаддану быстро, и к полудню большинство жителей уже знали о случившемся. После начальной порций догадок и сплетен люди перенасытились слухами и просто умолкли. На всей территории школы, в самых неожиданных местах, стояла тишина. В кухне не грохотали кастрюли и сковородки, в общих комнатах не было слышно разговоров. Учителя отменили занятия, первый раз за год никто не играл в американский футбол. Находились такие, кто только и мечтал заняться своими делами, но большинство не могли так просто отмахнуться от этой смерти. Многие общались с Гасом в школе, и по большей части это общение не было дружеским. Те, кто проявлял жестокость, знали об этом, и было их легион. Тех, кто не садился с ним в кафетерии за один столик, тех, кто отказывался одолжить ему конспекты по пропущенным занятиям, кто шептался у него за спиной, кто смеялся ему в лицо, кто презирал его, не замечал его или не удосуживался узнать его имя. Девушки, которые считали себя слишком хорошими, чтобы разговаривать с ним, теперь лежали в постелях с мигренью. Мальчики, которые кидали в него волейбольными мячами во время занятий физкультурой, угрюмо мерили шагами свои комнаты. Ученики, которые с восторгом кидались на легкую добычу, теперь опасались, что их последние неблаговидные поступки уже записаны в некий небесный кондуит и помечены черными чернилами, стереть которые невозможно.

Товарищи Пирса были не единственными, кого терзали угрызения совести, несколько членов преподавательского состава так расстроились, услышав о смерти Пирса, что не смогли заставить себя съесть ланч, хотя на десерт подавали шоколадный пудинг, который все обожали. Учителя, ставившие низкие оценки и порицавшие неряшливый почерк и пятна от кофе, которыми сопровождались работы Гаса, теперь находили, что за корявыми буквами скрывался яркий и оригинальный ум. Линн Вайнинг, которая с нетерпением ждала исключения Гаса за исполненную им серию черных картинок, вынула полотна из шкафа для отвергнутых работ и поразилась, увидев светящиеся цветовые пятна, которых не заметила раньше.

Было устроено общешкольное собрание, в конце дня все собрались в актовом зале послушать, как Боб Томас говорит о смерти Гаса, называя ее несчастной случайностью, но слухи уже поползли, и все считали ее самоубийством. На столах рядом с библиотекой был выставлен некролог, а Дороти Джексон, школьная медсестра, выдавала транквилизаторы, заодно со льдом и сверхсильным тайленолом. Особенное опасение внушали обитатели «Мелового дома», бывшие к усопшему ближе всех, так что бывшего зятя Шарлотты Эванс, психолога Фила Эндикотта, позвали перед ужином на дополнительную консультацию. Встреча состоялась в общей комнате «Мелового дома», и она явно была необходима. Первокурсники, которые жили вместе с Гасом наверху, казались особенно потрясенными, а Натаниэль Гибб, бывший мягкосердечнее остальных, вышел посреди консультации, когда Фил Эндикотт рассмотрел еще только две из пяти стадий горя. Под конец Дак Джонсон посоветовал своим подопечным почаще гулять и с пользой проводить каждый день, но никто его не слушал. Поскольку стены были тонки и канализация древняя, все слышали, как Натаниэля рвет в ванной комнате, они слышали, как в туалете раз за разом сливается вода.

По другую сторону зеленой лужайки девочки в «Святой Анне», которые ни разу не разговаривали с Гасом, теперь рыдали в подушки и мечтали изменить ход событий. Любой юноша, умирающий при загадочных обстоятельствах, легко становится предметом мечтаний: девушка вольна воображать, что произошло бы, если бы она только вышла прогуляться вдоль реки в этот последний вечер октября. Она могла бы окликнуть его и спасти, может быть, она даже могла бы утонуть сама, уйти на дно, совершая самоотверженный поступок.

У Карлин Линдер этот внезапный всплеск ложного сочувствия вызывал отвращение. В ней самой все бурлило, кипело от гнева и сожаления. Она отказалась идти на устроенное деканом собрание, вместо этого заперлась в ванной, где принялась выдергивать из головы светлые волосы и раздирать кожу неровными обкусанными ногтями. Пусть остальные думают что угодно, она-то точно знает, кого винить в смерти Гаса. Ее отвратительное поведение в ночь на Хэллоуин погубило и Гаса, и их дружбу, из-за чего возникло что-то холодное и злобное на том месте, где у Карлин должно было быть сердце. Чтобы выпустить наружу все гнусное, что в ней было, Карлин взяла с полки медицинского шкафчика бритву. Одно движение, и начали вытекать капельки крови, еще одно, и алый ручеек потек по руке. В итоге Карлин сделала шесть порезов. Ее собственная плоть была учетной книгой, в которую она заносила все, что сделала плохо. Первый порез был за скупость, второй за алчность, следующий — за то мелочное удовольствие, какое она получала, видя зависть других девочек, затем еще один за тщеславие и за трусость, и последний, самый глубокий, порез был за предательство друга.

В ту ночь, когда погиб Гас, Карлин снились разбитые яйца, всегда предрекающие несчастье. Поднявшись с постели ранним утром, она подошла к окну, и первое, что увидела, — дюжину разбитых яиц на дорожке внизу. Это была всего лишь глупая шутка, какие-то местные мальчишки закидали яйцами «Святую Анну», как делали каждый Хэллоуин. Но, глядя вниз на дорожку, Карлин понимала: кое-что она не сможет сложить снова, как бы сильно ни старалась. И когда было сделано объявление, не могла поверить, что Гаса действительно больше нет. Она побежала в «Меловой дом», почти уверенная, что наткнется на него в коридоре, хотя корпус был пуст, поскольку многие мальчики предпочли выбраться из замкнутого пространства. Никто не остановил Карлин, когда она поднялась на чердак, никто не заметил, как она вошла в комнату Гаса. Она свернулась клубочком на его аккуратно заправленной постели. К тому времени весь гнев и жар испарились, слезы Карлин были холодными и тоскливыми. Она рыдала так душераздирающе, что испуганные воробьи слетели с ивы, кролики задрожали в зарослях куманики и прижались крепче к холодной твердой земле.

Было почти время обеда, когда приехали двое полицейских. Оба они чувствовали себя неуютно на территории школы, и оба вздрогнули, захлопывая дверцы машины. Эйб уже съездил в Гамильтон и обратно, Джоуи завершил рапорт. Теперь они приехали сюда встретиться с Мэттом Фаррисом из медицинской бригады и быстренько осмотреть жилище покойника. Эйбел Грей отметил, как замечал и раньше, что трагедии имеют тенденцию отдаваться эхом. Например, подъезжая к месту аварии на скользкой дороге, он слышал звуки, которых никогда не замечал раньше: падающие листья, шорох гравия под колесами машины, шипение крови, растекающейся по снегу. В Хаддан-скул было слышно, как воздух колышется волнами. Было слышно птичье пение, шелест буковых ветвей, а за всем этим звучал чей-то плач, тоненькая ленточка тоски, поднимающаяся над крышами домов и кронами деревьев.

— Ты слышишь? — спросил Эйб.

Джоуи кивком указал на мальчика, проезжающего мимо на горном велосипеде, стоимость которого, наверное, равнялась месячной зарплате рабочего.

— Звон монет? Ага, слышу.

Эйб засмеялся, но его не покидало тягостное чувство, некое дурное предчувствие, какое накатывало на него по ночам, когда он стоял у окна, дожидаясь возвращения своего кота. Сначала он не хотел, чтобы кот жил у него, но однажды ночью кот просто пришел и устроился как дома, и вот теперь Эйб переживал, если его не было на крыльце, когда сам приходил с работы. Иногда он даже засиживался за полночь, пока чертов кот не соизволял появиться под дверью.

— Стой, — окликнул Эйб какого-то паренька, проходившего мимо. Мальчик тут же окаменел. В таком возрасте мальчишки безошибочно вычисляют копов, даже хорошие мальчики, которым нечего скрывать. — Который из них «Меловой дом»?

Парнишка указал им на здание, выстроенное так близко к реке, что ветви плакучих ив спускались прямо на крышу. Когда они подошли к дому, Эйб немного потопал ногами, сбивая с ботинок грязь, но Джоуи не стал себя утруждать. Возле дома было еще несколько дорогущих велосипедов, небрежно брошенных на землю. Хаддан был не тем местом, где требуется вешать замки на велосипеды или запирать двери на засов, разве что в те времена, когда в городе бесчинствовали Эйб с Джоуи и горожане толпами валили в скобяную лавку, закупая йельские замки и засовы.

Как только полицейские вошли в сумрачный коридор «Мелового дома», первой мыслью Эйба была та же самая мысль, какая посещала его много лет назад, когда они грабили дома: «Никто нас не останавливает». И это всегда удивляло его. «Никто ни за чем не следит».

Мэтт Фаррис дожидался в комнате отдыха для учеников, куря сигарету и используя в качестве пепельницы бумажный стаканчик.

— Где вас носило? — поинтересовался он, этот вопрос сделался уже чем-то вроде шутки, так как он сам и его напарник Кенни Кук вечно опаздывали.

Он сунул окурок в стаканчик и выбросил все в мусорную корзину.

— Ты явился вовремя, потому что сегодня без Кенни, — пошутил в ответ Джоуи.

— Пожар хочешь устроить? — спросил Эйб, глядя на дым, идущий из мусорной корзины.

— Спалить это место? А что, неплохая идея.

Мэтт был местным парнем, по-местному враждебно настроенный по отношению к школе, он некоторое время развлекался, глядя, как тлеет содержимое мусорной корзины, прежде чем залить все это стаканом воды.

— Значит, фотографий не будет? — спросил Эйб.

Снимки делал напарник Мэтта, Кенни, но у него была еще одна работа, в лаборатории в Миддлтауне, и в экстренных случаях он не всегда мог бросить ее и приехать.

— Глен приказал не дергать его, — сказал Мэтт. — Не тратить на это дело слишком много времени.

Эйб успел заглянуть в несколько комнат, пока они шли по второму этажу, везде было предсказуемо сыро и ощущался острый запах нестираной одежды. Полицейские пошли наверх, согнувшись на последнем пролете лестницы, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Им пришлось сгорбиться еще сильнее, когда они добрались до кроличьей норы чердачного помещения, с бумажными стенками и такими низкими потолками, что человеку роста Эйбела приходилось сутулиться все время. Даже Джоуи, который едва дотягивал до пяти футов и восьми дюймов, быстро ощутил клаустрофобию. Хотя они уже представляли себе, как живет другая половина города, все-таки и подумать не могли о таком.

— Чертова сырость! — пробурчал Джоуи. — Кто бы мог подумать.

Они-то всегда считали, что ученики Хаддан-скул живут в роскоши, с пуховыми постелями и каминами. То, чему они завидовали, на поверку оказалось всего лишь тесным чердаком, где доски пола ерзали от каждого шага и трубы выходили прямо из потолка.

Когда они подошли к комнате Гаса, Эйб снова услышал плач. На этот раз его услышали и Джоуи с Мэттом.

— Только этого нам не хватало. Какой-то избалованный маменькин сынок бьется в истерике. — У Джоуи оставалось меньше двадцати минут на то, чтобы доехать до дома, проглотить обед, оправдаться перед Мэри-Бет за все хозяйственные поручения, о которых он забыл или забудет в ближайшее время, а потом отправиться на дежурство в центр города. — Можем уйти, — предложил он. — Вернемся завтра.

— Ага, точно. — Эйб достал из кармана ролейдз[3] и закинул в рот несколько таблеток. — Давай-ка покончим с этим.

Гнетущее чувство, какое испытывал Эйб, все усиливалось. Он не выносил чужих слез, хотя должен был уже привыкнуть. Взрослые мужчины со слезами умоляли дать им еще один шанс, когда он задерживал их за управление автомобилем в нетрезвом состоянии. Женщины неоднократно припадали к его плечу, рыдая по поводу ничтожной дорожной аварии или пропавшей собаки. Но, несмотря на свой опыт, Эйб так и не привык в бурному выражению чувств, и дело только осложнилось, когда он открыл дверь Гаса и обнаружил, что маменькин сынок, о котором они говорили, на самом деле девочка ненамного старше Эмили, дочери Джоуи.

Что касается Карлин Линдер, она не слышала приближающихся шагов, и когда увидела Эйба, то первым ее движением было бежать. И кто стал бы ее винить? Эйб был крупный мужчина и в крошечной комнате на чердаке казался просто громадным. Но вообще-то Эйб не обращал на Карлин особенного внимания. Его гораздо больше занимало то, что он видел перед собой, то, что удивило его гораздо больше, чем плачущая девочка: в комнате было безукоризненно чисто.

Карлин поднялась с постели, она поняла, что Эйб полицейский, еще до того, как он представился, и на один ошеломляющий миг ей показалось, что сейчас ее арестуют, может быть, даже предъявят обвинение в убийстве. Вместо того Эйб подошел к шкафу и обнаружил, что рубашки там аккуратно развешаны на плечики, а ботинки выстроены в ряд.

— Гас всегда содержал комнату в таком порядке?

— Нет. Обычно его одежда валялась по всему полу.

Джоуи оставался в коридоре вместе с Мэттом Фаррисом. Когда он заглянул в комнату, ему не понравилось то, что он увидел. Очередная ученица Хаддан-скул, решил он, избалованная девчонка, которая разражается слезами каждый раз, когда не удается заполучить то, чего ей хочется.

— Наверное, стоит отвезти ее в участок. И там допросить.

Джоуи обладал способностью говорить не то, что нужно, и не в том месте, и этот раз не был исключением. Не успел Эйб заверить Карлин, что они не сделают ничего подобного, как девочка выскочила из комнаты. Промчалась по коридору, сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки разом.

— Блистательный ход. — Эйб развернулся к Джоуи. — Она, может быть, знала что-нибудь, а ты вломился и напугал ее.

Джоуи подошел к шкафу, пошарил на верхней полке.

— Вот оно! — Он достал полиэтиленовый пакетик с марихуаной и перебросил его Эйбу. — Если она есть, я всегда ее найду! — с гордостью сообщил он.

Эйб опустил марихуану себе в карман, может, пригодится, а может быть, и нет. Как бы то ни было, он не мог понять, как в комнате, такой чистой и аккуратной, могли столь легкомысленно забыть пакетик «травки». Пока Мэтт Фаррис обрабатывал поверхности в поисках отпечатков пальцев, Эйб подошел к окну посмотреть, что видел отсюда утонувший мальчик. Окно находилось на такой высоте, что можно было разглядеть птичьи гнезда на ивах, дроздов, парящих над церковной колокольней в городе. С этого наблюдательного пункта леса на дальнем берегу реки казались бесконечными, целые акры боярышника и остролиста, диких яблонь и сосен. Ни пылинки на подоконнике, отметил Эйб, и на стекле тоже ни пятнышка.

— Возможны два сценария. — Джоуи подошел и встал рядом с Эйбом. — Либо парень сознательно убил себя, либо обкурился, потерял ориентацию и случайно утонул.

— Но ты не говоришь о возможности несчастного случая, — заметил Эйб.

— Из того, что я слышал, получается, что парень был неудачник. — Понимая, до чего может договориться, Джоуи быстро пошел на попятный, чтя память Фрэнка. — Я не хочу сказать, что только неудачники лишают себя жизни. Я вовсе не об этом.

— Жаль, что Кенни нет. — Эйб не собирался говорить о Фрэнке. Не здесь. Не сейчас. — Мне все-таки хотелось бы получить фотографии этой комнаты, и я знаю, как это сделать.

Он заметил внизу на дорожке женщину с фотоаппаратом и кивком указал на нее Джоуи.

— Ничего себе, — сказал Джоуи. — Классная задница.

— Я показываю тебе на фотоаппарат, ты, идиот!

— Ага, я так и понял, что тебя привлек именно фотоаппарат.

Бредя через зеленую лужайку, Бетси Чейз размышляла, не она ли последней видела Гаса Пирса живым. Она не могла забыть момент, когда он перелез через кладбищенскую ограду, расстроенный ссорой с Карлин. Могла ли Бетси сделать что-нибудь, чтобы спасти его? Что, если бы она окликнула его, когда он растворился в лесу, что, если бы вышла вперед? Смогла бы она изменить то, что должно было произойти? Могло ли одно-единственное слово повернуть судьбу несчастного мальчика в другое русло, как одна-единственная звезда может указать дорогу в буране?

Фотоаппарат Бетси, как обычно, ободряюще хлопал ее по боку, но она чувствовала себя ошеломленной, голова шла кругом, может быть, из-за того, что она внезапно вышла с сумрачной, тенистой тропинки под лучи предзакатного солнца. В тени, отброшенной недавней смертью, даже от рассеянного солнечного луча могла закружиться голова. Бетси привалилась к одному из плакучих буков, чтобы восстановить равновесие. К несчастью, рядом гнездились лебеди. Они так ревностно охраняли свою территорию, что любой здравомыслящий человек пошел бы дальше, но Бетси посмотрела в видоискатель и начала наводить резкость. Она предпочитала смотреть на мир через стекло, однако продолжить ей не удалось, потому что ее кто-то окликнул. Бетси приставила козырьком руку ко лбу. На крыльце «Мелового дома» стоял человек, и его взгляд был устремлен на нее.

— Это фотоаппарат? — спросил человек.

Что ж, это было совершенно очевидно, но не более очевидно, чем тот факт, что глаза человека были светлые, прозрачно-голубые, и он обладал тем взглядом, какой запросто пригвождает человека к месту, лишая способности или желания двигаться. Бетси почувствовала себя одним из тех кроликов, которых встречала, гуляя в сумерки: хотя было совершенно ясно, что надо удирать, они оставались на месте, окаменевшие, даже когда такое поведение грозило неминуемой бедой.

Эйб двинулся к ней, так что удирать было бы глупо. Когда он достал удостоверение личности, Бетси мельком взглянула на фотографию. Эти фото на документы обычно нелепы, портрет из ГУЛАГа или с каторги, но этот человек казался симпатичным даже на своем фото в удостоверении. Лучше не смотреть слишком долго, Бетси знала, чего ей лучше не делать. Он был самый красивый мужчина из всех, кого она видела в Хаддане, а считается, что красивые мужчины никого не любят так сильно, как собственное отражение в зеркале. Однако Бетси невольно отметила несколько основных фактов, изучая его удостоверение: дату рождения, а заодно имя и цвет глаз, о которых она уже знала, что они поразительно голубые.

Эйб объяснил, что ему нужно, и повел ее к «Меловому дому». Пока Бетси шла рядом с ним, она не сводила глаз с лебедей, ожидая, что птицы нападут, шипя и хватая клювами за одежду и ботинки, но ничего такого не произошло. Один просто выглянул из гнезда, а второй продолжал шагать по дорожке, отчего Бетси прибавила шаг.

— Я видела Гаса Пирса прошлой ночью, — начала она вдруг рассказывать детективу. — Наверное, это было как раз перед тем, как он побежал к реке.

Эйб часто замечал, что люди выдают больше информации, чем от них требуется, без малейшего принуждения они отвечают на тот самый вопрос, который еще не был задан, сообщая детали, о которых сложно догадаться.

— Он был вчера не один.

Бетси кинула на дорожку крошки, завалявшиеся в кармане, но лебедь презрительно отнесся к ее угощению и поспешил вслед за ними, шлепая лапами по бетону. Слава богу, они уже подходили к спальному корпусу.

— Со светловолосой девочкой? — спросил Эйб.

Бетси кивнула, удивленная тем, что он знает.

— Они ссорились на старом кладбище.

— Настолько серьезно, чтобы он из-за этого убил себя?

— Все может быть. — Что с ней такое? Она, кажется, была не в состоянии замолчать, словно молчание в присутствии этого человека было гораздо опаснее, чем слова. — Сложно сказать, как может отреагировать влюбленный человек.

— Вы исходите из собственного опыта?

Краска разлилась у нее по шее и щекам, и Эйба странным образом тронуло ее смущение. Он шагнул ближе, привлеченный каким-то вкусным запахом, отдаленно напоминающим о домашних пирожных. Эйб, которому всегда было плевать на десерты, вдруг обнаружил, что мечтает об этих пирожных. Он испытывал горячее желание поцеловать эту женщину, прямо здесь, на дорожке.

— Не отвечайте на этот вопрос, — посоветовал он.

— А я и не собиралась, — заверила его Бетси.

На самом деле она не имела ни малейшего представления, как способны отреагировать влюбленные люди, кроме как выставить себя совершенными идиотами.

— Вы здесь преподаете? — спросил Эйб.

— Первый год. А вы? Вы здесь учились?

— Никто из жителей города никогда не учился в Хаддан-скул. Мы даже стараемся не бывать на территории школы.

Они подошли к двери, которая захлопнулась за Эйбом, когда он выходил, но он навалился на дверь всем весом, затем провел кредитной карточкой под засовом, вскрывая таким образом кодовый замок.

— Ловко, — сказала Бетси.

— Большой опыт, — ответил ей Эйб.

Бетси ощущала такое нелепо сильное влечение к нему, будто бы земное притяжение сыграло с ней злую шутку. Это был полный бред, но она никак не могла отдышаться. Влечение было из той категории, когда гадаешь, на что похожи поцелуи почтальона или как выглядит без рубашки садовник, ухаживающий за розами. Они с Эриком, естественно, потом посмеются над тем, как ее привлек к полицейскому расследованию человек с голубыми глазами. Естественно, она исполняет свой гражданский долг. Чтобы придать отношениям деловой характер, она обязательно отправит в полицейский участок счет за пленку и проявку.

— Вижу, ты заполучил фотографа.

Мэтт Фаррис представился сам и представил Джоуи, когда Бетси поднялась на чердак. Когда столько народу столпилось в комнате Гаса, каморка показалась еще меньше. Мэтт предложил всем выйти в коридор и дать Бетси возможность спокойно поработать.

— Ничего себе, — сообщил он Эйбу, когда они вышли.

Джоуи вытянул шею, чтобы лучше видеть, пока Бетси осматривала комнату Гаса.

— Слишком умная и слишком красивая для тебя, — сказал он Эйбу, — так что я бы на тебя не поставил.

Местные любили пошутить, что девяносто процентов женщин Массачусетса привлекательны, а остальные десять преподают в Хаддан-скул, но эти люди никогда не видели Бетси Чейз. Она была скорее привлекающей внимание, чем хорошенькой, с темными волосами и резко очерченной линией скул, ее брови были удивленно приподняты, как будто она недавно чему-то сильно поразилась и только теперь начала приходить в себя. Угасающий свет, падающий через окно, осветил ее так, что Эйб задумался, почему никогда не замечал Бетси в городе. Наверное, просто потому, что не замечал: не было смысла ухаживать за Бетси, которая и близко не соответствовала его излюбленному типу, хотя Эйб до сих пор так и не нашел этот свой тип. Женщина с нулевыми запросами, вот о какой он всегда мечтал в прошлом. Такая, как Бетси, только сделает его несчастным и просто выбросит под конец. Кроме того, ему уже слишком поздно испытывать новые душевные привязанности, у него, наверное, и не получится, даже если он попытается. Бывали ночи, когда он сидел один у себя в кухне, прислушиваясь к звуку поезда, направляющегося в Бостон, и втыкал в ладонь булавки, просто чтобы что-то почувствовать. Он клялся, что не чувствует ничего.

— Может, мне удастся взять у нее для тебя телефончик, — продолжал Джоуи.

— Ну, я даже не знаю. — Эйб толкнул его под ребра. — Кажется, это ты ею заинтересовался.

— Я интересуюсь всеми, — признался Джоуи. — Но чисто теоретически.

Все они громко смеялись над этими словами, когда Бетси закончила снимать и вышла к ним в коридор. Эйб хотел сразу же забрать у нее пленку, к чему она внезапно отнеслась с подозрением. Возможно, дело было в этом мужском смехе, который она совершенно справедливо отнесла на свой счет.

— Я сама проявляю свои пленки, — заявила Бетси Эйбу.

— Стремитесь к идеалу.

Эйб покачал головой. Точно не его тип.

— Ладно. — Бетси понимала, когда ее пытаются задеть. — Если хотите забрать пленку, забирайте. Очень хорошо.

— Нет, не стоит. Доделайте все до конца, напечатайте фотографии сами.

— Влюбленные ссорятся? — ехидно поинтересовался Джоуи, когда они выходили из «Мелового дома».

— Нет, — отрезали оба в один голос и посмотрели друг на друга, более смущенные, чем каждый из них согласился бы признать.

Джоуи ухмыльнулся:

— Ну разве вы не два сапога пара?

Но на самом деле всем им пора было отправляться каждому своим путем. Мэтт Фаррис уехал в лабораторию в Гамильтон, Джоуи вышел на крыльцо, чтобы позвонить по сотовому телефону жене, Бетси вернулась обратно на дорожку, по которой шла, когда ее окликнул Эйб:

— Можете прислать снимки в участок. — Эйб надеялся, что его голос звучит совершенно равнодушно. Он не собирался бегать за каждой встретившейся ему женщиной, словно какая-нибудь плохо воспитанная собака. Он бодро помахал на прощание, хороший полицейский, который не желает ничего, кроме правосудия и справедливости. — Не забудьте приложить счет.

После того как она ушла, он мрачно застыл на месте, не замечая, что к нему приближается лебедь, пока тот не оказался у него под ногами.

— Кыш! — сказал Эйб птице.

Но лебедь как ни в чем не бывало подошел еще ближе. Хадданские лебеди славились своим странным поведением, может быть, потому что им приходилось проводить в Массачусетсе всю зиму, выискивая крошки под дверью столовой, будто нищим или бродягам. Огромные стаи канадских гусей пролетали над городом, останавливаясь только для того, чтобы подкормиться, а лебедям приходилось оставаться здесь, гнездиться в корнях ив, сидеть, нахохлившись, под живыми изгородями из лавра и шипеть на снег и лед.

— Прекрати на меня таращиться, — велел Эйб лебедю.

По тому, как птица смотрела на него, Эйб решил, что она собирается напасть, но вместо этого лебедь вдруг завернул за «Меловой дом». Эйб подождал немного, а затем тоже завернул за спальный корпус. Он не желал думать о женщинах и одиночестве, лучше всего сосредоточиться на следах, которые ведут от задней двери «Мелового дома» к реке.

Когда Джоуи закончил ругаться с Мэри-Бет по поводу того, должен он или не должен быть дома, когда в воскресенье придут на обед ее родители, Эйб жестом позвал его к себе.

— Что-то здесь не так.

Склон был грязный и мокрый, и, хотя дождя не было уже несколько дней, в траве стояли лужи.

— Угу, — согласился Джоуи, опуская в карман телефон. — Здесь воняет.

— Ты ничего не замечаешь?

То, насколько по-разному они воспринимают окружающий мир, всегда изумляло Эйба. Когда внимание Джоуи было сосредоточено на тучах над Гамильтоном, Эйб замечал лишь дождь в Хаддане. Джоуи видел разбитую машину, а все, что замечал Эйб, — единственную каплю крови на шоссе.

— Чертов лебедь следит за нами.

Лебедь устроился на заднем крыльце, распушив перья, чтобы согреться. У него были черные глаза, похожие на камешки, способные не моргать, даже когда тишину темнеющего неба прорезал шум самолета.

— А еще что-нибудь? — спросил Эйб.

Джоуи осмотрел крыльцо, только чтобы не обидеть друга.

— Метла. Она должна для меня что-нибудь значить?

Эйб привел его на тропинку, ведущую к реке. Тропинка была слишком чистая, в самом деле, ее явно подмели. Когда они снова подошли к крыльцу, Эйб перевернул метлу: концы прутьев были испачканы в земле.

— Да они просто чистюли, — заметил Джоуи. — Подметают заднее крыльцо. Но я видел и более странные вещи.

— А как насчет тропинки? Судя по всему, ее тоже кто-то подмел.

Эйб сел на ступеньку и посмотрел за деревья. Река в этом месте была широкая, течение быстрое. Ни камыша, ни тростника, ни ряски — ничего, что могло бы задержать предмет, увлекаемый вниз течением.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты ужасно подозрительный? — спросил Джоуи.

Люди говорили об этом Эйбу всю его жизнь, но с чего бы ему быть другим? По его мнению, любой, кто не проявляет осторожность, просто дурак, и именно поэтому он собирался как следует поразмыслить над этой ситуацией. Он, кто всегда следил за тем, чтобы не оказаться втянутым в чужие дела, уже завяз в этом деле слишком глубоко. После того как он высадил Джоуи возле дома, Эйб поймал себя на том, что думает о мальчиках, которые умерли слишком рано, и о женщинах, которые хотели слишком многого, и уже скоро он заблудился на улицах, знакомых ему с детства. Он не там свернул на Мейн-стрит, снова свернул не там на Лесной, подобную ошибку может совершить любой мужчина, которого отвлекают мысли о красивой женщине, и, прежде чем успел осознать, он уже ехал через мост туда, куда ездил его дед, к месту, где росли дикие ирисы. Спустя столько лет Эйб помнил, где это, он до сих пор с легкостью мог точно указать место, где река вливалась, медленная и глубокая, в пруд Шестой Заповеди.

Встречать этим же вечером в аэропорту отца мальчика выпало на долю Эрика Германа и Дака Джонсона, подобную обязанность добровольно не взвалил бы на себя никто, особенно Дак, для которого простой разговор казался делом сверхъестественным. Они выехали после ужина и ехали до самого Бостона в молчании. Уолтер Пирс ждал их перед терминалом «Ю-Эс-Эруэйз», и, хотя он был совершенно не похож на сына, Эрик с Даком тут же узнали его, они ощутили исходящую от него скорбь раньше, чем подошли пожать ему руку.

Они отнесли его чемодан к машине Эрика, к старенькому «вольво», повидавшему на своем веку столько миль. Пока они ехали, коротко поговорили о непостоянстве погоды, прекрасной, пока они проезжали Логан, но делавшейся все более пасмурной и ветреной по мере продвижения по трассе И-93, затем обсудили скорость перелета из Нью-Йорка. Час пик подходил к концу, когда они выезжали из города, и к тому времени, когда свернули на семнадцатое шоссе, дорога опустела, а небо сделалось синим, как ночью. Мистер Пирс попросил остановить в Гамильтоне, у лаборатории, где проводилось вскрытие, чтобы взглянуть на тело.

Хотя Гаса должны были привезти утром в Хаддан, чтобы кремировать в «Похоронном бюро братьев Хейл» и подготовить останки к перевозке в Нью-Йорк, хотя Эрик с Даком оба были измотаны всем этим делом до предела, они, разумеется, согласились сделать остановку. Кто бы мог отказать скорбящему отцу в последний раз взглянуть на сына? Но Эрик сожалел, что рядом нет Бетси. Она пережила жизненную катастрофу, лишившись родителей в раннем возрасте. Она, скорее всего, пошла бы в лабораторию вместе со старшим Пирсом, нашла бы какие-нибудь утешительные слова из тех, какие мечтают услышать люди, кому предстоит жить дальше. Но, поскольку ее не было, Уолтер Пирс один вошел в здание, тускло освещенное, с нехваткой персонала, где потребовалось несколько попыток, прежде чем было найдено нужное тело.

Дожидаясь на стоянке, Эрик с Даком недовольно бурчали и ели жареный арахис, который Эрик обнаружил в бардачке, затем перешли на энергетические батончики, которые Дак постоянно таскал с собой. Близость несчастья вызывает у некоторых людей голод, словно набитый желудок может защитить их от беды. Оба вздохнули с облегчением, когда мистер Пирс не потребовал от них никаких объяснений, особенно если учесть, что как раз они были теми взрослыми, которые отвечали за его сына. Хотя Эрик с Даком были воспитателями при «Меловом доме» уже пять лет, они никогда особенно не общались друг с другом. И теперь им совершенно нечего было сказать, особенно когда мистер Пирс вернулся в машину. Они слышали, как он плачет, пока выезжали на дорогу, ведущую в Хаддан, полоску асфальта, которая этой самой ночью казалась бесконечной. Мистер Пирс вдруг спросил, почему это случилось именно с его сыном. Голос его срывался и был едва слышен. Почему сейчас, когда мальчик только-только начинал жить? Почему Гас, а не чей-нибудь еще сын? Но поскольку ни Дак, ни Эрик не знали ответа, они не произнесли ни слова, а мистер Пирс так и проплакал всю дорогу до города.

Они отвезли его в гостиницу, обрадованные тем, что наконец можно вынуть из багажника его чемодан, и пожелали ему доброй ночи. После того как благополучно доставили мистера Пирса, Эрик с Даком Джонсом поехали прямо в «Жернов». Большинство народу из школы предпочитали сидеть в баре гостиницы, где мартини был дорогой, а шерри на сорок процентов состоял из водопроводной воды. Люди, которые родились и выросли в Хаддане, говорили, что если высокие цены и скверное обслуживание — это то, чего хочет Хаддан-скул, то так тому и быть, но сегодня Эрик с Даком хотели пива и виски и еще тихого местечка, где никто их не побеспокоит. Им требовалось что-нибудь тонизирующее после того, что они только что пережили, но пришлось отказаться от привычного сидения в гостинице — вдруг старший Пирс решит, что ему тоже нужно выпить; так что они доехали до «Жернова», заведения, на которое всегда поглядывали с презрением, хотя сейчас они быстро и с удобством устроились в баре.

Народ из Хаддан-скул почти не захаживал в «Жернов», за редким исключением, таким, как Дороти Джексон, школьная медсестра тридцати лет, которая любила час скидок, когда все напитки отпускались два по цене одного. Несколько местных мельком взглянули на новых посетителей, но никто к ним не подошел.

— Скверно, что Гас Пирс не был приписан к «Дому Отто», — произнес Эрик, ни к кому в особенности не обращаясь. Его не заботило мнение Дака Джонсона, он ни во что не ставил его, поэтому считал себя свободным говорить, что ему вздумается, в присутствии этого человека, особенно после того, как пропустил первую порцию «Джони Уокера», чистого, без льда и без воды. — Тогда бы это были проблемы Денниса Харди.

Он говорил о преподавателе геометрии, воспитателе из «Дома Отто», которого никто особенно не любил.

— Наверное, нам надо было внимательнее относиться к Гасу. Нужно было разговаривать с ним.

Дак сделал знак бармену, заказывая по второй. Тренера охватило неприятное чувство, какое он испытывал иногда, выводя каноэ на середину реки ранним утром, еще до восхода солнца, в то время, когда птицы распевают так, будто весь этот мир принадлежит им. В этот час бывало так мирно, что Дак ощущал собственное одиночество, огромную черную поклажу, которую ему предстоит тащить вечно. Человеку, предоставленному себе самому посреди реки, могут прийти на ум мысли, которых он избегает, он может зайти так далеко, что начнет анализировать свою жизнь. Каждый раз, когда это происходило с Даком, он всегда разворачивался и греб обратно к берегу.

— А я с ним разговаривал!

Эрик невольно засмеялся, вспомнив, что во внеурочное время парень был таким же некоммуникабельным, каким и на семинаре по истории для первокурсников, хотя присутствовал ли Гас или отсутствовал на семинарах Эрика, зависело от того, с какой стороны посмотреть. Мальчишка не снимал солнечные очки, несколько раз ему хватало наглости так прибавить громкость своего плеера, что весь класс слышал, как грохочет в наушниках бас. Эрик мечтал о том времени, когда Гаса Пирса исключат, и сейчас ему было несколько стыдно за такие мечты.

Но больше всего Эрика волновало, что скажут на совете. Он опасался, что фиаско, которое он потерпел с Гасом Пирсом, оставит свою отметину. Факт оставался фактом: Эрик был старшим воспитателем, и мальчик, находившийся на его попечении, погиб. Вряд ли можно сказать, будто Эрик, да и, если уж на то пошло, кто-нибудь другой, проявил халатность. У всех первокурсников сейчас тяжелое время, разве не так? Они тоскуют по дому, перегружены заданиями и, разумеется, проходят обряд посвящения в жизнь коллектива, они остаются низшими в иерархии, пока не докажут, что чего-то достойны. Разве Эрик не об этом самом говорил мальчику? Разве не предлагал Гасу научиться брать на себя ответственность и привести свою жизнь в порядок?

— Кого мне действительно жаль, так это отца. — Дак Джонсон был мрачен, как никогда в жизни. — Мужик отправляет сына в школу и не успевает и глазом моргнуть, как парнишка совершает самоубийство.

Все говорили об этом именно так, и даже Дороти Джексон признавала, оглядываясь назад, что имелись тревожные признаки во время его пребывания в лазарете: депрессия, мигрени, отказ от пищи.

— Да и кто бы ему не посочувствовал? — согласился Эрик, частично ради того, чтобы утешить Дака.

Казалось весьма вероятным, что еще один стакан, и тренер зальется слезами. Эрик заказал по последней, хотя это и означало, что они с Даком опоздают к часу отбоя. Но могут же они, в конце концов, расслабиться. «Меловой дом» уже пережил одну трагедию, так ведь? Значит, по теории вероятностей этой ночью не случится ничего дурного, даже если их не будет.

Если бы Эрик с Даком предпочли этим вечером напиваться в гостинице, они, наверное, столкнулись бы с Карлин Линдер и им пришлось бы докладывать декану о том, что она нарушает режим. Но, к счастью для Карлин, они находились на другом конце города. Хаддан казался особенно тихим, когда она в самом начале десятого отправилась в гостиницу. Аптека и «Селена» были уже закрыты, движение почти затихло, только редкие машины проезжали мимо, фары прорезали тьму, а затем их свет угасал, удаляясь в черноту. Ветви дубов на Мейн-стрит колыхались на ветру, листья падали, затем собирались растрепанными кучами под заборами и припаркованными автомобилями. Уличные фонари, сделанные под старинные газовые, которые стояли здесь в былые времена, отбрасывали на улицу длинные тени, чередующиеся с полосами желтого света. Это была ночь из тех, когда одинокий путник невольно прибавляет шаг и добирается до места назначения несколько взбудораженный, даже если его или ее визит не был вызван страданием или чувством вины.

В фойе гостиницы было пусто, если не считать женщины за конторкой, которая была в настолько растрепанных чувствах, что, когда Карлин спросила, может ли она встретиться с одним из постояльцев, лишь молча указала на внутренний телефон. Карлин была в своем единственном приличном платье из негнущегося голубого сатина, которое мать купила ей на распродаже у «Люсиль». Платье плохо на ней сидело и было настолько летнее, что, даже если бы Карлин надела поверх пальто, а не легкий черный кардиган, украшенный маленькими жемчужными бусинками, который был на ней сейчас, она все равно дрожала бы от холода.

Как только она услышала, как Мисси Грин, секретарша декана, упомянула о приезде в город отца Гаса Пирса, Карлин поняла, что должна с ним встретиться. Но сейчас у нее потели руки, пока она набирала номер его комнаты. Она тут же решила повесить трубку, однако, прежде чем успела это сделать, мистер Пирс ответил, и Карлин поспешно заговорила, спрашивая, не могут ли они встретиться в баре. В баре было пусто, если не считать бармена, который налил Карлин диетической колы с лимоном и позволил ей остаться на высоком стуле, хотя она явно не достигла еще совершеннолетнего возраста. В гостинице подобное ночное сидение допускалось, поскольку человека, имеющего иные намерения, гораздо лучше обслужили бы в «Жернове», заведении, уже дважды за последние годы лишавшемся лицензии на торговлю спиртным. Здесь, в гостинице, не играли в дротики, как играли в них в «Жернове», здесь не случалось шумных стычек, не подавали жареной картошки с рыбой, никакие бывшие жены не гонялись за мужьями, требуя выплаты алиментов. Правда, в темных кабинетах в дальней части бара иногда бывали люди, женатые не на тех, с кем приходили провести вечер, но сегодня было пусто даже в кабинетах; какие бы события ни имели место в Хаддане этим вечером, все они происходили в каких-то иных частях города.

Мистер Пирс был уже в постели, когда позвонила Карлин, и прошло минут пятнадцать или даже больше, прежде чем он спустился. У него было помятое лицо человека, который только что плакал.

— Я благодарна за то, что вы согласились со мной встретиться, вы ведь меня совершенно не знаете и все такое. — Карлин понимала, что болтает как какая-нибудь идиотка, но она слишком волновалась и замолкла только тогда, когда посмотрела ему в глаза, откуда на нее глядело горе. — Наверное, вы устали.

— Нет, я рад, что ты отыскала меня. — Мистер Пирс заказал виски с содовой. — Я счастлив познакомиться с другом Гаса. Он всегда вел себя так, будто у него вовсе нет друзей.

Карлин допила колу и смутилась, увидев на деревянной стойке мокрое кольцо. Она догадывалась, что администрация гостиницы уже привыкла справляться с подобными явлениями, наверное, должна существовать какая-нибудь полироль, которая оттирает круги, чтобы никто никогда и не подумал, что здесь было мокрое пятно.

— Думаю, вам следует знать, что это я виновата в случившемся, — сказала Карлин, потому что пришла сюда признать свою вину.

Несмотря на то что она дрожала, лицо ее пылало от стыда.

— Слушаю.

Уолтер Пирс внимательно смотрел на Карлин.

— Мы поссорились, и я отвратительно вела себя с ним. Все это было просто глупо. Мы обзывали друг друга, и я так разозлилась, что позволила ему уйти после нашей ссоры. Я даже не побежала за ним следом.

— Ты никак не можешь быть виновата в том, что случилось той ночью. — Мистер Пирс залпом проглотил виски. — Во всем виноват я. Я не должен был отправлять его сюда. Я думал, что делаю как лучше, и вот что получилось. — Уолтер Пирс подал знак бармену и, когда в руке у него оказалась вторая порция виски, повернулся к Карлин. — Люди говорят, что это был не несчастный случай.

— Нет. — Карлин была совершенно уверена в своих словах. — Он все время писал мне записки без всякого повода. Если бы он задумал такое, он обязательно написал бы мне. — Карлин уже плакала. — Мне кажется, он просто оступился. Бежал прочь от меня и упал.

— Не от тебя, — сказал мистер Пирс. — Он бежал от чего-то другого. Может быть, от самого себя.

Поскольку она, кажется, не собиралась успокаиваться, Уолтер Пирс протянул руку и вынул из-за уха Карлин серебряный доллар, этот жест так удивил девочку, что она едва не упала со стула. Однако фокус произвел нужное действие: слезы перестали катиться из ее глаз.

— Это просто иллюзия. Монета все время была у меня в руке. — В тусклом свете бара отец Гаса казался измученным. Ему не уснуть этой ночью и, наверное, много следующих ночей. — Это моя вторая профессия, — пояснил он Карлин.

— Правда?

— А он тебе не рассказывал? На неделе я преподаю в школе, а по выходным работаю на детских праздниках.

— В Нью-Йорке?

— В Смиттауне. Лонг-Айленд.

Как ловко Гас состряпал себе фальшивую биографию, в точности так, как Карлин себе. Они лгали друг другу все время, и, осознав это, Карлин затосковала по Гасу еще сильнее, как будто бы каждая сказанная ими неправда еще крепче притягивала их друг к другу невидимыми узами.

Мистер Пирс предложил Карлин взять себе что-нибудь из вещей Гаса, что-нибудь, что напоминало бы о нем. Хотя Карлин не собиралась ни о чем просить, она не стала колебаться. Она хотела получить черное пальто Гаса.

— Эту жуткую одежду? Он купил его в секонд-хенде, и мы здорово с ним поругались из-за этого пальто. Разумеется, он настоял на своем.

Полицейский департамент Хаддана уже вернул одежду, в которой было найдено тело Гаса, и все вещи лежали в номере мистера Пирса. Карлин подождала в коридоре, пока он вынесет пальто, которое было сложено и завязано веревкой.

— Ты точно не хочешь взять что-нибудь еще? Какую-нибудь книгу? Его часы? Пальто до сих пор сырое. Это же просто хлам. Зачем оно тебе? Оно же скоро рассыплется на куски.

Карлин заверила его, что хочет получить только пальто. Когда они попрощались, мистер Пирс обнял Карлин, отчего она снова заплакала. Она плакала, пока спускалась по лестнице и шла через фойе, позаботившись отвернуть лицо от неприятной женщины за конторкой. Было настоящим счастьем выйти из жаркой гостиницы и снова оказаться на прохладном ветру. Карлин шла по пустынным улицам городка, звук ее шагов гулко отдавался от бетона. Она прошла мимо закрытых ставнями витрин магазинов, затем срезала путь за одним из белых домов на Мейн-стрит, пройдя через премированный цветник Луизы Джереми, прежде чем оказалась в лесу.

Погода переменилась, как это часто случалось в Хаддане, температура упала на целых десять градусов. К утру первые заморозки оставят ледяную корочку на лужайках перед домами и на полях, и Карлин дрожала от холода в своей летней одежде. Ей показалось разумным остановиться и надеть пальто Гаса, хотя мистер Пирс и был прав — шерсть все еще оставалась сырой. Пальто было толстое, слишком большое, но Карлин закатала рукава и запахнула пальто так, что оно пошло складками на талии. И ей тут же стало очень уютно. Она производила гораздо меньше шума, когда пошла по лесу дальше, словно ей подарили покров тишины, помогающий скользить между кустами и деревьями.

Был уже двенадцатый час, и, если бы отсутствие Карлин в «Святой Анне» обнаружилось, ее записали бы опоздавшей к отбою. Наказанием была бы уборка столов в кафетерии на все выходные, ничего хорошего, но Карлин все равно не спешила. Одной в лесу было хорошо, а темноты она никогда особенно не боялась. В здешних лесах, хоть и густых, не встречалось тех опасностей, к каким она привыкла на болотистых землях Флориды. В Хаддане не водились аллигаторы, змеи, пантеры. Самыми опасными созданиями, с какими можно было столкнуться в лесу, были дикобразы, жившие в пустых бревнах. Койоты пугались людей, разворачивались и убегали, почуяв запах, а те немногие рыси, каких не успели истребить охотники, были еще пугливее, они прятались в норах и пещерах, не без основания опасаясь ружей, собак и людей.

Этой ночью единственным попавшимся навстречу Карлин зверем был маленький коричневый кролик, взбудораженное существо, напуганное ее присутствием до такой степени, что у него не хватало духу сдвинуться с места. Карлин опустилась на колени и попыталась прогнать кролика, в конце концов он побежал, помчался с такой скоростью, что можно было подумать, будто он только что спасся от гибели в кастрюле. Когда Карлин пошла дальше, она замедлила шаг, ей требовалось привыкнуть к тому, как пальто обвивается вокруг ног, иначе она запуталась бы в полах и упала лицом вниз. Намокшая ткань, должно быть, плавала на поверхности, как лист водяной лилии, пока Гас находился в воде, тяжелый и неподвижный. Поскольку Карлин занималась плаванием, она прекрасно знала о свойствах воды: человек движется в ней совсем не так, как в воздухе. Если бы она собиралась утопиться, то прежде всего сняла бы пальто, аккуратно сложила его и оставила на берегу.

Она уже миновала деревянную табличку, обозначающую границу школьной территории, сюда отчетливо доносился шум реки и острый запах мокрых берегов. Она слышала в воде плеск, наверное, серебристой форели, встревоженной внезапным падением температуры. Дальше по реке лесные утки сбились в стаю, чтобы было теплее, и Карлин слышала, как они переговариваются в зябком воздухе. Поднимался туман, особенно густой над глубокими омутами, где водилась самая крупная рыба. Серебристой форели было так много, что если бы каждая рыбина превратилась в звезду, реку залило бы светом, и тогда человек, плывущий на лодке, миновал бы Гамильтон и добрался до самого Бостона, ведомый сверкающей лентой воды.

Река Хаддан была на удивление длинной. Она текла, расходясь надвое, один рукав сливался с темными водами реки Чарльз, чтобы затем впасть в соленые воды бостонской гавани, а вторая часть растекалась по фермерским угодьям и лугам тысячью безымянных ручейков и протоков. Даже в ветреные ночи звук текущей воды можно было расслышать почти отовсюду в городе, наверное, из-за этого звука большинство горожан так крепко спали. Некоторые обитатели городка были не в силах проснуться, даже когда будильник трещал у них над самым ухом, а младенцы обычно спали часов до девяти-десяти утра. В начальной школе классные журналы были испещрены отметками об опозданиях, и все учителя прекрасно знали, что местные детишки большие любители поспать.

Но, разумеется, были и те, кто страдал бессонницей даже в Хаддане, и Карлин была из их числа. Теперь, когда Гаса не стало, самое большее, на что она могла надеяться, — слегка задремать и проснуться в два, в три пятнадцать или в четыре утра. Как она завидовала соседкам по комнате, которые умудрялись спать так крепко, не тревожась ни о чем на свете. Что же касается Карлин, она предпочитала по ночам уходить в лес, хотя пробираться через подлесок было непросто, здесь встречались абсолютно непроходимые заросли горного лавра и черного ясеня, а поваленные деревья преграждали путь. Не успела Карлин сообразить, что происходит, как наступила на полу черного пальто и, оступившись, споткнулась о перекрученные корни ивы. Хотя она быстро восстановила равновесие, лодыжка болела. Совершенно точно, эта прогулка по лесу отзовется ей во время завтрашней тренировки, она собьется со своего обычного темпа, может быть, даже придется отправиться в лазарет к Дороти Джексон, которая порекомендует ей прикладывать лед и наложить повязку.

Карлин нагнулась, чтобы растереть ногу и расслабить мышцы. И тогда, согнувшись, все еще проклиная кривые ивовые корни, она случайно заметила мальчишек, собравшихся в лесу. Вглядевшись в темноту, Карлин сбилась, насчитав семерых. На самом деле больше дюжины парней сидели на траве и поваленных бревнах. Небо к этому времени налилось свинцом, как будто на поверхность земли нахлобучили купол, и холод сделался неожиданно пронзительным. У Карлин в горле возникло странное ощущение, какой-то серный привкус, какой появляется, когда человек наталкивается на что-то такое, что явно хотели скрыть от посторонних глаз. Однажды, когда ей было всего пять лет, она зашла в комнату матери и обнаружила Сью и какого-то незнакомого мужчину, разгоряченных и голых. Карлин выскочила из комнаты и помчалась по коридору. Хотя она никогда не упоминала о том, что видела, еще несколько недель после того случая она не могла говорить, ей пришлось выдумать, будто она обожгла язык.

И сейчас, среди леса, ее охватило похожее чувство. Собственное дыхание эхом отдавалось в голове, она скорчилась, еще ниже пригнувшись к земле, как будто бы это она пыталась скрыться от посторонних глаз. Она могла бы уйти незамеченной, если бы осторожно поднялась на ноги и тихо продолжила свой путь, не успев разглядеть что-либо. Но Карлин вместо того перенесла весь вес на здоровую ногу, чтобы облегчить боль в растянутой лодыжке, и от этого движения у нее под ногой сломалась ветка.

В тишине раздавшийся звук ломающегося дерева прозвучал раскатом грома, отдался эхом, громким, как от пушечного выстрела. Мальчишки вскочили на ноги, сбившись в кучу, лица белели в темноте. Лужок, на котором они собрались, был особенно мрачным, поляна, где по весне мухи-поденки в изобилии откладывали перламутровые яйца и повсюду росла болотная капуста. Что-то от этого угрюмого места передалось и мальчикам, потому что в их глазах, лишенных всякого выражения, не было света. Карлин, со своей стороны, должна бы была обрадоваться, узнав мальчиков из «Мелового дома», и ощутить совершенное облегчение, заметив среди них Гарри, потому что с тем же успехом она могла бы натолкнуться на компанию гадких мальчишек из города. Но Карлин совершенно не успокоил тот факт, что это были ученики Хаддан-скул, от того, как они смотрели, вспоминались стаи диких собак, которые во множестве бродили по лесам Флориды. Дома, когда Карлин уходила ночью в лес, она всегда брала с собой палку на случай нежданного столкновения со сворой бродячих псов. При виде этих мальчишек, с которыми она училась в одной школе, Карлин в голову пришла та же самая мысль, которая посещала ее всякий раз, когда она слышала в лесу собачий вой. «Они могут растерзать меня, если захотят».

Чтобы совладать со страхом, Карлин развернулась к ним лицом, подпрыгнула и замахала руками. Несколько младших мальчиков, в том числе и Дейв Линден, с которым Карлин встречалась на некоторых занятиях, были охвачены ужасом. Даже Гарри выглядел угрюмо. Кажется, он не узнавал Карлин, хотя всего пару ночей назад говорил, что она любовь всей его жизни.

— Гарри, это я. — Голос Карлин прозвучал надломленно и жалко в сыром воздухе, когда она окликнула Гарри. — Это всего лишь я.

Она не сознавала, насколько сильно испугалась этих настороженно глядящих мальчишек, пока Гарри наконец не узнал ее и не замахал в ответ. Он повернулся к остальным и сказал что-то, явно успокоившее их, затем двинулся через лес, выбрав самый короткий путь, не затрудняясь посмотреть, на что наступает или что может сломаться у него под ногой. Голые черничные кустики и доцветающая виргинская лещина трещали под его ботинками, сминались хвощи и ядовитый сумах. Дыхание Гарри вырывалось холодными туманными облачками.

— Что ты здесь делаешь? — Он взял Карлин за руку и притянул ее к себе. Его куртка была из грубой шерсти, рука крепко держала девочку. — Ты нас напугала до полусмерти.

Карлин засмеялась. Она была не из тех, кто сознается, что испугался не меньше. Ее светлые волосы завивались локонами от сырого холодного воздуха, кожу покалывало. В зарослях кустов один из перепуганных кроликов пододвинулся ближе, привлеченный звуком ее приятного голоса.

— И за кого вы меня приняли? За чудовище из «ужастика»? — Карлин высвободилась из его хватки. — Вот я вас! — закричала она.

— Я серьезно. Двое парней решили, что это медведь. Хорошо, что у них не было ружья.

Карлин захохотала:

— Какие бравые охотники!

— Не смейся. В Хаддане встречаются медведи. Когда мой дедушка учился в Хаддан-скул, один медведь даже ворвался в столовую. Дед божится, что он сожрал пятьдесят два яблочных пирога и шесть галлонов ванильного мороженого, прежде чем его пристрелили. На полу, где теперь салатный бар, до сих пор видно кровавое пятно.

— Все это ерунда.

Карлин невольно улыбнулась, сбрасывая с себя ощущение жути, навеянное этим сборищем в лесу.

— Ну ладно. Может, и не там, где салатный бар, — согласился Гарри. Он заключил ее в объятия и притянул к себе. — А теперь ты скажи правду. О чем ты вообще думаешь, болтаясь по лесу в темноте?

— Ты со своими парнями тоже здесь.

— У нас собрание дома.

— Понятно, все вы пришли сюда, чтобы резать хвосты щенкам и есть улиток, или что у вас там принято.

— На самом деле мы собрались распить упаковку пива, которую раздобыл Робби. Как ты понимаешь, рассказывать об этом никому не надо.

Карлин приложила палец к губам, заверяя, что никому не скажет. Потом они посмеялись над тем, сколько правил нарушили и сколько раз их должны были бы за это отстранить от занятий. Они провели несколько ночей в лодочном сарае, и подобное романтическое времяпрепровождение, хотя и совершенно обычное среди учащихся, могло бы навлечь на них серьезные неприятности, если бы об этом узнали воспитатели.

Гарри настоял на том, чтобы проводить Карлин до школы. Хотя к тому времени, когда они добрались до Хаддан-скул, было уже за полночь, они все равно остановились поцеловаться в тени статуи директора, небольшое хулиганство, какое эта парочка любила позволять себе, проходя мимо.

— Доктор Хоув был бы потрясен, если бы увидел нас.

Карлин протянула руку, чтобы похлопать статую по ноге; некоторые утверждали, что это приносит удачу в любовных делах.

— Это доктор Хоув-то? Должно быть, ты никогда не слышала, что рассказывают об этом парне. Он никогда ни в чем себе не отказывал, а я должен обставить его. — Гарри поцеловал Карлин еще крепче. — Я просто обязан сломать ему хребет.

Листья буков шелестели, как бумага, сильно пахло рекой, пряной смесью дикого сельдерея и ряски. Когда Гарри поцеловал ее, Карлин показалось, как будто бы она сама тонет, а когда он оторвался от нее, она поняла, что думает о Гасе на дне реки; она представляла, как должно быть холодно лежать в тростнике, как, наверное, колышется вода от движения форелей, спешащих мимо в глубокую воду.

Лицо Гарри помрачнело, словно он догадался. Он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда был чем-то раздражен и изо всех сил старался держать эмоции в узде.

— Это на тебе пальто Гаса?

Они стояли на дорожке, образующей контур песочных часов, какие придумала для влюбленных Анни, но больше уже не обнимались. На щеках Карлин рдели алые пятна. Она ощущала в груди что-то холодное, образовавшееся тогда, когда погиб Гас, это холодное грохотало и сотрясалось, чтобы напомнить ей о том, какую роль она сыграла в его гибели.

— А в чем проблема? — поинтересовалась Карлин.

Она отошла на шаг, и холод, который она ощущала, проявился и в ее тоне. Обычно девушки, с которыми гулял Гарри, были настолько ему благодарны, что никогда не перечили, так что реакция Карлин была для него неожиданностью.

— Слушай, ты же не можешь вот так разгуливать в пальто Гаса.

Он говорил с ней как будто с ребенком, мягко, но уверенный в собственной правоте.

— Ты будешь указывать мне, что я могу делать, а чего не могу?

Она была особенно красива сейчас, бледная и холодная, как эта ночь. Гарри тянуло к ней еще сильнее, именно потому, что она ему не поддавалась.

— Ну, во-первых, это чертово пальто мокрое, — сказал он. — Посмотри на себя.

Бусинки воды выступали из тяжелой черной ткани, и куртка Гарри промокла только оттого, что он обнимал Карлин. Но все равно Карлин уже неистово привязалась к этому пальто, и Гарри понимал, что она ни за что не откажется от него. Еще он знал, что чем искреннее звучат извинения, тем больше будет награда.

— Послушай, прости меня. У меня нет никакого права указывать тебе, как поступать.

Зеленые глаза Карлин были все еще затуманены, ее мысли было невозможно угадать.

— Я серьезно, — продолжал Гарри. — Я идиот, и я прекрасно понимаю, почему ты разозлилась. Ты имеешь полное право наказать меня за глупость.

Карлин ощутила, что лед внутри нее начинает таять. Они снова обнялись и целовались, пока губы не посинели и не сделались восхитительно горячими. Карлин подумала, что, может быть, они снова отправятся в лодочный ангар, но Гарри перестал ее обнимать.

— Мне бы надо пойти посмотреть, как там мои парни. Не хочу, чтобы кто-нибудь попался этой ночью. Они, знаешь ли, без меня заблудятся.

Карлин смотрела, как Гарри возвращается той же дорогой, которой они пришли, он обернулся и улыбнулся ей, прежде чем уйти обратно в лес. В одном Гарри точно был прав: с пальто текло. Под ногами Карлин на бетонной дорожке образовалась лужа. Стекающая вода была серебристой, словно ртуть или слезы. Что-то шевелилось в луже, и, наклонившись, Карлин с ужасом разглядела маленькую серебристую рыбку, такие рыбки часто встречались у берегов реки Хаддан. Когда девочка взяла ее в руки, рыбка прыгала у нее по ладони, холодная, как дождь, голубая, как небо, и надеялась, что ее спасут. У Карлин не было иного выбора как только бежать без остановки до самой реки, но все равно ее не покидало ощущение, что она, скорее всего, опоздает. Хотя она забежала в прибрежные камыши прямо в своих лучших туфлях, не обращая внимания на грязь и водяные лютики, прилипшие к платью, рыбку все равно было уже не спасти. Карлин стояла в бывшей лучшей, а теперь испорченной одежде и плакала из-за какой-то одинокой серебряной рыбки, а вокруг нее плескалась вода. Как бы она ни старалась, всегда будут те, кого еще возможно спасти, и те, кому назначено судьбой камнем пойти ко дну.

ШАГАЯ ПО ОГНЮ

Бабье лето пришло в Хаддан посреди ночи, когда никто ничего не видел, когда люди благополучно спали в своих постелях. Перед восходом над лугами поднялся туман, теплый сонный воздух поплыл над полями и берегами реки. Внезапная жара, такая неожиданная и такая желанная в это время года, заставляла людей подниматься с постелей и распахивать окна и двери. Некоторые горожане вскоре после полуночи даже отправились досыпать на улицу, они захватывали подушки и одеяла и устраивались у себя во дворах под звездами, сбитые с толку и в то же время обрадованные внезапной переменой погоды. К утру температура поднялась выше двадцати пяти градусов, и немногие сверчки, еще оставшиеся в полях, с надеждой запели, хотя трава была коричневая и жесткая, а на деревьях больше не было листьев.

Был чудесный субботний день, и время тянулось, как оно тянется летом. Нежданная погода часто заставляет людей снимать защитные маски, и именно это случилось с Бетси Чейз, которая этим утром чувствовала себя так, словно вдруг очнулась от долгого, приводящего в смятение сна. Когда она проходила мимо старых вьющихся роз под спальным корпусом, часть из которых в этот теплый ноябрьский день еще цвела, Бетси думала об Эйбеле Грее и о том, как он на нее смотрел. Она думала о нем, хотя знала, что этого делать нельзя. Она прекрасно понимала, куда заводят подобные запутанные дорожки. Любовь с первого взгляда — возможно, неприятности — наверняка. Бетси предпочитала более рациональное влечение, какое она чувствовала к Эрику, она была не из тех женщин, которые больно падают, и собиралась продолжать в том же духе. По мнению Бетси, любовь, которая выскакивает вдруг, может сбить с ног. Она непременно ударится головой, если упадет, и обязательно будет горько об этом сожалеть.

Однако же, как ни старалась, Бетси не могла избавиться от наваждения. Ей казалось, он все еще смотрит на нее, даже сейчас, как будто бы видит ее насквозь. Она старалась думать об обыденных вещах, например, о телефонных номерах или списках покупок. Она повторяла про себя фамилии девочек из «Святой Анны», литанию, которую всегда считала сложной для запоминания, она вечно путала благонравную Эми Эллиот с недружелюбной Морин Браун, а Айви Купер, которая рыдала каждый раз, когда ее средний балл опускался до «пятерки» с минусом, — с Кристин Перси, которая вообще не раскрывала учебников. Ни одна из этих уловок не привела ни к чему хорошему. Как она ни старалась, от желания было не так-то просто отделаться, особенно в такой день, как этот, — когда ноябрь был так похож на июнь, все казалось возможным, даже столь безрассудная штука, как истинная любовь.

Работа способствует избавлению от праздных мыслей. Эта уловка всегда срабатывала, помогая Бетси войти в колею. С момента приезда в Хаддан-скул она была так занята с учениками, что у нее не было времени на собственные фотографии. «Святая Анна» со всеми ее проблемами полностью легла на плечи Бетси, поскольку надеяться на Элен Дэвис было бессмысленно, и Бетси особенно беспокоилась о Карлин Линдер, которая теснее всех общалась с погибшим мальчиком. Хотя велись споры, сам ли Гас лишил себя жизни или нет, отчаяние может оказаться заразным, известны случаи, когда жажда самоубийства охватывает целый коллектив. Всегда существуют личности, которые, выискивая для себя выход, приходят к убеждению, будто бы нашли дверь, ведущую прочь из темноты. И когда один такой человек выходит, дверь остается приоткрытой, маня остальных последовать за ним. По этой причине Бетси приглядывала за Карлин, она слышала, что девочка отказывается от еды, пропускает занятия, не обращая внимания на то, что ее средний балл опускается опасно низко. Очень часто Бетси обнаруживала постель Карлин пустой после отбоя, и, хотя это было против правил Хаддан-скул, Бетси ни разу не сообщала о нарушениях. Она очень хорошо знала, как горе влияет на тех, кто остался. Будет ли странным, если одна из девочек, находящаяся на попечении Бетси, ляжет в постель, проглотив пузырек таблеток, или порежет вены, или же заберется на подоконник, чтобы прыгнуть? Должна ли будет Бетси всюду следовать за такой ученицей, ползти за ней по гребню крыши, хватать каждую девчонку, которая вдруг вообразит, что можно улететь от всех огорчений и всех земных забот?

Если говорить откровенно, и саму Бетси посещали подобные мысли после смерти родителей. Ее отправили в Бостон, в семью друзей, и однажды вечером, в сумерках, она выбралась на крышу, когда на небе собиралась гроза. Прогноз погоды обещал молнии, и жителей просили не выходить из домов, а Бетси стояла, не удосужившись надеть плащ и туфли, протягивая руки к небу. Дождь лил сплошным потоком, ветер дул с такой неистовой силой, что от крыш отрывался гонт, и уже скоро сточные канавы вышли из берегов. Когда молния в самом деле сверкнула всего в квартале от Бетси, расколов надвое старую магнолию на Коммонуэлс-авеню, которая всегда славилась своими громадными, как блюдца, цветками, Бетси бросилась обратно в окно. К тому времени она промокла насквозь, и сердце тяжко билось у нее в груди. Чего она хотела от той грозы? Присоединиться к родителям? Заглушить свою боль? Ощутить, хотя бы на несколько коротких мгновений, что она сама хозяйка своей жизни? Однако как бы ни устала она от этого мира, одна-единственная вспышка молнии заставила ее кинуться обратно в спасительную комнату с такой сумасшедшей поспешностью, что во время бегства Бетси сломала два пальца: верное доказательство ее приверженности к яркому миру живых.

В этот странно теплый день Бетси снова пережила то же самое потрясение, какое испытала во время той давней грозы, словно она была не вполне жива и вот теперь медленно возвращалась в тело, атом за атомом. Она отперла фотолабораторию, радуясь возможности избавиться от своих девчонок хотя бы на несколько часов; ей требовалось немного побыть в одиночестве. У нее была всего одна пленка для проявки, та, которую она отсняла в комнате Гаса Пирса, и, даже если бы фотографии требовались не Эйбелу Грею, она все равно сделала бы все как следует. Бетси никогда не спешила в темной комнате, прекрасно зная, что фотографии получаются тем лучше, чем больше стараешься. Воздух дает жизнь всему, что есть человек, зато свет является той силой, которая оживляет фотографию. Бетси особенно хотелось вдохнуть свет в эту серию снимков, она хотела, чтобы каждый из них заблестел в руках Эйбела Грея, как блестели его глаза, пронизывая ее насквозь. Но посреди проявочного процесса что-то пошло не так. Сначала Бетси решила, что ее подводит зрение, надо немного подождать, и она все увидит как надо. Но уже скоро стало понятно, что с ее зрением все в порядке. Зрение у Бетси было отличное, как и всегда, ее единственное настоящее достоинство, может быть, в нем и крылась причина, по которой Бетси обладала способностью видеть то, чего другие не замечали. Как бы то ни было, ничего подобного Бетси никогда еще не видела. Она сидела в фотолаборатории, но время шло, а ничего не менялось. Она могла бы прождать часы или даже дни, но изображение оставалось прежним. На краю кровати, аккуратно сложив руки на коленях, сидел мальчик в черном пальто, с его мокрых волос стекала вода, кожа была такая бледная и прозрачная, что сквозь тело, как сквозь воздух, можно было видеть предметы.

Эйбел Грей, человек, который обычно спал как убитый, не шевелясь до самого рассвета, не мог заснуть, когда погода менялась. Ему казалось, что он охвачен огнем, и, когда он все-таки провалился в тревожную дрему, ему приснилась река, словно ее воды могли охладить его прямо во сне. Его дом стоял ближе к железнодорожным путям, чем к реке Хаддан, и чаще всего в его сны проникал свисток поезда в пять сорок пять, идущего на Бостон, но этой ночью он слышал реку, в такую необычайную погоду мухи-поденки роились над берегами, хотя обычно эти насекомые появляются только в теплые весенние дни.

В своем сне Эйб сидел в каноэ вместе с дедом, и вода вокруг них была серебристого цвета. Когда Эйб посмотрел вниз, он увидел собственное отражение, но лицо его было голубым, такого оттенка, словно он был утопленник. Дед отложил в сторону удочку и поднялся, каноэ закачалось из стороны в сторону, но это совершенно не волновало Райта Грея. Он был старик, но высокий и крепкий и сохранил все свои силы.

«Вот как это можно сделать, — сказал он Эйбу во сне. — Надо прыгнуть головой вперед».

Райт как можно дальше кинул камень, и вода под ними разбилась. Теперь стало ясно, что серебристая жидкость вовсе не вода, а похожая на зеркало субстанция, по которой во все стороны побежали трещины. Куда бы ты ни посмотрел, всюду натыкался на собственное отражение в окружении лилий и камыша. Когда Эйб проснулся, у него здорово болела голова. Он был не из тех, кто часто видит сны, он был слишком уравновешенный и подозрительный по натуре, чтобы принимать близко к сердцу туманные иллюзии или отыскивать смысл там, где его нет. Но сегодня у него в ушах продолжал звучать голос деда, будто бы они только что говорили и их прервали посреди беседы. Эйб вышел на кухню, приготовил кофе и проглотил три таблетки тайленола. Раннее утро было ясным. Крупный кот, которого приютил Эйб, метался взад-вперед, требуя завтрак. Судя по всему, день исключительный, в такое утро нормальный человек начинает размышлять о рыбалке или о любви, а не о странных обстоятельствах внезапной смерти.

— Ну и нечего устраивать истерику, — сказал Эйб коту, открывая шкафчик. — Можно подумать, ты умираешь с голоду.

Вообще-то Эйб не любил котов, но этот был исключением. Он не увивался вокруг людей, выгибая спину дугой и выпрашивая подачку, он был настолько независим, что у него даже не было имени. «Эй, ты», — окликал его Эйб, когда хотел привлечь внимание кота. «Иди-ка сюда, приятель», — звал Эйб, протягивая руку за банкой дорогущей кошачьей еды, про которую он обычно говорил, что только идиот станет тратить на нее деньги.

Конечно же, это был кот с историей, поскольку одного глаза у него не было. Лишился ли он глаза в результате хирургического вмешательства или же потерял в каком-нибудь из давних сражений, оставалось загадкой. Это увечье было не единственной отталкивающей чертой кота, черная шерсть у него на спине была в колтунах, а душераздирающее мяуканье напоминало скорее мычание коровы, а не мурлыканье, свойственное представителям кошачьего племени. Уцелевший глаз был желтым и мутным, его взгляд приводил в смущение каждого, на кого был нацелен. Сказать по правде, Эйб вовсе не огорчался тому, что кот поселился у него. Беспокоило только одно: Эйб начал с ним разговаривать. Хуже того, он начал прислушиваться к мнению кота.

Когда Джоуи заехал за Эйбом, что делал на протяжении последних четырнадцати лет, Эйб успел принять душ и одеться, но все еще никак не мог отделаться от сна.

— Что выглядит как вода, но ломается, как стекло? — спросил Эйб друга.

— Что за дурацкие загадки в половине восьмого утра? — Джоуи налил себе кофе. Он заглянул в холодильник, но молока, как обычно, не оказалось. — Там такая жарища, что от тротуаров валит пар. Подозреваю, Мэри-Бет заставит меня снова навешивать на окна ставни.

— Ну, угадай. — Эйб достал из шкафчика, где держал кошачьи консервы, коробку сухого молока и протянул Джоуи. — Я с ума схожу от этой загадки.

— Извини, приятель. Понятия не имею.

Хотя столовые приборы были немытые, а сахара в сахарнице на самом донышке, Джоуи наскреб ложку для кофе и кинул туда же слипшегося комками молока. Быстро выпил концентрированную микстуру из кофеина и сахарозы и подошел к раковине, чтобы поставить свою чашку поверх кучи грязной посуды. Мэри-Бет упала бы в обморок, если бы увидела, как Эйб содержит свой дом, но Джоуи завидовал способности друга жить в таком беспорядке. Чего он не мог понять, так это появления кота, который сейчас вспрыгнул на кухонный стол. Джоуи замахнулся на него газетой, но кот остался на месте и мяукнул, если, конечно, можно назвать мяуканьем те хриплые звуки, какие он издавал.

— Тебе жалко это отвратительное животное? Это поэтому ты его завел?

— Я его не заводил, — сказал Эйб о коте, потом насыпал в миску сухого молока, добавил воды из-под крана и поставил миску на стол перед котом. — Это он меня завел.

Несмотря на принятые таблетки, голова у Эйба гудела. Во сне он прекрасно понимал, о чем говорит ему дед. А когда проснулся, все стало бессмысленным.

— Что с тобой такое и что это за загадки? — спросил Джоуи, когда они пошли к машине и задняя дверь с грохотом захлопнулась за ними.

По дороге Джоуи загнал черный седан в автомойку, пристроенную к мини-маркету, и сейчас солнце сияло в капельках воды на крыше, отчего черный металл сделался похожим на стекло. Золотистый свет заливал Стейшн-авеню, пчела лениво летала над неухоженной лужайкой Эйба, которую он не стриг с июня. Все соседи Эйба были у себя во дворах, изумляясь погоде. Взрослые мужчины не сомневались, что прогуляют сегодня работу. Женщины, которые всегда были сторонницами машинной сушки, собирались развесить белье на веревке.

— Ты только посмотри, — сказал Эйб, глядя на глубокое сияющее небо. — Настоящее лето.

— Долго это не протянется. — Джоуи сел в машину, и Эйбу ничего не оставалось, как последовать его примеру. — К вечеру мы уже будем трястись от холода.

Джоуи завел мотор и, как только они тронулись с места, развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал в город, свернув направо в проулок между Мейн-стрит и Дикон-роуд, где стояла гостиница. Сестра Никки Хамфри, Дорин Беккер, которая работала в гостинице менеджером, развесила на перилах несколько ковров, пользуясь прекрасной погодой, чтобы выколотить из них пыль. Она помахала им, когда они проезжали, а Джоуи посигналил, приветствуя ее.

— Как насчет Дорин? — Джоуи смотрел в зеркало заднего вида, как Дорин перегнулась через перила, закатывая ковер. — Она вполне бы тебе подошла. У нее прекрасная задница.

— Ты что, только эту часть тела и замечаешь? Наверное, потому что они вечно от тебя уходят.

— Я-то тут вообще при чем? Мы же говорим о тебе и Дорин.

— У нас с ней уже был роман в шестом классе, — напомнил Эйб. — Она со мной порвала, потому что я не умею брать на себя ответственность. Пришлось выбирать: или она, или Молодежная лига.

— Да, ты же был отличным подающим, — вспомнил Джоуи.

Эйб никогда не ездил в город этой дорогой, предпочитая срезать путь через западную часть города, таким образом полностью минуя его восточную часть. Гостиница обслуживала в основном приезжих, родителей учеников Хаддан-скул, приезжающих на выходные, или туристов, приехавших полюбоваться листопадом. Эйбу же гостиница напоминала о коротком и ненужном романе с девушкой из Хаддан-скул. Ему было шестнадцать, самый пик разгульного поведения, в тот год, когда погиб Фрэнк. Он был тогда совершенно безумен, все время проводил на улице, болтался часами по городу в поисках неприятностей, и, как оказалось, именно неприятностей искала и та девушка из Хаддан-скул. Она была из тех учениц, какими полнилась школа в те дни, хорошенькая и избалованная девушка, ничего не имеющая против того, чтобы подцепить местного парня и снять лучший номер с помощью кредитки своего папы.

Хотя Эйб предпочел бы забыть о том случае навсегда и ни разу не рассказывал о нем Джоуи, он помнил, что девушку звали Минна. Он подумал сперва, что она говорит ему о каких-то минах, и девушка долго смеялась над этим. Как бы там ни было, прошло уже много времени с тех пор, как он вспоминал об ожидании на гостиничной стоянке, пока Минна регистрировалась в гостинице. Когда они проезжали мимо гостиницы, он вспомнил, как она махала ему из окна снятого номера, совершенно уверенная, что он последует за ней когда угодно и куда угодно.

— У меня не было времени позавтракать, — сказал Джоуи, пока они ехали дальше.

Он потянулся мимо Эйба к бардачку, где у него было припрятано печенье «Орео». Он рассказывал всем, что это для детей, но его дети никогда не ездили в этой машине, и Эйб знал, что Мэри-Бет запрещает им есть сладкое. Люди все время так поступают, и разве это преступление? Большинство людей постоянно прибегают к маленькой невинной лжи, как будто бы правда — слишком простое блюдо, чтобы его готовить, как вареные яйца или яблочная шарлотка.

— Предположим, это не было самоубийством и несчастным случаем, тогда остается только одно.

Может быть, это раскрытые глаза мальчика так повлияли на Эйба. Невольно задумываешься, какие события запечатлелись в мозгу, что видел, чувствовал и знал мальчик в последние мгновения своей жизни.

— Старик, что-то ты этим утром весь в загадках. — В эту раннюю пору на улицах было пусто, поэтому Джоуи прибавил скорость, он до сих пор получал удовольствие от возможности превысить городское ограничение в двадцать пять миль в час. — Интересно, сможешь ли ты разгадать загадку, которую придумала Эмили? Как называется полицейский, у которого на голове кукурузный початок?

Эйб покачал головой. Он говорил серьезно, а Джоуи не желал прислушиваться к нему. Но разве они не общались всегда в подобной манере? «Не спрашивай, не рассказывай, не чувствуй ничего».

— Кукуруза на копе. — Джоуи закинул в рот очередное печенье. — Догадался?

— Все, что я пытаюсь сказать, — существует возможность преступного замысла, особенно в Хаддан-скул. Обычно все оказывается не тем, чем кажется.

В машину через открытое окно умудрилась залететь пчела и теперь размеренно билась о лобовое стекло.

— Ага, а иногда оказывается именно тем, чем кажется. Самое лучшее — сказать, что парень погиб в результате несчастного случая, но я сомневаюсь, что это так. Я просмотрел в школе его личное дело. Он то и дело попадал в лазарет из-за мигреней. Он принимал прозак и кто знает какие еще запрещенные таблетки. Признай, Эйб, он не был невинным маленьким мальчиком.

— Половина населения нашего города принимает прозак, но это не значит, что все они бросаются в реку или падают в нее или что там еще могло случиться. А откуда синяк у него на лбу? Он что, ударил себя по голове, чтобы затем утопиться?

— Знаешь, это все равно что спрашивать, почему в Гамильтоне идет дождь, а в Хаддане нет. Почему один человек поскальзывается на грязи и ломает себе шею, а другой проходит благополучно? — Джоуи взял пакет от печенья и прижал им пчелу к стеклу. — Пускай летит, — сказал он Эйбу, выбрасывая помятую пчелу за окошко. — Лети давай!

Когда они приехали в участок, Эйб продолжал размышлять над своим сном. Обычно он спускал все на тормозах, двигался дальше, не зная сожалений: характерная особенность, на которую могли бы указать большинство одиноких женщин Хаддана. Но время от времени он застревал на месте, и именно это случилось теперь. Может быть, на него повлияла погода, он с трудом дышал. Кондиционеры официально отключали по принятому в городе закону каждый год пятнадцатого сентября, так что полицейские изнемогали от жары. Эйб распустил галстук и посмотрел в стакан, который принес из кулера в коридоре. «Ты не видишь воду, но знаешь, что она все равно здесь».

Он все еще размышлял над этим, когда Глен Тайлз пододвинул себе стул, чтобы сообщить о расписании на следующую неделю, которое он разложил на столе Эйба. Глену не понравилось выражение лица Эйба. Назревали неприятности: Глен уже видел такое раньше. Была бы воля Глена, Эйба вообще никогда не взяли бы на работу. Во-первых, надо принимать в расчет его прошлое, во-вторых, он явно так и остался неуравновешенным типом, то и дело возвращаясь к старым привычкам. Он неделями работал на износ, а потом вдруг не являлся на дежурство, и Глену приходилось звонить ему и напоминать, что он не герцог, не наследный принц и не безработный, по крайней мере пока. С Эйбом ни в чем нельзя быть уверенным. Он отпустил Шарлотту Эванс с одним только предупреждением, когда она жгла листья, — хотя она, прожив в городе всю жизнь, должна была бы знать все городские правила, — а затем выписал недавно приехавшим в город людям, живущим в одном из дорогих домов на семнадцатом шоссе, огромный штраф за то же самое нарушение. Если бы Эйб не был внуком Райта Грея, Глен вышвырнул бы его с работы за одни только перепады настроения. Но поскольку он все-таки был Греем, Глен только регулярно обдумывал такую возможность.

— Я не совсем уверен, что мальчик из Хаддан-скул совершил самоубийство. — Эйб говорил Глену последнее, что шеф хотел бы услышать таким прекрасным утром, как это. За окном те птицы, которые не улетели, воробьи, траурные голуби и вьюрки, распевали так, словно на улице стояло лето. — Мне хотелось бы узнать, возможно ли, чтобы кто-то посторонний имел отношение к случившемуся?

— Даже не думай об этом, — ответил ему Глен. — Не выискивай проблему там, где ее нет.

Эйб и сам был из тех, кому требуются доказательства, поэтому понимал скептицизм Глена. Как только закончил работать с бумагами, он вышел из участка, сел в потрепанный «крузер» своего деда и направился к реке. Выйдя из машины, он услышал, как лягушки поют на разогретых солнцем камнях. Форель плескалась на мелководье, кормясь последними в этом году комарами, оживившимися от нежданно вернувшегося тепла.

Эйбу нравилось, что жизнь заново возродилась на этих берегах в то время, когда обычно все уже увядало. Рядом с ним пролетали вьюрки, садились на раскачивающиеся ветви русских олив, которые росли здесь в изобилии. В холодное зимнее время река сильно замерзала, и тогда можно было за полчаса доехать до Гамильтона на коньках, а по-настоящему хороший конькобежец мог добраться и до Бостона меньше чем за два часа. Разумеется, всегда существовала вероятность внезапной оттепели, особенно в холодном синем январе или в мрачные, ненастные недели февраля. Опасность подстерегала любого конькобежца, как подстерегла много лет назад тех учеников из Хаддан-скул. Когда это случилось, Эйбу было всего восемь, а Фрэнку девять. На дорогах в тот день было скользко, зато воздух был необычайно теплый, как сегодня, пар поднимался от асфальта и от промерзших, обледенелых лужаек. Люди чувствовали, что мир ждет под коркой льда; дуновение весны угадывалось в нежных желтоватых ветвях ив, в запахе мокрой земли, в облачках ошалелых насекомых, возвращенных к жизни солнечным светом и теплом.

По счастливой случайности Райт решил поехать на реку в тот день, когда треснул лед. Старик держал в багажнике ящик с рыболовным снаряжением и несколько удочек для ловли на муху на случай хорошей погоды, и, когда эта самая погода установилась, он был готов.

— Давайте поедем поглядим, как там форель, — сказал он внукам, но вместо форели они обнаружили троих зовущих на помощь учеников Хаддан-скул, которых тянули в ледяные глубины коньки, все еще бывшие у них на ногах.

Эйб с Фрэнком сидели в «крузере» и не двигались с места, точно так, как велел им дед. Но прошло некоторое время, и Эйб уже не мог сидеть спокойно, он всегда был непослушным, поэтому перебрался на переднее сиденье, откуда было лучше видно, и вытянул шею, чтобы руль не заслонял обзор. Он увидел реку, покрытую льдом. Там были мальчики, провалившиеся в воду, их руки метались, как камыш.

«Он ужасно на тебя рассердится, — сказал Эйбу Фрэнк. Фрэнк был такой хороший мальчик, ему никогда не приходилось дважды повторять приказание. — Тебе нельзя было двигаться».

Но с переднего сиденья Эйбу было гораздо лучше видно все происходящее. Он видел, что дед схватил моток веревки, который держал в кузове вместе с удочками, и бежит вниз к обледенелому берегу, крича тонущим мальчишкам, чтобы они держались. Двое учеников Хаддан-скул сумели доползти до берега по веревке, но третий был слишком испуган или слишком сильно замерз, чтобы двигаться, и Райту пришлось лезть за ним в воду. Дед Эйба снял шерстяное пальто и бросил на землю пистолет, оглянулся, прежде чем нырять, думая, возможно, что видит этот прекрасный мир в последний раз. Он заметил, что Эйб наблюдает, и кивнул; несмотря на предостережение Фрэнка, он совсем не казался рассерженным. Он казался абсолютно спокойным, как будто собирался поплавать в летний денек и все, что его ждало, — пикник на траве.

Как только Райт нырнул в воду, все, кажется, замерло, хотя лед под ним сломался, разлетевшись на тысячу осколков, хотя приятели тонущего мальчика кричали что-то с берега. Эйбу казалось, будто он сам оказался под водой, все, что он слышал, — звук трескающегося льда и молчание черной недвижной воды. А затем, с громким плеском, дед вынырнул обратно, показался в полынье, держа мальчика на руках. После этого все вокруг зашумело, у Эйба зазвенело в ушах, когда дед крикнул, чтобы ему помогли.

Вытащенные на берег ученики Хаддан-скул были совершенно бесполезны, слишком испуганные, слишком замерзшие, чтобы соображать, но, к счастью, Эйб был смышленый ребенок, во всяком случае так всегда утверждал его дед. Он достаточно часто играл в «крузере», так что знал, как связаться с участком, чтобы попросить скорую помощь и подкрепление. Позже Райт утверждал, что замерз бы насмерть на берегу реки с этим глупым мальчишкой из Хаддан-скул на руках, если бы его младший внук не оказался достаточно сообразительным и не вызвал бы «скорую».

«Ты не сделал ничего такого великого», — шепнул позже Фрэнк брату, и Эйб вынужден был согласиться с ним. Героем в тот день был их дед, наконец-то те, кто принадлежал к школе, и обитатели городка оказались единодушны во мнении. В ратуше устроили торжественную церемонию, на которой Райту вручили награду от попечителей Хаддан-скул. Сам старый доктор Хоув, заслуженный директор в отставке, которому тогда было под восемьдесят, сидел на помосте. Семья мальчика, который провалился под лед, оплатила городу издержки; фонд, учрежденный для постройки нового полицейского участка на семнадцатом шоссе, позже был назван именем Райта. Стоя в толпе, Эйб аплодировал вместе с остальным городом, но еще много месяцев спустя никак не мог отделаться от образа деда, поднимающегося из воды со льдом в волосах. «На мне это нисколько не отразилось», — постоянно заверял Эйба дед, но с тех пор пальцы у него на ногах так и остались синеватыми, как будто холодная вода струилась по его венам, может быть, поэтому он и был лучшим рыбаком в городе и еще, по мнению Эйба, лучшим человеком. До сих пор, если кто-то хотел сделать Эйбу комплимент, ему было достаточно просто сказать, что он весь в деда, хотя Эйб никогда не принимал это утверждение за чистую монету. У него были те же голубые глаза, это верно, тот же рост, и он точно так же закусывал губу, как и Райт, когда внимательно слушал, но никакие силы в мире не убедили бы Эйба, что он такой же хороший человек, как его дед. Так, может быть, ему наконец выпала возможность проявить себя в деле найденного мальчика, его собственного утопленника?

В этот редкостный прекрасный день, когда мужчины пораньше ускользали с работы, чтобы заняться с женами любовью, когда собаки убегали далеко в поля, гоняясь за куропатками и гавкая от радости, Эйб шел вдоль реки. Как бы он хотел, чтобы дед до сих пор жил на семнадцатом шоссе, чтобы старик был рядом и мог дать ему совет. Он подумал о сне, который видел, о серебряной реке из стекла. Он перебрал уже все, что способно разбиться: замок, окно, сердце. И догадался, только приехав домой, к концу дня, когда небо начало темнеть, несмотря на теплую погоду. Он оставил машину на подъездной дорожке, слишком усталый, голодный и раздраженный, чтобы размышлять над загадками, и тут вдруг понял, о чем был его сон. Это была истина, которая всегда прозрачна, как вода, пока ее не разрушат. Разбей истину, и все, что останется, — ложь.

У людей в Хаддане долгая память, но обычно они прощают проступки. Кто же из них сам не совершал ошибок? Кто ни разу не выходил за рамки здравого смысла? Рита Имон, которая держала балетную школу и была благонравной прихожанкой церкви Святой Агаты, так напилась в «Жернове» на прошлый Новый год, что танцевала на стойке бара, сорвав с себя блузку, но никто после этого не смотрел на нее косо. Список правонарушений Тедди Хамфри занимал собой целый лист, начиная с несчастного случая, когда он на тренировке по стрельбе из лука, еще в средней школе, угодил в учителя, и заканчивая тем, что нарочно въехал на своем джипе в «хонду-аккорд» соседа Расселла Картера, узнав, что тот встречается с его бывшей женой.

Те, кто называл юных Джоуи с Эйбом головорезами, с удовольствием отмечали, какими достойными гражданами они сделались. Почти все помнили те времена, когда мальчишки заказали в аптеке лимонад с жареной картошкой, не имея ни гроша в кармане, а потом выскочили за дверь, почти уверенные, что Пит Байерс погонится за ними с топором, который, по слухам, он держал рядом с кассой на случай пожара. Вместо того Пит просто дождался, пока они сами осознают свою ошибку. Как-то утром Эйб зашел к нему по дороге в школу и уплатил их долг. Спустя несколько лет Джоуи сознался, что сделал то же самое, и они шутили между собой, что теперь Пит Байерс должен им денег, включая накопившиеся за двадцать с лишним лет проценты.

Во второй день жары Эйб размышлял над тем, с каким изяществом Пит разрешил сложную ситуацию; он как раз подъезжал к аптеке, куда частенько заходил в память о старых временах и просто, чтобы пообедать. В аптеке сидели за столиком над чаем и ячменными лепешками Луиза Джереми и Шарлотта Эванс из клуба садоводов. Женщины помахали Эйбу, когда увидели его. Они обе обычно добивались то одного, то другого для своего обожаемого клуба, который собирался каждую пятницу в городской ратуше, и Эйб помогал им, чем мог. Совесть особенно мучила его всякий раз, когда он встречал миссис Эванс, из дома которой они с Джоуи однажды украли триста долларов, обнаруженные под кухонной раковиной в жестяной коробке. Об этом ограблении так и не узнала полиция, о нем ни разу не написала «Трибьюн», и позже до Эйба дошло, что эти деньги были тайной заначкой миссис Эванс от мужа, известного дебошира и зануды. Эйб теперь никогда не выписывал Шарлотте Эванс штрафные квитанции, даже в тех случаях, когда ее машина блокировала подступы к пожарному гидранту или была припаркована на перекрестке. Он всегда ограничивался одним лишь предупреждением, говорил миссис Эванс, чтобы пристегнула ремень, и желал ей счастливого пути.

— В нашем городе что-то странное творится с мерами безопасности, — сообщила Луиза Джереми из-за своего столика. — Не вижу ни малейшей причины, по которой мы не могли бы ставить перед ратушей полицейского на время собрания нашего клуба. — Она относилась к Эйбу и ко всем прочим городским служащим так, будто они были ее личной прислугой. — На Мейн-стрит разразится настоящая катастрофа, если никто не будет регулировать движение.

— Я узнаю, что можно сделать, — заверил ее Эйб.

Мальчишкой Эйб оскорблялся по малейшему поводу, но сейчас его больше не задевало, когда люди из восточной части города разговаривали с ним в пренебрежительном тоне. Прежде всего потому, что по долгу службы ему приходилось заглядывать за фасады Мейн-стрит. Например, он знал, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, переехал к ней в комнату над гаражом, после того как развелся с женой, поскольку полицию несколько раз вызывали, чтобы утихомирить парня, когда он слишком сильно напивался и буянил, пугая миссис Джереми до полусмерти.

Пит Байерс, у жены которого, Эйлин, был чудесный цветник, хотя ей до сих пор ни разу не предлагали вступить в клуб садоводов, сочувственно поглядел на Эйба, когда миссис Джереми завершила тираду.

— Эти дамы продолжали бы разводить цветы, даже если отправить их на Луну, — сказал Пит, ставя перед Эйбом кофе с молоком. — Мы смотрели бы на небо и видели нарциссы вместо звезд, если бы они там всем заправляли.

Эйб заметил за прилавком нового паренька, смуглого, скованно державшегося юношу со скрытым беспокойством во взгляде, которое было знакомо Эйбу.

— Я его знаю? — спросил он Пита Байерса.

— Вряд ли.

Парень стоял рядом с грилем, но, должно быть, ощутил на себе тяжелый взгляд Эйба: он быстро поднял глаза и еще быстрее отвел их. На его лице застыло презрительное выражение человека, который сознает, что его судьба висит на волоске. У него под глазом был шрам, который он потирал словно талисман, как будто желая напомнить себе о чем-то, что давно уже потерял.

— Это сын моей сестры из Бостона, — сказал Пит. — Шон. Он живет у нас с лета, теперь вот доучивается последний год в Гамильтоне.

Парень принялся скрести решетку гриля — работа, какой не позавидуешь.

— Он будет хорошо себя вести.

Пит понимал, что Эйб соображает, нужно ли ему будет подозревать мальчишку, в случае если у какой-нибудь дамы из клуба садоводов угонят машину или в какой-нибудь дом по Мейн-стрит вломятся поздно ночью. После того как Эйб изучил вывешенное над грилем меню, которое обещало салат с тунцом на ржаном хлебце и густую похлебку с моллюсками, суп, неизменно предлагаемый каждый день на протяжении последних восьми лет, он принялся рассматривать паренька, допивая кофе. У кофе был какой-то странный вкус, и Эйб жестом подозвал племянника Пита: у него появился подходящий повод рассмотреть, из чего сделан этот парень.

— И что это такое?

— Это cafe au lait,[4] — ответил ему юноша.

— С каких это пор здесь подают такие изыски? — Эйб догадывался, что у Шона были в Бостоне неприятности и обеспокоенные родственники отправили его к дядюшке в деревню, где воздух свежее, а преступлений совершается гораздо меньше. — Что же дальше? Суши?

— Я угнал машину, — сказал Шон. — Вот как я оказался здесь.

Он держался с вызовом, который Эйб так хорошо помнил. Все, что ему ни скажи, будет воспринято как вызов, каждый ответ будет вариацией одной-единственной мысли: «Я не дам ни гроша за то, что ты там говоришь или думаешь. Это моя жизнь, и я живу так, как считаю нужным. Если я испорчу себе жизнь, то сделаю это по собственному выбору!»

— Это что, признание?

Эйб помешал кофе с молоком.

— Я вижу по тому, как вы на меня смотрите, что вы хотите знать. Теперь вы знаете. На самом деле я угнал две машины, но попался только на одной.

— Ладно, — произнес Эйб, на которого произвела впечатление такая искренность.

Люди иногда по-настоящему изумляют. Даже когда ты думаешь, будто точно знаешь, чего ожидать от другого человека, он может поступить совершенно иначе: сострадание обнаруживается там, где предполагалась желчность, щедрость там, где раньше были лишь равнодушие и корыстолюбие. Бетси Чейз была точно так же изумлена, насколько разные мнения высказывали люди, когда речь заходила о Эйбеле Грее. Некоторые, например Тедди Хамфри из мини-маркета, где Бетси покупала себе йогурт и холодный чай, говорил, что Грей душа компании, что в «Жернове» на одном из стульев у стойки бара едва ли не выбито на спинке имя Эйба. Зик Харрис, державший химчистку, куда Бетси относила свои свитера и юбки, высказывал мнение, что Эйб настоящий джентльмен, зато Келли Эйвон из «Процентного банка» придерживалась иной точки зрения. «Он прекрасно выглядит и все такое прочее, но поверь мне, — сказала ей Келли, — я знаю по личному опыту, в эмоциональном смысле он просто покойник».

Бетси не собиралась расспрашивать об Эйбе, пока занималась в городе делами, но его имя все время всплывало само, наверное, потому что она постоянно думала о нем. Ее так взволновала та фотография, которую она проявила, что Бетси даже нашла номер Эйба в телефонной книге Хаддана. Она дважды набирала номер и вешала трубку прежде, чем он успевал ее поднять. После чего она вроде бы никак не могла остановиться и все говорила и говорила о нем. Она обсуждала его в цветочном магазине, куда зашла купить для своей комнаты плющ в горшке и где узнала, что Эйб всегда покупает на Рождество не елку, а просто венок. Она узнала от Никки Хамфри, что Эйб любит кофе с молоком, но без сахара и что в детстве он просто обожал шоколадный «хворост», который сейчас полностью променял на простые рогалики с маслом.

Хотя Бетси была готова услышать новые подробности из жизни Эйба, когда входила в аптеку, чтобы купить «Трибьюн», она совершенно не была готова обнаружить там Эйба собственной персоной, сидящим у стойки и пьющим второй кафе-о-лэ. Бетси показалось, что она сама призвала его, нанизав на одну ниточку факты его биографии. Сейчас она знала о нем столько же, сколько и люди, знакомые с ним всю жизнь, она могла даже назвать марку носков, которые нравились Эйбу больше всего; ей рассказала продавщица у Хинграма.

— И незачем вам прятаться, — сказал Эйб, когда заметил, как она метнулась за стойку с газетами.

Бетси подошла к прилавку и заказала кофе, черный; хотя обычно предпочитала с сахаром и сливками, она чувствовала, что кофеин поможет ей проявить благоразумие. По счастью, у нее с собой был рюкзак.

— У меня для вас фотографии.

Она протянула Эйбу пачку довольно плохих фотографий, сделанных в тот день.

Эйб просмотрел фотографии, закусив губу, точно так, как делал обычно Райт, когда над чем-то размышлял.

— У меня есть еще одна фотография, сделанная в тот же день. — Кровь бросилась Бетси в лицо. — Наверное, вы решите, что я ненормальная.

Она держала в руке одинокую фотографию, боясь показывать ее, но теперь, увидев, насколько он серьезен, вновь воспрянула духом.

— Давайте посмотрим, — предложил он.

— Я понимаю, это звучит полным бредом, но мне кажется, я сфотографировала Гаса Пирса.

Эйб кивнул, дожидаясь продолжения.

— После его смерти.

— Ладно, — рассудительным тоном произнес Эйб. — Покажите мне.

Бетси внимательно изучала фотографию, ожидая, что образ исчезнет, но он по-прежнему был здесь, сохранялся все прошедшие дни, изображение мальчика в черном пальто. В верхней части снимка запечатлелись вспышки света. Во время проявки не было допущено ни одной ошибки, которые обычно отображаются в виде белых пятен, но далекое свечение, льющееся с потолка комнаты, словно поток энергии, запечатлелось на фото. Бетси всегда мечтала выйти за рамки обыденного и увидеть то, чего не видят другие. Теперь ей удалось именно это, она верила, что только что передала Эйбу портрет привидения.

— Кадры наложились один на другой, — тут же предположил Эйб. — На пленке уже что-то было, и поверх старых кадров оказались те, что вы отсняли в его комнате. Это ведь возможно, не так ли?

— Вы имеете в виду двойное экспонирование?

— Именно так. — Но на какое-то мгновение он поверил. Он действительно почувствовал хватку ледяной руки, которую, как говорят, люди ощущают, когда граница между этим миром и параллельным вдруг стирается. — Это просто ошибка.

— У этого предположения всего лишь один недостаток. Вода. С него льет ручьями. Как вы объясните это?

Они оба уставились на фотографию. Потоки воды стекали по лицу Гаса, как будто он только что вынырнул из реки, где пробыл достаточно долго и уже посинел. У него в волосах застряли водоросли, а одежда так пропиталась водой, что на полу под ногами скопилась лужа.

— Вы не возражаете, если я возьму это себе?

Когда Бетси дала разрешение, Эйб убрал фотографию в карман пиджака. Конечно, это было всего лишь его воображение, но ему казалось, он почти чувствует мокрое пятно, расползающееся по боку от этой фотографии.

— Та девочка, которая была в комнате Гаса, прежде чем вы пришли фотографировать… Судя по всему, мне стоит с ней поговорить.

— Карлин. — Бетси кивнула. — Она обычно бывает в бассейне. Мне кажется, она была единственным другом Гаса.

— Иногда одного друга вполне достаточно. — Эйб расплатился за кофе. — Если это настоящий друг.

Они вышли на солнечный свет, несколько пчел вились вокруг белых хризантем, которые жена Пита, Эйлин, выставила в керамическом горшке перед аптекой. На другой стороне улицы находилась балетная школа Риты Имон, где училась дочка Джоуи, Эмили, а рядом химчистка Зика Харриса, появившаяся лет на сорок раньше. Эйб знал всех владельцев магазинов и все улицы, точно так же, как знал: каждый, кто родился и вырос в городке и был настолько глуп, чтобы связаться с кем-нибудь из Хаддан-скул, заслуживает те неприятности, на которые сам напросился.

— Мы могли бы как-нибудь вместе пообедать, — предложил Эйб. Он тут же подумал, что приглашение прозвучало слишком уж серьезно и официально. — Ничего такого, — исправился он. — Просто какая-нибудь еда на тарелке.

Бетси засмеялась, но на ее лицо набежало облачко.

— На самом деле, думаю, нам не стоит больше видеться друг с другом.

Ну вот, он взял и сделал это, выставил себя полным идиотом. Он заметил, что один из этих чертовых школьных лебедей вышагивает по улице вдоль тротуара и шипит на Никки Хамфри, которая шла в банк положить денег на счет, но теперь слишком испугалась, чтобы идти дальше.

— Я собираюсь замуж, — продолжала объяснять Бетси. Она была достаточно умна, чтобы знать: далеко не все из того, чего хочется человеку, может оказаться для него полезным. Что, если бы она съела дюжину шоколадок подряд? Что, если бы напилась допьяна красным вином? — Семнадцатого июня. Свадьба состоится в Ивовой комнате «Хаддан-инн».

На другой стороне улицы Никки Хамфри размахивала руками, пытаясь отогнать лебедя. Эйб должен был бы кинуться ей на помощь, но он застыл в дверях аптеки. Многие люди назначают дату свадьбы, но не у всех получается так, как было запланировано.

— Я не прошу приглашать меня на церемонию, — сообщил он.

— Отлично. — Бетси засмеялась. — Я не стану вас приглашать.

Она, должно быть, лишилась рассудка, что стоит здесь с ним, ей лучше бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Но в такой прекрасный день было невозможно предсказать чье-либо поведение, человека или кого-то еще. Например, лебедь на той стороне улицы, раздраженный народом и жарой, вышел из себя. Он гнался за Никки Хамфри по тротуару до самого «Счастья цветовода» и теперь переходил Мейн-стрит, не дожидаясь зеленого света. Несколько машин со скрежетом затормозили. Те, кому не было видно лебедя, начали гудеть в клаксоны, надеясь, что какой-нибудь полицейский появится и наладит движение. Эйб должен был бы сам разобраться с этим происшествием — кто-нибудь мог пострадать из-за лебедя, гуляющего посреди улицы, — но он продолжал стоять там, где стоял.

— Вы могли бы пригласить меня куда-нибудь еще, — сказал он тоном человека, привыкшего слышать постоянные отказы. — Не на свадьбу, а в какое-нибудь другое место, и я обязательно приду.

Бетси не могла понять, в самом ли деле он имеет в виду то, о чем говорит. Она смотрела на лебедя, который остановился посреди дороги, взъерошивая перья, и стал причиной пробки, вытянувшейся до самой Дикон-роуд.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответила она легкомысленно. — И дам вам знать.

— Сделайте это, — сказал Эйб, когда она пошла прочь. — Был рад встрече, — крикнул он ей вслед, как будто они только что по-соседски обменялись рецептами или полезными советами, например о том, что уксус помогает при солнечных ожогах, а оливковое масло годится для обработки поврежденных изделий из дерева.

Майк Рэндалл, президент «Процентного банка», вышел на улицу в рубашке, держа пиджак в руке. Он подошел прямо к лебедю и принялся махать пиджаком, как будто это была матадорская мулета, наконец упрямая птица взлетела, шипя, поднялась в воздух и все еще сердито шикала, приземлившись на дорожке перед домом миссис Джереми.

— Эй! — Майк окликнул Эйба, как только заметил его, мрачного и рассеянного, перед дверью аптеки; он стоял в пятне солнечного света и смотрел глазами влюбленного мальчишки. — Чего еще ты ждешь? Лобового столкновения?

Это больше походило на крушение поезда, Эйб действительно видел однажды такое крушение, когда был ребенком. Тогда поезд, идущий в Бостон, сошел с рельсов. Еще много недель спустя вдоль путей попадались обрывки одежды и башмаки без подметок. Эйб ездил вместе с дедом, помогал отыскивать личные вещи, разные ключи и кошельки. Тот несчастный случай было невозможно предотвратить или остановить, крушение застало людей врасплох, так что они как раз завязывали шнурки или дремали, совершенно не готовые к тому, что произойдет.

Во второй половине дня, когда небо начало чернеть и последние гуси пролетели над Хадданом, направляясь на юг, Эйб подъехал к Хаддан-скул и оставил машину на стоянке у реки. Погода уже начала меняться, все знали, что так оно и будет. Еще немного, и от потепления не останется и следа. Эйб обошел грязную лужу, которая к утру покроется ледяной коркой. Он знал дорогу к спортивному залу: местные ребята всегда завидовали здешней баскетбольной площадке и особенно закрытому бассейну. Однажды вечером, когда они учились в последнем классе школы, Эйб с Джоуи, Тедди Хамфри и еще с полудюжиной парней болтались по городу, как следует нагрузившись, и выдумывали новый способ ввязаться в неприятности. В итоге они выбрали мишенью бассейн Хаддан-скул. Они вошли посреди тренировки, как будто это место принадлежало им, пьяные от пива и ненависти, полные той отваги, которая проистекает от стадного чувства. Они скинули с себя одежду и нырнули в воду, вопя и ругаясь, оттягиваясь по полной, голые, как в тот день, когда родились.

Ученики Хаддан-скул, плававшие в бассейне, поспешно выбирались из воды. Эйб до сих пор помнил выражение лица одной девушки, презрение в ее взгляде. Они были для нее свиньи, не более того, придурки, которые радуются собственной идиотской выходке, не способные ни на что большее. Один парень, Эйб сейчас уже не помнил, кто именно, поднялся по лестнице и помочился в глубокую часть бассейна, за что был награжден бурными аплодисментами. И тогда Эйб согласился с той девушкой, которой они были столь отвратительны.

Он первый выбрался из бассейна, натянул джинсы и футболку на мокрое тело, и им всем повезло, что он так сделал, потому что кто-то уже вызвал полицию, и Эйб первый услышал сирену. Он поторопил приятелей, и они удрали из спортивного зала раньше, чем Эрнест вошел и обвинил во всем Эйба, как он обычно поступал в то время.

Этим вечером Эйб в качестве полицейского имел полное право войти в бассейн и найти Карлин, однако его пробирала та же дрожь, что и много лет назад. Он шел по выложенному кафельной плиткой коридору, пока не дошел до стеклянной загородки, через которую можно было посмотреть на пловцов. Все девушки в команде были в черных купальниках и шапочках, но он сразу же узнал Карлин. Ее манера выделяла ее из остальной команды. Она была сильной пловчихой, явно лучшей в команде, у нее имелся талант, но, судя по всему, добиваться успеха ей помогали амбиции: когда остальные девочки уже вылезли из воды, Карлин еще плавала, выжимая из себя все силы, чего больше не делал никто.

Девочки из команды уже приняли душ и оделись, когда Карлин только вышла из воды. Она присела на бортик бассейна и сняла очки, из-за черной резиновой шапочки голова у нее была гладкая, как у морского котика. Она поболтала в воде ногами и закрыла горящие от хлорки глаза, сердце тяжело колотилось от напряжения, руки болели.

Услышав, как кто-то стучит по стеклу, Карлин подняла глаза, ожидая увидеть Гарри, но вместо него там стоял Эйбел Грей. Карлин должна была бы расстроиться, увидев, что к ней пришел коп, но на самом деле испытала облегчение. В последнее время находиться рядом с Гарри было все сложнее, каждый раз, когда они встречались, ей приходилось скрывать от него часть себя: свою скорбь, свое горе. Она перестала приходить на обед в столовую, частично из-за того, что у нее не было аппетита, но в основном чтобы не встречаться с Гарри. К сожалению, он ждал, что Карлин будет точно такой же, какой была, когда он впервые увидел ее на ступеньках библиотеки, но она уже не могла быть той девочкой. Теперь она стала человеком, лишившимся друга, человеком, который не может перестать думать, на что похоже, когда свет проникает сквозь толщу воды, и каково это — вдыхать водяные лилии и камни вместо воздуха.

— Гарри тебя искал, — неизменно сообщала ей Эми, когда Карлин возвращалась ночью после прогулок по тропинкам, которыми ходил Гас, а заодно и по улицам и переулкам. — Не понимаю, почему ты с ним так обращаешься.

Часто, когда Гарри звонил или заходил, Карлин отправляла Эми сказать, что она спит или мучается головной болью.

— Ты такая странная, — изумлялась временами Эми. — Что ему в тебе, видимо, и нравится. Он-то привык к таким, как я.

Слишком трудно было находиться рядом с Гарри, притворяться, будто жизнь состоит из радости и игр, когда для Карлин она была сплошь горе и речная вода. По крайней мере, с этим копом она сможет быть сама собой, такой холодной и отстраненной, какой ей хочется быть.

— Чего вы хотите? — крикнула она Эйбу, ее голос отдался эхом от кафельных стен.

Эйб пальцами руки изобразил говорящую голову, словно хотел устроить на кафельной стене театр теней.

Карлин указала на дверь:

— Подождите меня у входа.

Она пошла в раздевалку, насухо вытерлась и оделась, не удосужившись зайти в душ. Эйб ждал снаружи рядом со статуей доктора Хоува. Была половина пятого, но небо уже потемнело, лишь на далеком горизонте еще держалась одинокая призрачная полоска синего цвета. Погода снова была обычной для ноября: промозглой, достаточно холодной, чтобы на мокрых волосах Карлин начали застывать льдинки. Она знала, это глупо, но где-то в глубине души надеялась, что коп искал ее, чтобы сообщить об ошибке: это вовсе не Гаса нашли в реке. Вот что хотела услышать Карлин: какой-то другой несчастный юноша упал в реку и утонул.

Эйб похлопал по ноге статую доктора Хоува. Он слышал, что от этого везет в любовных делах, хотя никогда и не верил в подобные глупости.

— Какой кошмарный был тип, — сказал Эйб, имея в виду прославленного директора. — Настоящее чудовище.

— Говорят, он прибирал к рукам все, до чего мог дотянуться. — Холодный комок, который начал расти в груди Карлин со смерти Гаса, зашевелился. — Вы разве не знаете? Он был жуткий бабник.

— Доктор Хоув? Я думал, он был книжный червь.

— У книжных червей тоже бывает секс. Это просто омерзительно.

Во всяком случае, это было справедливо по отношению к Гарри, который делался все более эгоистичным, казалось даже, что ему наплевать, с кем он, главное, чтобы это была живая, дышащая девушка и чтобы она делала все, что он велит.

Карлин достала сигареты и предложила Эйбу завернуть за спортзал, чтобы она могла покурить. Когда Эйб пошел за ней, он узнал ее пальто, то самое пальто, которое было на погибшем мальчике, когда они нашли его.

— Если будешь курить, станешь хуже плавать.

Несмотря на неприветливость Карлин, Эйб сочувствовал ей. Она казалась такой потерянной в этом большом пальто, в котором у нее даже не было видно кистей рук.

— Ну надо же! — Карлин закурила, холодный комок дрожал прямо рядом с сердцем. — До сих пор мне никто об этом не говорил!

— Отлично. Если ты этого хочешь, пожалуйста. Не трусь! Я даю тебе разрешение.

Несмотря на тяжелое черное пальто Гаса, Карлин дрожала.

— Так вы об этом хотели со мной поговорить? О моем курении?

Ей было нехорошо, то ли от усталости после тренировки, то ли потому, что она ничего не ела с самого завтрака. Она никак не могла стряхнуть с себя усталость, как бы сильно ни старалась. Она часто пробиралась в ванную и подносила к руке опасную бритву. Та холодная штука внутри нее пустила корни и превратила ее в гадкую маленькую девочку, у которой концы волос стали зеленоватыми и которая хотела сделать кому-нибудь больно, больше всего — самой себе.

— Я пришел поговорить с тобой, потому что стараюсь понять, что же произошло с твоим другом.

Карлин издала короткий хриплый смешок, затем быстро прикрыла рот ладонью.

— Разве это смешно? Или я чего-то не понимаю?

Карлин моргала, сдерживая слезы.

— Он все время общается со мной. Гас, или его дух, или что там еще бывает. Я понимаю, что это звучит глупо. Я и сама не верю в подобные вещи. Черт знает что, правда?

Она казалась такой несчастной в этот миг, светлые волосы и совсем белое лицо, что Эйб не смог заставить себя рассказать ей о фотографии, лежащей у него в кармане, из страха сделать ей еще больнее. Он не мог сосчитать, сколько раз его собственный брат разговаривал с ним, ночь за ночью он слышал его голос, более того, он хотел его слышать. Даже сейчас случались моменты, когда он произносил имя Фрэнка вслух, все еще надеясь получить ответ.

— Он все время оставляет мне что-нибудь. — Карлин выталкивала из себя слова вместе с облачками дыма. — Камешки. Кувшинки. Песок. Я все время нахожу рыбок, маленьких серебристых рыбок. И это еще не все. Я слышу его, когда кругом тихо. Звук похож на воду, но я знаю, что это он.

Эйб вежливо ждал, пока Карлин утирала руками глаза, а затем прикуривала новую сигарету от той, которая превратилась в пепел. Глядя на нее, Эйб был рад, что он уже не юнец.

— Может быть, он оставляет тебе что-нибудь, может быть, нет, но в данный момент меня интересует, как он погиб, — сказал Эйб, когда девочка пришла в себя. — Я должен быть уверен, а когда речь заходит о Гасе, я не уверен ни в чем. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Так что, может быть, ты сумеешь ответить на некоторые вопросы. Он когда-нибудь заговаривал о самоубийстве?

— Никогда, — сказала Карлин. — Я уже говорила мистеру Пирсу, Гас оставил бы мне записку. Даже если от этого мне было бы еще больнее, он написал бы мне.

Разумеется, Эйб знал, что не все рассказывают о своих планах. Можно жить с человеком в одной комнате и понятия не иметь, на что он способен. Что касается Карлин, она оценила, что Эйб не старается утешить ее в той манере, в какой делали многие. Он был искренен, и его сомнения вторили ее собственным. Он достал из кармана блокнот и записал номер своего телефона.

— Позвони мне, если услышишь что-нибудь о своем друге. Если даже он ел вечером перед смертью говяжье рагу, я хочу об этом знать. Любая деталь, какой бы незначительной она ни казалась, все равно будет полезна. Когда подобные мелкие факты собираются вместе, они могут помочь. Ты даже не представляешь насколько.

— Хорошо.

Карлин обнаружила, что уже не чувствует себя такой гадкой, как раньше. Мокрые волосы замерзли беспорядочными струпьями, черное пальто путалось в ногах, когда она шла вслед за Эйбом через кампус.

Когда показалось здание «Святой Анны», Эйб увидел окна, которые явно были окнами квартиры Бетси Чейз. Бетси даже не думала запирать окна, во всяком случае не в Хаддан-скул, где ночи такие тихие. На какой-то миг Эйбу показалось, что он видит ее, но на крыльце стояла всего лишь мисс Дэвис, которая пыталась наполнить кормушку семечками.

— Мне пора идти, — сказала Карлин. — Я работаю у нее.

В сгустившейся темноте ветки растущей у двери мисс Дэвис айвы подрагивали, когда сидящие на них зяблики хлопали крыльями от нетерпения. Эйб видел, что Элен Дэвис больна, и выдавал это не возраст, а та осторожность, с какой она насыпала каждую горсть семечек, как будто они были слишком тяжким грузом для ее рук.

— Простите, я опоздала, — произнесла Карлин.

Вряд ли у нее будет время приготовить сырный пудинг и фруктовый салат, как она собиралась; мисс Дэвис придется обойтись нарезанной канталупой и творогом.

Элен вгляделась в темноту.

— Разумеется, опоздаешь, если болтаться по кампусу с подозрительными типами.

Хотя она обращалась к Карлин, но глядела на Эйба.

— Он из полиции, — сообщила Карлин, входя в дом, чтобы приготовить ужин. — Так что я была в полной безопасности.

Сейчас Эйб заметил, что на окнах мисс Дэвис тоже нет задвижек. Он подошел осмотреть дверь. Именно так, как он и думал: один из тех бесполезных запоров, который в состоянии вскрыть любой шестилетка.

— Вы совершенно не заботитесь о собственной безопасности.

— А вы всегда такой внимательный?

Элен Дэвис была заинтригована. Нелепо, но она едва дышала в присутствии этого человека.

— Нет, мэм, — сказал Эйб. — Когда-то я сам грабил дома.

— Неужели? — Элен наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть его в темноте. — Но не переживайте обо мне. Никто не станет меня грабить. Я всех отпугиваю.

Элен закончила наполнять птичью кормушку, ей надо было идти ужинать, но она не могла припомнить, когда такой приятный молодой человек появлялся у ее крыльца.

Эйб засмеялся словам мисс Дэвис. Ему нравилось, когда люди его удивляли, а Элен Дэвис его удивила. Он ожидал увидеть какую-нибудь высокомерную зануду, но явно ошибся.

— Если кто-нибудь залезет, чтобы меня ограбить, ему будет нечем вознаградить себя за труды, — заверила его Элен.

В зарослях айвы притаилось под птичьей кормушкой неподвижно застывшее животное.

— Вот это да. — Эйб присвистнул, затем развернулся к Элен. — Это же мой кот.

— Это Полуночник, — поправила его Элен. — Мой кот.

— Но он чертовски похож на моего. Эй, ты, — позвал Эйб.

Кот презрительно обернулся и поглядел. Отвратительный характер и одинокий желтый глаз. Никакого сомнения.

— Ну да, — сказал Эйб. — Это мое животное.

— Я вижу, как он вас узнает. Буквально прыгает от радости. Кстати, к вашему сведению, он это он, а не животное.

Кот принялся умываться, как делал каждый раз, возвращаясь домой.

— Он живет у меня, — настаивал Эйб. — Вся моя мебель в его шерсти.

— Очень сомнительно. Он у меня уже двенадцать лет. Кажется, я знаю собственного кота.

Прошло довольно много времени, прежде чем Элен заметила, какие у этого полицейского голубые глаза, но она все-таки заметила это. Разговаривать с незнакомцем, стоя на заднем крыльце, не входило в привычки Элен, но она совершила уже немало странных поступков с тех пор, как узнала о своей болезни. С того момента она как-то смягчилась. То, что раньше она игнорировала, теперь казалось ей значительным, время от времени на нее накатывала волна чувств. Когда она выходила на крыльцо, то могла разрыдаться от одного лишь запаха травы. Она могла смотреть на приятного молодого человека вроде Эйба Грея и сгорать от тоски. Порыв холодного ветра был восхитителен. Появление первой звезды на восточном горизонте было настоящим поводом для праздника. Сегодня, к примеру, она наблюдала, как угасали три яркие звезды Ориона, когда занимался день. Никогда раньше она не замечала подобных явлений.

Потепление закончилось, температура воздуха падала, и, хотя Элен должна была переживать по поводу собственной немощности, в такие ночи она больше беспокоилась о Полуночнике. Эйбел Грей тоже поглядывал на кота с беспокойством, как будто бы у него были равные с ней права переживать об этом звере.

— Кот мой, — напомнила ему Элен. — У меня есть счета от ветеринара, которые это подтверждают. Когда он лишился глаза, доктор сказал, что он подрался с другим котом, но я считаю, это сделал какой-то негодяй. Каждый раз, завидев подростка, он убегает. О чем, по-вашему, это говорит?

— Что он обладает высоким интеллектом?

Элен засмеялась, довольная ответом.

— Это был злой умысел. Поверьте мне.

— Их еще полно в этом мире.

На темном небе до сих пор выделялась синяя полоска, а по периметру лужайки зажглись фонари, похожие на желтые светящиеся глобусы, загорелись светлячками в ночи.

— Думайте себе что угодно, — сказала Элен, когда они пожелали друг другу спокойной ночи, — но это мой кот.

— Ладно, — согласился Эйб, направляясь к своей машине. Он помахал на прощание, когда пересек лужайку. — Только скажите это ему.

Когда наступила пятница, а за ней замаячили выходные, не заполненные ответственными делами и планами, Эйба не было среди тех, кто устремился в «Жернов», чтобы напиться и забыть, что понедельник наступит всего через два дня. Он был сейчас неподходящей компанией, это любой бы понял; даже Расселл Картер, самый покладистый из всех их друзей, отметил скверное настроение Эйба, когда они накануне вечером встретились в спортзале начальной школы, чтобы поиграть в баскетбол.

— Ну, я даже не знаю. — Расселл покачал головой. Эйб чертыхался по поводу каждой неудачной подачи. — Ты сегодня просто не ты, Эйб.

— Ага, ну да, и кто же я такой?

— Может, Тедди Хамфри, человек, знающий тысячи ругательств. Только не обижайся, — прибавил Расселл.

Кем бы он ни был, Эйб в пятницу после работы заскочил в мини-маркет при заправке и купил там упаковку из шести банок «Сэмюеля Адамса». Он собирался подробно изучить отчет о вскрытии тела Гаса Пирса, потом пойти куда-нибудь поесть. Он был жив и здоров, даже счастлив, ведь впереди был свободный вечер с одной початой и пятью дожидающимися своей очереди банками пива, но чем дольше он смотрел на отчет, тем больше его беспокоили некоторые детали… Отметины на лбу и спине мальчика признали повреждениями, полученными в результате движения тела в потоке воды. Здоровье у Пирса было прекрасное, хотя токсикологическая экспертиза выявила положительную реакцию на тетрагидроканнабиол, означающую, что за сорок восемь часов до смерти он курил марихуану.

От подобных официальных отчетов всегда веяло такой определенностью, что Эйба передергивало, факты неизменно заставляли его задумываться, ведь столько всего зависело от того, кто именно обнаружил тот или иной факт и какова его точка зрения на случившееся. Одна деталь особенно беспокоила Эйба, пока он расправлялся со второй банкой пива, беспокоила настолько, что он отнес оставшееся пиво на кухню и позвонил отцу во Флориду. Эрнест Грей знал реку Хаддан как никто другой, это о нем друзья шутили, что в один прекрасный день его придется хирургическим путем отделять от удочки. Во Флориде Эрнест купил себе лодку, к отчаянию матери Эйба, и начал ловить марлинов. Однако они не заменяли ему хадданской форели, и Эрнест постоянно тосковал по Хаддану. Однажды, когда Эрнест был еще совсем молод, он выудил самую большую форель за всю историю округа, из нее набили чучело, которое до сих пор было выставлено в ратуше, как раз над дверью, ведущей в транспортный отдел.

Сначала Эйб поговорил с матерью, Маргарет, что всегда было гораздо проще, потому что, когда трубку взял отец, последовала неизменно возникающая между ними неловкая пауза. Но напряженный тон переменился, как только Эйб упомянул, что утонул парень из Хаддан-скул.

— Неприятная ситуация, — произнес Эрнест.

— Что беспокоит меня больше всего, они нашли у него в легких фекальные массы.

— Ты хочешь сказать, человеческое дерьмо?

Теперь Эрнест по-настоящему заинтересовался.

— Именно человеческое.

Эйб принялся за третье пиво. Он чувствовал, что просто обязан это сделать, ведь была пятница, и он был один. Скоро к задней двери придет кот, будет скрести дверь лапой, стремясь оказаться дома, чтобы ни говорила Элен Дэвис.

— То, что говорится в отчете, просто невозможно, — заявил Эрнест с полной уверенностью. — Ничего подобного в Хаддане быть не может. Мы провели экологическую экспертизу, когда пропала форель. Именно тогда город принял самые суровые во всем штате законы о сточных водах.

Никто из них не упоминал, что еще случилось в тот год, как их жизни раскололись на части по непонятной им до сих пор причине, как будто вселенная взорвалась прямо под их крышей.

— Нескольким горожанам с Мейн-стрит пришлось устанавливать совершенно новые сточные системы, — продолжал Эрнест. — Обошлось это в целое состояние, так что они не были в восторге. Пол Джереми тогда был еще жив, он устроил огромный скандал по этому поводу, но мы настояли ради спасения реки, и с тех пор все стоки чистые. Так что не говори мне, что в Хаддане плавает дерьмо, потому что его там нет.

Эйб обдумал полученную информацию, затем позвонил Джоуи и попросил встретиться с ним в аптеке как можно быстрее.

— Надеюсь, оно того стоит, — сказал Джоуи, когда они встретились. Он заказал кофе и два пончика с повидлом, не потрудившись даже снять пальто. Ему было некогда устраиваться поудобнее, он не собирался засиживаться. — Мы с Мэри-Бет собирались провести приятный вечер, отправив детей в кровать. Она так злится на меня за то, что я никогда не бываю дома, что даже не позволяет садиться в собачье кресло.

Собака была маленький терьер, которого Джоуи ненавидел, подарок на последний день рождения Эмили, и жил он не во дворе в будке, а в любимом кресле Джоуи.

— Что, если в отчете о вскрытии имеются некоторые нестыковки? — спросил Эйб, понизив голос.

— Это какие?

— Что, если он утонул не в Хаддане?

— Чтобы меня убедить, тебе требуется только одно, — сказал Джоуи. — Доказательства.

— Я их еще не нашел. Пока не нашел.

— Так что же у тебя есть, приятель? Ничего?

Эйб положил на стойку фотографию Гаса.

— И что же это такое? — поинтересовался Джоуи.

— Я не знаю. Может, привидение?

Джоуи захохотал так громко, что его было слышно во всей аптеке.

— Ага, точно! — Он толкнул фотографию обратно по стойке. — А я реинкарнация Джона Кеннеди. — Он впился зубами в пончик с повидлом. — Младшего.

— Ладно. И что же это, по-твоему?

— По-моему, это чертовски плохая фотография. По-моему, тебе остается лишь надеяться, что эта цыпочка из школы, на которую ты запал, в постели справляется лучше, чем с фотоаппаратом.

— Может быть, образ на фотографии появился из-за энергетического поля, оставшегося после покойного.

Эйб не желал отказываться от этой мысли. Он помнил, как старые полицейские в участке настаивали, что убитый может запросто застрять где-нибудь между этим миром и следующим. Может быть, они просто пугали Эйба, уверяя, что всякий раз, когда поднимается ветер, один из таких покойников болтается в дверях, оставшись здесь, среди живых.

— Ты же шутишь, да? — спросил Джоуи. — Скажи, что не веришь в весь этот бред.

— Но у тебя вроде нет объяснения получше.

— Да его и не требуется, Эйб. Тебе хочется верить, что тот, кто уже умер, продолжает тем или иным способом существовать, я тебя понимаю, черт возьми, я тоже терял близких. Но если ты собираешься меня в чем-то убедить, предоставь мне доказательства. Что-то, что я мог бы увидеть, потрогать, почувствовать. А не привидений.

Точно так же Джоуи отреагировал давным-давно, когда Эйб рассказал ему, что слышит голос Фрэнка. Как только Эйб увидел тогда выражение лица напарника, он понял, что ему лучше помолчать. И теперь он чувствовал то же самое.

У Джоуи еще оставалось время, чтобы заскочить в мини-маркет за бутылкой вина и вернуться в объятия Мэри-Бет, так что он распрощался, оставив Эйбу счет. Когда он ушел, Эйб заказал очередной кофе, пока Пит Байерс искал в задней комнате одну из тех стерильных банок, в каких обычно носили мочу на анализ в центр здравоохранения в Гамильтоне. Эйб выпил уже слишком много, и у него гудела голова. Однако пульсация в висках не помешала ему отправиться дальше, как только он получил от Пита стеклянную банку. Была ветреная ночь, по небу быстро неслись тучи, освещенные луной. В такие ночи Фрэнк всегда нервничал. О нем говорили, что он неутомимый, что в нем слишком много энергии, но в последние годы Эйб думал, что, наверное, было в нем и что-то еще: боязнь темноты, самого себя и того, что творилось у него в голове. Когда они детьми играли в прятки, Фрэнк всегда брал с собой фонарик и никогда не отваживался заходить далеко в лес. Как-то раз Эйб натолкнулся на брата во дворе, тот глядел на тысячи звезд в небе так, как будто уже был среди них, без всякой надежды отыскать путь домой. Никогда еще Эйб не видел подобного одиночества, хотя Фрэнк находился всего в нескольких шагах от двери собственного дома.

Размышляя обо всем этом, Эйб едва не пропустил первый поворот, который выводил на дорогу к реке. Он остановил машину на песчаном берегу, затем пошел вперед, пока не оказался на территории Хаддан-скул, хотя и знал, что ни Глен, ни Джоуи не одобрили бы его. Он хотел подойти как можно ближе к тому месту, где Гас мог бы изначально упасть в воду, поэтому дошел до заросшего камышами берега рядом с «Меловым домом». Эйб не ощущал себя злоумышленником: никаких потных рук, никаких спазмов в животе. Он провел на этой реке больше времени, чем некоторые в собственном дворе, и до сих пор прекрасно помнил поездку на каноэ с отцом и дедом в то время, когда ему было года три-четыре, помнил зеленые кроны деревьев над головой и плеск воды, когда они двигались вниз по течению. Каждый раз, когда он пытался заговорить, взрослые шикали на него, говоря, что он распугает всю рыбу. Они в тот день пробыли на реке так долго, что Эйб заснул на дне лодки и проснулся, искусанный комарами. Никто не верил ему после, когда он говорил, что во сне слышал, как рыба проплывает под лодкой.

Эйб пришел на древнюю плоскую скалу, откуда они с Джоуи ныряли летом, пробираясь сюда, когда учеников распускали на каникулы и не было никого, кто мог бы обвинить их в нарушении границ частной собственности и нажаловаться родителям. Камышей оказалось больше, чем помнил Эйб, густо растущие кусты боярышника хватали его за ноги. Но он все равно добрался до скалы, ботинки у него промокли, потом он опустился на колени, и джинсы промокли тоже. Он набрал воды в стерильную банку, затем надежно закрыл ее и сунул обратно в карман куртки.

К этому времени похолодало настолько, что Эйб видел, как его дыхание вырывается струйками пара. Скоро вода на отмелях покроется коркой льда, такой тонкой, что ее и не заметишь, пока не бросишь камень. Поскольку Эйб все равно зашел уже слишком далеко, он двинулся еще дальше, прошел мимо ангара для лодок. Забавно, как люди умудряются скрываться от самих себя, но он действительно не понимал, где находится, пока не оказался рядом со «Святой Анной». Живые изгороди шуршали на ветру, прозрачные, подсвеченные луной облака неслись по небу. Он прекрасно видел в окне Бетси. Она, в хлопчатобумажном халате, с волосами, мокрыми после душа, сидела в кресле с потертой обивкой, поджав под себя голые ноги, и просматривала фотографии учеников. Лампа в глубине комнаты давала слабый свет, поэтому заглядывать в освещенное окно было все равно что смотреть внутрь пасхального яйца с заключенной внутри его картинкой, такого, которое можно держать в руке и заглядывать, когда пожелаешь.

Глядя на нее с улицы, Эйб чувствовал себя отчаянным и дерзким, точно так он ощущал себя в те годы, когда грабил чужие дома. В очередной раз он был жертвой желания и обстоятельств. Он слышал голоса девочек, доносящиеся из спального корпуса, ощущал запах реки, острую смесь сырости и гнили. Он отодвинул ветку, заслонявшую ему вид. Разница между прошлым и настоящим в том, что сейчас он взрослый мужчина, который сам принимает решения, а не мальчишка, лезущий в дом к директору школы. Никто не неволил его торчать под окном Бетси, здесь не было ни запоров, ни замков. Человек разумный развернулся бы и побежал, но эта ночь не имела ничего общего с разумом. Каждый раз, арестовывая кого-нибудь, Эйб всегда старался представить, какими мотивами руководствовался правонарушитель. «О чем ты думал, приятель?» — спрашивал он время от времени, дожидаясь «скорой помощи» вместе с подростком, который разбил машину папаши, или отвозя в тюрьму в Гамильтон мужчин, которые слишком часто и слишком сильно поколачивали своих жен. В последний раз он имел дело с парой мальчишек, которых поймали на воровстве сигарет из мини-маркета. «О чем вы думали?» — спрашивал он, вытряхивая содержимое их рюкзаков. Мальчишки были испуганы, ничего не отвечали, но Эйб наконец узнал ответ: они вообще не думали. В какой-то миг они стояли в темноте, не собираясь делать ничего из ряда вон выходящего, а в следующий уже действовали, подчиняясь инстинкту, рвались вперед с одной-единственной мыслью в голове: «хочу», или «мне нужно», или «я должен заполучить это сейчас же».

Всегда оставалась возможность отступить и найти другой путь; при взгляде назад, в прошлое, все неверные решения и ошибки становятся совершенно очевидны, и даже самые бестолковые личности понимают, насколько нелепо себя вели. Позже Эйб гадал, вел бы он себя так же безответственно, если бы не приступил к пиву в такую рань, если бы остановился на аптеке, если бы уехал назад, взяв воду из реки. Стоило ему изменить один шаг, и он избежал бы всех остальных, но цепочка неверных решений привела его под окно Бетси и заставила застыть там.

Он подумал о том мальчике, который погиб, ушел настолько рано, что никогда еще не смотрел на женщину вот так, весь завязанный в тугой узел, распаленный собственными желаниями. Глядя в залитое желтым светом окно, выискивая прекрасное усталое лицо Бетси, Эйб чувствовал собственный голод, голод был мучителен, и Эйб ненавидел себя за него, но не мог от него отречься. Если он останется еще на какое-то время, то, наверное, обогнет здание и зайдет с другой стороны посмотреть, как она готовится ко сну, и кто он после этого будет? Один из тех типов, с какими сотни раз имел дело, было ли это на дороге после аварии или же на стоянке у «Жернова», — человек, который уже утратил контроль над собой.

Заставив себя отвернуться, Эйб подумал обо всех тех случаях, когда ему было наплевать: о девушках в школе, с которыми он целовался так бездумно, о женщинах, с которыми жаркими летними ночами ходил плавать на реку. Их было слишком много, да что там, один раз это было даже с Мэри-Бет на Новый год, когда они оба слишком много выпили: горячечный, нелепый случай, о котором оба они благоразумно предпочли позабыть. Ему было наплевать на всех этих женщин, на всех до единой, большое достижение для такого деликатного человека, как Эйб, достижение, которым он гордился, как будто бы никого не любить являлось для него делом чести. Поэтому для него стало сильным потрясением обнаружить, что он может желать кого-то так сильно, как желал Бетси. Он-то думал, будто пройдет по жизни, не испытав боли, он думал, что одиночество станет ему утешением, поможет ему прожить до конца его дней, но он ошибался. Дед всегда говорил ему: любовь никогда не приходит, вежливо стучась в парадную дверь, как добросердечный сосед, и спрашивая разрешения войти. Наоборот, она поджидает человека в засаде, набрасывается, когда он меньше всего ожидает, когда не может защититься, и даже у самого большого упрямца, каким бы тупоголовым или неверующим он ни был, не остается иного выбора, как только сдаться, когда такая любовь является к нему.

ЖЕНЩИНА ПОД ВУАЛЬЮ

В конце месяца пошел холодный дождь, капал, не переставая, час за часом, пока его ритм не остался единственным, что слышали люди. Это был необычный дождь, потому что он был черным, дождь из водорослей, древний феномен, который пожилые горожане помнили со времен своего детства. Например, миссис Эванс и миссис Джереми в детстве как-то играли под черным дождем, и им совершенно заслуженно досталось от мамаш, когда они явились домой в мокрой почерневшей одежде. Теперь обе соседки стояли, каждая под укрытием своего крыльца, и переговаривались, замечая, как сильно всем повезло, что этот дождь не прошел весной, тогда все сады были бы погублены странной субстанцией, шток-розы и дельфиниумы покрылись бы черной слизью, их листья сделались бы черными как уголь.

Люди надевали плащи и шляпы, чтобы добежать от машины до дома или до магазина. У задних дверей стелили коврики, но, несмотря на все предосторожности, черные следы все равно тянулись по полу и коврам, дюжины зонтиков были испорчены, и их пришлось выбросить в мусорные бачки. В Хаддан-скул лицо статуи доктора Хоува сделалось угрюмым и черным, и каждый, кто подходил к нему близко, ускорял ход, поскальзываясь на лужах, которые как будто состояли из чернил. Бетси Чейз, кажется, была единственной, кто извлек какую-то пользу из черного дождя: она решила отправить своих учеников в город, чтобы фотографировать его в свете столь странных обстоятельств. Хотя на большинстве проявленных позже снимков не получилось ничего, кроме смазанных пятен, было среди них и несколько запоминающихся образов, в том числе и Пит Байерс, выметающий черные лужи со своей дорожки, Дик Джонсон, мрачный, без рубахи, поливающий из шланга каноэ в ангаре, и два черных лебедя, прячущихся под деревянной скамейкой.

Когда дождь наконец закончился, сточные канавы были полны водорослей, а весь город провонял плесенью и рыбой. Некоторые привычные места были затоплены: котловина вокруг городской ратуши, задние дворы тех домов, которые стояли ближе всего к железнодорожным путям, сырой подвал «Мелового дома». Привезли гидравлический насос, и, пока все суетились, гадая, как лучше выкачать грязь, затопившую подвал «Мелового дома», и переживали, насколько очередная серьезная буря скажется на конструктивной целостности здания, Бетси воспользовалась моментом, чтобы подняться на чердак в комнату Гаса, теперь пустую, если не считать письменного стола и кровати. Оконные рамы были забрызганы черными водорослями, и только слабый, цвета рыбьей чешуи, свет проникал сквозь них. Дождь просочился под раму, оставив черные пятна на подоконнике. Несмотря на скудное освещение, Бетси отсняла одну пленку, запечатлев каждый угол комнаты.

Оказавшись в темной комнате, Бетси была готова к появлению на пленке любых странностей, но там оказались только потолки и двери, белые стены и одинокая кровать, не застеленная и ничем не примечательная. Этим вечером, встретившись за ужином с Эриком, Бетси все еще размышляла, что же такое случилось с первой пленкой. Она поняла, что разочарована отсутствием на снимках нового образа.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — спросила она Эрика за ужином.

По причине особенного времени года подавали суп с индейкой и пирог с картофелем и пореем. Обеденный зал был украшен шляпами пилигримов, которые на ниточках свисали с потолка.

— Кафедра на гуманитарном отделении, — нисколько не колеблясь, ответил Эрик. — В конечном итоге перевод в университет.

— Я имею в виду — после смерти.

Бетси помешала суп. Кусочки морковки и рис всплыли на поверхность мутной похлебки.

— Если повезет, нас обоих похоронят на кладбище Хаддан-скул.

Бетси задумалась над его словами, потом отодвинула от себя тарелку.

— Откуда ты знаешь, что я тебе подхожу? — спросила она вдруг. — Почему ты так уверен?

Не успел Эрик ответить, как в их сторону двинулся Дак Джонсон с нагруженным подносом.

— А вы будете есть этот фруктовый пирог? — спросил он, вечно голодный.

— Угадай, кого Боб Томас пригласил на День благодарения? — похвастался Эрик, передавая ему свою порцию десерта.

— Мои поздравления. — Дак жизнерадостно закивал. — Молодчина!

Только главы кафедр приглашались на обед к декану в этом году, когда состояние здоровья Элен Дэвис ухудшилось, так что Эрик сделал шаг вверх по служебной лестнице. Однако сообщение о приглашении на обед было совершенной новостью для Бетси, которая планировала на праздничные дни поездку в Мэн. Было бы здорово сбежать на время, не только от школы, но и от вероятности натолкнуться на Эйба Грея, отправившись по делам в город.

— Мы можем съездить в Мэн когда угодно, — заверил ее Эрик.

Хотела бы Бетси забыть о предостережении Элен Дэвис! С другой стороны, у кого время от времени не возникают сомнения? Ни одна пара и не должна жить в вечном согласии или проводить каждый миг жизни, купаясь в счастье. Достаточно посмотреть на Карлин Линдер, которая должна была бы радоваться, что Гарри Маккенна так ее обожает. Остальные девочки из «Святой Анны» ходят за ним по кампусу, будто стая прирученных птиц, а Карлин начала его избегать. Она чувствовала неодобрение Гаса каждый раз, когда оставалась с Гарри, и со временем начала замечать те особенности, о которых предупреждал ее Гас: улыбку, которая надевалась и снималась по желанию, эгоистичность, уверенность, что его собственные потребности должны стоять в основе мироздания. Она все больше и больше отдалялась от Гарри. Если он приносил ей шоколадки, она говорила, что не может есть сладкого. Если Гарри заходил за ней, она посылала кого-нибудь из соседок сказать ему, что уже легла спать, слишком устала или нездорова, поэтому не может ни с кем встречаться.

Гарри, привыкший всегда получать то, чего хочется, лишь сильнее желал ее, когда она его избегала.

— Он о тебе беспокоится, — говорила Эми Эллиот Карлин, поскольку Гарри начал исповедоваться Эми, которая умела быть хорошей слушательницей, когда это требовалось для достижения цели.

Эми обладала обманчивым голоском маленькой девочки, но за ним скрывалась личность, твердо намеренная добиваться желаемого, а желаемым в данном случае был Гарри. Поскольку Карлин уже заполучила его, Эми начала подражать стилю соседки в надежде перетянуть на себя часть ее везения. Она закалывала волосы серебристым зажимом, а ее новое фирменное пальто из шерсти отдаленно напоминало покрой пальто Гаса.

— Что случилось? — спрашивала Эми. — Если ты больше не хочешь Гарри, поверь мне, на него найдется много желающих.

Девушки вроде Эми верили, что получат желаемое, стоит только скрестить пальцы или загадать на звезду, но Карлин было невозможно обмануть. Она несла в себе горе и не могла выпустить его. Бетси заметила этот феномен, когда фотографировала команду пловцов для информационного бюллетеня совета выпускников. Когда начала проявляться та самая фотография, Бетси пожалела, что рядом нет Эйба Грея, тогда он собственными глазами увидел бы, что начало возникать в ванночке с проявителем. Любовь, как ничто другое, похожа на свет, она освещает нечто, о существовании чего никто бы даже не догадался в темноте. Карлин Линдер стояла в последнем ряду улыбающихся девчонок, мрачное выражение лица выделяло ее среди остальной группы. Руки скрещены на груди, уголки рта опущены, но, хотя она стояла как бы в отдалении от других, Карлин была не одна. Он был рядом с ней, стоял, вытянувшись на фоне холодных голубых кафельных плит, сотканный из равных частей жидкости и воздуха, вытащенная из воды рыба, мальчик, лишившийся земной формы, захлебнувшийся и в этой жизни, и в следующей.

Когда Мэтт Фаррис переслал факс лабораторного заключения, результаты были такими, как предсказывал отец Эйба. Вода была чистейшая, в ней присутствовали следы рыбьей икры и водорослей, и ничего больше.

— Не отвлекай меня, — сказал Джоуи, когда Эйб подходил к нему с отчетом. — Я подсчитываю наши месячные расходы.

Эйб стоял перед ним, рубаха вылезла из штанов, на лице застыло странное выражение, можно подумать, будто он никогда в жизни не слышал о месячных расходах. С той ночи, когда подглядывал в окно за Бетси Чейз, он все время был занят и чрезвычайно рассеян. Он так часто забывал выносить мусор, что у задней двери скопилась целая куча, он ни разу не проверил почту, так что отдельные счета и рекламные проспекты начали вываливаться из почтового ящика перед домом. Этим утром он по ошибке надел один из старых костюмов деда, вынутый из дальней части шкафа. Пиджак пришелся как раз по его худощавой фигуре, и он удивился, насколько хорошо он сидит. Эйб и не думал, что он такой же высокий, как дед, но оказалось именно так, и поскольку время уже поджимало, он так и пошел на работу в этом костюме.

— Отличный костюм, — заметил Джоуи. — Ты в нем просто другой человек.

Эйб положил заключение из лаборатории поверх столбцов цифр, над которыми трудился Джоуи. Напарник взглянул на распечатку, затем откинулся на стуле.

— И что?

— А то, что человеческие экскременты обнаружены в легких мальчика, зато в реке Хаддан их нет.

— Я повторю. — Джоуи залпом допил остывший кофе и передернулся от горечи. — И что?

— Для тебя это не имеет никакого значения?

— Не больше того, что мне приходится по выходным работать охранником, чтобы скопить на поездку в «Дисней уорлд». Для меня ничто не имеет значения. И с чего бы? Это совершенно ничего не значит.

— Ты просил доказательств. Вот они. Он утонул не в реке.

Джоуи смотрел на старого друга так, словно тот сошел с ума. Возможно, так оно и было. Все, чем занимался Эйб всю прошедшую неделю, подтверждало это предположение.

— Знаешь, почему ты так думаешь? Все из-за того, что ты ни с кем не спал уже целую вечность и тебе больше нечем занять мозги, только и остается что выдумывать нелепые версии, основанные на пустом месте. — Джоуи подтолкнул бумагу обратно к Эйбу. — Оставь это дело в покое.

Эйб хотел бы просто положить в папку заключение из лаборатории и забыть об этом деле, которым ему вовсе не поручали заниматься, но он был не такой человек. Незадолго до полудня он отправился поговорить с Гленом Тайлзом. Эйб выбрал для этого совершенно неподходящий момент. У Глена было повышенное кровяное давление, и жена держала его на голодной диете, чтобы беречь сердце: перед ним на столе стоял творог и лежало одинокое яблоко. Эйбу следовало бы знать, что обед не лучшее время для разговоров с начальством, но он все равно вошел. Глен пробежал глазами заключение, затем уставился на Эйба:

— Ты хочешь, чтобы я читал за едой о дерьме?

— Я хочу, чтобы ты прочитал об отсутствии дерьма.

Эйб сел напротив Глена, глядя, как тот читает. Закончив, Глен отдал бумагу Эйбу и тут же принялся за свой творог.

— Я считаю, что мальчик утонул не в Хаддане, — сказал Эйб.

— Угу, Эйб, а может, он вообще был пришелец. Об этом ты никогда не думал? — Глен ел, как ест умирающий с голоду человек. — Или, может быть, все это просто сон. Может, это мой сон и тебя на самом деле тут вообще нет, ты просто мне снишься. И значит, я могу заставить тебя делать то, что мне захочется. Я могу прямо сейчас заставить тебя встать на голову или закудахтать как курица, если пожелаю.

— Его могли убить где-то в другом месте, а потом уже бросить в реку, — настаивал Эйб. — Я говорил об этом с Эрнестом. Ты же знаешь, он последний человек, готовый принять мою точку зрения, но даже он считает, что здесь что-то не сходится.

— Это меня нисколько не удивляет. Твой отец и раньше пытался хвататься за соломинку. — Повисло неловкое молчание, и в итоге Глену ничего не оставалось, кроме как извиниться. — Прости, — проговорил он. — Это я зря сказал.

— Видишь ли, речь идет сейчас не о Фрэнке, а о Гасе Пирсе, в легких которого найдено дерьмо, хотя его вытащили из реки, которую вычистили больше двадцати лет назад. Возможно, это самая чистая речка во всем треклятом штате!

— Ты, Эйб, может, и недоволен, однако в Хаддан-скул все совершенно удовлетворены нашим расследованием. Они даже прислали благодарственное письмо, и более того, фонд ассоциации выпускников сделал на добровольных началах денежное пожертвование. Они считают, мы отлично поработали, и я с ними согласен. Парень утонул в реке. Конец истории.

Эйб согнул заключение пополам и убрал в карман пиджака, туда, где уже лежала фотография погибшего мальчика.

— Вот в этом ты не прав. С самого начала не прав.

— Это на тебе костюм Райта? — спросил Глен, когда Эйб уже уходил. — Просто он тебе велик.

Эйб доехал до мини-маркета, купил кое-что на обед и поехал дальше. Ему не приходилось задумываться, когда он ехал по Хаддану, он знал его так хорошо, что мог бы с тем же успехом придумать его сам. Он мог есть бутерброд, думать о сексе и убийстве и в то же самое время ехать по улицам. Он выехал на семнадцатое шоссе, размышляя о своих дальнейших действиях и интуитивно двигаясь в сторону дедовской фермы. Кроме костюма Райта он обнаружил в глубине шкафа узкий черный галстук, который, как он только что сообразил, душит его, Эйб распустил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, наконец-то дышать стало легче.

Эта часть Хаддана изменилась больше всего с тех пор, как Эйб был мальчишкой. Сейчас дома выросли там, где тогда тянулись поля, а на том месте, где когда-то с лотка у фермы Хейли продавали желтую фасоль и капусту, стоял магазин «Заплати и обрети». Ухабистая грязная дорога, на которой Эйб ловил идущий в школу автобус, была заасфальтирована, но хотя бы поля вокруг фермы деда сохранились в прежнем виде. Ферма была оформлена на имя Эйба, и он не мог заставить себя продать землю кому-нибудь из тех дельцов, которые все время зондировали почву, выслеживая его и предлагая постоянно растущие суммы. Подъехав к дому, Эйб посидел в машине, доедая обед и наблюдая за певчими птицами, которые летали над лугом так низко, что крыльями задевали высокую траву. Сегодня Эйб ощущал свое одиночество в этом мире. Он прожил в городке всю свою жизнь, рос вместе с Джоуи, Мэри-Бет, Тедди Хамфри и остальными, но среди них не было ни одного человека, у которого он хотел бы спросить совета. Как жаль, что он не может поговорить с дедом, вот в чем беда. Райту Грею можно было доверять. То, что ему рассказывали, не уходило дальше его — он терпеть не мог тех, кто выставляет на всеобщее обозрение свои личные проблемы или жалуется на судьбу, — и уж слушать дед точно умел.

Эйб вышел из машины и зашагал в поле. Луговые травы, хотя и побуревшие, сладко пахли. Весь мир казался ему в этот миг загадкой, и он размышлял обо всем, что пока не успел сделать. Желание обладать Бетси раскрыло перед ним сотни других возможностей, и теперь он был человеком, сдавшимся на милость собственной тоски. Похолодало, а Эйб был без пальто, ветер задувал прямо под костюм деда, Эйб ощущал его на коже так, словно вообще был голый. Поле от дороги отделял забор, но Эйб перелез через него. Здесь трава доходила ему до пояса, но он все равно лег на спину. Он глядел на облака и небо над головой. Из этого положения он слышал северный ветер, но и только, — ветер пролетал над ним. Эйб почему-то почувствовал себя счастливым, в первый раз за долгое время. Никто в мире не знал, где он сейчас, а он был здесь, в траве, думал о любви и о том, как вдруг встретил ее, пусть и поздно, и как благодарен за это, как сильно и безоговорочно изумлен.

Было неподходящее время для любви: дни стали темные, ничто уже не росло, не считая одичавшей капусты, оставшейся с тех дней, когда Хаддан был в основном фермерским. В «Обуви Хинграма» уже выставили в витрине зимние ботинки, и сады по всей Мейн-стрит стояли голые, самые нежные растения, рододендроны и розовые азалии, не выносящие мороза, накрыли джутовыми мешками. Пока тянулись долгие праздничные дни, город опустел. Большинство учеников Хаддан-скул разъехались по домам на День благодарения, остались лишь немногие, включая Карлин Линдер, которая решила не ехать в Коннектикут с Гарри, а отметить праздник вместе с Элен Дэвис. Что касается Гарри, его совершенно не обрадовало решение подруги, он просил и умолял, но Карлин не передумала, и в итоге Гарри пригласил к себе на праздники Эми Эллиот и Робби Шоу.

К утру четверга все движение на Мейн-стрит замерло, магазины закрылись, за исключением мини-маркета, который продолжал работать до полуночи. Со времени своего развода Тедди Хамфри больше не отмечал праздников. Вместо этого он сделался неким ангелом-хранителем, ожидающим наготове, не закончится ли у кого вдруг ванилин, или масло, или яйца: все это он был готов тут же предоставить за двойную цену.

Отправившись к Джоуи и Мэри-Бет на праздничный обед по случаю Дня благодарения, Эйб надел костюм Райта, хотя он вечно садился на пол, играя с пятилетним Джексоном и трехлетней Лилли, и обычно уходил с пластилином или мелом, застрявшими в волосах. Вся семья Мэри-Бет собралась у Джоуи, были ее родители, и ее братья, и кузина из Нью-Джерси, симпатичная блондинка, недавно разведенная, которая, как полагала Мэри-Бет, прекрасно подошла бы Эйбу.

— Мне это не интересно, — сказал Эйб Мэри-Бет, помогая ей раскладывать по тарелкам индейку, начиненную клюквой и яблоками по ее фирменному праздничному рецепту.

— Да ну! Это тебе всегда интересно, — пошутила она, закончив разделывать индейку.

Эйб не рассмеялся и не пошутил в ответ, и она застыла с ножом в руке и внимательно посмотрела на него. Мэри-Бет снова была беременна, но выглядела точно так же, как когда они учились в школе: темные волосы собраны в хвост, свежее лицо без всякой косметики.

— У тебя уже кто-то есть, — решила она.

— Ты ошибаешься, мисс Всевидящая, — ответил ей Эйб.

Когда с обедом было покончено, финальный аккорд в виде тыквенного пирога и ванильного мороженого подоспел как раз к началу третьей за день трансляции футбольного матча. Пока десерт подавали по второму кругу, Джоуи спросил, не хочет ли Эйб глотнуть свежего воздуха. Эйб решил, что речь идет о прогулке, и удивился, когда Джоуи направился к старому семейному фургону Мэри-Бет. Эйб охотно сел в машину, смахнув с пассажирского сиденья рассыпанные чипсы и изюм. Джоуи завел машину и выехал на Бельведер-стрит.

— Мы едем за пивом, — догадался Эйб, который жалел, что не принес с собой пива к обеду, но они проехали мини-маркет без остановки и затормозили, только подъезжая к Хаддан-скул.

Они остановились на стоянке между домом декана и домом директора, где сейчас жил старый доктор Джонс, унаследовавший должность от доктора Хоува и занявший место в длинном ряду прославленных просветителей, восходящем к Хостеосу Мору.

— Только не говори мне, что мы снова собираемся грабить дом директора.

— Можно и так сказать.

Джоуи быстро выскочил из машины и убежал, оставив Эйба догадываться самому. Обогреватель у Мэри-Бет не работал, и уже скоро лобовое стекло затуманилось от дыхания Эйба. Он выключил зажигание, затем вышел размять ноги. Деревья стояли голые, корка льда покрывала дорожку, по которой Джоуи дошел до задней двери дома декана. Эта часть территории школы была занята домами педагогов, чередой коттеджей, где жили семейные преподаватели с домочадцами. Коттедж Боба Томаса был первым и самым большим в ряду, двухэтажный дом в викторианском стиле, с двойной трубой и широким задним крыльцом, где сейчас стояли Джоуи и декан.

Боб Томас был крупный мужчина, который только что оторвался от обеда, он вышел на крыльцо, не надев пальто или шляпы, а тем временем праздник в его доме продолжался. Эйб подкрался ближе, остановившись за изгородью из самшита, на которой сидели, хлопая крыльями, чтобы не замерзнуть, поползни. Эйб видел через окно гостиной, что собралась целая толпа. С обедом уже было покончено, но гости продолжали смаковать гоголь-моголь с ромом и подогретое, сдобренное пряностями вино.

Эйб, как ни старался, все равно увидел Бетси и какого-то мужчину рядом с ней. Эйб решил, что это и есть ее жених, во всяком случае у собеседника Бетси вид был такой, словно он только что сошел со страницы бюллетеня ассоциации выпускников. Скорчившийся за самшитовой изгородью, одетый в костюм своего деда, явно нуждающийся в услугах парикмахера, Эйб чувствовал, что сгорает со стыда. О чем он только думал? Если он постучится в дверь кухни, эти люди захлопнут ее у него перед носом. По правде говоря, он желал Бетси и ее жениху отвратительных праздников. Он надеялся, что они подавятся птифурами, которые подавала сейчас Мэг Томсон, сладкими штучками из шоколада и марципана, запросто способными застрять в горле.

Эйб ждал в догорающем свете Джоуи, по раздражительности он сейчас мог посоревноваться с хадданскими лебедями. Как раз на его счастье, пара, гнездящаяся рядом, кажется, заинтересовалась им, один лебедь даже начал продвигаться в его сторону по замерзшей траве.

— Не подходи ко мне, — предупредил Эйб лебедя. — Я тебя изжарю, — пригрозил он. — Точно, изжарю.

Наконец Джоуи завершил разговор с деканом. Когда он вернулся, то был таким радостным, каким Эйб еще ни разу его не видел. Эйб же, напротив, ощущал, что его скверное настроение только ухудшилось. Солнце садилось, багровые облака рассыпались веером по затянутому дымкой небу. Тот лебедь все еще косился на него, и Эйб знал по опыту, что эти птицы не боятся атаковать. Он как раз был на дежурстве, когда произошел один такой случай, большой лебедь-самец бродил по участку миссис Джереми. Ее сын, Эй-Джей, попытался прогнать его, и в итоге ему пришлось наложить дюжину или даже больше швов на лоб.

— Что-то ты не спешил, — сказал Эйб, когда Джоуи поравнялся с ним.

Джоуи разрумянился, его взбодрили холодный воздух и удачно завершенное дело. В руке он держал конверт, которым похлопал по раскрытой ладони.

— Это тебя подбодрит.

По всему Хаддану горожане заканчивали обедать, что же касается Эйба, он ничего не смог бы проглотить в ближайшие двадцать четыре часа. И дело было не только в сытном меню Мэри-Бет, а главным образом в приступе тошноты, который охватил Эйба, когда он разглядел конверт в руке Джоуи.

— Город немало выжимает из школы, так почему бы нам не получить свою долю? — сказал Джоуи. — Слушай, они обращаются с нами так, будто бы мы их личная охрана, так какого черта, пусть платят за обслуживание!

Эйбу было по-настоящему плохо. Он не привык к жирной пище и еще более — к жирным кушам. Ему нравилось все простое и незатейливое и не выходящее за рамки закона.

— Не показывай мне, что лежит в конверте. Убери его с глаз моих, старина, иначе мне придется доложить обо всем Глену.

— Ты думаешь, он не знает? — Джоуи засмеялся, увидев выражение лица Эйба. — Проснись, дружище! Все это тянется не один год. И началось даже раньше, чем твой отец вышел в отставку. Все эти дела обделывались у него перед носом, а он даже понятия не имел.

— И в чем же состоит наша служба?

— Мы не суем свой нос в дела, которые нас не касаются, и это значит, что, когда кто-нибудь из детишек Хаддан-скул убивает себя, нам на это наплевать.

Джоуи сел в машину и завел мотор. Старый фургон чихнул и выпустил в воздух струйку выхлопных газов. Эйб не двигался, и Джоуи опустил стекло.

— Ну что ты. Ты же не собираешься оставаться таким праведником, каким всегда был твой старик, правда? Из-за него Глен и не подпускает тебя ко всем этим делам.

Эйб решил, что ему не стоит ехать, не теперь. После плотного обеда лучше пройтись пешком, прогулка пойдет ему на пользу. Когда он вышел и двинулся вперед, Джоуи кричал ему вслед и гудел в пронзительный клаксон, но Эйб шагал дальше по замерзшей траве. Он вышел с территории школы и свернул на Мейн-стрит. Вдоль черных железных решеток росла жимолость и тянулись спутанные стебли паслена, блестящая живая изгородь из остролиста в саду миссис Джереми поднималась выше шести футов. Если бы события сегодня развивались иначе, Эйб остановился бы удостовериться, что Эй-Джей благополучно добрался до постели, но сегодня миссис Джереми придется самой разбираться со своими семейными проблемами.

Эйб уже давно не гулял по восточной части города, он чувствовал себя сейчас так же неловко, как и во времена своего детства. Стоило загромыхать мусорному бачку, залаять собаке в каком-нибудь дворе или раздаться малейшему шуму, и он уже был готов бежать.

В Хаддане всегда существовало деление, границы, отделяющие имущих от неимущих, так что, может быть, за что-то давно уже пора платить. Кто Эйб такой, чтобы осуждать за это Джоуи или кого-то еще? Он и сам далеко не всегда вел себя безупречно, но даже когда он сам нарушал закон, то понимал разницу между тем, что хорошо и что плохо. Он подумал о своем деде, который искренне верил, что самое высшее призвание человека — служить своим согражданам. Райт бросился в ледяную воду, когда большинство людей на его месте не стали бы даже ноги мочить, слишком озабоченные собственной безопасностью.

Пока Эйб брел домой, он чувствовал, что и сам тоже слишком привязан к этому берегу, не в силах совершить прыжок, как будто черная хадданская земля — зыбучие пески, засасывающие его. Тошнота, которую он ощутил, все усиливалась, точно так же было, когда умер Фрэнк. Тогда самым неприятным было чувство, будто на самом деле он совершенно не знал своего брата и все они жили во лжи. Эйб всегда восхищался братом, но понимал ли он его когда-нибудь? Самый способный мальчик, который когда-либо учился в средней школе Гамильтона, который преданно намывал отцовскую машину по субботам и проводил целые ночи за учебниками, был тем же самым человеком, который поднялся по лестнице и застрелился в жаркий августовский день, когда было так приятно купаться в пруду Шестой Заповеди. Как он мог уйти от всего этого, в пыльный знойный день, когда мог бы рыбачить в одном из секретных мест, какие им показывал дед, на скалах, нависающих над глубокой прохладной водой, где водилась самая крупная форель.

Это же Фрэнк спускался каждое утро к завтраку, и Фрэнк положил под матрас дробовик за несколько часов до смерти, один и тот же человек, точно так же, как Джоуи был не только взрослым мужчиной, берущим взятку, но и тем мальчиком, который стоял рядом с Эйбом на похоронах Фрэнка. Это Джоуи проходил пешком весь путь до фермы Райта даже в те дни, когда стоял жуткий холод, внутри перчаток у него намерзал лед, и ему приходилось прижиматься к печке, чтобы оттаять. Эйб привык принимать как данность то, что он знает о человеке абсолютно все, точно так же, как привык к тому, что изучил этот город как свои пять пальцев, но, как оказалось, он и в этом ошибался. Было такое впечатление, будто кто-то взял все улицы и подбросил их к небу, после чего они упали куда попало и перемешались до неузнаваемости.

Эйб перешел через железнодорожные пути, пошел по Лесной улице, свернул на Стейшн-авеню, сумерки начинали спускаться, словно завеса копоти. В этот праздничный вечер небо было особенно темное, и люди наслаждались уютом и теплом своих домов. Эйб видел своих соседей в выходящих на улицу окнах. Он прошел мимо дома Пита Байерса, мимо аккуратного коттеджа Майка Рэндалла, слишком маленького для его пятерых детей, но ухоженного, недавно покрашенного и с новым крыльцом. Он видел Билли и Мари Бишоп за большим дубовым столом, в окружении полудюжины внуков. Когда он дошел до своего дома, там его ждал кот, и Эйб наклонился почесать ему уши. Да что там, даже у этого зверя есть другая, тайная жизнь, он сидит после полудня в залитой солнцем витрине «Счастья цветовода», а обедает вместе с мисс Дэвис.

— Надеюсь, свою порцию индейки ты получил в каком-нибудь другом месте, — сказал Эйб коту.

Эйб знал, как легко проникнуть в чужой дом, поэтому никогда не трудился запирать двери. У него не было ничего ценного, что можно украсть: телевизор на последнем издыхании, а когда видеомагнитофон в очередной раз вышел из строя, он отвез его в мастерскую в Гамильтоне и так и не удосужился забрать. Даже дверной звонок у него не работал, вот почему Бетси, когда она приехала, пришлось колотить в дверь руками.

Для Эйба этот день был полон сюрпризов, но появление Бетси было сюрпризом приятным. Он уже собирался выпить чего-нибудь и забраться в постель, измотанный и раздраженный дневными событиями, но тут ему явилось неопровержимое доказательство, что человек может сколько угодно думать, будто знает, что принесет ему будущее, но что-нибудь все равно явится для него полной неожиданностью. Он стоял, глядя на Бетси так, как глядел в их первую встречу, заставляя ее краснеть под своим взглядом. Каждый раз, когда она видела его, она заливалась румянцем, как будто была не взрослее девчонок из «Святой Анны».

— Мне показалось, я видела вас у школы, — сказала Бетси.

И солгала. Она была совершенно уверена в том, что видела его из окна дома декана, рядом с самшитовой изгородью, он был в этом же самом костюме, в каком был и сейчас, несколько великоватом для его худощавого тела.

Эйб распахнул внутреннюю дверь, впуская Бетси в дом. Она оставила пальто в машине, припаркованной на дороге, и осталась в том же наряде, который казался весьма подходящим для обеда у декана: черное платье и туфли на «шпильках». Однако сейчас она чувствовала себя неловко в этой одежде, как будто незнакомая самой себе. Прихожая была такая тесная, что им пришлось придвинуться друг к другу. Как будто ей и без того не хватало сложностей, туфли просто убивали ее, ей показалось, что сейчас она действительно упадет. Наверное, она просто сошла с ума, если пришла сюда, во всем виноват зеленый свет над рекой, который вечно сбивает ее с толку в этот час.

— Я принесла кое-какие фотографии, — сказала она Эйбу деловитым тоном.

И похлопала по кофру с фотоаппаратом, свисавшему у нее с плеча.

Когда они пришли в кухню, Эйб осознал, какой у него беспорядок: раковина забита посудой, на полу валяются газеты. На стуле стояла корзина с бельем, нестираным и позабытым, Эйб убрал ее, чтобы Бетси могла сесть за стол. Усевшись, она указала на соседний стол, по которому взад-вперед вышагивал кот, мяукая на шкафчик, где хранились кошачьи консервы.

— Это кот Элен Дэвис.

— Ничего подобного. — Эйб извлек из холодильника две банки пива и поставил стул напротив Бетси. — Это мой кот.

— Я все время вижу его в кампусе.

Бетси открыла свое пиво, хотя и не хотела, и пила она слишком быстро, смущаясь в присутствии Эйба. Его глаза чем-то напоминали лед, недавно появившийся на мелководье у берегов реки, текучий и светлый. Глядя в эти глаза, Бетси чувствовала, что может упасть в них и провалиться еще глубже. Она быстро вынула папку с фотографиями.

— Мне бы хотелось знать, что вы думаете вот об этом.

Эйб начал просматривать фотографии, сначала рассеянно, затем с интересом. Проявив фотографии команды пловцов, Бетси сделала еще несколько серий снимков. И везде рядом с Карлин была тень, в которой безошибочно угадывался высокий подросток.

— Здорово. — Эйб пригвоздил Бетси к месту взглядом светлых глаз. — Выглядят как настоящие.

— Они и есть настоящие. Получаются, только когда я беру высокочувствительную пленку. И когда там есть Карлин.

На одной из фотографий призрачная фигура виднелась особенно отчетливо: большой рот, широкий лоб, скорбное выражение отверженного и страдающего от безнадежной любви. Даже когда образ был совсем мутным, было понятно, что призрачная фигура промокла насквозь, на фотографиях виднелись лужи воды, и на мебели, и на полу. Эйб сложил фотографии в папку.

— Девочка мне сказала, что он все время оставляет ей что-нибудь. Может быть, ему необходимо что-то сообщить, поэтому он и болтается рядом. Вроде того, как вы болтаетесь рядом со мной.

— О, даже не надейтесь.

Бетси засмеялась и подняла руку, показывая ему обручальное кольцо, чтобы напомнить о своем положении.

— Вы все время показываете мне это кольцо, но вы все-таки здесь.

Эйб пододвинул свой стул ближе. Бетси мгновенно вскочила и взяла фотографии:

— Вы просто самовлюбленный тип, да? Я-то думала, вас интересует Гас Пирс.

Она уже направилась к выходу, и Эйб пошел за ней следом.

— Интересует, — заверил он ее.

— И фотографии?

— Меня больше интересуете вы.

Бетси перевесила кофр с фотоаппаратом, чтобы он оказался между ними, защищая себя и предавая себя. В каком же положении она оказалась? Всего несколько дней назад она обсуждала в гостинице проблему свадебного десерта с Дорин Беккер. Дорин настаивала на «детских пальчиках» без какао, утверждая, будто шоколадные свадебные торты, какие нравились Бетси, всегда приносят несчастье. Ходили слухи, будто бы некоторые адвокаты в Гамильтоне, занимающиеся разводами, заказывают такие торты и присылают в подарок на свадебные церемонии, обеспечивая себя таким образом верным заработком.

— Вы всем женщинам, которых приводите сюда, говорите, что они вас интересуют? — спрашивала она Эйба теперь, сознавая тут же, что ей совершенно не нравится мысль, будто здесь могли бывать другие женщины.

— Я никого сюда не привожу, — ответил Эйб. — Не забывайте, вы сами сюда явились. И я очень этому рад.

И поскольку она поняла, что это правда, Бетси сама поцеловала его, прямо в темном коридоре. Она предполагала, что это будет только один поцелуй, но случилось совсем иное. Позже она говорила себе самой, будто захмелела, не понимала, что делает, во всем виновато пиво, выпитое слишком поспешно, и ее непредсказуемая реакция на праздники. Какова бы ни была причина, она целовала его долго, слишком долго, хотя и сознавала, что совершает большую ошибку. Ей вспомнилась молния, как внезапно она ударяет, человек не успевает даже опомниться, как все уже случилось и все уже разрушено.

Бетси говорила себе, что это будет всего одна ночь, всего несколько часов страсти, недолговечной, забываемой, конечно же никак никого не задевающей. Она не остановила его, когда он стянул с нее платье, которое она так старательно выбирала для вечера. Это было бездумно, безрассудно, но ей было наплевать. Что, в конце концов, такое страсть, если рассмотреть ее внимательно при свете дня? То, как женщина ищет поутру свою одежду, или то, каким взглядом смотрит на нее мужчина, когда она сидит перед зеркалом и расчесывает волосы? Или это блеклый ноябрьский рассвет, когда на окнах намерзает лед и вороны кричат с голых черных деревьев? Или же это то, как человек сдается на милость ночи, вступая на неожиданный для себя путь, на котором дневной свет для него уже никогда не будет снова таким же ясным?

В это время года в аптеке подавали на ланч знаменитые рождественские оладьи, особое добавление к меню, появляющееся каждый год между Днем благодарения и Новым годом, оладьи мастерски готовила Эйлин, жена Пита Байерса. Это местное лакомство, напоминающее ностальгический имбирный пряник, но только богаче на вкус и толще, обожали настолько, что некоторые обитатели больших домов с Мейн-стрит, хорошо одетые женщины, которые, как правило, не сидели за стойкой во время ланча, приходили рано утром, чтобы купить полдюжины оладий, а иногда даже больше.

Хотя после обеда стойка в аптеке бывала занята учениками Хаддан-скул, утро принадлежало местным жителям. Они часами обсуждали за кофе и старые новости, и текущие события, и к обеду со всем, начиная от помолвок и заканчивая нервными расстройствами, бывало покончено. Именно здесь люди начали гадать, что же происходит с Эйбелом Греем. Он больше не появлялся в «Жернове», где был завсегдатаем с тех пор, как достиг совершеннолетия; несколько женщин, с которыми он время от времени встречался, — например, Келли Эйвон из банка — не видели его уже несколько недель. Даг Лаудер и Тедди Хамфри, с которыми он часто играл в бильярд субботними вечерами в Миддлтауне, начали беспокоиться, а Расселл Картер, сообщивший, что Эйб больше не приходит играть в баскетбол, так переживал, что даже позвонил в участок выяснить, жив ли он.

Поскольку все они были холостяками, то вечно зависели от возможности Эйба сыграть с ними в карты или отправиться на рыбалку без предварительной договоренности, и вот теперь больше не могли на него рассчитывать. Они даже не подозревали, что Эйба можно застать валяющимся в высокой траве, где он размышлял о судьбе, что любовь поразила его так сильно, лишив чувства времени. Это он, кто всегда гордился своей пунктуальностью, теперь приходил не только не в тот час, но даже не в тот день, приезжал регулировать движение перед городской ратушей в четверг утром, хотя все знают, что клуб садоводов собирается в пятницу после обеда.

Соседи Эйба начали подозревать, что здесь замешана женщина, заметив его ночью на крыльце глядящим на звезды. Все решили, что он вытянул свой счастливый билет, когда Эйб явился в «Бутербродную Селены», насвистывая песни о любви и совершенно не понимая, что собирался заказать, при том что последние девять лет всегда заказывал индейку на ржаном хлебце. Некоторые дамы с Мейн-стрит, кому Эйб всегда приходил на помощь, при встрече похлопывали его по спине, радуясь, что он наконец нашел свою любовь. Давно уже пора. По причине нехватки одиноких мужчин в Хаддане — Тедди Хамфри таковым никто не считал, поскольку каждый раз, когда напивался, он умолял бывшую жену, Никки, пустить его обратно, — несколько молодых женщин расстроились, узнав, что Эйб теперь недоступен. Некоторые, например Келли Эйвон и кузина Мэри-Бет, которую ему безуспешно предлагали в качестве пары в День благодарения, пытались выведать правду у Джоуи Тоша, но он молчал как рыба, хотя, если на то пошло, даже Джоуи ничего не знал.

После того, что случилось в День благодарения, Эйб избегал старого друга. Он ездил на работу в древнем «крузере» деда и брался за задания, которые никто не хотел выполнять: регулировку движения или улаживание семейных скандалов, — чтобы наверняка работать одному. Когда они оба оказывались в участке, Джоуи занимался бумагами или читал «Хаддан трибьюн». Он ходил с непроницаемым лицом, точно такое же выражение было у него, когда Мэри-Бет была беременна Эмили и они решили пожениться, никому ничего не сказав.

Время от времени Эйб ловил на себе взгляд напарника, и как-то утром Джоуи остановился у стола Эйба:

— Старик, ты что-то сделался ранней пташкой в последние дни.

Забавно, Эйб никогда даже не замечал, что, когда Джоуи расстроен, у него подергивается правая половина лица.

— Приходишь ни свет ни заря, и все остальные скверно выглядят на твоем фоне.

Эйб откинулся на спинку стула:

— Так вот о чем ты беспокоишься, Джо? Чтобы не выглядеть плохо?

— Это моя ошибка. Мне не нужно было брать тебя с собой в День благодарения. Надо было держать тебя от всего этого подальше, как мне все и советовали.

— Правда? Я думал, твоя ошибка в том, что ты берешь деньги.

— Ты злишься просто потому, что я с тобой не согласен по поводу этого парнишки, Пирса. Ты хочешь мне доказать, что его убили? Ладно, его убили. И если на то пошло, может, и Фрэнка тоже. Может, кто-нибудь влез через окно и застрелил его. Это ты хочешь от меня услышать?

— Если ты думаешь, что я хочу этого, то совсем меня не знаешь.

— Может быть, не знаю. — Джоуи выглядел сейчас на свой возраст, он казался усталым, хотя Эйб слышал, что он больше не работает охранником в торговом центре. — Может, и не хочу знать.

Так они и жили, отдалившись друг от друга, как будто не были лучшими друзьями всю свою жизнь. Теперь, когда кто-нибудь спрашивал Джоуи, где его товарищ, почему Эйб больше не бывает по субботам в «Жернове», Джоуи только пожимал плечами.

— Я ему не телохранитель, — отвечал он на такие вопросы. — Эйб идет своей дорогой, а я — своей.

Джоуи никогда бы и не узнал, что с Эйбом что-то происходит, если бы Мэри-Бет не рассказала ему. Они с Келли Эйвон встретились в «Селене» и составили список всех незамужних женщин в городе, придя к выводу, что неизвестная особа не входит в число тех, кого они знают лично. Жители городка даже не предполагали, что Эйб может найти себе кого-то в Хаддан-скул. Так обстояли дела до сих пор: обитатели Мейн-стрит могли поступать как угодно, некоторые из них заходили настолько далеко, что даже отправляли иногда своих детей в Хаддан-скул, но от горожан из западной части города ожидали совсем иного. Пусть они владеют магазинами, пусть снабжают остальных горожан своими ботинками, хризантемами и сырами, предполагалось, что они так и должны оставаться в своей части города, когда речь идет о делах сердечных. И хотя Джоуи мог бы предположить, что у Эйба роман с той учительницей из Хаддан-скул, он никогда не догадался бы, насколько часто Эйб навещал ее, всегда поздно ночью, после отбоя, когда девочки «Святой Анны» уже спали и коридоры стояли пустынные и темные.

Эйб так хорошо знал дорогу, что больше уже не спотыкался на потертом ковре. Он научился ловко обходить разбросанные зонтики и роликовые коньки в коридоре и привык к шипению горячего пара, выходящего из старых металлических обогревателей, точно так же, как и к запаху масла для ванной и мускуса, от этих ароматов человек менее опытный запросто сбился бы с пути. Эйб обычно оставлял машину у реки и проходил остальную часть пути пешком, чтобы никто не заметил автомобиля его деда, чтобы никто не догадался, кто входит и выходит из спального корпуса. Здание совершенно никак не охранялось, все, что требовалось от Эйба, — потрясти ручку, навалиться всем весом на дверь, и он уже был внутри.

Каждый раз, когда они были вместе, Бетси обещала себе, что это последний раз. Но торжественную клятву она давала себе после того, как он уходил, и заключаемое с самой собой соглашение было весьма сомнительным. Когда Эйб был рядом с ней, она хотела его слишком сильно, чтобы отпустить. Это Эйб обычно сознавал, что пора уходить, прежде чем зазвонят колокола и девочки в «Святой Анне» проснутся и обнаружат его в коридоре в не заправленной в штаны рубахе и с ботинками в руках. Как Бетси могла его отпустить? Каждый раз, когда порыв ветра ударял в стекло, она мечтала, чтобы это оказался он. Она слышала его несколько раз, он стоял в розовых кустах, глядя на нее, прежде чем войти в парадную дверь, и осознание того, что он здесь, в саду, так кружило Бетси голову, что она была готова на любой риск, который раньше даже боялась себе представить. Со временем она обнаружила, что происходящее между ними по ночам вторгается и в ее дневную жизнь. Когда она вела занятия, когда принимала душ, когда варила кофе или целовала мужчину, за которого собиралась замуж, она думала только об Эйбе.

Был почти конец декабря, когда Бетси осознала, насколько опасна игра, в которую она играет. Тогда она поняла, что должна немедленно с ней покончить. Было холодное утро, и они слишком долго провалялись в постели, проспали колокола, а когда проснулись, было уже начало десятого. Пошел снег, и сквозь окна лился серебристый свет, может быть, это бледное небо послужило причиной их беспечности. Между тем девочки, находящиеся на попечении Бетси, уже успели одеться и собирались на занятия. Лежа в постели рядом с Эйбом, Бетси слышала, как открылась и закрылась парадная дверь. Она узнала хихиканье Морин Браун, которая облокотилась на перила крыльца и ловила снежинки языком, и пронзительный вопль этой кошмарной Пегги Энтони, которая в своих кожаных ботинках поскользнулась на обледенелом крыльце. Как запросто их могли застукать вместе, Бетси и Эйба. Что, если бы Пегги Энтони сломала ногу на скользких ступеньках? Что, если бы у Эми Эллиот сделался бы один из ее аллергических приступов и она пришла бы и постучала в дверь Бетси? Сколько времени новость шла бы до «Мелового дома»? Пятнадцать секунд? Двадцать? Сколько нужно секунд на то, чтобы от жизни Бетси остались руины?

До этого момента она никогда в жизни не лгала. Она даже не думала, что способна на подобные уловки, способна находить предлоги, чтобы не встречаться с Эриком. Ее обман давался ей так легко, что Бетси изумлялась себе самой. Все, чего она желала, вся ее спокойная жизнь здесь, в Хаддан-скул, будет уничтожена ее собственной рукой, если только она не остановится сейчас же. Она в тот же день позвонила слесарю. После того как на дверь был установлен новый электронный замок, Бетси настояла на проведении собрания. Она велела своим девочкам, и весьма недвусмысленно, не давать код никаким мальчикам или посыльным. Заодно Бетси поставила засов и на дверь своей квартиры, слесарь заверил ее, что этот засов является непреодолимой преградой для всех, кроме самых уж опытных воров, таких, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы заполучить желаемое.

Эйб пришел следующей ночью, чернильно-черной ночью, глубокой и неизмеримой, как самые дальние пределы небес. Бетси слышала его в саду, но вместо того, чтобы подойти к окну и помахать, задернула занавески. Она представляла смятение Эйба, когда он обнаружил в двери новый замок: это было проявление не только инстинкта самосохранения, но и жестокости. Бетси понимала это, но не смогла заставить себя посмотреть ему в лицо. Поэтому предоставила Эйбу стоять на крыльце, пока в итоге он не ушел. После чего она старалась, как могла, избегать его. Если мужчина хотя бы чем-то напоминал Эйба Грея, если он был высок ростом или у него были голубые глаза, Бетси шла в противоположную от него сторону, пряталась за живыми изгородями, выскакивала из мини-маркета раньше, чем на кассе успевали пробить ее покупки. Она даже перестала ходить в аптеку из страха, что может натолкнуться там на него. Она каждый вечер проводила с Эриком, как будто он был лекарством, снадобьем от некой надоедливой болезни, не отличающейся от простуды или лихорадки.

Однако от Эйба было не так просто отделаться. Он никогда не думал о себе как о влюбленном, но именно им он в итоге и оказался. Он делал все, чтобы не думать о Бетси. Он проводил дни, погруженный в работу, собирая всю возможную информацию о Гасе Пирсе, звонил отцу мальчика в Нью-Йорк, просматривал различные школьные записи, выискивал ключ, чтобы разгадать намерения Гаса. Почему люди делают то, что они делают, всегда остается загадкой, подчиняются ли они импульсу или это хорошо обдуманное действие. Мальчик в воде, дробовик, спрятанный в комнате брата, запертая дверь в «Святой Анне». Вечерами Эйб откладывал работу и ехал мимо школы, он страдал гораздо сильнее, чем мог от себя ожидать. Когда Келли Эйвон предложила встретиться в «Жернове», он отказался, вместо этого он сидел в припаркованной машине, здесь, на территории школы, которой не принадлежал.

Приближались праздники, и на светофоры в ознаменование грядущего сезона прикрепили светящиеся серебристые звезды. В Хаддан-скул белые гирлянды украшали перила домов. В тот вечер, когда Эйб в итоге решил объясниться с Бетси, он знал, что идея неудачна. Начался легкий снегопад, только что закончился ужин, и в кампусе царило оживление. Эйба не могли не заметить, но ему было все равно. Он подумал обо всех тех случаях, когда его вызывали улаживать конфликты, которых он не понимал: ожесточенные ссоры разведенных мужей и жен, драки между братьями, яростные выпады отверженных любовников, которые резали своим «бывшим» шины на стоянке перед «Жерновом». Все это были люди, чья любовь друг к другу прошла, обернувшись жаждой мести или справедливости и горячим желанием причинить боль тому, кто предал их. Теперь Эйб понимал, за что дрались все эти люди: они хотели любви другого человека, и они сражались за нее единственным способом, который знали, именно так, как он намеревался сделать этим вечером.

На ступеньках крыльца сидели две девочки, не обращая внимания на падающий на них снег. Эйбу пришлось протиснуться между ними, чтобы подойти к двери.

— Код три, тринадцать, тридцать три, — сказала ему одна из девочек, позабыв о требовании Бетси соблюдать осмотрительность и осторожность.

Эйб набрал код и вошел в дом. Был свободный час между ужином и приготовлением уроков, время, когда у большинства учениц орало радио, а в общем зале работал телевизор. Эйб натолкнулся на одну девушку, которая тащила сумку с бельем, и едва не споткнулся о другую, которая сидела на корточках в коридоре, болтая по платному телефону и не сознавая того, что творится вокруг нее. «Святая Анна» была совсем не похожа на тот темный тихий дом, к которому привык Эйб, приходя сюда среди ночи, но даже забитые народом коридоры не помешали ему добраться до квартиры Бетси.

Дверные засовы никогда не были стопроцентно надежной защитой, как пытаются уверить покупателей слесари, во всяком случае если вор приходит не с пустыми руками. Эйб принес с собой небольшую отвертку, которую использовал в основном, чтобы закреплять разболтанное зеркало заднего вида в дедовом «крузере», он моментально поднял ею, как рычагом, засов, надеясь только, что Бетси не слишком дорого за него заплатила, поскольку этот запор был совершенно бесполезен, явись кто-нибудь с действительно преступными намерениями. Входя в комнату без приглашения, Эйб испытывал тот же жар, как и в детстве. Он тяжело дышал, не вполне веря в то, что делает, руки тряслись, в точности как тогда, когда он грабил дома. Что ему требовалось — холодное пиво и друг, который наставил бы на путь истинный, но поскольку не было ни того ни другого, он прошел в спальню Бетси. Пробежал пальцами по кружевной дорожке, лежащей на бюро, потом подошел к туалетному столику. У Бетси было полное право не видеться с ним больше. Разве он сам не поступал точно так же десятки раз, не удосуживаясь позвонить женщине, которая ясно давала понять, что интересуется им, и не беря на себя труд хотя бы объясниться? Он держал в руках сережки, оставленные Бетси на бюро, не уверенный, хочет ли он понять Бетси или наказать ее. Как бы то ни было, он не особенно удивился, услышав звук открывающейся двери. При его-то невезении ничего другого он и не ждал.

Бетси сразу же поняла, что Эйб здесь, она осознала это так же, как те люди, которые, как говорят, чувствуют, что сейчас в них ударит молния, но застывают, не в силах бежать, не способные противиться своей судьбе. Она запаниковала, как может запаниковать человек, когда разрозненные части его жизни готовы налететь друг на друга и разбиться, оставив только обломки и сожаление. Это правда, привязанность может пройти так же внезапно, как и возникла, вот почему некоторые утверждают, что любовные письма надо писать на бумаге. Запросто улетучиваются даже самые трепетные слова, и только порыв или страстная влюбленность могут заставить их запечатлеться. Какая жалость, что любовь нельзя обучить или выдрессировать, как морского котика или собаку. Нет, любовь — волк, рыщущий в зарослях, себе на уме, она движется своим путем, не пугаясь творимых ею разрушений. Такая любовь превращает честных людей в лжецов и обманщиков, как сделала с Бетси. Та сказала Эрику, что ей надо переодеться, но вовсе не костюм из синей шерсти, который она надела на вечер к декану, заставил ее едва не лишиться чувств в жаркой комнате.

— Не мог бы ты открыть окна? — крикнула Бетси, входя в спальню и плотно закрывая за собой дверь.

Она горела от жара и волнения, ей не следовало столько пить у декана после обеда, куда они пошли по настоянию Эрика. Бетси была в незнакомой одежде, во рту стоял незнакомый вкус виски, поэтому ей казалось, что это она пришла сюда в гости, а Эйб, сидевший на краю ее кровати, был здесь хозяин.

Тем временем снег за окном пошел сильнее, но это не остановило Бетси, она все равно подошла поднять окно в спальне. Снежинки начали падать на ковер, но Бетси это было безразлично. У нее по спине проходил волнами озноб. Насколько хорошо она знает этого человека, сидящего в ее комнате? Знает ли она, на что он способен?

— Если ты не переоденешься, он задумается, почему ты его обманула, — заметил Эйб.

Единственный свет падал из окна, от уличных фонарей и сияющего снега. В таком свете казалось, будто и Эйб, и Бетси, и все, что между ними было, ушли далеко в прошлое.

— Он заинтересуется, о чем еще ты ему лгала.

— Я ему не лгала!

Бетси была рада холодному воздуху, входящему через окно. Она сгорала от стыда, от раскаяния за свой обман. Хотя и сама отказалась от Эйба, она все равно помнила, каково было целоваться с ним, как от этого простейшего действия все в ней переворачивалось.

— Понятно. Ты просто не сказала ему правды. — Эйб засмеялся бы сейчас, если бы происходящее казалось ему смешным. — Не это же самое ты сделала и со мной? Просто отодвинула правду в сторону? Неужели между нами произошло именно это?

Они слышали, как Эрик на кухне ставит чайник, открывает шкафы, отыскивая сахар и чашки.

— Ничего не произошло. — Губы Бетси горели. — Ничего между нами не было.

Это был единственный ответ, который заставил бы его уйти, а именно этого Бетси и добивалась. Эйб вышел через окно, он ударился больным коленом о подоконник, посадив синяк, который болел еще много дней. Территория школы была укрыта трехдюймовым слоем свежего снега, падающие снежинки были крупные, их кружило вихрем — верный признак, что снегопад продлится долго. К утру движение на дорогах осложнится, затяжные снегопады в Хаддане никогда не обходились хотя бы без одной аварии, обычно на дороге, соединяющей штаты, да еще без какого-нибудь местного мальчишки, свалившегося с самодельных саней или со взятого напрокат снегохода.

Снег слепил глаза, пока Эйб шел прочь от «Святой Анны», но все равно он был сейчас в жарком дне, когда погиб брат. Он узнал для себя тогда одно: насколько быстро будущее становится прошлым, мгновения сливаются друг с другом, пока кто-нибудь не сделает шаг и не изменит все. Он думал, насколько все было бы иначе, если бы он взбежал вверх по лестнице. Если бы постучал в дверь, если бы ворвался в комнату, как бы все изменилось, если бы он не выполнил просьбы брата, отказался идти к деду на ферму один. Стоял один из тех летних дней, когда все блестит и сверкает под пыльным солнцем, как в сказке, сплошь голубой жар и бесконечные белые облака, удушливое марево и такая тишина, что Эйб слышал только собственное дыхание, когда Фрэнк подсаживал его, чтобы он смог залезть в окно и взять ружье.

После ему приходилось делать это снова и снова, он был вынужден снова и снова влезать в чужие окна. По крайней мере, эти действия помогали ему не думать, но сейчас он уже покончил с грабежами чужих домов. Все равно это не принесло ему ничего хорошего, он нес в себе свою боль, она была с ним в эту снежную ночь. Может быть, поэтому Эйб решил оставить свою машину там, где она стояла, возле реки, и пойти домой пешком. Он шагал и шагал, как лунатик, мимо своего дома, по дороге в Гамильтон, и вернулся обратно только к рассвету, поймав на шоссе снегоочиститель, которым управлял младший брат Келли Эйвон, Джош.

На следующий день он снова пошел гулять, хотя ему полагалось быть на работе, и Дагу Лаудеру, патрульному, который и в хорошие времена постоянно ворчал, пришлось выйти на дежурство вместо Эйба, он регулировал движение перед ратушей, пока пальцы на ногах не посинели. Уже скоро люди в городе заметили, что Эйб бродит сам не свой. Да что там, он даже не поднимал глаз, когда шел через город. Он больше не насвистывал, лицо его было угрюмо, и выходил из дому он тогда, когда порядочные люди уже ложились в постель. Некоторые старожилы, Зик Харрис, хозяин химчистки, или Джордж Николс из «Жернова», вспомнили, что Райт Грей какое-то время делал точно так же, проходя столько миль, что у него протирались до дыр подметки ботинок и ему приходилось отвозить их в Гамильтон в мастерскую.

Судя по происходящему сейчас, Эйб унаследовал эту привычку. Даже когда погода совсем испортилась, дождь со снегом чередовались с морозом и гололедом, Эйб все равно ходил. Достаточно было взглянуть в окно, и он был там: на Мейн-стрит или на Эльм-стрит, шел по Лавуэлл-лейн, не имея даже собаки для оправдания своих скитаний по грязи. Он решил, что будет ходить, пока не обдумает все как следует. Как такое возможно, хотел знать Эйб, чтобы все менялось настолько быстро, от любви до запертых дверей? Вот почему он так долго отказывался от любых обязательств — он был органически не приспособлен для любви. Он ринулся в нее очертя голову, как те дураки, над которыми он всегда потешался, как, например, Тедди Хамфри, настолько свихнувшийся, что ему было плевать, принимают ли его за идиота; он останавливал машину перед домом Никки и включал радио на полную катушку, в надежде, что все эти песни о разбитых сердцах помогут напомнить ей: любовь, которая была потеряна, может быть обретена снова.

Эйб сочувствовал Тедди Хамфри, а теперь сочувствовал и себе самому. В некоторые дни у него в груди возникало ужасное ощущение, которое просто не желало проходить. Он даже съездил в клинику в Гамильтоне, провериться, зная, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, два года назад, в возрасте тридцати семи лет, лежал там с сердечным приступом, но Эйба медики заверили, что у него все в порядке. «Надо нейтрализовать кислоту, — говорили они ему. — Не пейте столько кофе. Не гуляйте в такую плохую погоду и не забывайте надевать перчатки и шарф».

Эйб отправился из клиники прямо в аптеку.

— В чем разница между любовью и изжогой? — спросил он Пита Байерса, единственного человека в городе, который точно мог знать о подобных явлениях.

— Дай-ка подумать.

Пит, человек вдумчивый, притворился, будто ему необходимо время на размышления. Загадка казалась непростой, но, как выяснилось, на разгадывание не потребовалось много времени.

— А, понял, — сообщил он. — Никакой разницы.

Послушавшись совета, Эйб купил ролейдз, которые тут же и принял, проглотил с большей частью своей гордости. Неудивительно, что он никому раньше не верил: никогда не знаешь, на что человек способен, в один миг он улыбается тебе, а в следующий уже исчезает, даже ничего не объяснив, не сказав по-человечески «до свидания». На этой планете нет ни одного взрослого человека, который получал бы все, чего хочет, так с чего бы Эйбу жаловаться? Он ведь все еще здесь, верно? Он просыпается каждое утро, видит небо, пьет свой кофе, соскребает наледь со ступенек перед парадной дверью, машет рукой соседям. Он не маленький мальчик, которого обманули, у которого никогда не будет возможности вырасти и самому принимать решения, верные или нет. Разницу между трагедией и просто невезением, в конце концов, очень просто определить: от одного из них можно уйти, именно это Эйб и сделает, неважно, сколько миль придется пройти и сколько пар башмаков износить по дороге.

ЧАСЫ И БУЛКА

Снег шел весь декабрь, укрывая рождественские елки перед ратушей белым одеялом, которое не растаяло, даже когда елки уже убирали, что каждый год происходило в первую субботу после Нового года. Стояло то время года, когда ветер носится по городу, опрокидывая на улицах урны для мусора и дергая навесы над витринами магазинов. Дни были такие короткие, что заканчивались уже к четырем, в это время небо чернело, и вечера стояли настолько холодные, что дыхание замерзало в кристально чистом воздухе. Казалось, целые пригоршни звезд разбросаны прямо над крышами Хаддана, отчего в городе было светло даже в полночь. Некоторые даже шутили, что после захода солнца впору надевать солнечные очки, такой яркий был снег, он сиял под звездами, вынуждая даже весьма солидных граждан отбрасывать в сторону сдержанность и осмотрительность и запрыгивать в самый большой сугроб.

В лодочном ангаре Хаддан-скул было холодно и гуляли сквозняки, он стоял на излучине замерзшей реки и хотя был закрыт до весны, это не означало, что им никто не пользуется. По вечерам в пятницу рядом с накрытыми брезентом каноэ и каяками выставляли бочонки с пивом, и несколько девочек с первого курса уже лишились невинности тут же, рядом с лодками. Хотя Карлин не нравилось быть такой же, как все остальные, она проводила много времени в лодочном ангаре вместе с Гарри, однако в конце семестра все изменилось. Теперь каждый раз, когда она оставалась с Гарри, она находила в кармане пальто Гаса камешек, камешки были черные, белые, а иногда прозрачные серо-голубые, цвета льда, который образовывался на отмелях реки Хаддан. Дно шкафа Карлин уже было скрыто под слоем этих камешков, они громыхали каждый раз, когда ей требовалось достать ботинки, и вскоре она заметила, что камешки становятся все прозрачнее к вечеру, так что в полночь делались почти незаметными непривычному глазу.

Приближались зимние каникулы, и несколько человек получили приглашение отправиться в поместье семьи Гарри в Вермонте. Само собой разумелось, что Карлин будет в числе приглашенных, и она не стала говорить, что не поедет, сообщив об этом только накануне.

— Ты шутишь. — Гарри был всерьез встревожен. — Мы все уже спланировали, и вот теперь ты не едешь?

Они действительно все спланировали, но Карлин все-таки попыталась объяснить, как ей сложно уехать из Хаддана. Мисс Дэвис больше не поднималась со своего кресла и часто уставала настолько, что не могла даже есть, засыпала за столом перед полной тарелкой. Мисс Дэвис была так признательна Карлин за День благодарения, что та просто не могла бросить свою хозяйку одну на праздники.

— Мне наплевать, — сказал Гарри. — Я эгоист, я хочу, чтобы ты была со мной.

Но переубедить Карлин было невозможно. В пять часов следующего утра она лежала в постели, когда услышала, как уходит Эми. Фургон, взятый напрокат Гарри, ждал с заведенным мотором на стоянке, фары разрезали темноту, и, когда Карлин внимательно прислушалась, она узнала голоса тех нескольких счастливчиков, которых Гарри пригласил к себе покататься на лыжах. Она лежала с закрытыми глазами, пока фургон не отъехал от стоянки, звук мотора делался все глуше по мере того, как машина сворачивала на Мейн-стрит, проезжала мимо заборов, украшенных гирляндами лампочек, мимо сверкающей елки перед ратушей, мимо кладбища за церковью Святой Агаты, куда многие уже принесли венки по случаю праздников.

В первый день каникул в «Святой Анне» было пусто, если не считать мышей. Все девочки разъехались по семьям или друзьям, и в воцарившейся здесь пустоте был момент, когда Карлин ощутила себя потерянной. Она дошла до платного телефона и позвонила матери, Сью, которая плакала и говорила, что без Карлин Рождество не в радость. Как бы Карлин ни любила мать, к концу разговора она была уже вполне счастлива, что осталась в Хаддане. Сью Линдер прислала дочери в подарок туалетную воду с запахом белого мускуса, которую Карлин заново упаковала и вручила мисс Дэвис.

— Должно быть, ты думаешь, будто я мечтаю подцепить себе кавалера, — сказала мисс Дэвис, когда увидела подарок, но все-таки поддалась на уговоры и нанесла пару капель на запястья. — Ну вот, — заявила она. — Теперь я просто сногсшибательна!

Карлин засмеялась и отправилась начинять гуся, которого привезла из мясной лавки в Гамильтоне. Как оказалось, Карлин отлично готовит. Девочка, которая выросла на замороженных полуфабрикатах и макаронах с сыром, теперь запросто готовила суп-жюльен с перцем и морковью, как-то раз она приготовила такой изумительный овощной суп, что, когда его аромат достиг комнат, у нескольких девочек сделался острый приступ тоски по дому, и они плакали, пока не заснули, и снилось им детство в родном доме.

— Пекан в начинку? — Мисс Дэвис фыркнула, поглядев из-за плеча Карлин. — Изюм?

Голос ее посерьезнел от недоверия.

Карлин подняла гуся за шею и спросила, не хочет ли мисс Дэвис взяться за него сама. Гусь показался мисс Дэвис таким голым и странным, к тому же сама мысль, будто она может приготовить что-нибудь более замысловатое, чем сэндвич с сыром, была слишком смелой, тогда как идея о том, что она возьмет в руки потрошеного гуся, вообще была смехотворна. Она быстро отказалась от своих слов. Когда все было сказано и сделано, пекан в начинке оказался совсем даже неплох.

Элен не хотела любить эту девчонку, которая у нее работала, было бы глупо привязываться к кому-нибудь теперь, когда было уже слишком поздно для подобных чувств. Она ни за что не призналась бы, как счастлива, что Карлин осталась на праздники. Девочка была хорошей компанией, к тому же она обладала исключительным талантом разрешать проблемы, которые Элен казались непреодолимыми, например, она заказала такси, чтобы Элен могла посетить мессу в церкви Святой Агаты, вместо того чтобы выслушивать службу в школьной капелле, которую вел доктор Джонс. Воспитанная в католической вере, Элен всегда мечтала пойти в церковь, но она опасалась, что местные прихожане будут недружелюбно настроены к пришлому человеку, особенно такой потерянной душе, как она, которая столь долго не ходила к настоящей мессе. Но вышло так, что местная паства тепло ее приветствовала. Пит Байерс помог ей сесть, а после мессы какой-то милый молодой человек по имени Тедди отвез ее обратно в «Святую Анну». Когда она приехала домой, оказалось, что Карлин приготовила настоящий рождественский обед, который напомнил Элен праздничные трапезы, какие устраивала мать, с блюдами из сахарного ямса и брюссельской капусты, ну и, разумеется, с потрясающим начиненным гусем.

Посреди обеда Элен Дэвис посмотрела в окно и снова увидела того красивого молодого человека. Эйбел Грей стоял в розовых кустах, хотя на улице шел снег. Он был самым красивым мужчиной, какого когда-либо видела Элен, и теперь она подумала, что тогда, в молодости, ей надо было найти такого, а не растрачивать себя впустую на этого никчемного доктора Хоува.

— Смотри, кто там, — сказала она Карлин и тут же отправила девочку пригласить его в дом.

Карлин выбежала в снегопад, накинув пальто поверх белого фартука и праздничного голубого платья.

— Эй, — окликнула она Эйба, который, кажется, совсем не обрадовался тому, что его обнаружили. — Мисс Дэвис хочет, чтобы вы с нами пообедали. Не отказывайтесь, раз уж вы все равно сидите здесь в засаде.

Карлин прыгала вверх-вниз, чтобы согреться, надо сказать, что ботинки, которые она купила у Хинграма, оказались очень кстати, а пальто Гаса в такую погоду было настоящим благословением. Крупные хлопья снега все еще падали, и волосы Эйба побелели. Он казался сконфуженным в этой снежной завесе, как и полагается человеку, пойманному на подглядывании в чужие окна.

— Я просто вышел прогуляться, — возразил он. — Я не сижу в засаде.

— Мисс Чейз сейчас в гостинице на Мейн-стрит вместе с мистером Германом. Так что вы все равно можете пообедать с нами.

Эйб уже съел праздничный ланч в «Жернове»: два пива, гамбургер и большая порция жареной картошки.

— Идемте же, — поторопила его Карлин. — Я притворюсь, будто никогда не видела, как вы выскальзываете из «Святой Анны» в три утра, а вы притворитесь вежливым.

— А что у вас на обед? — с неохотой спросил Эйб.

— Гусь с начинкой из пекана и сахарный ямс.

Эйб был поражен.

— Это ты приготовила? — Когда Карлин кивнула, он всплеснул руками. — Считай, что ты меня уговорила.

Уже начало темнеть. На самом деле Эйб и не надеялся застать Бетси дома и понятия не имел, что ей скажет, если вдруг она там окажется. Будет уговаривать ее передумать? Неужели он настолько плох?

Когда они подходили к «Святой Анне», Элен Дэвис открыла заднюю дверь и, увидев Эйба, помахала рукой.

— Мне кажется, она от вас без ума, — сообщила ему Карлин.

— А я уверен, что она меня выставит еще до конца обеда. — Эйб замахал в ответ. — Здравствуйте, Элен! — крикнул он. — Счастливого Рождества! — Черный кот выскользнул на обледенелое крыльцо. — А вот и мой приятель.

Эйб позвал его так, как подзывают кур, но кот не обратил на него внимания, он направился прямо к Карлин и потерся о ее ноги.

— Хороший мальчик.

Карлин наклонилась почесать кота за ушами.

— И снова ваш кот вас не узнал, — заметила Элен, когда они вошли в кухню, все, включая кота.

Элен успела накрыть ямс крышкой, а миску с овощами — перевернутой тарелкой, чтобы они не остыли. Несколько незначительных действий и какие-то минуты на крыльце — и она уже падала от усталости. Теперь Элен стояла у обеденного стола, держась за спинку стула, и казалось, она сейчас рухнет; точно так же выглядела Милли Адамс с Лесной улицы, которая болела несколько лет перед смертью и была ужасно слаба, Эйб часто заезжал по дороге с работы домой убедиться, что Милли благополучно протянула еще день. И вот теперь он помог мисс Дэвис сесть в ее кресло.

— Как мило, что вы случайно проходили мимо, — сказала она. — Как раз к обеду.

Все еще в черном пальто, Карлин поспешила к буфету достать чистую тарелку.

— Он сидел в засаде.

— Сидели в засаде, — повторила мисс Дэвис, обрадованная.

— Я прогуливался.

Теперь, когда Эйб увидел перед собой еду, он потер руки, словно изголодавшийся человек.

Карлин копалась в ящике со столовыми приборами, выискивая нож и вилку для гостя, когда почувствовала в кармане какое-то движение.

— Сними пальто и садись, — велела мисс Дэвис. — Не можем же мы обедать без тебя.

Карлин положила приборы. У нее на лице застыло странное выражение. Она забыла подать клюквенный соус, но не двигалась с места, чтобы исправить ошибку. Полуночник вскочил на колени к Элен и принялся мурлыкать, издавая низкий горловой звук.

— Что случилось? — спросила Элен у застывшей девочки.

Самое худшее состоит в том, что когда кто-то тебе небезразличен, рано или поздно начинаешь переживать за него, обращать внимание на мелочи, которые иначе показались бы ничего не значащими. Например, сейчас Элен видела, как побледнела Карлин, эта худышка, завернутая в старое черное пальто, которое она упорно отказывалась менять на что-либо другое.

— Что не так? — повторила Элен.

Карлин сунула руку в карман и вытащила маленькую рыбку, которую затем положила на стол. Элен наклонилась, чтобы получше рассмотреть. Это был один из серебристых мальков, которые в изобилии водились в Хаддане, маленькая сверкающая рыбка, разевающая рот. Элен Дэвис положила бы рыбку в стакан с водой, но тут Полуночник накинулся на нее и проглотил целиком.

Карлин невольно засмеялась:

— Вы это видели? Он ее сожрал.

— Плохой, плохой кот, — ругала кота Элен. — Какой ты негодяй!

— Я же говорила, что Гас все время оставляет мне что-нибудь, — сказала Карлин Эйбу. — А вы мне не верили.

Эйб откинулся на спинку стула, пораженный, но Элен Дэвис была удивлена гораздо меньше. Она всегда верила, что горе умеет проявлять себя и на материальном уровне. Сразу после смерти Анни Хоув, например, она покрылась красными волдырями, которые горели и чесались по ночам. Доктор в городе сказал, что у нее аллергия на розы, что ей нельзя есть розовое варенье и принимать ванну с розовым маслом, но Элен лучше знала, в чем дело. Розы тут были ни при чем. Это было горе, которое жило внутри ее, горе, которое выходило через кожу.

Воспоминания о том времени причинили Элен чудовищную боль, или, может быть, это болезнь так на нее действовала. Боль была столь невыносимая, что она согнулась пополам, и Карлин кинулась за таблетками морфина, которые хранились в шкафчике с приправами.

— Со мной все в порядке, — настаивала мисс Дэвис, но не стала спорить, когда они помогли ей дойти до спальни.

Карлин убрала недоеденный обед мисс Дэвис до завтра и мимоходом доела то, что оставалось у нее на тарелке, убираясь на кухне. Эйб быстро проглотил свою порцию, после чего пошел убедиться, что мисс Дэвис уснула. Слава богу, она спала, но Эйба обеспокоило, какое безжизненное у нее было лицо, совсем бледное, белее зимних снегов.

Когда Карлин с Эйбом вышли от мисс Дэвис, воздух стоял такой холодный, что при каждом вдохе обжигал легкие и горло, на небе горели созвездия, подрагивая в темноте. Можно было разглядеть Плеяды, дочерей Атласа, которых поместили на Млечный Путь, чтобы защитить их. Как было чудесно, когда вокруг не было людей и только звезды составляли компанию.

— А почему вы теперь так редко прячетесь в кустах? Неужели мисс Чейз прогнала вас?

— У нее есть жених.

Эйб знал названия созвездий от деда, и в детстве он часто засыпал, считая не овец, а всех этих мерцающих псов, медведиц и рыб, глядящих в его окно.

— Раньше это вам не мешало, — напомнила ему Карлин.

— Должно быть, победил достойнейший.

Эйб попытался улыбнуться, но лицо его сковало морозом.

— Я хожу на семинары по истории к мистеру Герману. Поверьте мне, он не может претендовать даже на второе место.

Снегопад прекратился, снег сверкал бриллиантами и хрустел под ногами.

— Рождество. — Эйб наблюдал, как от его дыхания образуются крошечные льдинки. — Как ты думаешь, что делал бы сейчас Гас?

— Он был бы в Нью-Йорке, — ответила Карлин не задумываясь. — И я была бы с ним. Мы бы объелись и просмотрели три фильма подряд. И может быть, не вернулись бы обратно.

— Гас ведь не мог положить тебе в карман ту рыбку. Ты же понимаешь, верно?

— Расскажите это вашему приятелю. — Карлин кивком указала на кота, который шел за ними от дома мисс Дэвис. — От него несет рыбой.

Поздним вечером, все еще думая о Гасе, Карлин отправилась в спортзал, открыв бассейн ключом, который выдавали каждому члену команды. Она включила в коридоре дежурные лампы, затем прошла в раздевалку и переоделась в купальник, натянула шапочку и очки для плавания. Эйб Грей не захотел поверить, что рыбка, появившаяся в доме мисс Дэвис, была от Гаса, но Карлин знала: кое-что никогда не исчезает, оно остается с тобой, хочешь ты этого или нет.

В воде бассейна отражались лампы из застекленного коридора, и их света вполне хватало. Вода была бутылочно-зеленой, и, когда Карлин села на край бассейна и поболтала ногами в воде, девочка поразилась, насколько там холодно. Ничего удивительного, подогрев был отключен на праздники. Карлин скользнула в воду, задохнувшись от холода. Кожа покрылась пупырышками, очки запотели, как только она надела их. Она поплыла, выбрав самый энергичный стиль, баттерфляй, и вошла в свой обычный ритм. Плавание приносило облегчение, Карлин казалось, будто она в открытом океане, за мили от берега и от всех презренных забот человечества. Она думала о звездах, какие видела на небе, о снежинках, покрывающих бетонные дорожки, и о морозах Новой Англии, которые пробирают до самых костей. Когда она наплавалась, от ее движений в бассейне образовалось течение, мелкие волны ударяли в кафельные стенки. Опираясь локтями на бортик бассейна, Карлин сняла очки, затем стянула резиновую шапочку и встряхнула волосами. И тогда заметила, что находится здесь не одна.

Над поверхностью воды поднимался зеленоватый туман от хлорки, и на мгновение Карлин показалось, что ей просто померещился приближающийся человек, но затем он подошел ближе. Она оттолкнулась от бортика, до тех пор, пока она в центре бассейна, никто не сможет ее схватить, если, конечно, именно это входит в намерения пришельца. Кто бы он ни был, ему ни за что не угнаться за Карлин в воде.

Она сощурила глаза, которые уже щипало от хлорки, и попыталась сохранить хорошую мину.

— Не подходи! — приказала она и несколько удивилась, когда человек сделал так, как она велела. Он присел на корточки и улыбнулся, и тогда она его узнала. Шон Байерс из аптеки. Карлин чувствовала, как сердцебиение замедляется, но, что странно, пульс все равно оставался бешеным. — И что ты, собственно, здесь делаешь?

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос. — Шон снял часы и аккуратно убрал их в карман джинсов. — Я прихожу сюда два-три раза в неделю после закрытия. Так что я завсегдатай. Чего нельзя сказать о тебе.

— Да ну? Ты плаваешь?

— Обычно в Бостонской гавани, но и это сойдет. Никаких лотков с едой, и не надо увертываться от полузатонувших лодок.

Карлин продолжала баламутить воду, наблюдая, как Шон снимает куртку и бросает ее на пол. Он стянул с себя свитер и футболку, затем покосился на Карлин.

— Ты ведь не возражаешь, правда? — спросил он, взявшись за молнию на джинсах. — Я бы не хотел тебя смутить или что-нибудь в этом роде.

— О, нисколько. — Карлин откинула голову назад, бросая ему вызов. — Давай. Будь моим гостем.

Шон стянул джинсы. Карлин невольно посмотрела на него, желая убедиться, что он действительно в плавках, и удивилась, увидев, что это так. Шон с воплем нырнул в бассейн с глубокого края.

— Ты нарушитель, который не имеет права здесь находиться, — заявила Карлин, когда он подплыл. — Надеюсь, ты это понимаешь.

В глубокой части бассейна вода была такая темная, что казалась бездонной.

Лицо Шона бледнело в тусклом свете.

— В этом городишке все равно нечем заняться. Пришлось найти себе хоть какое-то развлечение. Особенно после того, как Гаса не стало. А ты хорошо плаваешь, — заметил он.

— Я все делаю хорошо, — заявила Карлин.

Шон засмеялся:

— И такая скромная.

— Ну как? Сможешь за мной угнаться?

— Наверняка, — сказал он. — Если ты поплывешь не так быстро.

Они поплыли рядом, и Карлин не стала замедлять движений, подстраиваясь под него. К его чести, Шон справился с темпом, он не лгал, он действительно умел плавать, хотя его движения были несколько неуклюжи и размашисты, он плыл быстро и стремился к победе. Как замечательно быть в темноте одной, но все-таки не совсем одной. Карлин могла бы плыть так вечно, если бы не заметила рядом с собой проблески отраженного света. Она остановилась, провела рукой по воде, думая, что зрение подводит ее, но они были здесь, стайка серебристых мальков.

Шон подплыл к ней. Его мокрые волосы казались черными, и глаза были черными тоже. Под правым глазом у него виднелся шрам, печальное напоминание об угнанной машине, той, которая попала в аварию на боковой дороге в Челси и привела его в суд для несовершеннолетних, а затем в Хаддан. Несмотря на шрам, лицо его было красивым, благодаря этому лицу Шону всегда везло больше, чем он заслуживал. В Бостоне он славился своей смелостью, но сейчас ему было не по себе. Вода в бассейне оказалась гораздо холоднее обычного, но не в этом заключалась причина его дрожи. Он ощущал на коже какое-то пощипывание, касания плавников, быстрые, как вдох. Серебристая лента промелькнула рядом с ним, затем завернула и снова направилась к нему.

— Что это такое?

Шон мечтал побыть с Карлин наедине с тех пор, как впервые увидел ее, но сейчас он был не так уверен в себе, как ему хотелось бы. Здесь, в воде, все сделалось каким-то другим. Он был готов поклясться, что видит рыбок, снующих по бассейну, совершенная нелепость, с тем же успехом звезды могли бы упасть в бассейн и светить со дна холодным белым светом.

— Это просто мальки.

Карлин взяла Шона за руку.

Хотя кожа у него была прохладная, девочка ощутила его внутренний жар. Карлин заставила его протянуть руку, не выпуская из своей, и теперь рыбки проплывали прямо между их пальцами.

— Не бойся, — сказал она. — Они нас не укусят.

Пит Байерс не мог сосчитать, сколько раз за свою жизнь спешил в аптеку через снежный буран. Он не мог отказать перепуганным мамашам, чьи дети метались в лихорадке, или старикам, забывшим купить необходимое лекарство, без которого не могли дожить до утра. Он открывался, когда было нужно, и закрывался, когда того требовал случай, запирал двери, например, чтобы почтить память деда Эйба Грея, когда тот отправился на покой. В тот день похоронная процессия растянулась от Мейн-стрит до библиотеки, люди стояли на боковых улочках и рыдали, как будто умер кто-то из их близких. Еще Пит выходил на работу после закрытия в тот день, когда застрелился Фрэнк, чтобы отпустить успокоительное, выписанное матери Фрэнка, Маргарет.

Пит сказал Эрнесту Грею, что для него не составит труда занести транквилизаторы, но, должно быть, Эрнесту нужно было выйти из дома, он настоял, что придет в аптеку сам. Было уже поздно, Эрнест забыл бумажник, он рылся в карманах, вытряхивая мелочь, как будто бы Пит не отпустил ему в долг все, что у него только было. А потом Эрнест сел у стойки и заплакал, и первый раз в жизни Пит был рад тому, что у них с Эйлин нет детей. Наверное, люди говорят правду, и каждый, кто проживет достаточно долго, в итоге понимает: его проклятие является его же благословением.

Поскольку город так сильно переменился в последние годы, приехало столько новых людей, Пит уже не знал всех и каждого по имени, а значит, и обслуживание было уже не то, что раньше. Но города никогда не стоят на месте, они растут, нравится это кому-то или нет, уже даже начали поговаривать о строительстве городской средней школы рядом с фермой Райта, поскольку подростков было слишком много, чтобы отправлять всех их в Гамильтон. Все было не так, как прежде, это точно, не как в те времена, когда ты встречал одних и тех же людей в «Жернове» в субботу вечером и в Святой Агате в воскресенье утром, прекрасно зная, в чем им предстоит исповедаться и за что стоит благодарить.

В последнее время Пита озадачивало исчезновение конфиденциальности, и именно над этим он размышлял, когда в субботу после Рождества Эйб Грей зашел на ланч. Несколько завсегдатаев — Луиза Джереми и ее товарки из клуба цветоводов и еще Сэм Артур, неизменный член городского совета на протяжении последних десяти лет, — дружно приветствовали его.

— Всех с праздником! — ответил он. — Не забудьте проголосовать за установку светофора перед библиотекой. Вы спасете чью-нибудь жизнь.

Каждый, кто присмотрелся бы повнимательнее, догадался бы, что Эйб плохо спит. На этих праздниках он зашел настолько далеко, что обзвонил полдюжины отелей в Мэне, как полный дурак выискивая Бетси. В одном отеле были зарегистрированы люди по фамилии Герман, но оказалось, что это супружеская пара из Мэриленда. Эйб пережил сильнейшее разочарование и до сих пор не мог успокоиться. Шон Байерс, напротив, казался совершенно счастливым. Он насвистывал, выполняя заказ Эйба, который, как и все остальные в городе, знал уже наизусть: индейка на ржаном хлебце, горчица, ни капли майонеза.

— Что это ты такой веселый? — спросил Эйб Шона, который едва ли не светился от счастья.

Впрочем, гадать долго не пришлось, потому что, когда в аптеку вошла Карлин Линдер, Шон вспыхнул, как рождественская елка перед ратушей.

Карлин же была, наоборот, замерзшая и мокрая, она только что плавала, и концы волос у нее чуть заметно отливали зеленым цветом.

— Ты плавала без меня? — спросил Шон, подойдя к прилавку.

— Я пойду еще, — заверила его Карлин.

Когда Шон отошел, чтобы отнести Сэму Артуру миску похлебки с моллюсками, Карлин уселась рядом с Эйбом. Он пришел сюда сегодня, потому что Карлин позвонила ему, и, хотя она не объяснила причины, Эйб улыбнулся, кивком указав на Шона. Любовь часто является самой главной причиной.

— Кто бы мог представить.

— Это не то, что вы думаете. Мы просто плаваем вместе. Я знаю, из этого ничего не выйдет, так что вам не придется говорить мне, чтобы я не особенно заносилась. Я не такая глупая.

— Я вовсе не это хотел сказать. — Эйб отодвинул от себя тарелку и допил кофе. — Я хотел пожелать удачи.

— Я не верю в удачу.

Карлин просмотрела запаянное в пластик меню. Первый раз за много дней мысль о еде не вызывала у нее тошноты. Она всерьез подумывала о мороженом с шоколадной крошкой и о содовой. Под пальто Гаса на ней были джинсы и дешевый черный свитер, но, если спросить Шона, она никогда еще не выглядела лучше. Он не сводил с нее глаз, наливая для Сэма Артура рикки с малиной и лаймом, который непременно повысит тому уровень инсулина и вместо которого Сэму было бы лучше заказать колу без сахара.

— А что подумает тот, другой парень, если у тебя будет что-нибудь с Шоном Байерсом? — поинтересовался Эйб.

— Гарри?

Карлин не хотела думать о том, что будет после каникул. Каждый раз, когда она встречалась с Шоном в бассейне, ей казалось, что вся школа будет принадлежать им одним вечно. Какая-нибудь другая девочка, наверное, побоялась бы оставаться одна в пустом кампусе, но только не Карлин. Ей нравилось, как ее шаги отдаются эхом, ей нравилась тишина, которая встречала ее в коридорах и на лестницах. Все окна в «Святой Анне» были затянуты морозными узорами, и, когда дул ветер, сосульки падали с крыш со звуком, напоминающим хруст сломанных костей, но Карлин было наплевать. Она была счастлива, но счастье зачастую исчисляется минутами. Сначала оставалось целых семь дней до начала занятий, потом шесть, потом пять, а потом Карлин перестала считать.

— С Гарри я сумею справиться, — сказала она Эйбу.

— Нет, — сказал Эйб. — Я имел в виду другого мальчика. Гаса.

Луиза Джереми остановилась на полпути к кассе и нацелила на Эйба указательный палец:

— Тебя не было на посту перед ратушей, когда мы собирались в прошлый раз.

Она обращалась с Эйбом так же, как и с остальными представителями хадданской полиции, как будто все они были ее личные работники, но хотя бы была с ними вежлива.

— Не было, мэм. Но надеюсь, я смогу быть в следующий раз.

— Не верю собственным ушам. — Карлин совершенно побледнела. — Она обращается с вами как со слугой!

— Это потому что я у всех у них на службе.

Эйб отдал честь миссис Джереми и Шарлотте Эванс, когда они выходили; обе дамы захихикали и помахали ему на прощание.

Карлин в изумлении покачала головой.

— Вы прожили здесь так долго, что уже не замечаете, кто из них сноб.

— Я замечаю, но если переживать о том, что воображают о себе другие, считай, ты покойник. Этот урок хорошо усваиваешь в Хаддане. — Эйб потянулся за своим пальто. — Спасибо, что пригласила меня сюда. Полагаю, ты за меня заплатишь, особенно теперь, когда ты на короткой ноге с Шоном. Наверняка он сделает тебе скидку.

— Я пригласила вас сюда, потому что кое-что обнаружила.

Карлин распахнула пальто, показав нагрудный карман, о существовании которого не подозревала до сегодняшнего утра. Она извлекла из кармана полиэтиленовый пакет с белым порошком.

И снова Эйб понял, что этот утонувший мальчик был вовсе не похож на тех учеников Хаддан-скул, которых его дед вытащил из реки. Этот все продолжал тонуть, и каждый, кто имел глупость подойти к нему слишком близко, тоже мог отправиться на дно вместе с ним.

— Я не хотела показывать это вам, но потом поняла, что Гасу уже не грозят неприятности. Я совершенно уверена, что это не его пакет, потому что я знала бы, если бы он употреблял такие наркотики.

Но Эйб не был так уверен. Просто поразительно, как ловко те, о ком ты переживаешь, умеют обманывать тебя и насколько сильно ты можешь в них ошибаться. В те времена, когда Эйб был ребенком, он обожал всякое оружие. Каждый раз, когда Райт вывозил внуков на поле Мулштейна пострелять, Фрэнк сидел на стоге сена, зажав уши руками, пока Эйб стрелял; он стрелял из всего, что попадалось, даже из старого двенадцатизарядного ружья, которое они стащили у деда, оно было такое мощное, что, когда Эйб спускал курок, его часто опрокидывало отдачей на землю и он лежал на спине, глядя в небо.

Эйб раскрыл пакет, но, когда он уже собирался попробовать порошок, ожидая ощутить горечь кокаина, Пит Байерс остановил его.

— Не суй в рот эту дрянь, сынок, — сказал Пит. — Она тебе сожжет глотку.

Эйб мысленно перебрал все, чем мог оказаться этот порошок: разрыхлитель для теста, мышьяк, меловая пыль, «ангельская пыль»,[5] смесь для кекса, героин. Сэм Артур собрался уходить, поговорив на прощание с Шоном о нехватке командного духа у «Селтик» и погоревав о том, что прошли те дни, когда всегда можно было рассчитывать на Ларри Бёрда,[6] который умудрялся обеспечивать победу в самой безнадежной ситуации. Небо все утро хмурилось, угрожая снегопадом, но упало всего несколько снежинок, как раз столько, чтобы присыпать лед и сделать вождение особенно опасным.

— Пит, если ты знаешь, что это такое, ты должен мне сказать, — произнес Эйб.

Люди имеют право не рассказывать никому о своих делах, разве не так? Во всяком случае, Пит всегда был в этом уверен. Взять хотя бы случай с дедом Эйба, который прекратил под конец жизни принимать свои лекарства, просто перестал приходить за ними в город и покупать то, что прописал ему доктор. Как-то вечером Пит заехал к нему на ферму, он постучался в дверь, держа в руке нитроглицерин, который пролежал в аптеке на прилавке несколько дней, однако Райт не пригласил его зайти, несмотря на свое обычное гостеприимство. Он просто поглядел на него сквозь внутреннюю дверь и сказал: «У меня есть на это право», — и Пит вынужден был с ним согласиться. Если человек возьмется вдруг судить, что правильно, а что неправильно, ему потребуются силы ангела земного, причем он должен обладать такой мудростью, какой — Пит Байерс это знал — он не обладает.

Было трудно все эти годы ни разу не нарушить конфиденциальности, лежать рядом с Эйлин в постели и ни разу не проговориться ни словечком, никогда ничего не обсуждать. Когда они приходили в гостиницу на новогодний вечер с танцами, он всегда знал, какая из официанток принимает противозачаточные пилюли, он был в курсе того, что Дорин Беккер испробовала почти все, пытаясь избавиться от сыпи, точно так же, как знал, что сын миссис Джереми, Эй-Джей, приходивший в гостиницу забрать нарезку из сыра и креветки для вечера, который ежегодно устраивала мать, начал принимать антабус в очередной попытке завязать с пьянством.

Все эти сведения превратили Пита в человека, который почти никогда не высказывался ни по какому поводу. Пожалуй, если бы он узнал, что инопланетяне высадились в Хаддане и поедают капусту на полях, готовясь к войне, он просто посоветовал бы своим посетителям посидеть пока дома, заперев двери, и как можно больше времени проводить с теми, кого они любят. Пит прекрасно понимал, что люди жаждут приватности, они имеют право встретить смерть так, как считают нужным, и жить точно так же, по своему разумению. Он никогда не обсуждал частную жизнь посетителя или друга, во всяком случае до сих пор. Пит придвинул стул и сел: у него есть полное право чувствовать себя усталым. Он простоял большую часть из своих сорока пяти лет и столько же времени провел в молчании. Пит вздохнул и протер очки белым аптекарским фартуком. Иногда человек поступает неправильно ради доброго дела, решение принимает спонтанно, как будто ныряет в холодный пруд в разгар жаркого августовского дня.

— Гас приходил сюда почти каждый день. Он рассказывал мне, что мальчики, с которыми он живет, отравляют ему жизнь. Как-то раз я предложил ему одно средство, когда он не мог спать. Хуже всего был некий вид инициации, через которую он обязан был пройти, чтобы стать своим в доме, где жил. Он сказал, они дали ему задание, которое, как они думали, никто не может выполнить. Они хотели, чтобы он превратил белые розы в красные.

— И в этом состояла инициация? — Эйб был смущен. — Не напиться до потери сознания? Никаких безрассудств и ужасов?

— Они выбрали невыполнимое задание, — сказала Карлин. — Чтобы у него ничего не получилось и они могли бы от него избавиться.

— Но в этом не было ничего невозможного. — Пит взял пакет с порошком. — Кристаллы анилина. Старый фокус. Посыпаешь им белые розы, отворачиваешься на секунду, сбрызгиваешь цветы водой, и все готово. Невозможное исполнено.

Позже, когда Карлин возвращалась в школу, она зашла по дороге в цветочный магазин «Счастье цветовода». Когда она вошла, над дверью звякнул колокольчик. Пока Этти Нельсон, жившая через полквартала от Эйба на Стейшн-авеню, обслуживала ее, Карлин размышляла, сколь разнообразные формы способна принимать жестокость. Список оказался слишком длинным, чтобы она успела вспомнить все к тому времени, когда выбрала полдюжины белых роз, великолепных, белоснежных, стебли которых топорщились черными шипами. Дорогая покупка для школьницы, поэтому Этти и спросила, предназначается ли этот букет для особенного случая.

— О нет, — ответила ей Карлин. — Просто подарок для друга.

Карлин расплатилась и вышла на улицу, оказалось, что небо, затянутое бесконечной серой пеленой, все-таки разродилось густым снегом. Розы, выбранные Карлин, были белые, как снежинки, которые уже собрались в сугробы на углах улиц, и такие ароматные, что люди по всему городу, даже те, кто горячо надеялся на возвращение хорошей погоды, расчищая от снега дорожки и машины, останавливались, чтобы посмотреть, как она идет: красивая заплаканная девочка, несущая розы под густым снегопадом.

В первый день нового года, ближе к полуночи, взятый Гарри напрокат фургон остановился у «Мелового дома». Карлин могла бы ничего не узнать, потому что и мотор, и фары выключились раньше, чем машина заскользила по обледенелой стоянке, но она проснулась, когда Эми со щелчком повернула ручку двери и, как ей казалось, осторожно пробралась в комнату. Пай вернулась этим же днем, но она спала крепко и не почувствовала, что Эми внесла с собой запах обмана, а когда она сняла с себя одежду и поспешила к кровати, у нее на плечах и шее были видны засосы.

— Хорошо провели время? — окликнула ее Карлин хриплым холодным шепотом.

Она видела, как Эми вздрогнула и подтянула одеяло к шее.

— Ага. Лучше некуда.

— Я не знала, что ты катаешься на лыжах. И мне казалось, ты терпеть не можешь мороз.

Карлин села, перегнувшись через изголовье кровати, чтобы лучше видеть. Темные глаза Эми блестели, широко раскрытые и встревоженные. Она громко зевнула, как будто бы ее неумолимо клонило в сон.

— Ты еще многого обо мне не знаешь.

Эми отвернулась лицом к стене, решив, что со спины Карлин не будет заметно предательство, но подобные вещи удивительно легко угадываются. Карлин понимала, что должна быть благодарна Эми за то, что она упростила для нее разрыв с Гарри, но, как оказалось утром, она все-таки была не в своей тарелке, как бывает с человеком, которого заставили любить кого-то обманным путем. Гарри же вел себя так, словно ничто между ними не изменилось. Когда они встретились на лужайке, он притянул к себе Карлин и крепко обнял, не замечая ее отчужденности.

— Зря ты не поехала с нами. — Дыхание Гарри вырывалось облачками пара на морозе. Он казался отдохнувшим, более уверенным в себе, чем раньше. — Снег был великолепный. Мы здорово оттянулись.

Не исключено, что Гарри собирался заполучить их обеих. Это было бы несложно сделать за спиной у Карлин, заверив Эми, что он старается изо всех сил расстаться с Карлин, а затем растянув их расставание еще на месяцы. Он мог бы сказать Эми, что он джентльмен, а посему не может разбить девушке сердце, если в том не возникнет крайней нужды.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала ему Карлин, высвободившись из его объятий. — Зайди потом ко мне. Ты будешь удивлен.

Она оставила его на лужайке, сгорающего от любопытства, заинтересованного донельзя. Именно это интриговало его больше всего, не правда ли? То, насколько она не похожа на других девушек. Как сложно предугадать ее действия. Ему придется как-то умаслить Эми, объясняя, почему он все еще встречается с Карлин, но не приходилось сомневаться, что он сумеет изобрести какую-нибудь убедительную ложь. Хороший лжец всегда найдет оправдание, а было совершенно очевидно, что Гарри подобная ложь дается гораздо легче, чем правда.

Он пришел незадолго до ужина и упал на кровать Эми, на которой, о чем не подозревала Карлин, проводил довольно много времени, предусмотрительно выяснив, в какие часы Карлин бывает на тренировках в бассейне. Он тем временем соблазнял ее соседку, хотя нельзя сказать, что это был тяжкий труд. Гарри не давала покоя мысль о том, чтобы получить двух девушек на одной и той же кровати, и он притянул к себе Карлин. И снова она высвободилась:

— О нет. Я же сказала, я хочу тебе кое-что показать.

Гарри тяжко вздохнул.

— Хорошо бы, чтоб оно того стоило, — предупредил он.

Он даже не заметил белых роз, которые стояли на письменном столе в вазе, позаимствованной у мисс Дэвис. Наконец все же увидев их, Гарри приподнялся на локте:

— Кто прислал розы?

Сейчас цветки уже подвяли и лишились прежнего великолепия, кончики листьев побурели, но все равно в красивой вазе мисс Дэвис из игольчатого стекла букет смотрелся впечатляюще, пожалуй, он походил на подарок соперника.

— Я купила их сама. Но сейчас я передумала. Ты же знаешь, как это бывает, когда вдруг решаешь, что хочется чего-то нового. — Она сняла черное пальто с вешалки в шкафу и надела его. — Я решила, что хочу красные розы.

Недоверие на мгновение отразилось в глазах Гарри. Он развернулся на кровати, чтобы лучше видеть Карлин. Ему не нравилось, когда его водят за нос, однако он все-таки был достаточно хорошо воспитан, и улыбка, с какой он смотрел на девушку, не была лишена обаяния.

— Если тебе хочется красных роз, я их тебе принесу.

— Принеси их Эми, — предложила Карлин.

Гарри провел рукой по волосам:

— Слушай, если все это из-за Эми, признаю, что совершил ошибку. Я думал, она твоя подруга, я не ожидал ничего такого, но она просто прицепилась ко мне, и я не смог сказать «нет». Если бы ты поехала в Вермонт, ничего бы и не случилось. Эми ничего для меня не значит, — заверил ее Гарри. — Давай забудем обо всем и двинемся дальше.

— А что же с розами?

Карлин держалась от него на расстоянии. Она последнее время проводила столько времени в воде, что белая кожица вокруг ногтей приобрела синеватый оттенок, лицо было мертвенно-бледное, казалось, она никогда не видела солнечного света. Карлин развернулась спиной и вынула пакет с анилином из внутреннего кармана пальто. У нее в горле застрял комок, однако она заставила себя посмотреть Гарри в лицо. Кристаллов хватало только на один цветок, но не успела она добавить воды, как велел Пит Байерс, а одна роза уже начала менять цвет, одинокий цветок горел алым пламенем среди остальных.

Гарри похлопал в ладоши, медленно. Его улыбка стала шире, хотя Карлин знала, выражение лица не обязательно соответствует тому, что творится внутри.

— Мои поздравления, — сказал Гарри, потрясенный. — Кто бы мог подумать, что у такой маленькой сучки, как ты, столько фокусов в запасе?

Гарри поднялся с кровати Эми и уже надевал куртку. Он всегда знал, когда пора уходить и когда он извлек из ситуации все, что возможно.

— Я научилась этому фокусу у Гаса, — сказала Карлин. — Но ты, конечно, уже видел его раньше.

Гарри подошел к Карлин так, чтобы она ощутила его близость: тепло тела и жар дыхания.

— Если ты намекаешь, будто я имею какое-то отношение к случившемуся с Гасом, ты ошибаешься. Я не стал бы марать об него руки. Просто я не считаю, что это такая уж большая потеря, как, судя по всему, считаешь ты. В этом и состоит разница между нами.

Когда он ушел, Карлин взяла розы, завернула их в газету и выбросила в мусорное ведро. Она ощущала отвращение к себе самой за то, что была рядом с Гарри, будто каким-то образом испачкалась об него. Карлин пошла в ванную, заперла дверь и, присев на край ванны, пустила горячую воду, дожидаясь, пока ванную не затянет паром. Она казалась себе грязной и глупой: сколько часов она напрасно потратила на Гарри, а ведь могла бы провести все это время с Гасом. Мысль об этом была невыносима, по-настоящему невыносима, вот почему она взяла одно из опасных лезвий, которые хранились в шкафу в ванной. Но сколько еще раз ей придется резать себя, чтобы стало легче? Хватит ли двенадцати порезов, четырнадцати, сотни? Станет ли она счастлива, когда пол ванной станет красным от крови?

Лезвие должно было бы холодить Карлин руку, а вместо этого оно горело, оставляя на коже мелкие ожоги. Она подумала о розах Анни Хоув, о том, насколько безнадежно было поднимать руку на себя. В итоге она сделала самое лучшее. Карлин отрезала волосы, не удосужившись даже взглянуть в зеркало, она резала, пока вся раковина не оказалась завалена светлыми локонами, а лезвие не затупилось. Это действие должно было стать ее наказанием, она думала, что без волос сделается уродливой, такой же, какой ощущала себя в душе, но вместо этого почувствовала невероятную легкость. Той же ночью она влезла на подоконник и, стоя там, представляла, будто умеет летать. Один шаг с крыши, одну ногу через водосточную трубу, вот и все, что требуется, чтобы ее подхватил северный ветер, дующий из Нью-Гемпшира и Мэна, несущий с собой запах сосен и свежего снега.

С той ночи она сидела на подоконнике каждый раз, когда Гарри заходил за Эми. Бедная Эми, Карлин было ее жаль. Эми думала, что она заполучила исключительный приз, но каждый день ей приходилось опасаться, что Гарри оставит ее ради какой-нибудь новой красавицы, поэтому она гнулась перед ним, как ива гнется над рекой, чтобы и дальше расти на ее берегах.

— Он теперь мой, — торжествовала Эми, и, когда Карлин уверяла ее, что она может пользоваться им сколько угодно, Эми отказывалась верить, будто подруга не терзается от своего поражения. — Ты просто ревнуешь, — утверждала Эми, — поэтому я и не желаю тебе сочувствовать. Кстати, ты никогда не ценила его по-настоящему.

— Ты сделала это с волосами из-за Гарри? — спросила как-то вечером Пай, увидев, как Карлин расчесывает остриженные волосы.

— Просто поддалась порыву, — пожала плечами Карлин.

Она сделала это, потому что, как считала, заслуживала страданий.

— Не переживай, — сказала Пай Карлин, голос ее был полон сочувствия. — Они отрастут снова.

Но не все так запросто поддавалось восстановлению; по ночам Карлин лежала в постели и слушала ветер и ровное дыхание соседок. Как бы она хотела снова быть такой, как до приезда в Хаддан-скул, хотела тоже спокойно спать по ночам. Когда бы ей ни удавалось заснуть, днем или на холодной заре, Карлин неизменно снился Гас. В ее снах он спал под водой, глаза его были широко открыты. Когда он поднимался из воды, чтобы пройтись по траве, он был босой и совершенно свободный. В ее снах он был мертвым и обладал высшим знанием умершего: нетленна только любовь, в этом мире и в ином, все остальное — суета сует. Карлин понимала, что он пытается попасть домой. Чтобы это сделать, он должен был подняться по шпалере, увитой стеблями, но это препятствие не беспокоило его. Хотя стебли были сплошь усеяны шипами, у него не шла кровь. Хотя ночь была черная, он легко находил дорогу. Он забирался в комнату на чердаке и садился на край неприбранной кровати, а колючие стебли тянулись за ним, расползались по полу и по потолку, пока не образовывались сплошные ковры шипов, каждый шип напоминал большой палец руки, и на каждом были свои отпечатки.

Способна ли человеческая душа задержаться, если этого очень хочется, на пороге нашего повседневного мира и остаться при этом достаточно материальной, чтобы передвигать горшки с плющом на подоконнике, опустошать сахарницу или ловить рыбок в реке? «Ляг со мной рядом, — попросила Карлин в своем сне то, что от него осталось. — Останься здесь со мной», — умоляла она, обращаясь к нему так, как умела она одна. Она слышала ветер за окном, свистящий в шпалере, она ощущала Гаса рядом с собой, его кожа была холодная, как вода. Концы простыней стали грязными и мокрыми, но Карлин это не волновало. Ей надо было побежать за ним, перелезть через черную ограду, кинуться в лес по тропинке. Она не побежала, поэтому он до сих пор был с ней и останется с ней, пока она его не отпустит.

Очень немногие жители города вспоминали теперь об Анни Хоув. Земельные владения ее семьи были распроданы по частям, ее братья уехали на запад, в Калифорнию, в Нью-Мексико, в Юту. Самые старые обитатели Хаддана, Джордж Николс из «Жернова» и Зик Харрис, хозяин химчистки, и даже Шарлотта Эванс, которая была совсем маленькой девочкой, когда Анни погибла, помнили, как встречали ее на Мейн-стрит, уверенные, что никогда уже не увидят такой же красивой женщины, как Анни, ни в этой жизни, ни в следующей.

Только Элен Дэвис думала об Анни. Она думала о ней каждый день, точно так же человек религиозный бормочет слова молитвы, слова, приходящие сами. Поэтому Элен нисколько не удивилась, когда ощутила вдруг запах роз холодным утром в самом конце января, в день, когда лед сковывал все растения, будь то сирень, лилии или сосны. Карлин Линдер тоже почувствовала запах, потому что он перекрывал запах карамели от пудинга, который она поставила в духовку в надежде, что десерт возбудит у мисс Дэвис аппетит. Мисс Дэвис слегла в постель в прошлое воскресенье и больше уже не вставала. Она пропустила столько занятий, что пришлось нанять заместителя, и учителя с исторического отделения ворчали, как много работы им приходится выполнять из-за отсутствия мисс Дэвис. Ни один из них, включая Эрика Германа, не знал, что ту женщину, которую они столько лет боялись и ненавидели, теперь требуется носить в ванную на руках, задача, которую Карлин и Бетси Чейз приходилось выполнять объединенными усилиями.

— Это так унизительно, — говорила мисс Дэвис каждый раз, когда они помогали ей добраться до ванной комнаты.

Именно по этой причине Карлин ни словом не обмолвилась Эрику, как обстоят дела. Некоторые явления не предназначены для посторонних взглядов, и всякий раз, когда Карлин с Бетси стояли рядом с открытой дверью ванной, они опускали глаза, пытаясь оставить Элен хотя бы в подобии уединения. Однако время уединения закончилось, а вместе с ним и иллюзия, будто мисс Дэвис может поправиться. Но когда Бетси предложила поехать в больницу или позвонить в Ассоциацию сиделок, мисс Дэвис пришла в ярость. Она утверждала, будто в постель ее уложила всего лишь простуда, но Карлин понимала: истинная причина отказа состоит в том, что Элен Дэвис никогда не потерпит, чтобы ее кололи иголками и тормошили, искусственно поддерживая жизнь, когда ее время уже прошло. Элен понимала, что с ней происходит, она была готова, если не считать одного последнего покаяния. В надежде на прощение те, кто совершал ошибки, продолжают цепляться за материальный мир, они хватаются за его края, пока их кости не делаются ломкими, как вафля, пока их слезы не обращаются в кровь. Но в итоге то, чего дожидалась мисс Дэвис, случилось этим холодным январским утром. Именно тогда она вдохнула и ощутила запах роз, аромат был такой сильный, как будто цветы проросли сквозь пол спальни и распустились, освобождая ее от всего, что она успела сделать, и от всего, что сделать не удалось.

Элен посмотрела в окно и увидела сад, точно таким, какой он был, когда она только приехала в Хаддан-скул. Сама она больше любила не белые розы, а красные, особенно великолепные розы сорта «Линкольн», оттенок которых делался все глубже с каждым прошедшим днем. Она не ударилась в панику, хотя всегда опасалась, что это случится с ней, когда ее время придет. Элен была довольна прожитой жизнью, но она очень долго ждала прощения, поэтому думала, что ей уже никогда не суждено ощутить того, чего она хотела больше всего, но вот оно, нахлынуло, прошло сквозь нее, как доброта и милосердие. Явления этого мира заняли предназначенные для них места и, кажется, отодвинулись куда-то далеко: ее рука на подушке, девочка, сидящая рядом с ней, черный кот, спящий, свернувшись клубочком, у нее в ногах.

Элен ощущала, как восторг охватывает ее, нечто такое яркое, словно она смотрит на тысячи звезд разом. Как быстро промелькнула ее жизнь, только что она была девочкой, садящейся на поезд до Хаддана, и вот уже лежит в постели, глядя, как сгущаются сумерки за окном, расползаются по белым стенам лужами теней. Если бы только она знала, как коротко отпущенное ей время на земле, она извлекла бы из жизни больше радости. Она жалела, что не может поделиться этим знанием с девочкой, сидящей рядом, она хотела закричать, но Карлин уже набирала 911. Элен слышала, как она просит прислать «скорую помощь» в «Святую Анну», но почти не обращала внимания на тревогу Карлин, потому что как раз в этот момент Элен шла от станции к Хаддан-скул с чемоданом в руке; был тот день, когда конские каштаны стояли в цвету, небо было голубым, как фарфоровые чашки, в которых ее мать подавала чай. Она начала работать в двадцать четыре года, и, надо сказать, делала это хорошо. Девочка, суетящаяся вокруг нее, выглядела глупо, и Элен жалела, что не может сказать ей об этом. Испуг в голосе Карлин, сирены за окном, холодный январский вечер, тысячи звезд в небе, поезд из Бостона, ах, как билось ее сердце в тот день, когда у нее была целая жизнь впереди! Элен сделала знак девочке, которая наконец села рядом с кроватью.

— С вами все будет хорошо, — прошептала Карлин.

Это была совершенная неправда, и мисс Дэвис это знала, но она все равно была тронута, когда заметила, как побледнела девочка, — обычно люди бледнеют так, когда по-настоящему переживают, действительно обеспокоены.

«Не забудь выключить духовку», — хотела сказать Элен девочке, но она смотрела на розы за окном, потрясающие алые розы сорта «Линкольн». До нее доносилось умиротворяющее гудение пчел, как всегда бывает в июне. Каждый год в это время территория школы взрывалась пятнами белого и красного, расцвечивалась лентами персикового, розового и золотого, все благодаря Анни Хоув. Некоторые говорили, что пчелы слетаются сюда со всего штата, привлеченные розами Хаддан-скул, и все знали, что местный мед отличается особенной сладостью. «Не забудь радоваться жизни, по которой идешь», — хотела сказать Элен, но вместо этого взяла девочку за руку, и они вместе ждали, пока приедет «скорая помощь».

Это была бригада добровольцев, мужчин и женщин, которых оторвали от ужина, и, как только вошли в комнату, они сразу поняли, что сегодня им никого не спасти. Карлин узнала некоторых членов бригады, здесь была женщина, которая руководила школой танцев, человек из мини-маркета и еще два школьных охранника, мимо которых Карлин ходила много раз, но никогда не обращала на них внимания. Женщина из школы танцев, Рита Имон, измеряла пульс Элен и выслушивала сердце, пока остальные вкатывали баллон с кислородом.

— Отек легких, — сказала Рита Эмин остальным, затем повернулась к Элен. — Не хочешь ли кислорода, дорогая? — спросила она.

Элен отмахнулась от предложения. Над ней было голубое небо и столько роз, тех самых, которые во время дождя источают аромат клевера, и других, от которых на пальцах остаются лимонные разводы, и роз цвета крови, и роз белых, как облака. Срежешь одну розу, и на ее месте вырастут две, говорят садовники, и так оно и было. Розы были одна краше другой, и такие красные, как драгоценные камни. Элен Дэвис пыталась сказать: «Посмотрите на них», — но единственный звук, который ей удалось выдавить из себя, убедил их в том, что она задыхается.

— Отходит, — произнес один из добровольцев, человек, который выполнял свою работу достаточно долго; он даже не вздрогнул, когда Карлин заплакала.

Это был один из охранников, сын Мари и Билли Бишопа, Брайан, он довольно долго работал в Хаддан-скул и даже некоторое время назад чинил мисс Дэвис холодильник. Все говорили, будто мисс Дэвис противная, но Брайан ни разу этого не замечал, она усадила Брайана за стол, пока он работал, больше никто в школе не делал ничего подобного. Она дала ему в тот жаркий день стакан лимонада, и теперь Брайан Бишоп отвечал ей добром за добро. Он взял мисс Дэвис за свободную руку и сел напротив Карлин, как будто у него дома не простывал ужин, как будто у него было полно времени.

— Она уходит без страданий, — сказал он Карлин.

Кто-то из бригады, должно быть, выключил духовку, когда заходил в кухню позвонить в полицейский участок и сообщить о смерти в кампусе, потому что несколько часов спустя, когда Карлин вспомнила о пудинге и поспешила вынуть сковородку, пудинг оказался прекрасно пропеченным, а сироп сверху пошел пузырями и был еще теплый. В директорском доме догадались, что что-то происходит, когда подъехала «скорая помощь». Доктор Джонс вызвал Боба Томаса, который отправился выяснить, что же случилось, и очень удивился, поняв, что откуда-то знает шофера из медицинской бригады. Человек, которого Боб Томас так и не смог вспомнить, был Эд Кемпбелл, из обслуживающего персонала, он косил лужайки и посыпал солью дорожки в Хаддан-скул уже больше десяти лет. Стоял мрачный вечер, дурные предчувствия так и витали в воздухе.

Боб Томас дождался звонка из больницы в Гамильтоне; ему сообщили, что свидетельство о смерти оформлено, и он велел дежурному охраннику позвонить в колокол часовни. Все собрались в обеденном зале, и тогда было объявлено о смерти Элен Дэвис. Она проработала в школе так долго, что никто не мог себе представить жизнь без нее, никто, кроме Эрика Германа, который уже сбился со счета, сколько лет он ждал, пока освободится место заведующего кафедрой.

— Если она была так сильно больна, это самый лучший исход, — сказал Эрик, когда увидел, насколько расстроена Бетси.

Но его слова ее совершенно не утешили. У Бетси было такое чувство, будто что-то уронили в колодец, что-то ценное и незаменимое, мир стал казаться гораздо меньше, когда мисс Дэвис перестала быть частью его. Бетси извинилась и пошла в «Святую Анну», небо было черное, звездное, холодное и бездонное. Северный ветер сотрясал деревья, но в зеленой беседке за «Святой Анной» спали в ветвях два кардинала, один серый, как древесная кора, а второй алый, как сердцевина розы.

Карлин все еще находилась в кухне, наводила порядок. Она надела один из белых фартуков мисс Дэвис и была по локоть в мыльной пене, она плакала, отчищая кастрюли. Карлин выпила уже три бокала мадеры, которая стояла в шкафчике под мойкой, и вино сильно на нее подействовало: лицо у нее пошло розовыми пятнами, а глаза покраснели. Первый раз за все время черный кот не просил, чтобы его выпустили в темноту, вместо этого он сидел на столе и неуверенно мяукал. Когда Бетси вошла, она бросила пальто на кухонный стул и посмотрела на полупустую бутылку мадеры.

— Можете меня заложить, если хотите. — Карлин вытерла руки и села за стол напротив мисс Чейз. — Хотя я никому не говорила, что вы водите к себе мужчин.

Они пристально смотрели друг на друга, у обеих от запаха роз кружилась голова, губы пересохли от горя. Бетси налила себе вина и заодно заново наполнила пустой бокал Карлин.

— Это был один-единственный мужчина, — сказала Бетси. — И я не обязана перед тобой оправдываться.

— Мисс Дэвис была к нему неравнодушна. Она пригласила его на рождественский обед. Это, конечно, не мое дело, но лично мне кажется, что он, безусловно, достойнейший из мужчин.

У мадеры было насыщенное, терпкое послевкусие, идеально подходящее к сложившимся обстоятельствам. Несколько дней назад Бетси дошла до телефонной будки у аптеки и позвонила Эйбу, но, как только он ответил, она повесила трубку, совершенно лишившись самообладания от звука его голоса.

— Все уже позади, и я не хочу об этом вспоминать.

Карлин пожала плечами:

— Вам же хуже.

— Что это за запах? — спросила Бетси.

Запах роз был теперь повсюду. И совершенно точно, аромат был слишком уж цветочный, чтобы исходить от пудинга, стоявшего на столе. Бетси изумилась, узнав, насколько хорошо Карлин готовит, она и не думала, что кто-то еще делает десерты из остатков, когда для всего придуманы растворимые заменители, для всего, кроме любви и брака. Бетси посмотрела в окно и заметила сидящих в ветвях кардиналов, она смутилась — на мгновение она приняла их за розы.

Они выпустили кота, когда он начал мяукать под дверью, затем заперли квартиру, хотя здесь нечего было красть. Пройдет всего несколько дней, и команда технического обслуживания оставит в квартире только голые полы и стены, отправит мебель в социальный магазин при церкви Святой Агаты, а сложенные в коробки книги — в букинистический в Миддлтауне. К этому времени запах роз сделался таким сильным, что Карлин начала чихать, а Бетси ощутила, как на самых нежных участках кожи вздуваются волдыри: у основания шеи, под коленями, между пальцами на руках и ногах. Запах роз просачивался в коридоры, поднимался по лестницам, заползал под закрытые двери. В эту ночь все девочки, которым было о чем сожалеть, ворочались и метались, горели от жара во сне. Эми Эллиот, с ее кошмарными аллергиями, покрылась сыпью, а Морин Браун, которая не переносила розовую пыльцу, проснулась с черными пятнами на языке, в которых школьная медсестра признала пчелиные укусы, хотя, конечно, такой диагноз был просто невероятен в это время года.

Заупокойная служба была назначена на утро субботы в церкви Святой Агаты, в последнее холодное утро января. Присутствовало несколько горожан, в их числе Майк Рэндалл из банка и Пит Байерс, который заказал цветы в «Счастье цветовода» и сидел на первой скамье вместе с племянником и Карлин Линдер. Эйб пришел уже к концу службы, одетый в старое дедово пальто, поскольку своей одежды, подходящей к случаю, у него не оказалось. Он остался в последнем ряду, где ему было удобнее всего, кивнул Рите Имон, которая пришла засвидетельствовать свое почтение, как делала всегда, если их бригада неотложной помощи имела несчастье потерять пациента, позвонившего по 911. Он махнул Карлин Линдер, похожей на какого-нибудь эльфа из ада с остриженными волосами и в поношенном черном пальто, готовом разойтись по швам.

После службы Эйб ждал на улице в сыром январском воздухе, глядя, как прихожане выходят из церкви. Карлин накинула на голову зеленый шерстяной шарф, но когда она спускалась по ступеням, то была бледной как мел и казалась промерзшей до костей. Шон Байерс шел рядом с ней, любой мог бы понять по выражению его лица, какие чувства он испытывает к этой девушке. Люди, видевшие, как переживает этот хулиган, испытывали к нему одновременно сочувствие и зависть. Питу пришлось едва ли не силком тащить парня обратно в аптеку, оторвав его от Карлин, и, когда это ему наконец удалось, Карлин подошла к Эйбу. Они вместе смотрели, как шестеро крепких мужчин из погребальной конторы выносят гроб.

— Ты же не собираешься разбивать Шону Байерсу сердце, правда?

Эйб видел, как сраженный любовью юноша все оглядывается через плечо, идя вслед за дядей по Мейн-стрит.

— Если хотите знать мое мнение, люди сами разбивают себе сердца. И вообще, это не ваше дело.

День отлично подходил для похорон, мрачный и холодный. Погребение должно было состояться на школьном кладбище, и Карлин с Эйбом двинулись в том направлении. Карлин ничего не имела против общества Эйба — это все равно, что быть одной. Ей не требовалось быть с ним вежливой, и он явно ощущал то же самое. Когда у нее с головы соскользнул шарф, Эйб кивком указал на то, что она сделала с помощью бритвы:

— Угодила в газонокосилку?

— Что-то вроде того. Я себя изуродовала.

— Отличная работа. — Эйб не смог удержаться от смеха. — Если Шон Байерс хочет тебя и в таком виде, он обязательно добьется своего.

— Да он даже не заметил, — признала Карлин. — Кажется, он думает, что у меня на голове всегда было такое.

Они прошли мимо дома Эвансов, и Эйб помахал Шарлотте, которая смотрела из выходящего на улицу окна, охваченная любопытством, кто может гулять по Мейн-стрит в такой мерзкий день.

— Зачем вы ей помахали? — Карлин покачала головой. — Я бы не стала утруждаться.

— Она не такая плохая, какой кажется.

— Некоторые люди даже хуже, чем кажутся. Гарри Маккенна, например. Я думаю, он в чем-то виновен. Если нет, то он точно знает, что случилось с Гасом. Просто омерзительно, что он продолжает преспокойно жить дальше, как будто ничего не случилось.

— Может быть. — Они срезали путь через сад миссис Джереми, чтобы выйти на короткую дорогу к лугу. — Может быть, нет.

Теперь они шли по высокой коричневой траве, выбрав дорогу, вдоль которой рос боярышник. Могильщики рано принялись за работу; земля промерзла, и, чтобы пробить ее, потребовалось три человека. Небольшая похоронная процессия собралась перед кладбищем: члены факультета, которые чувствовали, что это их гражданский долг — отдать последнюю дань уважения. Куча земли лежала под оградой, замерзшие комья грунта валялись на дорожке.

— Я подумываю о том, чтобы уехать из Хаддана, — сказала Карлин Эйбу.

Уехать из Хаддана показалось Эйбу заманчивой идеей, особенно после того, как ему пришлось взглянуть на Бетси, стоявшую между Эриком Германом и Бобом Томасом. На ней было черное платье, в котором она пришла к нему в дом и осталась на ночь, но сегодня она надела солнечные очки и зачесала волосы назад, поэтому выглядела совершенно не так, как в ту ночь. Священник из церкви Святой Агаты, отец Минк, крупный мужчина, о котором все знали, что он одинаково рыдает и на похоронах, и на свадьбах, пришел освятить землю, и кружок людей в трауре расступился, давая возможность провести обряд.

Эйб видел в блеклом зимнем свете, как присутствующие склонили головы.

— Наверное, это мне стоит подумать об отъезде отсюда.

— Вам? — Карлин помотала головой. — Вы никогда отсюда не уедете. У вас здесь корни. Я не удивлюсь, если вас по специальному разрешению похоронят на этом самом кладбище, прикрепив к Хаддан-скул.

У Эйба не было шанса быть похороненным на этом кладбище ни сегодня, ни в тот день, когда он будет готов к переселению в мир иной. Он предпочел бы, чтобы его могила была где-нибудь на лугу, как могила той женщины, нашедшей упокоение на ферме Райта, память которой он чтил прямо среди луга.

— Бьюсь об заклад, я уеду отсюда раньше тебя.

— Мне нельзя заключать такое пари, — сказала Карлин. — Мисс Дэвис оставила мне деньги, хватит, чтобы покрыть все расходы на обучение.

Пункты в завещании мисс Дэвис были совершенно ясны. Ее сбережения, мудро помещенные этим любезным Майком Рэндаллом в банк под проценты, должны пойти на программу поддержки для неимущих учеников, каждый семестр будет отчисляться определенная сумма, гарантирующая, что такому ученику не придется работать и он сможет при желании ездить куда-нибудь во время каникул. Мисс Дэвис оговорила в особом условии, что Карлин Линдер должна быть первой, кто воспользуется таким правом: все ее расходы будут оплачиваться до последнего дня последнего года обучения. Если ей потребуется одежда, книги или семестр в Испании, она должна только составить запрос и передать его Майку Рэндаллу, который выпишет чек и обналичит необходимую сумму.

— Так что в финансовом смысле мне не о чем беспокоиться. — Карлин обмотала шею зеленым шарфом. — Если я останусь.

На прошлой неделе Карлин исполнилось пятнадцать, но она никому не сказала, да и не чувствовала, что у нее есть повод для праздника. Однако сегодня она выглядела не старше чем на двенадцать. У нее на лице было написано недоверие, часто сопутствующее первому шоку от осознания утраты.

— Ты останешься.

Эйб смотрел на маленького каменного ягненка, который был украшен венком из жасмина.

— Мисс Дэвис рассказывала мне, что люди приносят сюда цветы на счастье, — сказала Карлин, заметив его взгляд. — Это памятник ребенку доктора Хоува, тому, который так и не родился, потому что его мать погибла. Каждый раз, когда в городе заболевает ребенок, мать приносит сюда такую гирлянду и просит помощи.

— Я никогда об этом не слышал, а мне казалось, я знаю все местные легенды.

— Может быть, вам не о ком было просить.

Когда Карлин пошла на кладбище на погребальную церемонию, Эйб остался там, где стоял, затем развернулся и отправился той же дорогой обратно на луг. Голос отца Минка был приглушенным и траурным, и Эйб решил, что он предпочел бы слышать в память о мисс Дэвис пение птиц, которым она, как бы ни была больна, всегда вывешивала кусочки сала и насыпала семечки.

Глаза Эйба щипало от мороза, но ему все равно предстояло вернуться обратно к церкви, где он оставил машину, однако он обнаружил, что движется в противоположном направлении. Это было лишено всякого смысла, ему следовало держаться подальше от школы, но он все равно шел через луг. Во время долгого, неспешного пути до лужайки посреди кампуса он совершенно замерз. На деревьях сидели скворцы, и по причине того, что светило бледное солнце, розовые шпалеры перед «Святой Анной» были полны птиц. Эйб не видел их, зато слышал, как они распевают, словно пришла весна. Он узнал пение кардиналов и различил подвывание черного кота, который тоже услышал их песню. Кот замер под шпалерой, наклонив голову, зачарованный парой сидящих над ним птиц.

Может быть, в Хаддане был еще один кот с одним глазом, но на этом был ошейник с отражателем, который Эйб купил на прошлой неделе в «Кэтсетера», в торговом центре Миддлтауна. Совершенно точно, его кот и кот Элен Дэвис был одним и тем же животным. Если бы кот никогда не появлялся у него под дверью, Эйб был бы счастлив жить один, но теперь все изменилось. Он оказался причастным, он покупал ошейники, беспокоился. Например, сейчас он поймал себя на том, что по-настоящему рад встрече с этим жутким созданием, и подозвал его, посвистев, словно это был пес. Птицы улетели, вспугнутые звяканьем колокольчика на новом ошейнике, но кот даже не взглянул на Эйба. Вместо этого он двинулся по направлению к «Меловому дому», вышагивая по льду и бетону, не останавливаясь, пока его путь не пересекся с путем парня, шедшего к реке играть в хоккей без правил. Это был Гарри Маккенна, он посмотрел вниз на кота.

— Отвали, — сказал он грубо.

Гарри всегда чувствовал необходимость выделиться. Было здорово сознавать, что он заткнул за пояс тех дураков, считающих себя храбрецами, которые ловили в силки беспомощных кроликов в ночь инициации. Он вместо этого выбрал черного кота и таким образом заполучил сувенир гораздо более интересный, чем кроличья лапка, сувенир, который он держал в стеклянной пробирке, вынесенной из биологической лаборатории. Сейчас желтый глаз сделался молочным, как один из тех шариков, в которые Гарри играл в детстве, а когда он встряхивал пробирку, глаз гремел, словно камешек.

Направляясь играть в хоккей на льду, Гарри знал, что с Хаддан-скул уже покончено, он был уверен в этом точно так же, как и в том, что победит та команда, в составе которой будет он. Его интересовало только будущее. Ему разрешили досрочное поступление в Дартмут, однако иногда его мучили кошмары, в которых все его выпускные оценки вдруг изменились. После таких снов Гарри просыпался в поту, тошнота подкатывала к горлу, и даже черный кофе не помогал отделаться от тягостного ощущения. Утром после увиденных кошмаров он нервничал, что удивляло его самого. Любая мелочь могла вывести его из равновесия. Например, черный кот, на которого он время от времени натыкался. Хотя это было совершенно невозможно, кот, кажется, его узнавал. Он останавливался перед ним, как сделал сегодня днем, и просто-напросто отказывался двигаться с места. Тогда Гарри приходилось орать на него, а когда и это не действовало, он запускал в кота книгой или футбольным мячом. Кот был мерзким животным, и Гарри чувствовал, что на самом деле не причинил ему особого вреда. Его хозяйка, эта противная старуха Элен Дэвис, баловала котяру еще больше после этого случая. Так что, с точки зрения Гарри, кот вообще должен был быть ему благодарен за гарантированную сладкую жизнь, полную сострадания и сливок. Теперь, когда мисс Дэвис не стало, может быть, кот последует ее примеру, что только пойдет на пользу им обоим, вот каково было мнение Гарри. Мир будет гораздо лучше, когда в нем не будет этих двоих.

У черного кота, как оказалось, была удивительно долгая память, он смотрел на подростка единственным прищуренным глазом так, словно хорошо его знал. Оттуда, где он стоял, Эйбу было прекрасно видно, как Гарри замахнулся на кота хоккейной клюшкой, заорал, чтобы тот проваливал к черту, но кот не пошел так далеко. Жестокость всегда в итоге обнаруживает себя, хотя в действительности просто не существует способа сбежать от того, что ты сделал. Пусть шаткое и недостаточное, каким оно могло показаться, это было как раз то доказательство, в котором нуждался Эйб. В этот холодный день, когда разлетелись все птицы, он обнаружил виновную сторону.

ИСЧЕЗАЮЩИЙ МАЛЬЧИК

Они планировали сделать совсем другое, но планы часто идут вкривь и вкось. Стоит хотя бы посмотреть на только что построенный дом, и всегда заметишь десятки ошибок, несмотря на все старания архитекторов. Что-нибудь обязательно будет не в порядке: раковина установлена не у той стены, половицы скрипят, стены отклоняются от вертикали и сходятся не под тем углом. Гарри Маккенна был автором их плана, который, начав претворяться в жизнь, оказался состоящим всего-навсего из запугивания и угроз. Кстати, разве не на этом основывается всякая власть? Разве не грубая сила заставляет даже самых неуправляемых подчиняться законам и правилам и строиться в шеренги?

Огаст Пирс был ошибкой с самого начала. Они уже видели таких, как он. Парней, которые любили играть по собственным правилам, которые никогда не становились членами каких-либо клубов, таких индивидуалистов, которых требовалось убедить, прежде чем они понимали, что в коллективе заключена не только сила, но и непреходящая власть. Вот ради чего проводился обряд инициации — чтобы усвоить урок, и усвоить его хорошо. К несчастью, Гаса никогда не волновали подобные вопросы, и, когда его заставляли являться на встречу, он приходил в своем черном пальто и с неизменным выражением презрения на лице. Некоторые даже утверждали, будто он еще и в наушниках, скрытых воротником пальто, и что он проводит большую часть времени, слушая музыку, вместо того чтобы конспектировать правила, как делали другие новички. Поэтому они и решили проучить его и показать, где его место. Каждый день его нагружали работой и унижали, заставляя чистить туалеты и мыть пол в нижнем этаже. Это наказание, призванное воспитать в нем преданность, дало обратный результат: Гас ушел в глухую оборону. Когда старшеклассник приказывал ему отнести подносы в столовой или собрать тарелки, он просто отказывался, хотя было известно, что даже новички из «Шарп-холла» и «Отто-хауса» не позволяют себе подобного. Он не давал списывать домашние задания и не делился конспектами, а когда ему сообщили, что уровень его личной гигиены не отвечает стандартам «Мелового дома», он решил показать им, что такое быть по-настоящему грязным. Он перестал менять одежду, перестал умываться, перестал отправлять белье в стирку по средам. С гигиеной было и вовсе покончено, когда несколько мальчишек решили, будто здорово проучат его, если отключат воду, пока он находится в душе. Старшеклассники ждали, что он выскочит в коридор, шампунь будет щипать ему глаза — они уже приготовили скрученные полотенца для воспитательных ударов по обнаженной плоти. Но Гас так и не вышел из душевой. Он простоял в душе добрых полчаса, замерзая, дожидаясь, когда они уберутся. А когда они в итоге сдались, он домылся над раковиной и с тех пор вообще не ходил в душ.

Несмотря на все нападки, Гас выяснил о себе кое-что такое, о чем не подозревал раньше: он способен перетерпеть наказание. Сама мысль о том, будто он, больше чем кто-либо, обладает силой, вызвала бы громогласный хохот, но, когда дошло до дела, он, судя по всему, оказался самым сильным человеком в городе, учитывая, сколько всего он пережил. Остальные первокурсники из «Мелового дома» даже не предполагали, что можно отказать старшим и лучшим. Натаниэлю Гиббу, который раньше никогда не пробовал алкоголя, влили в глотку столько пива через воронку, с помощью которой фермеры с семнадцатого шоссе раньше откармливали гусей и уток, что с тех пор его начинало рвать при одном только запахе пива. Дейв Линден тоже не жаловался. Он каждое утро вычищал камин в комнате Гарри Маккенны, хотя от золы начинал чихать, он каждый день пробегал по две мили, как велели ему старшие, какой бы скверной или мокрой ни была погода, отчего приобрел лающий кашель, который не давал ему уснуть по ночам, а потом он клевал носом на занятиях, и его средние баллы опускались ниже некуда.

Странно, что никто даже не догадывался о творящемся в «Меловом доме». Медсестра Дороти Джексон ни разу ничего не заподозрила, хотя из года в год наблюдала алкогольные отравления и знала, что всех первокурсников мучает бессонница и крапивница. Дака Джонсона, наверное, было легко одурачить, но как Эрик Герман, обычно такой дотошный, мог ничего не замечать? Неужели его беспокоило только одно: как бы не помешали его работе? Неужели он хотел только тишины, и гори синим пламенем все, что творится у него над головой?

Гас же ждал от этих ответственных людей хоть какого-то участия, и, когда мистер Герман отказался выслушать его, он отправился поговорить с замдекана по воспитательной работе, но уже скоро понял, что ничего из этого не выйдет. Его почти час заставили просидеть в приемной, и, когда секретарша, Мисси Грин, проводила его в кабинет к Томасу, у Гаса уже вспотели руки. Боб Томас был крупный мужчина, он с бесстрастным видом восседал в кожаном кресле, пока Гас рассказывал ему о гнусных обычаях, царящих в «Меловом доме». Слова Гаса казались жалкими и заискивающими даже ему самому. Он поймал себя на том, что не может посмотреть Томасу в глаза.

— Так ты пытаешься мне рассказать, будто тебя кто-то обижает? — переспросил Боб Томас. — На самом деле лично мне кажется, вид у тебя вполне цветущий.

— Это совсем не похоже на то, когда тебя бьют на улице. Это не то, когда на тебя наваливаются всем скопом. Это просто мелочи.

— Мелочи, — задумчиво сказал Боб Томас.

— Но они все время повторяются, и в них заключена угроза. — Гас самому себе казался бесхребетным малолетним ябедником. «Они кидались в меня песком! Они нечестно играют!» — Это гораздо серьезнее, чем звучит на словах.

— Настолько серьезно, чтобы я устроил общее собрание дома и заставил твоих соучеников выслушивать твои жалобы? Это ты мне хочешь сказать?

— Я думал, во всем можно разобраться анонимно.

Гас осознал, что от него воняет никотином, а во внутреннем кармане лежит половина «косяка» с марихуаной, так что, когда дойдет до обвинений, оказаться отчисленным в итоге может он сам. Это уж точно совсем не то, чего ждал от него отец, отправляя сына в Хаддан-скул.

— «Желание анонимности часто бывает вызвано недостатком храбрости или неверными моральными ориентирами». Это цитата из Хостеоса Мора, из тех времен, когда он был здесь директором, и я полностью разделяю его убеждение. Ты хочешь, чтобы я отправился доложить обо всем доктору Джонсу? А я ведь могу. Я могу прервать его, даже если он сидит на преподавательской конференции в Бостоне, я могу вызвать его обратно в Хаддан-скул, чтобы доложить обо всех твоих «мелочах», если ты именно этого от меня хочешь.

Гас оказывался проигравшей стороной столько раз, что всегда понимал, когда дальнейшая борьба бесполезна. Поэтому он ничего не ответил и ни словом не обмолвился Карлин, потому что, если бы он рассказал ей что-нибудь, она точно кинулась бы к доктору Джонсу, должно быть, больше всего негодующая по поводу несчастных кроликов, уничтоженных за все эти годы. Она наверняка захотела бы драться за него, а этого Гас не мог допустить. Нет, у него появился план получше. Он сумеет превзойти «Клуб магов». Он исполнит тот невозможный фокус, который много лет назад доктор Хоув предложил выполнить своей жене.

Пит Байерс сказал ему, что это осуществимо. Пит кое-что понимал в розах, поскольку его жена, Эйлин, была превосходным цветоводом. Даже Луиза Джереми время от времени звонила спросить совета то по поводу уничтожения японских хрущиков без помощи пестицидов (опрыскивание настоянной на чесноке водой было куда надежнее), то по поводу способа прогнать жаб из цветника с многолетними растениями (радуйся, что они у тебя живут, был ответ Эйлин, потому что жабы поедают комаров и тлю). В июне прямо под окном спальни Байерсов распускалась величественная «Вечерняя звезда», серебристого оттенка, и казалось, будто луна спустилась к ним в сад.

Пит был в саду простым помощником, рассыпал мульчу или разбрасывал семена. Пролистывая всего лишь несколькими днями раньше садоводческий журнал в поисках информации об удобрениях, он изумился, обнаружив в нем статью Эйлин, посвященную ее любимой теме: разведению белых садов. То, что она опубликовала статью, ни словом не обмолвившись ему, поразило Пита, он никогда не думал, будто у Эйлин могут быть тайны, как и у него самого. Он внимательно прочитал статью, поэтому запомнил рассказ Эйлин о викторианских временах, когда сады были полны именно белыми цветами для того, чтобы удивлять публику тем самым фокусом, о котором спрашивал его мальчик.

Гас издал радостный вопль, услышав, что превращение вовсе не является чем-то невероятным, он перегнулся через прилавок, облапил Пита и сжал его в медвежьем объятии. Каждый день после того Гас заходил узнать, не прибыл ли его заказ, и наконец, за день до Хэллоуина, Пит отдал ему кристаллы анилина.

В ту ночь Гас пришел на кладбище успокоить нервы и подумать обо всех фокусниках, которых он видел в детстве. Что общего имелось у них у всех, и у посредственных, и у великолепных, так это чувство уверенности в себе. Ворона с верхушки вяза высказывала свое неодобрение по поводу сгорбленной фигуры мальчика. Такая птица гораздо ловчее, чем когда-либо будет Гас, проворная воровка. Однако Гас знал, что самое важное всегда остается невидимым для обычного взгляда, и он сидел, молча выжидая, когда Карлин Линдер, которая избегала его несколько недель, появится на дорожке.

Гасу следовало бы промолчать, но вместо того он позволил своей боли вылиться в приступ гнева. После того как они поссорились и он перелез через железную ограду, странное спокойствие охватило его. Было уже за полночь, когда он вернулся в «Меловой дом», но остальные ждали. Это был час фокусов и глубоких обид, тот час ночи, когда люди никак не могут заснуть, хотя в городе стоит тишина, если не считать шума реки, которая казалась в такие часы совсем близкой, можно даже было представить, как она течет по Мейн-стрит.

Гас вошел в комнату Гарри в эту особенную, торжественную для него ночь. Мальчики окружили его, уверенные, что к утру Гаса Пирса уже не будет, его инициация провалится, он либо уедет из города по собственному желанию, либо его исключат, когда воспитатели обнаружат марихуану, которую Робби с Гарри сунули на верхнюю полку его шкафа. Так или иначе, он скоро сядет на вечерний поезд и сделается частью истории Хаддан-скул. Но прежде чем он уйдет, его ожидает еще один сюрприз, в некотором роде прощальный подарок. Они понятия не имели, что и у Гаса есть для них сюрприз. Хотя в комнате Гарри стояла жара, Гас был в своем черном пальто, потому что под ним были спрятаны белые розы, которые он купил в «Счастье цветовода». Он знал, что отец гордился бы его манерой, — он репетировал, пока не научился доставать розы с эффектной небрежностью профессионала. Розы как будто засветились в темноте комнаты, и все эти кретины, с которыми вынужден был жить Гас, эти идиоты, которые с таким удовольствием его унижали, разом притихли.

Это был долгий и чудесный момент, беззвучный и острый, как стекло. Огаст Пирс отвернулся от публики, быстро посыпал анилином цветы, затем развернулся лицом к мучителям. И вот у них на глазах розы превратились из белых в красные, оттенок был такой тревожный, что многие в комнате немедленно подумали о крови.

Никто не зааплодировал, никто не сказал ни единого слова. Тишина обрушилась как ураган, и тогда Гас понял, что совершил ошибку, успех был последним, к чему ему стоило стремиться. В свете маленького триумфа Гаса что-то зловещее начало растекаться по воздуху. Если бы Дак Джонсон действительно взял на себя труд, он мог бы заметить, каким тихим стал дом, он помнил, что в тот вечер ему даже не пришлось объявлять отбой, и, хотя это было в высшей степени странно, голова его была занята проблемами в команде — нехватка лидера, недостаток боевого духа, — поэтому он не обратил внимания. Эрик Герман потом услышал их, звук шагов в коридоре и приглушенные встревоженные голоса. Если бы его спросили, он признался бы, что ощутил раздражение, потому что в «Меловом доме», кажется, никогда не бывало тихо и спокойно, даже после полуночи, а у него было полно работы. Эрик включил проигрыватель, пока проверял контрольные, и был рад, что не слышит уже ничего, кроме виолончели и скрипки.

Двое мальчиков зажимали Гасу рот, но, хотя кричать не мог, он умудрился укусить одного из них за палец, достаточно сильно, чтобы поранить кожу. Они протащили его по коридору в душевую, без сомнения, именно этот шум слышал Эрик, прежде чем надел наушники. Парни из «Мелового дома» не могли допустить, чтобы успех Гаса изменил их планы, не дав избавиться от него. Они все уже побывали в туалете, проведя соответствующую подготовку, и он был полон и вонял, когда они подняли Гаса и сунули головой в унитаз. Все они должны были молчать, они поклялись, но некоторые из них не могли удержаться, им приходилось зажимать рты руками, сдерживая нервный смех. Гас сначала пытался вырваться, но они опускали его голову все ниже. Кто-то тихо заржал, когда он начал отбрыкиваться ногами.

— Только посмотрите на нашего фокусника, — сказал кто-то.

Скоро ноги Гаса уже яростно лягались, как будто он лишился самообладания, на самом деле он даже умудрился пнуть Робби Шоу в губы. Грязная вода полилась на кафельный пол, и когда Натаниэль Гибб охнул при виде такой грубости, звук разнесся эхом с высоким металлическим звоном. Некоторые действия, единожды начавшись, уже не могут прерваться, не дойдя до самого конца, так работает туго сжатая и отпущенная пружина. Даже те, кто беззвучно молился, не могли пойти на попятный, было уже слишком поздно. Они держали его голову в унитазе, пока он не перестал сопротивляться. Этого же они добивались, не правда ли? Заставить его прекратить сопротивление. Когда битва была окончена, он сделался похожим на тряпичную куклу: сплошная изодранная материя и нитки. Они хотели только припугнуть его, указать ему его истинное место, но, как оказалось, когда они вытащили его, Гас уже начал синеть, задохнувшийся в их испражнениях и ненависти, неспособный сделать вдох.

Некоторые из старших парней, жестокие, опытные подростки, которые играли в грубый американский футбол и презрительно фыркали, когда кто-то казался им слабаком, тут же ударились в панику и кинулись бы звать на помощь, если бы Гарри Маккенна не велел им заткнуться и оставаться на своих местах. На лбу у Пирса был багровый синяк в том месте, где он ударился об унитаз, он быстро потерял сознание в этой игре, поэтому не смог сопротивляться так, как они ожидали, во всяком случае смог только под самый конец, когда сопротивление было уже рефлекторным и не могло привести к победе.

Гарри похлопал Гаса по спине, затем перевернул тело лицом вверх и подозвал Робби. Робби последние два лета подрабатывал на спасательной станции, но его не удалось убедить прижаться ртом ко рту Гаса, только не после того, как Пирс наглотался экскрементов. В итоге Натаниэль Гибб добровольно вызвался делать искусственное дыхание рот в рот, отчаянно пытаясь накачать воздуха в легкие Гаса, но было слишком поздно. Весь пол был в воде и нечистотах, когда лунный свет просочился сквозь окно, освещая то, что они натворили: высокий мертвый подросток лежал, вытянувшись на кафельных плитках.

Двое самых здравомыслящих парней кинулись в подвал за ведрами и швабрами и принялись оттирать и дезинфицировать пол ванной комнаты. К тому времени старшие уже вынесли тело Гаса Пирса из дома. Дейву Линдену наказали подмести за ними дорожку, чтобы уничтожить следы молчаливой процессии, от самой задней двери до реки. Они двигались через лес, пока не нашли место, где топкий берег плавно спускался к воде. В этом месте слабо пахло фиалками, которые цвели здесь весной, и один из мальчиков, вдруг вспомнивший о духах своей матери, принялся рыдать. В этом месте они опустили тело, осторожно, медленно, так что даже застали врасплох нескольких зеленых лягушек, раздавленных под нежданно обрушившимся на них весом тела. Гарри Маккенна опустился на колени и застегнул черное пальто. Он оставил глаза открытыми, как, ему представлялось, и должно быть у человека, решившего прогуляться вдоль реки ясной лунной ночью с намерением утопиться. На этом путь завершился. Гаса стащили вниз по берегу, который плавно уходил в черную воду. Парни протащили его между камышами и зарослями кувшинок, пока не оказались по колено в воде, а он не поплыл между ними, словно черная собака, и тогда они отпустили его, все разом, как будто бы сговорившись. Они отпустили его на волю течения, и ни один из них не задержался посмотреть, куда его понесло и как далеко он уплывет вниз по реке, прежде чем найдет место последнего упокоения.

Мальчики из «Мелового дома» начали заболевать в первую неделю февраля. Болезнь настигала их одного за другим, и скоро можно было предсказать, кто станет следующей ее жертвой, всего лишь посмотрев очередному кандидату в глаза. Некоторые из тех, кого она поражала, делались такими вялыми, что едва могли подняться с постели, другие за всю ночь не могли сомкнуть глаз. Были мальчики, чья кожа сплошь покрывалась непроходящей сыпью, и мальчики, которые начисто лишались аппетита, их желудок принимал только крекеры и подогретый имбирный эль. Посещаемость занятий постоянно была низкой, а моральный дух и того ниже. Аспирин исчезал с полок лазарета, все время требовались пузыри со льдом и средства, понижающие кислотность желудка. Сильнее других страдали первокурсники, жившие наверху, но они переносили страдания молча, не привлекая к себе внимания. Например, Дейв Линден мучился от кошмарных мигреней, из-за которых не мог посещать занятия, а Натаниэль Гибб чувствовал постоянное стеснение в груди, и, хотя он никогда не жаловался, бывали моменты, когда ему приходилось бороться за глоток воздуха.

Школьная медсестра признавала, что никогда еще не видела ничего похожего на эту эпидемию, она даже гадала, не новая ли волна азиатского гриппа поразила подростков. Если так, то у заболевших не было иного выбора, кроме как ждать, пока собственные антитела помогут им выздороветь, потому что, совершенно очевидно, ни одно из применяемых средств нисколько им не помогало. На самом же деле эпидемия была спровоцирована вовсе не бактерицидной инфекцией и не вирусом. Вина за разразившуюся эпидемию целиком и полностью лежала на Эйбе Грее, так как в первую неделю месяца, когда послеобеденное солнце звало веснянок погреться на скалах вдоль речных берегов, Эйбел появился в кампусе Хаддан-скул. Он ни с кем не разговаривал, ни к кому не подходил, но его присутствие ощущалось повсюду. По утрам, когда мальчики сбегали по ступеням «Мелового дома», Эйб уже сидел, удобно устроившись на ближайшей скамейке, и ел свой завтрак, просматривая «Трибьюн». Он стоял на посту у двери в столовую каждый полдень, и здесь же его можно было застать вечером перед ужином. Каждый вечер с наступлением темноты он останавливал свою машину на стоянке перед «Меловым домом», он слушал в машине радио и ел чизбургер с беконом, купленный в «Селене», стараясь по мере сил не закапать жиром пальто Райта. Каждый раз, когда какой-нибудь парень выходил из дома, собираясь на пробежку или направляясь поиграть в хоккей с друзьями, он наталкивался на Эйбела Грея. Уже скоро даже у самых самоуверенных и нахальных из подростков начали проявляться общие симптомы, и они заболевали, как и остальные.

Чувство вины — странная штука, человек может вовсе его не замечать до тех пор, пока оно как следует не обоснуется внутри его, не откроет свою лавочку и не примется трудиться над его желудком и прочими внутренностями, заодно с совестью. Эйбу это было хорошо знакомо. Он выделил для себя нескольких обитателей «Мелового дома», которые казались более издерганными, чем остальные, и, пока они ходили на занятия, не спускал с них глаз, дожидаясь несомненных проявлений угрызений совести: внезапного румянца, дрожи, привычки оглядываться через плечо, даже если никого нет рядом.

— Вы ждете, что кто-нибудь к вам подойдет и сознается? — спросила Карлин, когда догадалась о намерениях Эйба. — Этого никогда не случится. Вы не знаете этих парней.

Но Эйб знал, на что похоже, когда слышишь голос покойника, обвиняющий живых в том, что они сделали или не сделали. До сих пор, проезжая мимо их старого дома, он слышал голос брата. Именно этого он и искал сейчас в школе — человека, который изо всех сил старается убежать от того, что творится внутри его собственной головы.

Пока Эйб нес свою вахту в школе, он также получал удовольствие от созерцания Бетси Чейз. Бетси, со своей стороны, не казалась обрадованной присутствием Эйба в кампусе: она отводила глаза, если замечала его, разворачивалась кругом и уходила в другую сторону, даже если это и влекло неминуемое опоздание на занятия. Эйб всегда ощущал разом смятение и радость при виде Бетси, пусть теперь и было совершенно очевидно, что ему не повезло в любви, правда, нельзя сказать, чтобы ему начало везти в картах, когда он играл в покер в «Жернове», хотя, по всем правилам, ему постоянно должны были приходить одни тузы.

Однажды утром, когда Эйб пробыл в Хаддан-скул уже больше недели, Бетси удивила его, свернув со своей обычной дороги и направившись прямо к нему. Эйб вел наблюдение со скамейки перед библиотекой, предварительно позвонив в участок спросить, нельзя ли ему снова поменяться с кем-нибудь дежурствами. Он понял, что Даг Лаудер, который подменял его, начал уже раздражаться, хотя Даг высказал свое недовольство недостаточно убедительно, и Эйб все-таки не покинул территорию школы, продолжая потягивать купленный в аптеке кофе с молоком. Стрелки нарциссов уже пробились на клумбах, и подснежники усыпали лужайки, однако утро было промозглое, и от бумажного стаканчика Эйба поднимался пар. Глядя сквозь пар, Эйб думал, что Бетси просто ему мерещится, когда она двинулась в его сторону, одетая в черную куртку и джинсы, но это действительно была она, стояла прямо перед ним.

— Ты воображаешь, никто не замечает, что ты здесь торчишь? — Бетси подняла руку, чтобы заслонить глаза: она не могла рассмотреть выражение его лица из-за неяркого мерцающего солнца. — Все только об этом и говорят. Рано или поздно они обо всем догадаются.

— О чем догадаются?

Он смотрел прямо на нее светлыми голубыми глазами. Она не могла ему это запретить.

— О тебе и обо мне.

— Так вот о чем ты подумала? — Эйб усмехнулся. — Что я здесь из-за тебя?

Солнце зашло за тучу, и Бетси увидела, как он оскорблен. Она подошла и села на другой конец скамьи. Как так получается, что каждый раз, когда она его видит, ей хочется плакать? Это ведь не любовь, правда? Это же совсем не похоже на то, чего обычно добиваются люди.

— Тогда зачем ты здесь?

Она надеялась, что в ее голосе не угадывается любопытство или тем более отчаяние.

— Я воображаю, что рано или поздно кое-кто расскажет мне, что случилось с Гасом Пирсом. — Эйб допил кофе и выбросил стаканчик в ближайшую урну. — Я просто собираюсь подождать, пока это произойдет.

Стволы плакучих буков заливало светом, зеленые почки набухали на колышущихся ветвях. Два лебедя осторожно двинулись к скамейке, их перья слиплись от весенней грязи.

— Кыш, — сказала Бетси. — Убирайтесь.

Эйб провел на территории школы столько времени, что привык к лебедям и знал, что эти двое — супружеская пара.

— У них любовь, — сказал он Бетси.

Лебеди остановились рядом с урной, ссорясь из-за корок хлеба.

— Вот как ты это называешь? — Бетси засмеялась. — Любовью?

У нее скоро должен был начаться урок, и руки совсем заледенели, но она продолжала сидеть на скамейке.

— Это именно она и есть, — заверил Эйб.

После того как он ушел, Бетси поклялась себе держаться от Эйба подальше, но казалось, избежать встречи с ним невозможно. Во время ланча он снова был здесь, наполняя свою тарелку у салатного бара.

— Я слышала, Боб Томас вне себя из-за того, что он здесь болтается, — сказала Линн Вайнинг, обращаясь к Бетси. — Ученики жалуются родителям, что на территории школы все время присутствует полиция. Но, господи, как он хорош собой!

— Мне казалось, ты без ума от Джека.

Бетси имела в виду женатого учителя химии, связь с которым длилась у Линн уже несколько лет.

— А ты-то сама? — сказала Линн, не упоминая, что давно уже несчастна, с тех пор как поняла: человек, однажды предавший одну женщину, запросто предаст и другую. — Ты сама с него глаз не сводишь.

Что же до Эйба, он сидел за столиком в глубине столовой и ел салат, рассматривая мальчиков из «Мелового дома». Все, что ему требовалось, — один-единственный мальчик, готовый признаться в своей причастности, он надеялся, что тогда за ним последуют и остальные, и каждый будет просить о снисхождении и понимании. Он был уверен, что замечает все необходимые признаки у Натаниэля Гибба, за которым и последовал, когда парнишка сгрузил несъеденный обед в бачок для отходов. Весь день он преследовал Натаниэля, стоял под дверью биологической лаборатории и у класса алгебры, пока наконец выведенный из себя мальчик не развернулся и не посмотрел ему в лицо.

— Что вам от меня нужно? — закричал Натаниэль Гибб.

Они стояли на тропинке, идущей вдоль реки, — эту дорогу многие избегали из-за того, что она проходила слишком близко к поселению лебедей. Натаниэлю Гиббу, однако, было чего бояться больше лебедей. В последнее время он начал кашлять кровью. Ему приходилось носить с собой большой носовой платок, эта тряпка одновременно приводила его в смущение и напоминала о том, насколько хрупким может быть человеческое тело.

Эйб видел то, что ожидал увидеть: живущий в глазах страх.

— Я хочу поговорить с тобой о Гасе, больше ничего. Может быть, то, что с ним произошло, было несчастным случаем. Может быть, ты что-нибудь об этом знаешь.

Натаниэль был из тех мальчиков, которые всегда делают то, чего от них ожидают, но он больше не понимал, что это значит.

— Мне нечего вам рассказать.

Эйб знал, как трудно живется после некоторых проступков. Признайся самому себе, и боль стихнет. Скажи об этом вслух, и ты уже на полпути домой.

— Если ты со мной поговоришь, никто тебя не обидит. Все, что ты должен сделать, — рассказать мне, что произошло той ночью.

Натаниэль поднял глаза, посмотрел сначала на Эйба, затем обернулся и увидел Гарри Маккенну, который болтал на крыльце спортивного зала с несколькими приятелями. Этот день был наполнен изменчивым желтым светом, но воздух все равно был холодный. Как только Натаниэль увидел Гарри, он зашелся ужасным кашлем, и не успел Эйб его остановить, как он развернулся и побежал по тропинке. Некоторое время Эйб бежал за ним, но сдался, когда Натаниэль затерялся в толпе учеников.

В этот вечер Эйб чувствовал, что тучи у него над головой сгущаются, как чувствовал это всегда, когда был мальчишкой. И точно, прямо на следующий день, когда он собирался уже оставить свой пост в школе, чтобы пообедать в «Селене», рядом со старым «крузером» Райта на стоянке перед «Меловым домом» затормозили Глен Тайлз и Джоуи Тош. Эйб подошел и наклонился к окну поговорить с Гленом.

— Вижу, ты в последнее время сам себе составляешь расписание, — сказал Глен.

— Это временно, — заверил его Эйб. — Я отработаю все часы, которые пропустил.

Глен настоял, что сам отвезет Эйба на обед, хотя Эйб и заверял его, что в этом нет необходимости.

— Нет, есть. — Глен развернулся, открывая заднюю дверцу. — Залезай!

За рулем сидел Джоуи, ведя машину одной рукой. У него было настороженное выражение лица, он не сводил глаз с дороги. Они доехали до самого Гамильтона, до «Кухни Хунаня», где заказали три порции курицы «Генерал Гао», несмотря на предписанную Глену строгую диету, и поели в машине, остановившись перед больницей Гамильтона.

— Ты знаешь, что Хаддан-скул сделала пожертвование, которое позволит нам выстроить в Хаддане медицинский центр? — спросил Глен. — В следующие выходные по этому случаю состоится большой праздник, и, поверь мне, Сэм Артур и остальные члены городского совета из себя выйдут, если до того момента что-нибудь случится. Знаешь, Эйб, в этом центре будут спасать жизни. Достаточно уже одного того, что не придется ездить до самого Гамильтона в экстренных случаях. Может быть, Фрэнка удалось бы спасти, если бы у нас в городе тогда был такой центр, где знали бы, как обрабатывать огнестрельные раны. Подумай об этом.

Эйб сунул палочки для еды в коробку с пряной курицей. Он ощущал стеснение в груди, как будто его связали веревкой. Он чувствовал себя так же, когда не мог угодить отцу, что происходило практически все время.

— Так, значит, все, что мы должны сделать, чтобы получить медицинский центр, — отвернуться в другую сторону, когда убивают ребенка?

— Нет. Все, что ты должен сделать, — убраться ко всем чертям с территории Хаддан-скул. Боб Томас разумный человек, и он выдвинул разумное требование. Прекрати изводить его учеников. Уйди из кампуса.

Они ехали обратно, по семнадцатому шоссе, в молчании. Ни один из них не доел курицу, ради которой они проделали такой долгий путь. Эйба высадили возле его машины на стоянке у «Мелового дома», где на асфальте образовалась тонкая ледяная корочка. Джоуи тоже вышел из машины.

— Если ты будешь тревожить тех, кто стоит за этой школой, мы все пострадаем, — сказал Джоуи. — Насколько я понимаю, деньги, приходящие из Хаддан-скул, очень нужны городу. Мы хотим этих денег.

— А я не согласен.

— Отлично. Тогда ступай своей дорогой, а я пойду своей. Нам больше не обязательно изображать из себя чертовых сиамских близнецов, верно?

Джоуи уже шел обратно к машине, когда Эйб окликнул его:

— Помнишь, как мы прыгали с крыши?

Эйб думал об этом случае с тех пор, как они проехали поворот к дому Райта на семнадцатом шоссе.

— Не помню.

— На ферме у моего деда? Ты подначивал меня, а я подначивал тебя, и нам обоим хватило глупости это сделать.

— Ерунда. Ничего не было.

Но это было, и Эйб помнил голубизну неба в тот день. Райт велел им скосить траву за домом, которая была уже почти с них высотой, а они вместо этого забрались на сарай и прыгнули на крышу дома, цепляясь за водосточные трубы и подтягиваясь над залитым гудроном гонтом. Им было тогда двенадцать, тот безрассудный возраст, когда большинство мальчишек верят, что с ними никогда ничего не случится, что они могут прыгнуть в открытое пространство, вопя во всю мощь своих легких и распугивая скворцов на деревьях, а потом приземлиться, слыша только свист ветра в ушах, и без единой сломанной кости. В таком возрасте мальчишка так же уверен в своем лучшем друге, как в бесконечности воздуха, и птиц, и всего того, что растет на полях.

Джоуи открыл дверцу машины и выкрикнул, перекрывая шум мотора:

— Ты все придумываешь, приятель. Как и всегда.

После того как они отъехали, Эйб сел в свою машину и отправился в «Жернов». В такое время в баре было пусто, может быть, по этой причине Эйбу показалось, что он попал в какой-то незнакомый город. К тому же сегодня работал новый бармен, которого был вынужден нанять Джордж Николс, этот бармен не знал Эйба по имени и не был знаком с тем фактом, что Эйб предпочитает разливное пиво бутылочному. Джорджу Николсу заведение досталось по наследству, он считался пожилым человеком уже в те времена, когда Эйб с Джоуи впервые попытались пустить в ход подделанные удостоверения личности. Он несколько раз выгонял их и звонил деду Эйба каждый раз, когда ловил их с Джоуи на стоянке, где они приставали к старшим с просьбой купить им выпивку. Когда Эйб уже жил с дедом, он угробил целую неделю лета, запертый у себя в комнате, после того как Джордж Николс обнаружил его в уборной «Жернова» с добытым контрабандным путем скверным виски. «Ты недостаточно хитрый для подобных трюков, — сказал тогда Эйбу Райт. — Ты все время будешь попадаться и прогорать».

А что же бывает с мальчишками, которые не попались, вот что занимало Эйба, пока он доедал арахис из блюдечка на стойке бара. С теми подростками, которых так терзает чувство вины, что они покрываются сыпью и начинают кашлять кровью, но все-таки уходят от наказания за свои проступки, как они потом примиряются сами с собой?

— А где Джордж? — спросил Эйб нового бармена, который, судя по виду, сам едва достиг совершеннолетия. — На рыбалку ушел?

— У него сеанс физиотерапии. Коленки его подводят, — ответил новый бармен. — Совсем разваливается старик.

Когда Эйб поднялся с высокого стула, его собственные коленки тоже вели себя неважно. Он вышел и заморгал от солнечного света. Эйб никак не мог отделаться от ощущения, будто находится в чужом городе, он дважды сворачивал не туда по дороге к мини-маркету и не смог найти стоянки на Мейн-стрит, когда подъехал к химчистке, чтобы забрать одну из спортивных курток Райта. Да что там, он даже не узнал в химчистке никого, кроме Зика, еще одного старожила, который души в Эйбе не чаял по той причине, что его дед предотвратил единственное за прошедшие тридцать пять лет вооруженное ограбление в этом самом заведении. То, что в кассе на тот момент находилось всего четырнадцать долларов, не имело значения: грабитель наставил пистолет прямо на Зика, когда Райт случайно вошел в дверь, собираясь забрать какие-то шерстяные одеяла. По этой самой причине Эйбу до сих пор предоставлялась скидка в двадцать процентов, хотя он редко сдавал что-либо в химчистку.

— Кто все эти люди? — спросил Эйб, когда очередь перед ним рассосалась и он смог забрать куртку Райта.

— Разрази меня гром, если я знаю. Вот что получается, когда город начинает расти. Перестаешь знать людей по имени.

Но пока еще это все-таки был город Эйба, и в его городе не было закона, запрещающего честным налогоплательщикам ходить по территории Хаддан-скул. Если бы такой закон вдруг появился, местные жители устроили бы бунт, не дожидаясь, пока высохнут чернила на бумаге. Представить только, что сына миссис Джереми, Эй-Джея, выгонят с футбольного поля, когда он явится туда с клюшками для гольфа, чтобы тоже немного поиграть. Представить только, что клуб любителей йоги, который собирается по четвергам утром уже более десяти лет, вдруг выкинут с площадки, как каких-нибудь правонарушителей, а не последователей древнего учения. Эйб искушал судьбу, он это понимал, но все, что ему требовалось, — еще немного времени, чтобы Натаниэль Гибб раскололся. Он снова начал преследовать мальчика.

— Просто поговори со мной, — твердил Эйб, шагая вслед за Гиббом.

К этому времени Натаниэль был уже в панике.

— Что вы пытаетесь со мной сделать? — закричал он. — Почему вы не оставите меня в покое?

— Потому что ты можешь рассказать мне правду.

Они стояли на той же тропинке у реки, где уже скоро развернутся резные папоротники, и Натаниэлю некуда было бежать.

— Просто подумай об этом, — продолжал Эйб. — Если мы с тобой встретимся здесь завтра утром и ты скажешь мне, что ни о чем не хочешь со мной говорить, я больше не стану тебя беспокоить.

Было как раз то время года, когда деду Эйба довелось спасать учеников из Хаддан-скул, время, когда лед на реке кажется толстым неискушенному человеку, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что поверхность скорее прозрачная, чем синяя, точно такая, какой она становится перед тем, как лед начнет трескаться.

— Это был не я, — сказал Натаниэль Гибб.

Эйб сделал все возможное, чтобы никак не отреагировать, он не хотел спугнуть мальчика, даже если его собственная голова готова была взорваться.

— Знаю. Поэтому и хочу поговорить с тобой.

Они договорились встретиться рано утром, в тот час, когда скворцы только просыпаются, а большинство учеников Хаддан-скул еще крепко спят в своих постелях. Дыхание весны угадывалось повсюду: в желтоватой коре ив, в кобальтовом оттенке утреннего неба. Хотя погода скоро переменится, пока было достаточно холодно, и Эйб, дожидаясь, не вынимал руки из карманов. Он долго прождал на тропинке у реки. В восемь часов начали появляться ученики, идущие на завтрак или в библиотеку, а к девяти все классы были заполнены. Эйб дошел до «Мелового дома», повозился с замком — простой замок с кнопками, с которым справится даже начинающий, — и открыл дверь. В коридоре висел список обитателей дома с указанием комнат. Эйб не удивился, увидев, что Гарри Маккенна, судя по всему, живет в лучшей комнате, точно так же не удивился он тому, что комната Гибба находится на чердаке.

— Погодите, — окликнул Эйба Эрик Герман, когда увидел его на ступеньках лестницы. Эрик только что закончил составление экзаменационного теста, который должен был состояться на следующей неделе, и спешил на урок, но он все-таки остановился и оглядел Эйба. Декан просил всех сообщать ему лично о любых посторонних, обнаруженных на территории школы. — Мне кажется, вы не туда попали.

— Я думаю иначе.

Эйб стоял, не двигаясь с места. Он ни разу еще не сталкивался со своим соперником лицом к лицу. Что он себе воображал? Что бросит Герману вызов, завяжется, драка и каждый удар будет безжалостным, призванным нанести противнику как можно больший вред? А вместо этого он просто почувствовал, что их с Эриком Германом кое-что объединяет, ведь они оба любят Бетси.

— Я ищу Натаниэля Гибба.

— Вам не повезло. Он в лазарете.

По тому, как Эрик сверкал на него глазами, Эйб догадался, что больше ничего от него не добьется, но, к счастью, Дороти Джексон была в «Жернове» завсегдатаем и оказалась гораздо дружелюбнее, когда Эйб подошел к ней: несмотря на запрет разговаривать с Эйбом, медсестра позволила ему посетить лазарет.

— С ним произошел несчастный случай во время игры в хоккей. У вас пять минут, — предупредила она Эйба. — Не больше.

Натаниэль Гибб лежал на спине, на стоящей у стены кровати. Обе руки у него были сломаны. Его возили на «скорой помощи» в Гамильтон, где ему сделали рентген и наложили гипс, и теперь он дожидался родителей, которые ехали из Огайо, чтобы забрать его домой. Еще несколько месяцев его будут одевать и кормить, как будто он снова превратился в ребенка, этот образ дополняло и то, что он заодно лишился способности говорить. Лишился ли он дара речи в результате того, что прикусил язык, едва не откусил его совсем, когда толпа мальчишек во время матча прижала его к стенке, или же просто растерял все слова от испуга, не имело большого значения. Он не мог разговаривать с Эйбом.

— Не знаю, чего вы хотите от мальчика, — сказала Дороти Джексон, внося стакан имбирного эля с соломинкой. — Но он, скорее всего, не сможет говорить еще месяц. Да и тогда ему некоторое время потребуется специальное лечение.

Эйб дождался, пока медсестра уйдет, потом подошел к Натаниэлю и поднял стакан так, чтобы мальчик мог утолить жажду. Но Натаниэль даже не посмотрел на него. Он не стал пить, хотя его язык, сшитый на пункте неотложной помощи врачом-стажером, который никогда раньше не проводил подобных операций, задрожал.

— Прости меня. — Эйб присел на соседнюю койку. Он все еще держал в руке стакан имбирного эля. В лазарете пахло йодом и дезинфицирующими средствами. — Я, наверное, зря втянул тебя в это дело. Надеюсь, ты примешь мои извинения.

Мальчик издал горловой звук, который можно было принять и за смех, и за презрительное фырканье. Натаниэль пристально глядел на Эйба, сидящего на металлической койке напротив него. Солнечный свет проникал в окно, и пылинки кружились в нем, образуя воронку. Всего несколько часов, и Натаниэль Гибб со всеми своими пожитками будет погружен в машину родителей, готовый отправиться подальше от этого места. Этот мальчик никогда больше не ступит на землю Массачусетса, не испытает на себе еще раз суровость местной зимы. Он будет за многие мили отсюда, в своем родном штате, вот почему он заставил себя раскрыть рот и, двигая своим истерзанным языком, произнес начальную букву имени, ту букву алфавита, которую ему было труднее всего произнести, — одинокое и ясное «Г».

На следующее утро Эйб был освобожден от своих обязанностей — первый раз за всю историю Хаддана полицейского попросили оставить службу. Эйб не успел даже одеться, когда Глен Тайлз появился у него на крыльце, чтобы сообщить ему новость. А чего он, в самом деле, ожидал? Десяток, а то и больше преподавателей Хаддан-скул видели, как он следил за учениками, как обедал у них в столовой, будоражил всех вопросами. И еще был Эрик, который сейчас же доложил об их встрече декану.

— Ты сам напросился, — сказал Глен. — Ты не сумел воспользоваться моим советом. Из-за тебя мне позвонил уполномоченный из управления, Эйб. Кое-кто там, наверху, вышел из себя.

Они оба стояли, глядя в лицо друг другу в холодном ярком свете. Каждый соображал, насколько другой достоин заветов Райта, и каждый был совершенно уверен, что второй никогда не сумеет хотя бы приблизиться к высоким стандартам старика. По крайней мере, теперь им не придется видеть друг друга каждый день. К обеду все в городе знали, что произошло. Луиза Джереми и ее подруга Шарлотта Эванс были уже на взводе, но, когда они попытались найти Эйба, чтобы сообщить, что подали ходатайство о восстановлении его в должности, он не подошел к телефону. В «Селене» Никки Хамфри сделала сэндвич, который Эйб обычно заказывал на ланч, и сэндвич ждал его, но он так и не появился. Он даже одеться удосужился, когда уже перевалило за полдень. К тому времени Дагу Лаудеру уже сообщили, что он повышен до звания детектива, надо сказать, что Даг этого заслуживал, он был хороший парень и отлично работал, хотя работа никогда не значила для него так много, как для Эйба.

К концу дня Эйб вышел прокатиться. У него все еще был старый «крузер» деда, и он решил, что может извлечь из него пользу, пока машину не забрали. Он заметил в парке Мэри-Бет с детьми. Хотя очередной младенец должен был появиться через несколько недель, Мэри-Бет выглядела потрясающе, обе девочки, Лилли и Эмили, качались на качелях, старшая была похожа на мать темными волосами и широко поставленными карими глазами. Эйб ничего не понимал в детях, но знал, что они требуют больших расходов и что Джоуи хотел обеспечить их всем, чем мог, и даже большим. Это большее и составляло проблему. Эйб вышел из «крузера» и подошел поздороваться с Мэри-Бет.

— Привет, дружище, — сказала она, обнимая его.

— Ты потрясающе выглядишь.

— Лжец. — Мэри-Бет улыбнулась. — Я похожа на кита.

Можно по-настоящему научиться ненавидеть февраль, живя в этой части света, хотя детей, совершенно точно, не волновала мрачная погода: они вопили от восторга, взлетая на качелях все выше и выше. Эйб точно помнил, на что это похоже по ощущениям — ни капли страха. Никаких мыслей о возможных последствиях.

— Не так высоко, — крикнула Мэри-Бет детям. — Я слышала, что случилось у тебя на работе, — сказала она Эйбу. — По-моему, это просто безумие.

Сын Джоуи и Мэри-Бет всегда был сам не свой до качелей, он раскачивался как можно выше, взлетая в небо, а затем несся к земле, задыхающийся от восторга и вопящий во все горло. Джоуи был помешан на этом ребенке и, отмечая его рождение, за свой счет поил всех, кто заходил в «Жернов».

— Я узнала от Келли Эйвон. Джоуи мне даже не сказал. Что между вами произошло? — спросила Мэри-Бет.

— Это ты мне скажи.

Мэри-Бет засмеялась при этих словах:

— Не могу. Он разговаривает с тобой больше, чем со мной.

— Уже нет.

— Может быть, он просто повзрослел. — Мэри-Бет прикрыла рукой глаза, чтобы видеть детей в лучах заходящего солнца. — Может быть, так всегда происходит с дружбой. Мне кажется, он видит, как растут дети, и он хочет проводить с ними больше времени. Если бы все было как прежде, он планировал бы отправиться на рыбалку на пасхальные каникулы, а теперь он собирается свозить всех нас в «Дисней уорлд».

Подобные каникулы были дорогим удовольствием для Джоуи, который в последнее время занимал у Эйба, чтобы ежемесячно выплачивать по закладной. Поразмыслив об этом, Эйб заметил, что старая машина-развалюха исчезла и теперь у Мэри-Бет новенький мини-вэн.

— Джоуи меня сильно им удивил, — сказала Мэри-Бет о новом автомобиле. — Я так долго ездила на той старой колымаге, даже начала уже думать, что в ней меня и похоронят. — Она взяла Эйба за руку. — Я знаю, между вами сейчас все не так, как прежде, но это ненадолго.

Она всегда была великодушна к их дружбе, никогда не жаловалась, что Эйб участвует в их семейной жизни, никогда не сетовала, что Джоуи проводит много времени без нее. Она была хорошая женщина, которая заслуживала новую машину и многое другое, и Эйб хотел бы порадоваться за нее. А вместо этого ему казалось, что они оба потеряли Джоуи.

— Надеюсь, ты собираешься бороться за восстановление в должности, — крикнула ему вслед Мэри-Бет, когда он шел к своей машине, хотя им обоим было совершенно очевидно, насколько безнадежна для него будет подобная борьба.

Эйб поехал к школе по привычке, так собака упорно ходит кругами по одному и тому же клочку земли, уверенная, что в траве есть птицы. Поскольку существовала немалая вероятность ареста, если его поймают за нахождение на территории частных владений, Эйб оставил машину у реки и прошел остаток пути пешком. Он чувствовал, как сердце скачет в груди, точно так же было, когда они с Джоуи шли этим же путем. Им тогда не нужно было даже говорить, они знали, куда направляются и что собираются совершить. Эйб прошел мимо места, где весной цветут фиалки, и мимо грязной тропинки, ведущей к задней двери «Мелового дома». Он понятия не имел, чего хочет, пока не подошел к окну, за которым увидел квартиру Эрика Германа. Он ощутил, как что-то прилило к голове, кровь или безумие, он не вполне понимал. Эйб был в перчатках, поскольку воздух все еще был холодный, хотя, возможно, он с самого начала планировал вторжение. Как бы там ни было, Эйбу даже не пришлось задумываться о собственной безопасности, когда он ударил кулаком в стекло, разбив окно, и протянул руку, чтобы отодвинуть щеколду.

Он перелез через подоконник, это было не так просто, как раньше: он стал тяжелее, и к тому же приходилось помнить о поврежденном колене. Он тяжело дышал к тому моменту, когда оказался в гостиной Эрика. Он счистил с себя осколки и осмотрелся. Вор многое может понять из простого осмотра жилища человека, и Эйб точно мог сказать, что Бетси никогда не будет счастлива с мужчиной, который живет здесь. Эйб просто не мог представить ее в этой аккуратной комнате, под простыней на этой идеально заправленной кровати. Даже холодильник выдавал, насколько Герман не подходит Бетси: все, что в нем было, — майонез, бутылка воды и полбанки оливок.

Каждый раз, влезая в чужой дом, Эйб всегда чувствовал, где именно найдет самую богатую добычу, и, как оказалось, он не потерял этой способности. Здесь, в гостиной, лежали вопросы для промежуточного экзамена на старшем курсе по историческому семинару, пять листов вопросов по культуре Греции. К листам с вопросами был подколот лист со списком класса. Эйб быстро просмотрел страницу и нашел то, что искал. Фамилию Гарри.

Он скатал в трубочку экзаменационные вопросы и сунул в рукав куртки, вышел за дверь, которая открывалась в коридор спального корпуса. Наступил час ужина, и, за исключением нескольких больных мальчиков, в корпусе никого не было. Эйбу не составило труда дойти до конца коридора, и еще проще оказалось определить, какая из комнат является бывшим кабинетом доктора Хоува: здесь была каминная полка с большим количеством зарубок, и золотистый дубовый паркет, и резное дерево, с которого нанятая горничная каждую неделю стирала пыль, и письменный стол, в который Эйб положил то, чего заслуживал Гарри Маккенна.

Карлин возвращалась домой с соревнований по плаванию в Нью-Гемпшире, когда почувствовала его присутствие. Она оставила рядом с собой свободное сиденье, кинув туда черное пальто, поскольку не желала поддерживать вежливую беседу ни с одной из девочек команды. Очень кстати, что сиденье рядом с ней оказалось свободно, потому что теперь было место для того, что осталось от Огаста Пирса, который уселся рядом с ней, одна мокрая капля за другой.

Хотя Карлин показала себя на соревнованиях неплохо, в общем и целом мероприятие всех разочаровало, и в автобусе царила тишина, как всегда бывает после поражения. Карлин даже не стала принимать душ перед тем, как одеться, остриженные волосы еще не высохли и пахли хлоркой, но капли воды, которые сейчас катились по пластмассовому сиденью, были не с ее волос и не с ее мокрого купальника, засунутого в спортивную сумку. Карлин бросила быстрый взгляд на ближайшее окно — вдруг оно приоткрыто? — снаружи висела мелкая морось, но все окна были плотно закрыты, и с крыши автобуса тоже ничего не капало. Та жидкость, которую заметила Карлин, была не дождевой водой, она расползалась по сиденью, мутная и зеленая, сгусток воды, который обладал и весом, и формой. Карлин чувствовала, как колотится сердце, точно так же оно билось, когда она выжимала из себя все силы во время заплыва. Она смотрела прямо перед собой и считала до двадцати, но все равно ощущала его рядом.

— Это ты?

Карлин спросила так тихо, что никто в автобусе не услышал, даже Айви Купер, сидевшая сразу за ней, ничего не уловила.

Карлин протянула руку, чтобы коснуться черного пальто. Ткань промокла насквозь и была такая ледяная на ощупь, что девочка немедленно задрожала. Она чувствовала, как холод поднимается по руке, как будто в ее вены добавили ледяной воды. Автобус уже въехал в Массачусетс и двигался на юг по девяносто третьей трассе, приближаясь к повороту на семнадцатое шоссе. Снаружи было темно и сыро, и все исчезало в тумане: заборы и деревья, машины и уличные вывески. Карлин сунула руку в карман черного пальто, оказалось, что он полон воды. Еще здесь был ил, а в складках швов — грязная галька со дна реки вместе с несколькими черными камешками, такие камешки часто находят в животах серебристых форелей, вспоротых ножами рыбаков.

Карлин посмотрела через проход туда, где сидела и дремала Кристин Перси. В запотевшем стекле сбоку от Кристин она увидела отражение Гаса. В черном пальто он казался бледным, как вода, полупрозрачным, его черты рассеивались каждый раз в свете идущих навстречу машин. Карлин закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья. Он возник рядом с ней, потому что она этого хотела. Она призвала его тогда и звала до сих пор. Даже когда она заснула, ей снилась вода, как будто мир перевернулся вверх тормашками и все, что было ей дорого, кануло в глубине. Она плыла по зеленым волнам с широко открытыми глазами, отыскивая мир, который знала, но этого мира больше не существовало: то, что некогда было твердым, сделалось теперь жидким, и птицы плавали вместе с рыбами.

Карлин проснулась, только когда автобус подъехал к стоянке Хаддан-скул, девочки шумно завозились, и мотор заглох. Она проснулась, вздрогнув, колотя вокруг себя руками, девочкам-пловчихам рассказывали, что так машут руками утопающие, и по автобусу прокатила волна паники. У Карлин из горла вылетал хрип, как будто ей ничто уже не могло помочь, но, к счастью, Айви Купер обладала холодным рассудком, она быстро протянула Карлин бумажный пакет, в который та дышала, пока ее кожа не обрела нормальный оттенок.

— Ты совсем замерзла, — сказала Айви, их руки соприкоснулись, когда Карлин с благодарностью возвращала пакет. — Наверное, слишком долго пробыла в воде.

Карлин потянулась за черным пальто и спортивной сумкой, собираясь уже выходить, но тут поняла, что почти все девочки с интересом смотрят на машину, припаркованную на траве перед «Меловым домом». Несмотря на морось и поздний час, Боб Томас был здесь, стоял рядом с другим мужчиной, которого никто из девочек не знал.

— Что происходит? — спросила Карлин.

— Где ты была? — Рядом с ней стояла Айви Купер. — Гарри Маккенну вышибли из школы. У него в комнате нашли экзаменационные тесты на этот семестр. Вчера вечером было слушание, и он никак не смог оправдаться. Я слышала, он влез в квартиру мистера Германа, чтобы украсть бумаги. Разбил окно и все такое.

И точно, кузов стоящей машины был забит чемоданами и кучами пожитков, в спешке загруженными просто так. Все, что принадлежало Гарри, было здесь: его свитера, спортивные тапочки, книги, его лампа. Некоторые девочки уже начали выходить из автобуса, некоторые уже бежали под дождем к «Святой Анне», а Карлин так и стояла, глядя в окно. Наконец Гарри вышел с таким видом, будто куда-то торопился. На нем был спортивный свитер, светлые волосы спрятаны под капюшоном, как следует разглядеть лицо тоже не представлялось возможным.

Он упал на пассажирское сиденье отцовской машины и захлопнул дверцу. Карлин вышла из автобуса, где, кроме нее, не осталось никого. Она все еще видела Гарри со своего места на стоянке, но он ее не замечал. Замдекана и отец Гарри не стали пожимать на прощание руки, это не было дружеским расставанием. В Дартмуте уже знали об исключении Гарри, и ему было отказано в автоматическом поступлении. Он не поступит в колледж осенью и вообще не закончит в этом году среднюю школу, поскольку его попросили уехать до окончания семестра. Карлин шла за машиной отца Гарри, когда она медленно переваливала через «лежачего полицейского» на стоянке и выворачивала на Мейн-стрит. Она шла под дождем, который сейчас пошел сильнее, заколотил по крышам белых домов. Машина была роскошная, черная, гладкая и такая бесшумная, что большинство горожан даже не заметили ее появления. Когда машина миновала гостиницу, она прибавила скорость и понеслась, расплескивая лужи, оставив после себя тонкую струйку выхлопа, которая поплыла к центру города.

Карлин проскользнула к себе в комнату уже после отбоя, и, хотя час был поздний, Эми Эллиот сидела на кровати и рыдала.

— Ну, теперь ты счастлива? — закричала Эми. — Его жизнь разбита!

Карлин легла в кровать, не раздеваясь. Она совершенно не была счастлива, отсутствие Гарри не вернет обратно Гаса. Гас не поднимется утром из реки, возвращаясь по собственным следам, он не проснется в своей постели, готовый идти в школу, желающий, чтобы его жизнь продолжалась. Когда утро действительно наступило, Карлин не пошла на занятия. Конец месяца выдался бурным, и с неба обрушивались потоки дождя, но это не помешало Карлин дойти до банка и поговорить с Майком Рэндаллом, а затем отправиться на автобусе в туристическое агентство в Гамильтоне, где она потратила деньги из сбережений мисс Дэвис на покупку билета на самолет. Она автобусом вернулась в Хаддан уже после обеда, направилась прямо в аптеку и села к стойке. Шел уже четвертый час, и Шон Байерс успел приступить к работе. Он стоял у раковины, намывая чашки и блюдца, но при виде Карлин вытер руки и подошел.

— Ты насквозь промокла, — сказал он, его голос был полон грусти и участия.

На полу под стулом Карлин натекли лужи воды, волосы прилипли у нее к голове. Шон налил ей чашку горячего кофе.

— Тебя когда-нибудь охватывало желание уехать домой? — спросила его Карлин.

Хотя обычно в этот час в аптеке было полно народу, сегодня проливной дождь, кажется, прогнал людей с улиц и из магазинов. Единственным посетителем кроме Карлин был здесь Сэм Артур из городского совета, он обдумывал программу праздника по случаю закладки нового медицинского центра, бормоча себе под нос и угощаясь клубничным молочным коктейлем, который точно не входил в его программу питания для диабетиков.

— Так вот что ты задумала? — сказал Шон. Он почти не видел Карлин с рождественских каникул, во всяком случае, видел не так часто, как ему хотелось бы. Он по-прежнему тайком ходил в бассейн поздно ночью, в надежде встретить ее, но ее ни разу не было. Казалось, время, которое они провели вместе, существовало отдельно от остальной их жизни, словно сон, которому грозит исчезновение, как только спящий проснется. — Хочешь бежать?

— Нет. — Карлин дрожала в мокрой одежде. — Я полечу самолетом.

Она показала ему билет в один конец.

— Кажется, ты уже твердо решила.

— Гарри вышибли из школы, — сообщила Карлин Шону.

— Нет. Таких парней, как он, никогда ниоткуда не вышибают.

— А этого вышибли. Вчера вечером. Он уезжал почти ночью, боялся насмешек.

Шон засветился от радости. Он даже исполнил небольшой танец победителя, отчего Карлин засмеялась.

— Ты совсем не симпатичный, когда злорадствуешь, — сказала она, но все равно продолжала смеяться.

— А ты симпатичная, — сказал Шон. — Только жалко, что такая трусиха.

Несколько голодных учеников из Хаддан-скул отважились выйти под дождь, чтобы раздобыть гамбургеров и жареной картошки, и Шона позвали, чтобы приготовить заказ. Карлин смотрела, как он кидает на гриль плоские мясные котлетки и включает фритюрницу. Даже здесь, в аптеке, у Карлин было такое ощущение, как будто она находится под водой. Внешний мир проплывал мимо: миссис Джереми под зонтом, грузовик, доставивший гибискусы в «Счастье цветовода», ватага ребятишек из начальной школы, бегущих по домам в дождевиках и ботинках.

— Я не трусиха, — возразила Карлин, когда Шон вернулся и снова наполнил ее чашку дымящимся черным кофе.

— Ты позволяешь себя выгнать. Как еще это называется?

— Желанием оказаться дома.

Благодаря непроницаемо черным глазам Шон Байерс обладал способностью скрывать большую часть того, что творится у него в душе. Он всегда был хороший лжец, он умудрялся спасаться из ситуаций, в которых кто-нибудь другой угодил бы в тюрьму, но сейчас он не лгал.

— Это желание никогда тебя не покидает. С чего бы тебе уезжать, если тебя не гонят?

Карлин положила на прилавок несколько монет, чтобы расплатиться за кофе, а затем направилась к двери. Картошка во фритюрнице вовсю шипела, но Шон все равно бросился вслед за Карлин. Ему было наплевать, пусть хоть вся аптека сгорит дотла. Дождь хлестал с такой силой, что струи воды били об асфальт со звуком ружейных выстрелов или грохотом далеких пушек. Не успела Карлин свернуть на боковую улицу, как Шон затащил ее под козырек аптеки. Он был от нее без ума, но сейчас дело было не в этом. Дождь лупил все сильнее, но Карлин слышала, как бьется сердце Шона под тканью рубахи, чувствовала грубость надетого на нем белого фартука. Весь мир вокруг сделался текучим, воды было достаточно, чтобы утащить ее на дно, вот почему какой-то короткий миг она крепко держалась и делала все возможное, чтобы не утонуть.

На поле за городской ратушей был установлен шатер, а над ним флаг, треплющийся на ветру, так что никто в городе не мог пропустить праздник по случаю начала стройки. Городской совет нанял «Строительную компанию Беккера», и Ронни Беккер, отец Дорин и Никки, уже утрамбовал бульдозером площадку, чтобы шатер стоял на ровном месте; это было весьма кстати для пожилых гостей, таких как миссис Эванс, которая в последнее время пользовалась тростью, им не пришлось ковылять по кочкам, рискуя сломать ногу или бедро.

Играл оркестр Чазза Диксона, и две дюжины учеников из начальной школы, которые занимались у мистера Диксона на скрипке или флейте, были освобождены от последнего урока, чтобы они смогли присутствовать на мероприятии. К счастью, несмотря на дождливый период, день выдался ясный и солнечный, с порывистым, довольно свежим западным ветром. На всякий случай в шатер поставили переносные обогреватели, чтобы присутствующие наверняка смогли насладиться сэндвичами с лососем и слойками со сливочным сыром, которые предложил на больших серебристых подносах кафетерий Хаддан-скул. Почему-то никого не удивляло, что если горожане имели тенденцию скапливаться у бара, то руководство и сотрудники школы собирались вокруг столов с закусками, глотая фаршированные яйца и тарталетки с моллюсками.

Уже было выдвинуто предложение и со стороны совета попечителей, и от имени городского совета, что медицинский центр будет назван в честь Элен Дэвис, и бронзовая табличка с выгравированным на ней именем Элен была вделана в закладной камень. Декан попросил Бетси Чейз увековечить момент посредством фотоискусства, и она присутствовала на церемонии, запечатлевая, как Сэм Артур с Бобом Томасом пожимают друг другу руки, причем оба они позировали, поставив одну ногу на закладной камень. Потом Бетси попросили сфотографировать врачей, которых переманили из Организации медицинского обеспечения в Бостоне, вместе с новым администратором нового центра, кузиной Келли Эйвон, Дженет Ллойд, которая была счастлива вернуться в Хаддан после восьми лет изгнания, проведенных в столице Массачусетса.

Бродя вокруг, Бетси заметила «крузер», на котором ездил Эйб, он стоял среди дюжины других машин, припаркованных вдоль Мейн-стрит, где знаки, запрещающие стоянку, были закрыты джутовыми мешками. Бетси поймала себя на том, что невольно высматривает его, но здесь собралась настоящая толпа, полно народу, которого Бетси не знала, и она увидела Эйба только тогда, когда оркестр Чазза Диксона перешел к последней части программы. Эйб стоял возле импровизированной раздевалки, куда Бетси все равно требовалось подойти, чтобы забрать пальто.

— Эй, — окликнула она его, подходя. — Помнишь меня?

— Точно, помню. — Эйб отсалютовал ей стаканом и добавил: — Желаю хорошо повеселиться, — после чего быстро ушел.

Он уже решил, что с него хватит биться головой в запертую дверь, поэтому направился в бар взять еще пиво. Несмотря на возникшую поначалу шумиху, все прекрасно обходились и без служащего в рядах полиции Эйбела Грея. Например, миссис Эванс теперь названивала Дагу Лаудеру, сообщая, что в ее сад пробрался енот, пожирает птичий корм и опрокидывает бачки для мусора. На службу взяли еще одного младшего полицейского, и по утрам он стоял на посту на перекрестке перед начальной школой. В те дни, когда собирался клуб цветоводов, он стоял перед ратушей, регулируя движение, и с благодарностью принимал термос с горячим какао, который приносила ему Келли Эйвон. Горожане, вызывавшие Эйба в самые интимные моменты своей жизни, — например, Сэм Артур, с которым Эйб просидел целую ночь, когда его жена, Лорриан, попала в серьезную аварию, отправившись в Виргинию навестить их дочь, или миссис Джереми, которая рыдала, пока Эйб уговаривал Эй-Джея не прыгать из окна второго этажа одной кошмарной весенней ночью, хотя этот прыжок, скорее всего, ничем не повредил бы Эй-Джею, только хорошенько бы его встряхнул, учитывая, в какой стадии опьянения он находился, — теперь едва ли не вздрагивали, встречаясь с ним, смущенные тем, что он знает все их тайны, в которые некогда был посвящен. Да и сам Эйб не чувствовал себя по-прежнему легко с большинством горожан, Джоуи и Мэри-Бет явно избегали его, а все эти зануды из Хаддан-скул, которые жаловались на то, что он вторгается в жизнь школы, продолжали приглядывать за ним.

Единственная причина, по которой он появился на празднике, — желание отдать дань уважения Элен Дэвис. Он уже пропустил два пива в память о ней и полагал, что и третье ему не повредит. Пропустит еще пару и уйдет, без всяких скандалов, но, развернувшись, он увидел, что Бетси тоже подошла к бару. Она попросила стакан белого вина, глядя при этом в его сторону.

— Ну вот, опять ты меня преследуешь, — обвинил ее Эйб и удивился, когда она не стала опровергать его слова. — Налей ей чего-нибудь получше, Джордж, — сказал Эйб бармену, Джорджу Николсу из «Жернова».

— Так ведь школа оплачивает банкет, — отозвался Джордж. — Поверь мне, здесь нет ничего приличного.

— Я слышала, тебя уволили, — сказала Бетси, пододвигаясь, чтобы дать место у стойки Эй-Джею Джереми.

— Я предпочитаю считать это вечными каникулами.

Эйб посмотрел мимо Эй-Джея и сделал Джорджу Николсу знак, чтобы тот налил совсем немного водки в двойную порцию водки с тоником, которую заказал Эй-Джей.

— Похоже, они тебя повязали по рукам и ногам и хотят сделать фотокорреспондентом, — сказал он, когда Бетси отступила на шаг, чтобы сфотографировать Чазза Диксона, дующего в саксофон с такой экспрессией, что большинство его учеников были просто потрясены.

Бетси развернулась, и Эйб оказался у нее в видоискателе. Объекты для съемки почти всегда стеснялись, они старались отвернуться, но Эйб глядел прямо на нее так пристально, что она засуетилась и спустила затвор раньше, чем успела приготовиться. Во всем были виноваты его светло-голубые глаза, с самого начала.

— Моя очередь, — сказал Эйб.

— Ты же понятия не имеешь, как нужно фотографировать, — засмеялась Бетси, передавая ему камеру.

— Теперь ты запомнишь этот день навсегда, — пообещал Эйб, отдавая фотоаппарат обратно, после того как сделал снимок. — Разве не этой цели служит фотография?

Они совершили огромную ошибку, что не разошлись сразу в разные стороны, и оба это понимали, но все равно долго стояли рядом, глядя на оркестр.

— Не хочешь нанять их, чтобы играли у тебя на свадьбе? — спросил Эйб, кивнув в сторону музыкантов.

— Очень смешно.

Бетси слишком быстро выпила вино, потом у нее обязательно заболит голова, но в данный момент ей на это было наплевать.

— Мне это совсем не кажется смешным.

Он пододвинулся к ней:

— Что ты делаешь?

Бетси была уверена, что он хочет ее поцеловать, у нее даже перехватило дыхание. Но вместо этого Эйб показал ей четвертак, который вынул у нее из-за уха. Он много практиковался, и, хотя фокус еще требовалось доработать, за долгие, ничем не занятые часы Эйб обнаружил, что у него имеются способности в этой области. Он уже выманил почти сотню долларов у Тедди Хамфри, который никак не мог понять, как же Эйб постоянно угадывает, какую карту в колоде он выбрал.

— У тебя хорошо получается, — сказала Бетси. — Точно так же хорошо, как и влезать в чужие квартиры.

— Это официальное дознание или частный допрос?

Бетси покачивалась в такт музыке. Она отказалась сказать больше, хотя сразу же подумала об Эйбе, когда услышала, что кто-то вломился в квартиру Эрика. До сих пор она гадала, действительно ли в этом самом преступлении виновен тот ученик, которого исключили, Гарри Маккенна.

— Очень жаль, что Элен Дэвис здесь сейчас нет.

— Она пришла бы в ярость от всего этого, — сказал Эйб. — Толпа, шум, скверное вино.

— Они уже нашли кое-кого на ее место. — В качестве нового главы отделения Эрик входил в комиссию по найму преподавателей. Они выбрали совсем молодого преподавателя истории, только что получившего диплом, слишком юного и неискушенного, чтобы требовать себе каких-то прав. — Не теряли даром времени после ее смерти.

— За Элен.

Эйб поднял стакан с пивом и прикончил его в несколько глотков.

У Бетси на лице застыло мечтательное выражение: в последнее время она особенно хорошо понимала, как один-единственный шаг может изменить весь ход жизни. Она не привыкла пить днем, может быть, в этом заключалась причина, что она так по-дружески болтала с Эйбом.

— Как ты думаешь, что Элен изменила бы в своей жизни, если бы могла прожить ее заново?

Эйб немного подумал и ответил:

— Наверняка она сбежала бы отсюда вместе со мной.

Бетси рассмеялась.

— Думаешь, я шучу? — усмехнулся Эйб.

— О нет. Уверена, ты говоришь совершенно серьезно. Из вас получилась бы интересная пара.

На этот раз, потянувшись к ней, Эйб действительно ее поцеловал, на глазах у всего оркестра Чазза Диксона и всего города. Он просто подошел и сделал это, и Бетси даже не попыталась его остановить. Она целовала его в ответ, пока не закружилась голова и ноги не сделались ватными. Эрик сидел за столом доктора Джонса вместе с остальными преподавателями Хаддан-скул, он запросто мог бы увидеть их, если бы обернулся; Луиза Джереми и Шарлотта Эванс в этот момент проходили мимо, болтая о том, какой удачный получился праздник, а Бетси все еще целовала Эйба. Она делала бы это до бесконечности, если бы ударник не грохнул по тарелкам так резко, что она вздрогнула и оторвалась от Эйба.

Кто-то в публике предложил организовать танцы, прямо перед гардеробом, и несколько горожан уже заплясали, не дожидаясь музыки. Эй-Джей Джереми, который умудрился надраться, несмотря на бдительное око мамаши, танцевал с Дорин Беккер. Тедди Хамфри воспользовался случаем и пригласил на танец свою бывшую жену, и, ко всеобщему изумлению, Никки согласилась.

— Ладно, — произнесла Бетси, пытаясь прийти в себя после поцелуев. Губы у нее горели. — И к чему все это?

Она смотрела на Эйба, но не видела его глаз. И это было к лучшему, потому что если бы увидела, то точно узнала бы, к чему был этот поцелуй. По крайней мере, она была достаточно сообразительна, чтобы не смотреть ему вслед, когда Эйб уходил. Она однажды уже сказала ему, что между ними ничего не было, и теперь ей просто нужно убедить в этом же саму себя. Она заказала себе еще стакан вина, выпила слишком быстро, затем надела пальто и застегнула, защищаясь от непогоды. Флаги над шатром хлопали на ветру, вечернее небо начало темнеть, облака сделались черными. Праздник уже подходил к концу, и к ней подошел Эрик.

— Что с тобой? — спросил он, потому что ее лицо пылало и она слегка пошатывалась. — Плохо себя чувствуешь?

— Нет, все прекрасно. Я просто хочу домой.

Не успели они выйти, как громыхнул гром, прокатился по небу с востока, и еще больше потемнело.

— Неудачный момент, — сказал Эрик. Сквозь ткань шатра были видны всполохи молний. — Надо переждать.

Но Бетси не могла ждать. Она ощущала на коже крошечные разряды электричества каждый раз, когда небо заливало светом, и не успел Эрик ее задержать, как она бросилась вон из шатра. Когда она бежала по Мейн-стрит, в небе загрохотало, и еще одна молния прорезала горизонт. Гроза надвигалась все быстрее, на Мейн-стрит и на Лавуэлл-лейн росли старые дубы, которые запросто могли привлечь к себе разряд, но и это не устрашило Бетси. Уже скоро ударили первые крупные капли дождя, и она остановилась, запрокинув голову к небу. Хотя ее поливало дождем, она все равно пылала от жара; она никак не могла договориться с собой.

Боб Томас просил ее сделать фотографии как можно скорее, поэтому она сразу пошла к зданию, где располагался факультет искусств. Она с радостью принялась за работу в надежде, что сумеет выбросить Эйба из головы, и, как оказалось, фотографии, сделанные в этот день, были очень даже неплохи. Пара из них даже годилась на первую полосу воскресного выпуска «Хаддан трибьюн»: одна, где Сэм Артур и Боб Томас обменивались рукопожатием, и вторая, где Диксон дул в саксофон. Удивительно, как объектив камеры умеет улавливать информацию, незаметную невооруженному глазу. Например, сомнение, написанное на лице Сэма Артура, глядящего на замдекана; пот на лбу Чазза Диксона. Бетси думала, что ее больше всего потрясет фотография Эйба, но оказалось, что в этот момент он шевельнулся, и портрет вышел смазанным. Он получился совершенно не похожим на себя. Нет, самой волнующей оказалась фотография, которую сделал Эйб. Бетси оставила отпечаток в ванночке с проявителем на большее, чем нужно, время, так что он вышел передержанным, но даже тогда было невозможно не заметить того, что выдавала фотография. На ней, выставленная на всеобщее обозрение, была запечатлена влюбленная женщина.

ЗЕЛЕНАЯ БЕСЕДКА

Жемчужное мартовское небо было источником бесконечных огорчений в Новой Англии. Мир был спрятан так долго, казалось даже, что лед никогда не растает. От одного лишь отсутствия ярких красок человек мог загрустить. Спустя некоторое время черные стволы деревьев под струями дождя уже вызывали приступы меланхолии. Клин гусей, летящий на фоне блеклого неба, мог заставить человека разрыдаться. Скоро начнется возрождение, клены снова покроются зеленью, малиновки опять будут скакать по лужайкам, но обо всем этом легко позабыть в дымном мартовском свете. Это было время отчаяния, и оно длилось четыре угрюмые недели, за этот период в домах жителей Хаддана случалось больше неприятностей, чем могли принести все бушующие над городом бури, вместе взятые.

В марте судья Обри разбирал больше дел о разводах и расстраивалось больше любовных романов. У мужчин обострялись все их вредные привычки, что обычно приводило к скандалам, женщины бывали так задерганы, что устраивали пожар в собственных домах, приготовляя бекон или утюжа скатерти. Больница в Гамильтоне каждый март была забита до отказа, зубная боль принимала характер эпидемии, и оба стоматолога из Гамильтона вынуждены были продлевать часы приема. В это время в Хаддан приезжало мало народу. Местные в основном утверждали, что лучшее время для посещения Хаддана — октябрь, когда вокруг все расцвечено удивительными красками, когда золотистые вязы и ржавые дубы пламенеют в ярком послеполуденном солнце. Хотя некоторые считали, что лучше всего здесь в мае, в чудесный зеленый месяц, когда расцветает сирень и все сады вдоль Мейн-стрит полны сахарно-розовых пионов и голландских тюльпанов.

Однако Маргарет Грей всегда приезжала в Хаддан в марте, несмотря на непредсказуемую погоду. Она приезжала двадцатого числа, в день рождения сына Фрэнка, прилетала утренним рейсом из Флориды и задерживалась на денек у Эйба. Отца Эйба, Эрнеста, можно было даже не уговаривать сопровождать ее, Маргарет и не надеялась, что муж сможет вынести визит на кладбище, точно так же, как не настаивала, чтобы Эйб встретил ее в аэропорту Бостона. Она села на поезд до Хаддана, по дороге рассматривая окрестности, которые некогда были ей так хорошо знакомы, сейчас же казались совершенно чужими. Стаи черных дроздов, которые возвращались как раз в это время года, знаменуя день рождения Фрэнка, стремительно пролетали по холодному бескрайнему небу.

Эйб встречал мать на станции Хаддана, как делал это каждый год. Но впервые он пришел рано, а поезд опоздал, задержанный под Гамильтоном коровой, вышедшей на пути.

— Ты вовремя, — заметила Маргарет, когда Эйб подошел обнять мать и забрать у нее чемодан: он славился своей способностью опаздывать на эти их встречи, его вечно задерживало траурное настроение, неизменно сопутствовавшее этому дню.

— Я же теперь безработный, — напомнил он матери. — В моем распоряжении все время на свете.

— Узнаю эту машину, — сказала Маргарет, когда Эйб подвел ее к «крузеру» Райта. — Ездить на ней было небезопасно еще двадцать лет назад.

Она заехали в «Счастье цветовода», Этти Нельсон обняла старую подругу и сказала Маргарет, как она завидует всем, кто живет во Флориде, где уже наступило лето, а здесь, в Хаддане, они до сих пор вынуждены страдать от кошмарной мокрой погоды. Эйб с матерью купили одинокий букет нарциссов, какой они покупали всегда, хотя Маргарет задержалась полюбоваться гирляндами Этти.

— Многие дают на этих венках обеты, — сказала Маргарет о гирляндах. Некоторые из них были из самшита и жасмина, некоторые из сосновых ветвей или гортензий, перевязанных небесно-голубыми лентами. — Когда сынок Луизы Джереми, Эй-Джей, едва не умер от пневмонии в детстве, Луиза каждый день ходила на кладбище Хаддан-скул. На шее ягненка висело столько гирлянд, что его можно было принять за рождественскую елку. Но, видимо, это помогло, Эй-Джей вырос крепким и здоровым.

— Ну, не знаю, как там насчет здоровья, — сказал Эйб, поблагодарив Этти и расплатившись за цветы. — Он дебошир и пьяница, но, наверное, ты права. Он совершенно точно жив.

Фрэнк был похоронен в новой части церковного кладбища… Каждый сентябрь Эйб ставил хризантемы у подножия памятника, а весной приходил пропалывать сорняки вокруг кустов азалий, которые Маргарет посадила в первый год, когда каждый день нес с собой боль, как будто солнечный свет, и воздух, и само время были орудиями, пронзающими сердце. Сегодня, когда он глядел, как мать кладет на могилу нарциссы, Эйб поразился, как мало прожил Фрэнк на земле, каких-то семнадцать лет. У Эйба мог бы быть сын такого же возраста, если бы он сумел остепениться.

— Я должна была догадаться, что происходит, — сказала Маргарет, вставая рядом с Эйбом. — Все признаки были налицо. Нам казалось, это хорошо, что он избегает общества других людей. Он ведь так старательно учился, получал хорошие оценки.

Родители Эйба, как ему казалось, оба считали, что произошедшее в тот день было несчастным случаем: мальчик не нашел ничего лучшего, как поиграть с ружьем, один-единственный миг невезения. Но очевидно, Маргарет пришла к убеждению, что это произошло не случайно, а может быть, ей просто не хватало смелости высказать это вслух раньше.

— Когда оглядываешься назад, все кажется бесспорным свидетельством, но это вовсе не значит, что так оно и есть, — сказал матери Эйб. — Он ел на завтрак гренки в молоке, он мыл машину, он надел белую рубашку. Разве это что-нибудь доказывает?

— Ему исполнилось бы сегодня тридцать девять. Столько же, сколько Эй-Джею Джереми. Они оба родились за день до начала весны, — сказала Маргарет. — В то утро я почувствовала что-то неладное, потому что он меня поцеловал, просто так. Он положил руки мне на плечи и поцеловал. Он даже в детстве не любил обниматься. В этом смысле Фрэнк был не как все. Он всегда шел своим путем. Я должна была понять, что что-то происходит. Целоваться было не в его привычках.

Эйб наклонился, чтобы поцеловать мать в щеку.

— Это нормально для тебя, — сказала она, и ее глаза наполнились слезами.

Бывают тайны, которые люди хранят для собственной выгоды, а бывают тайны, которые берегут, чтобы защитить других, но большинство тайн проистекает из сочетания обоих соображений. Все эти годы Эйб молчал о той услуге, которую оказал брату. Он держал слово, точно так же, как держал его в тот жаркий летний день. Фрэнк столь редко проявлял к Эйбу интерес, так неохотно включал его в свою жизнь, как же Эйб мог отказать ему в чем-то, что ему вдруг потребовалось?

— Я ходил с ним, чтобы достать ружье. — Это Эйб хотел сказать матери с того самого жаркого дня, но слова застревали в горле, как будто каждое из них было из острого стекла, готового врезаться в плоть от малейшего движения. Даже сейчас Эйб не смел поднять на Маргарет глаза. Он не смог бы вынести ее отчужденный взгляд, который представлялся ему с момента гибели Фрэнка. — Он сказал, хочет пострелять по мишеням. И я сделал это для него. Я залез в окно и достал ружье.

Рот Маргарет был сжат в узкую полоску, когда она выслушивала его слова.

— Он плохо поступил.

— Он? Разве ты не слышала, что я сказал? Это я принес ружье. — Он явственно помнил выражение лица Фрэнка, когда тот присел, чтобы Эйб мог забраться ему на плечи. Эйб никогда не видел подобной решимости. — Я помог ему это сделать.

— Нет. — Маргарет покачала головой. — Он тебя одурачил.

В небе у них над головой кружили два ястреба, прорезая завесу бегущих облаков. Погода совсем испортилась, как это часто бывало в день рождения Фрэнка: непредсказуемый день непредсказуемого месяца. Маргарет спросила, нельзя ли им поехать на ферму Райта. Она всегда считала, что добро порождает добро, но правда была гораздо сложнее, каждому она приносила только то, что он хотел из нее взять. Странная штука эта правда, трудно удержать, трудно осудить. Если бы Маргарет не оказалась рядом с Райтом Греем в последний день его жизни, она никогда не узнала бы, что ее муж Эрнест не родной сын Райта и Флоренс.

— Не говори ерунды, папа, — сказала она Райту, когда он признался ей.

Она была молода, все, что было связано со смертью, выводило ее из равновесия, она помнила, что тогда хотела одного: чтобы Эрнест побыстрее приехал и сменил ее. Когда она услышала подъезжающую машину, то ощутила прилив благодарности.

— Я его нашел, — упорствовал Райт. — У реки. Под какими-то кустами.

Маргарет смотрела в окно, там Эрнест вынимал из кузова машины больничную койку, в надежде сделать последние дни отца более комфортными. Пока Эрнест устанавливал койку в гостиной, Райт рассказал Маргарет, как нашел ребенка, который, как считало большинство горожан, так и не сделал ни единого вдоха. Что на самом деле ребенок родился и выжил, оставленный матерью на попечение лебедей, лежал, спрятанный в корнях ивы подальше от чужих глаз, пока Райт не отправился на поиски доктора Хоува. Райт собирался воздать ему в полной мере за все, что вынесла от него Анни, но он так и не добрался до директора школы, как намеревался, хотя и был уверен, что доктор Хоув того заслуживает, — его внимание привлек след из слез и крови, ведущий к иве, где находился спрятанный от отца ребенок.

На следующее же утро Райт пошел пешком в Бостон, неся младенца за пазухой. Он всегда был человеком обязательным, даже когда обязательства не относились к нему. Он проходил через города, в каких не бывал раньше, через городишки, где не было ничего, кроме почтового отделения и одного-единственного магазина. Наконец он дошел до окраины большого города, где на набережной Чарльз-ривер заприметил молодую женщину, у нее было такое доброе лицо, что Райт сейчас же понял — именно на ней ему нужно жениться. Райт осторожно приблизился, не желая ее напугать. Ребенку Анни Хоув было тепло и уютно под его пальто, он сосал из рожка купленное в магазине молоко. Райт присел рядом с Флоренс, которая была добра, но некрасива, и поэтому до сих пор на нее не обращал внимания ни один привлекательный молодой человек, не говоря уже о том, чтобы раскрывать перед ней свое сердце. Они воспитали ребенка как своего собственного, ведь для них он таким и был. Они надеялись, что мальчик никогда не узнает горя, потери или сожаления, но все они являются частью мироздания, их невозможно избежать или отвергнуть.

Маргарет Грей вышла замуж за человека, который, по мнению других, так и не родился, поэтому она знала, что возможно всякое.

— Может, мне тоже надо было покупать эти гирлянды, как покупала их Луиза Джереми, — сказала она Эйбу, когда они ехали к ферме. — Может, тогда все было бы иначе.

Маргарет думала обо всем том, что знала наверняка: что за днем всегда следует ночь, любовь никогда не бывает напрасной, никогда не пропадает впустую. В то утро, когда это случилось, Фрэнк ходил на рынок за хлебом и молоком, и Маргарет всю дорогу глядела ему вслед. Говорят, что тот, кому глядят вслед, пока он не скроется из виду, никогда не появится снова, и именно так и произошло. Случившееся никак нельзя было исправить, ни тогда, ни тем более теперь. Даже если бы она повесила на шею ягненка тысячу венков, это не смогло бы уберечь их от беды.

Когда они доехали до дома Райта, Эйб открыл пассажирскую дверцу и помог матери выйти. Некоторым людям дети приносят счастье, некоторым горе, у Маргарет Грей получилось и то и другое. Эйб, к ее изумлению, вырос высоким и сильным. Люди говорили, что из него не выйдет ничего путного, но Маргарет думала по-другому, потому-то и рассказала ему в конце концов, кто на самом деле были его бабушка и дедушка. Он сначала ей не поверил, засмеялся и сказал, что в городе нет никого, кто не отметил бы его сходства с Райтом. Но конечно же, и то и другое было правдой, все дело лишь в тех, кто тебя любит.

Документы на дом Райта были оформлены на имя Эйба. Несколько дельцов все еще продолжали обхаживать его, включая и одного парня из Бостона, которому эта земля была нужна под строительство торгового центра, такого как в Миддлтауне, но Эйб никогда не отвечал на их звонки. Семнадцатое шоссе было теперь сильно застроено, и, когда они свернули на грязную дорогу, ведущую к ферме Райта, показалось, будто они попали в другое время. Дюжины малиновок вернулись из обеих Каролин с зимовки, они сидели на яблонях, растущих у могилы Анни — могилы на лугу, к которой Райт приносил цветы, собранные у реки. По причине того, как ушла из жизни Анни, ее не позволили похоронить ни на кладбище Хаддан-скул, где позже погребли ее мужа, ни на церковном кладбище. Райт оказался единственным, кто захотел забрать ее останки из погребальной конторы братьев Хейл, они с Чарли Хейлом сами выкопали могилу ветреным днем, когда в воздухе носились тучи пыли и на небе не было ни облачка. Полюби кого-нибудь, и он станет твоим навеки, неважно, сколько времени разделяет вас, это Маргарет Грей знала точно. Небо всегда будет синим, ветер всегда будет носиться над лугом, колыша траву.

В апреле пошли слухи, что Эйбел Грей собирается уехать из города, хотя никто в это особенно не верил. Некоторые люди предсказуемы — они никогда не уезжают далеко. Соседи начинают мерить время собственной жизни по часам таких людей и хотят, чтобы так длилось вечно. Насколько было известно всем, если Эйб и уезжал куда-то из города, то только на рыбалку вместе с Джоуи Тошем или во Флориду навестить родителей. Люди верили в то, что он уедет вдруг из Хаддана, не больше, чем верили, будто он голый начнет плясать среди улицы; несколько парней в «Жернове» даже поставили деньги, и хорошие деньги, на то, что Эйб останется в своем доме на Стейшн-авеню до того дня, когда они все придут к «Братьям Хейл», чтобы отнести его к месту последнего приюта.

Но факты оставались фактами. Человек, собирающийся уехать из города, всегда оставляет за собой след, доделывая все свои дела, и точно так же было в случае Эйба. Келли Эйвон сообщила, что он закрыл свой счет в «Процентном банке», Тедди Хамфри видел его рядом с мусорным ящиком за мини-маркетом, он искал там картонные коробки — верный признак скорого переезда. Каждое утро посетители аптеки гадали, уедет Эйб или нет. Луиза Джереми придерживалась мнения, что Эйб никогда не оставит город, где похоронен его брат, зато Шарлотта Эванс не была так уверена. Никто не может знать, что творится в душе другого человека и на что он способен. Взять хотя бы этого милого Фила Эндикотта, бывшего мужа ее дочери, как он полностью переменился за время бракоразводного процесса. Пит Байерс, который никогда в жизни не сплетничал, теперь с нетерпением ждал вечера, чтобы за ужином строить предположения, какой поворот примет будущее Эйба. Он начал раньше закрывать аптеку и обсуждать вероятное развитие событий с женой Эйлин, которой, как он недавно открыл для себя, есть что сказать, накопилось за двадцать лет, так что они оба часто бодрствовали ночь напролет, шепчась друг с другом в постели.

Бетси Чейз услышала об Эйбе, когда зашла в «Хаддан-инн» поговорить с Дорин Беккер по поводу последних приготовлений к свадебному приему. Был первый день весенних каникул, и Бетси воспользовалась свободным временем, чтобы упорядочить детали, касающиеся ее личной жизни. Она уже дала понять Дорин, что не хочет звать на свадьбу оркестр Чазза Диксона и что, по ее мнению, они вовсе не являются потрясающими музыкантами, когда позвонила Никки, сестра Дорин, и сообщила о звонке Мари Бишоп, которая как раз сейчас смотрит из окна своей гостиной и видит, как Эйб грузит вещи в машину, этот древний «крузер» Райта, который ни один здравомыслящий человек не стал бы водить.

В гостинице было ужасно жарко, наверное, поэтому Бетси стало дурно, когда она услышала новость об отъезде Эйба. Она попросила у Дорин стакан воды, но он ей никак не помог. В кустах за окном сладко запел скворец, засвистел первые ноты своей весенней песни, трели, которая для одного была колыбельной, а для другого — взволнованным призывом. Цветники миссис Эванс и миссис Джереми были полны нарциссов и тюльпанов, а все дубы вдоль Мейн-стрит топорщились свежими зелеными почками. Стоял чудесный день, и никто не заподозрил ничего странного, когда позже Бетси прошлась по Мейн-стрит. К этому времени все уже привыкли к тому, что она бродит по городу, спрашивая дорогу и поворачивая не на те улицы, пока наконец не выйдет, куда надо.

Люди, которым казалось, будто они знают Бетси, например Линн Вайнинг и остальные преподаватели с факультета искусств, никогда бы не подумали, что Бетси может исчезнуть вот так, наскоро проставив оценки и позвонив в камеру хранения, чтобы приехали за ее мебелью. Самой Линн пришлось до конца года исполнять обязанности воспитательницы в «Святой Анне», и от этой работы у нее постоянно случались мигрени. Неудивительно, что потом Линн все время сообщала всем и каждому, насколько невозможно выявить истинную природу человека, даже приблизительно. Эрик Герман, со своей стороны, не особенно удивился внезапному отъезду Бетси. Он видел, каким взглядом она смотрит на молнии, и самым близким друзьям признавался, что воспринял ее отъезд с облегчением.

Черный кот уже метался под дверью, умоляя, чтобы его выпустили, когда Бетси пришла к Эйбу. Так получилось, что ни у Эйба, ни у Бетси почти не было вещей. Они закинули пожитки в багажник старой машины Райта и пошли в кухню выпить кофе. Было около полудня, когда они собрались выезжать: прошло достаточно времени, чтобы человек, у которого имелись сомнения, пошел бы на попятный. Поскольку Эйбел Грей был из тех, кто любит все доводить до конца, он вымыл перед отъездом кофейник, вылил сок и молоко, чтобы они не испортились в холодильнике. Первый раз в жизни у него была чистая кухня, отчего было особенно легко уезжать.

Он сделал все возможное, чтобы уговорить кота ехать с ними, но кошки привязаны к своей территории, а этот зверь был особенно упрямым. Его оказалось невозможно заманить на заднее сиденье даже с помощью открытой банки тунца. Игнорируя взятку, кот смотрел на Эйба таким равнодушным взглядом, что Эйб засмеялся и оставил его в покое. Когда они присели «на дорожку», Эйб опустился на корточки и погладил кота по голове, в ответ кот сощурил свой единственный глаз, от возмущения или от удовольствия — было невозможно понять. На самом деле кот был единственным в Хаддане, кого Эйбу было жаль покидать, и он еще подождал, оставив в заведенной машине открытую заднюю дверцу, но кот только развернулся и затрусил по улице, ни разу не оглянувшись назад.

Они выехали из города, проехали мимо новых домов, мимо мини-маркета, заправочной станции и вечных полей. Они ехали, пока не добрались до дороги, ведущей к ферме деда. День выдался такой яркий, что Бетси даже захотелось надеть солнечные очки, но небо было слишком прекрасное и синее, чтобы отказаться от его вида. В лесу цвели фиалки, ястребы парили над лугами. Возле фермы они вышли, захлопнули дверцы машины, так что разом взлетели все дрозды, запорхали над ними, словно вплетая себя в ткань небес. Пчелы летали над сиреневыми кустами рядом с крыльцом, и, хотя ферма стояла в милях от болотистых речных берегов, даже сюда доносилось весеннее пение лягушек. Эйб пошел в последний раз почтить память покойной букетом диких ирисов, которые нарвал, остановившись по дороге у реки. Стоя рядом с оградой, никто даже не заподозрил бы, что там находится чья-то могила, это был просто участок земли, где растет высокая трава, становясь желтой по осени.

Глядя на Эйба, Бетси противилась желанию взяться за фотоаппарат, вместо этого она просто ждала, когда он вернется к ней. Трава, по которой он шагал, только что выросла, и его одежда пропиталась сладким запахом. От диких ирисов у него на руках остались синие пятна. Все это Бетси запомнит навсегда: как он махал ей рукой, идя через поле, как она ощущала биение собственного сердца, и небо было такого оттенка, какой не передать ни на одной фотографии, точно так же, как небес никогда не увидеть с земли.

Некоторое время они стояли, глядя на старый дом, на то, как тени облаков скользят по дороге и по полям, а потом снова сели в машину и поехали на запад, к выезду на трассу. Прошло несколько дней, прежде чем жители городка сообразили, что произошло, и Карлин Линдер первая поняла, что они уехали из города. Она поняла это гораздо раньше, чем Майк Рэндалл из банка получил письмо от Эйба с просьбой продать его дом и переслать ему деньги, раньше, чем в Хаддан-скул осознали, что необходимо искать педагога, который взял бы классы Бетси. Она догадалась раньше, чем Джоуи Тош своим ключом открыл дверь дома Эйба, где с изумлением обнаружил сверкающую чистотой кухню, какой не видывал здесь ни разу.

Карлин отправилась домой на пасхальные каникулы, как и большинство учеников, разница состояла лишь в том, что она не была уверена в своем возвращении в Хаддан. Шон Байерс взял у дяди машину, чтобы отвезти ее в аэропорт Логан, и заметил, что она везет с собой гораздо больше багажа, чем обычно берут люди, отправляясь на недельку в гости. Она набила сумку книгами и прихватила с собой ботинки, купленные у Хинграма, хотя все это было ей совершенно ненужно во Флориде. Несмотря на все опасения, что Карлин может не вернуться, Шон держал рот на замке, хотя это давалось ему нелегко. Утром дядя отвел его в сторонку и сказал, что когда он станет старше, то поймет: терпение является недооцененной добродетелью, которую человеку следует воспитывать в себе постоянно, даже если сейчас он тот, кого покидают.

И вот, вместо того чтобы кинуться за Карлин, Шон остался сидеть в машине дяди, глядя, как она уходит. Он все еще думал о ней, когда Карлин вышла в яркий сырой флоридский полдень, мгновенно вспотев от жары.

— Да ты с ума сошла, девочка! — воскликнула Сью, ее мать, после того, как выпустила дочь из крепких объятий. — В апреле носить шерстяную одежду! Этому тебя научили в Массачусетсе?

Сью Линдер вежливо промолчала по поводу обкорнанных волос дочери, хотя и предложила зайти в парикмахерскую на Пятой улице, просто чтобы добавить новому стилю немного шика с помощью завивки или объемной укладки. Как только они добрались до дома, Карлин стянула с себя свитер и юбку, купленные в торговом центре Миддлтауна, сменив их на шорты и футболку. Она вышла посидеть на заднем крыльце, пила там ледяной чай и старалась заново притерпеться к жаре. Она так долго мерзла, что уже привыкла к холоду, к бодрящему воздуху Массачусетса, несущему с собой запах яблок и сена. Но она была счастлива слышать голос матери, доносящийся из открытого окна, ей было радостно наблюдать за красными ястребами, кружащими над ней в белесом от жары небе. Когда она сказала матери, что не уверена, стоит ли ей возвращаться обратно в Хаддан-скул, Сью ответила, что будет только рада, но надо понять, не подведет ли она кого-нибудь таким образом; Карлин знала, они с матерью всегда видят все в разном свете и единственный человек, которого она подведет, оставшись дома, будет она сама.

Как-то днем почтальон принес Карлин посылку, отправленную из почтового отделения Хаддана. Там была футболка Хаддан-скул, точно такая, какие продаются в галантерейном отделе аптеки, а еще кофейная кружка и брелок для ключей с символикой Хаддана, все это прислал ей Шон Байерс. Карлин засмеялась, увидев подарки. Она надела футболку Хаддан-скул, отправившись на прогулку со старым другом Джонни Невенсом.

— Фу-ты ну-ты! — сказал Джонни, увидев майку.

— Это Йель. — Карлин засмеялась. — Я учусь в частной школе. Хаддан-скул.

Она указала на буквы, написанные на груди.

— Один хрен. — Джонни пожал плечами. — Маленькая мисс Умница.

— Заткнись, а?

Карлин надела сандалии. Первый раз в жизни она начала бояться змей, хотя мать постоянно предупреждала, что они выползают в сумерки поохотиться на насекомых и кроликов.

— Ничего не понимаю, — сказал Джонни. — Все эти годы ты мне доказывала, какая ты умная, и, когда я наконец согласился с тобой, ты злишься.

— Я не знаю, какая я. — Карлин вскинула руки к небу, словно умоляя об ответе. — Я понятия не имею.

— Зато я имею, — заверил ее Джонни. — Точно так же, как и все остальные в городе, так что успокойся уже, умница-разумница.

Они отправились в парк на Пятой улице, единственное место отдыха в городе, если не считать «Макдоналдса» на Джефферсон-авеню. Стояла изумительная ночь, и Карлин сидела на капоте машины Джонни, пила пиво и смотрела на звезды. Последние несколько месяцев она была затянута в тугой узел и лишь теперь снова ощутила себя свободной. Цикады распевали, как будто уже настало лето, в небе летали белые бабочки. Лунный свет отливал серебром, как вода, растекаясь по асфальту вдоль улиц. Все были милы с Карлин, некоторые девочки, с которыми она была знакома по младшей школе, подходили сказать, как она потрясающе выглядит, несмотря на прическу. Линдси Халл, никогда не обращавшая на Карлин никакого внимания, зашла настолько далеко, что даже пригласила ее пойти в субботу в кино вместе с ней и несколькими ее приятелями, которые ходили в центр отдыха каждую неделю.

— Я тебе позвоню, если еще буду в городе, — сказала Карлин Линдси.

Она сама не знала, пытается ли найти способ отказаться от приглашения, или действительно еще не определилась, уезжает она или остается. Позже они с Джонни поехали в лес, на то место, где однажды имели несчастье повстречаться с аллигатором. Они были тогда совсем детьми, и, к неизбывному стыду Джонни, он побежал. Карлин же, наоборот, вопила изо всех сил, пока аллигатор не поджал хвост и не направился обратно к пруду с черной водой, двигаясь с таким проворством, какое было сложно заподозрить в животном его размера.

— Слушай, ты смотрела ему прямо в глаза.

Джонни до сих пор гордился давним подвигом Карлин. Он рассказывал о ней на вечеринках, каждый раз подчеркивая, что эта девушка обладает такой волей и силой духа, что смогла испугать аллигатора и загнать его обратно в болото.

— Наверное, я испугалась сильнее тебя. — Ночи здесь были темнее, чем в Массачусетсе, и гораздо оживленнее, наполненные суетой жуков и ночных бабочек. — Я просто была слишком глупая, чтобы бежать.

— Ну нет, — уверенно возразил Джонни. — Только не ты!

Всю неделю Карлин садилась перед телевизором, чтобы посмотреть прогноз погоды. Небо над Флоридой было ясное, а вот в Новой Англии прошло несколько весенних бурь, особенно сильных в Массачусетсе. Сью Линдер наблюдала за лицом дочери, пока та выслушивала эти известия, поэтому тут же поняла, что Карлин не останется. В итоге Карлин вернулась в школу даже на день раньше, приехала в пустой кампус после того, как с главными последствиями урагана уже справились. Она взяла от Логана такси, расплатившись деньгами из фонда для путешествий, учрежденного мисс Дэвис. Но подобная роскошь уже не радовала Карлин, когда они подъехали к Хаддану и она увидела, какие беды случились за время ее отсутствия. Реки вышли из берегов из-за таяния снегов и залили поля, которые были зелеными от воды, а не от всходов капусты и гороха. Несколько серебристых форелей валялись на дороге, их серебряные чешуйки были закатаны в асфальт, и каждому, кто ехал этой дорогой, требовались солнечные очки, даже в облачную погоду.

— Весенние ураганы самые страшные, — сказал Карлин водитель такси. — Люди вечно оказываются к ним не готовы.

Им пришлось пропустить поворот на семнадцатое шоссе, потому что под эстакадой образовалась лужа в пять футов глубиной. Вместо этого они поехали длинной извилистой дорогой, тянущейся мимо ферм и нескольких новых кварталов. В сыром зеленоватом воздухе до сих пор ощущалась промозглость, и Карлин накинула черное пальто Гаса. Она брала его с собой во Флориду и держала в шкафу, пока мать не начала жаловаться, что на пол просачивается вода. Когда Карлин уехала из Хаддан-скул, ей показалось, она оставила позади то, что случилось, но и во Флориде она по-прежнему находила черные камешки, на заднем крыльце, в кухонной раковине, под подушкой. Каждый раз, выходя на солнце, она ощущала присутствие Гаса как всплеск воды. Каждое утро, просыпаясь, обнаруживала, что простыни отсырели, ткань испачкана, как будто по хлопчатобумажному полотну рассыпали песок. Сью проклинала сырой воздух за то, что отсыревают постели, но Карлин знала, в чем настоящая причина.

Когда такси наконец поехало через городок, Карлин увидела, что натворил ураган. Несколько старых дубов на Мейн-стрит раскололо пополам, а орел перед зданием ратуши был снова сброшен с постамента. Крыши некоторых больших белых домов нуждались в починке, но сильнее всего пострадала Хаддан-скул, так как река поднималась на четыре фута выше обычного весеннего уровня и затопила все корпуса, которые, к счастью, стояли пустыми, поскольку все ученики разъехались по домам на весенние каникулы. Теперь насквозь промокший ковер в библиотеке требовалось снимать и менять на новый, а на стоянке за зданием администрации до сих пор работал насос, являющийся собственностью департамента общественных работ. Больше всего пострадал «Меловой дом», выстроенный в опасной близости к реке. Дом накренился и перекосился, когда поднялась вода, и в итоге целые куски фундамента были смыты. Когда вызвали Билли Бишопа, инспектора по городскому строительству, он заявил, что здесь ничего нельзя сделать, только снести всю конструкцию, пока она не сложилась сама. Случай был исключительный, существовала реальная угроза обрушения здания, и за время каникул дом был снесен. На осуществление этого мероприятия потребовалось два дня и несколько бульдозеров, и горожане не просто собрались посмотреть, они разразились аплодисментами, когда здание рухнуло, некоторые местные детишки даже унесли на память кирпичи.

Ученики, возвращающиеся с каникул, приезжали к яме на ровном месте. Несколько обитателей «Мелового дома» вообще не вернулись, все еще не оправившись от тяжелейшего гриппа, а тех мальчиков, которые все-таки приехали, отправили в семьи местных жителей до возведения нового спального корпуса. Некоторые школьники выражали недовольство по поводу такого поворота дела, а двое оскорбились настолько, что бросили школу, но остальные расселились по семьям, а Билли и Мари Бишоп настолько полюбили своего постояльца, Дейва Линдена, что даже пригласили его провести у них летние каникулы, он же в знак признательности оставшиеся три года стриг им газон перед домом и подрезал живую изгородь.

Теперь, когда «Меловой дом» не стоял на пути, перед Карлин открывался вид на реку. Она сидела у себя в комнате, восхищаясь водными далями и ивами, когда к ней на подоконник по перекладинам шпалеры поднялся черный кот. Был час, когда небо становится цвета индиго и тени растекаются по траве черными лужами. По тому, как кот вошел, как он с видом собственника устроился на ее одеяле, Карлин поняла, что он останется здесь надолго. Таковы уж кошки — когда исчезает один хозяин, они устраиваются у того, кто оказывается поблизости, и иногда все улаживается просто прекрасно.

Когда пришел кот, Карлин поняла, что Эйб уехал из города, а после того, как она спустилась по лестнице, постучала в дверь Бетси и ей никто не открыл, она с радостью констатировала, что мисс Чейз переменила свое решение. Вскоре в печати появилась фотография, которую Бетси сделала в комнате Гаса. Довольно долго Карлин держала ее в серебристой рамочке на тумбочке у кровати, пока изображение не начало выцветать. Она по-прежнему думала о Гасе, проплывая заданную дистанцию в бассейне, однажды даже ощутила его рядом с собой, он подстраивался под ее ритм, разрезая воду, но, когда она остановилась и провела по воде рукой, оказалось, что там никого нет. Постепенно потеплело настолько, что носить его пальто было уже невозможно, и в карманах больше ничего не появлялось, ни серебристых рыбок, ни камешков.

Когда погода наладилась окончательно, Карлин начала плавать в реке в те часы, когда свет над водой делался бледно-зеленым. В некоторые дни она доплывала до самого Гамильтона, и, когда возвращалась в Хаддан, небо уже темнело. Прошло еще время, и сумерки стали сгущаться не раньше половины восьмого, а в июне было светло уже до восьми. К тому времени рыбы в реке привыкли к Карлин и сопровождали ее всю дорогу, пока она возвращалась домой.

Примечания

1

Алкогольный коктейль на основе водки или джина с добавлением содовой, лимонного сока и сахара.

2

Зубная фея — сказочный персонаж. Зубная фея дает ребенку небольшую сумму денег (или подарок) вместо выпавшего у него молочного зуба, положенного под подушку.

3

Таблетки от болей в желудке.

4

Кофе с молоком (фр.).

5

Наркотик, смесь кокаина, морфина и героина.

6

Американский баскетболист.

Content

Элис Хоффман
Речной король

ЖЕЛЕЗНАЯ КОРОБКА

ИГОЛКИ И НИТКА

КОЛЬЦО И ГОЛУБЬ

ШАГАЯ ПО ОГНЮ

ЖЕНЩИНА ПОД ВУАЛЬЮ

ЧАСЫ И БУЛКА

ИСЧЕЗАЮЩИЙ МАЛЬЧИК

ЗЕЛЕНАЯ БЕСЕДКА

Примечания