Марик Лернер

Мусульманская Русь

С благодарностью Canadagoose за помощь.

Марик Лернер

Если бы Аллах пожелал, Он бы сделал вас одним народом: одного цвета и одной веры, без различия, и сотворил бы вас по-другому, как сотворил ангелов, не имеющих права выбора. Но Аллах пожелал, чтобы вы не были одним народом, одной расой, а чтобы вы обладали возможностью выбирать.

Коран. 16:93

Сентябрь 1931 года

Я стоял, опираясь на ограждение у борта, поздно ночью на верхней палубе парохода с идиотским названием «Ольвия» и пытался настроиться на лирический лад. Прекрасные звезды таинственно мерцают. На них хорошо смотреть в пустыне или в море. Еще в горах замечательное зрелище. Воздух чистый, и не мешает дым, как в городах. Там, где это не просто от печек, а еще и заводы прилежно трудятся, и вообще ничего не увидишь. Прогресс — он имеет и свои отрицательные стороны. Отвратительный запах от заводов и длинные трубы, закрывающие горизонт. При этом возвращаться в леса или пасти конские табуны в диких степях как-то не хочется — жить в комфорте гораздо приятнее.

Морские просторы, плеск волн, рассекаемых этим… форштевнем, противнейшие крики чаек. Никаких чудовищ, выползающих из глубин, не наблюдалось, но я ненавижу морскую воду! Еще с тех пор, как высаживался под Порт-Саидом. Ну да, я не бежал впереди с перекошенным лицом, норовя насадить на штык очередного идиота в чужой форме, мне хватило этого выше крыши в свое время в Австрийскую, а болтался сзади в качестве военного корреспондента. Это не моя война, но, когда снаряд попал в наше корыто (и что особенно интересно — единственный снаряд, куда-то попавший), я птичкой вылетел за борт и едва не утонул. Хороших воспоминаний об этом страшно веселом приключении не сохранил.

Еще луна светит не хуже лампы и нахально подмигивает. В детстве я никак не мог понять, почему она у египтян на боку лежит, а не расположена как у нормальных людей. Теперь знаю. Она у каждого народа своя и любит показываться в разных видах. На севере ее за лодку не выдашь: днище не в той стороне. Чтоб не сомневались, что это чужое место.

Откуда американцы выкопали такое название для своего роскошного корабля, мне не понять. Зачем они вообще плавают в круизы по Средиземному морю — тем более. Две сотни пассажиров первого класса, половина из которых разбогатела на торговле нелегальным спиртным, а вторая — прожигатели родительских капиталов, обнаружившие в себе страстное желание поближе познакомиться с культурой Европы. Марсель, Лион… Пирамиды Египта, греческие храмы античности, итальянские памятники, святые места Иудеи, таинственные просторы заснеженной России. Как они собираются встретиться с тайгой, остановившись в Одессе, или узнать Турцию, мимоходом осмотрев международную зону Истамбула, тайна велика и глубока. Зато программа страшно насыщенна, и, вернувшись в родной Арканзас, можно небрежно так, сквозь зубы процедить: «Да был я в этой Венеции, ничего особенного!» Это стоит дороже денег, потраченных на поездку.

Мне, если честно, глубоко плевать на все эти нюансы. Трехлетнее сидение на Ближнем Востоке закончилось, и после законного месячного отпуска я назад не вернусь. Торопиться мне некуда и незачем, а лишнее время стоит употребить на приведение в порядок своих записей и очерков. Пока что мне тонко намекнули на возможность издать мои труды в виде отдельной книги, при условии приведения ее в нормальный вид и сращивание концов в статьях и рассказах. Деньги лишними не бывают, и прошли времена, когда меня евреи в каждом баре бесплатно поили. Жители Иудеи остались за спиной, и рассчитывать на это в дальнейшем не стоит.

Я уже понял, что жизнь на корабле чрезвычайно скучна, но зато никто не лез в душу с приставаниями. Я старательно делал вид, что английского не понимаю, а иногда это так и было. Американский английский серьезно отличался от привычного мне нормального британского — такое впечатление, что у них вечно во рту что-то имеется, и все фразы выходят малопонятными и совершено невнятными.

Большинство пассажиров прямо с раннего утра наливалось алкоголем — и так и ходили до очередного греческого порта. Там они тащились, еле передвигая ноги, мучаясь похмельем и головной болью, мечтая, чтобы экскурсовод заткнулся и оставил их в покое. Все эти живописные достопримечательности и развалины их волновали приблизительно как меня. Только у меня была цель, а чего всех этих типов понесло в круиз по Средиземноморью, понять было сложно. Напиться до скотского состояния они могли прекрасно и в родной Америке.

— У тебя не будет закурить? — спросил сзади женский голос с милой хрипотцой.

Я повернулся, доставая из кармана пачку французских сигарет.

— Пойдет, — согласилась женщина, доставая сигарету для себя. Она почти лежала в шезлонге, вытянув ноги. Я присел рядом, щелкая зажигалкой. В колеблющемся свете рассмотрел и понял, что уже раньше видел ее.

На корабле была большая группа разнообразных артистов, работающих для увеселения скучающих пассажиров. По вечерам они давали целые концерты, во время которых мало кто обращал внимание на поющих или рассказывающих анекдоты, кроме меня. Неистребимое желание вовремя натолкнуться на что-то интересное и здесь мешало нормально расслабиться. Профессиональная болезнь журналиста — ловить интересный случай или срочно зафиксировать хорошую шутку. Сейчас без надобности — потом пригодится.

Выступления артистов проходили под смачное чавканье публики в зале и бесконечную выпивку. Пару раз изрядно подгулявшие пассажиры устремлялись прямо на сцену, намереваясь показать, какие они замечательные танцоры. Зрелище было убогим. Я все больше тренировался в общении. Говорил-то более или менее нормально, но попробуй на слух разобрать песни, да еще и понять, о чем они. Некоторые словосочетания ставили в тупик, но в поэзии это всегда так. Адекватно перевести на другой язык невозможно, в этом и интерес — разобраться. Как ты начинаешь понимать песни, значит, проблем в общении не будет.

С юмором та же история. Иные шутки поймут только носители языка. Не каламбуры всякие, а то, что на злобу дня. Американское кино настырно лезло во все дырки, вытесняя европейское, и все-таки в кинотеатрах показывали не худшие образцы продукции, но, по мне, слишком часто Голливуд работал на потребу зрителя с невзыскательными вкусами.

— Не хочу идти к себе в каюту, — доверительно сказала женщина.

Я напрягся и вспомнил имя — Анастасия. То есть вроде это сценическое, но другого я не помнил. Достаточно странно звучит для американцев, но их эстрада до сих пор особо не волновала.

— Суки наши хозяева, и круиз весь сучий… Запихали в одну комнату сразу четырех разновозрастных баб, чтобы сэкономить. Одна храпит всю ночь. Другая, как натуральная проститутка, мужиков водит и деньги с них берет, а третья все по магазинам в портах бегает и ищет что подешевле. Потом тащит все в каюту, повернуться уже негде. — Она взмахнула рукой с горящей сигаретой и громко заявила: — Достали уже все!

До меня с изрядным запозданием дошло, что она порядочно выпила.

— Жизнь собачья, приходится стараться для всяких козлов, — продолжала она рассказывать мне, — платят ерунду, да еще лезут с указаниями. Докатилась до ресторанной певички!

Ее понесло на тему богатых хозяев жизни, причем в выражениях она не стеснялась. В книгах такие фразы не печатают, а после произнесения по радио увольняют диктора.

Вообще-то меня обычно заводят другие женщины. Высокие брюнетки с длинными волосами, с большой грудью и широкими бедрами. Это был не тот случай. Маленькая блондинка с короткой стрижкой и в халатике, который, особо ничего не скрывая, демонстрировал купальник. Грудь там была… Как раз в ладонь спрятать. Но ноги красивые, и я отдыхал, а в таких случаях положено развлекаться.

— Зато у меня каюта имеется отдельная, — сообщаю. — Пойдем покажу.

— Да? — удивленно-радостно восклицает она. — И выпить есть?

Тут она сделала попытку подняться, но при этом ее основательно шатнуло, так что пришлось срочно поддержать. Веса в ней было немного, особых проблем в доставке ко мне быть не могло, но всю дорогу она порывалась что-то спеть, время от времени повисая на мне и теряя тапочки. Первый раз я ее прислонил к стене и надел их ей на ноги вновь, во второй просто сунул эти лишние предметы в карман и, перекинув через плечо новообретенную знакомую, понес по ступенькам вниз. Она довольно кричала про похищение и звала на помощь, заливаясь пьяным смехом.

Я внес ее в каюту и сгрузил на кровать. Отвлекся только на секунду, и она уже сладко спала, разлегшись по диагонали и тихо посапывая. Я тяжело вздохнул. Действительно, не мой тип. Какой смысл был стараться? Завалился рядом, сдвинув ее в сторону. Она, не просыпаясь, что-то пробормотала и вцепилась в подушку.

— Ой, как болит голова, — рано утром сообщила она, садясь на кровати. — Зачем я столько пила?

Она схватила со стола заранее мной приготовленный стакан с водой и начала жадно пить.

Я положил руки за голову и лежа с интересом наблюдал. Вот в ее разлохмаченную голову поступила информация. Растерянный взгляд по сторонам: явно не понимает, где находится. Потом смотрит на меня — и быстрая проверка. Трусики на месте. Уже не знает, что и подумать.

— Ты кто? — растерянно спрашивает.

— Я — добрый самаритянин, — торжественно сообщаю, — не бросивший пьяную женщину на произвол судьбы и уложивший ее в кровать. Без всяких сексуальных приставаний. «Хотя, — я откровенно осмотрел ее с головы до ног, — может, и стоило».

Вслух я этого говорить не стал, но в солнечном свете, даже в таком не слишком адекватном состоянии и не накрашенная, она очень даже приятно смотрелась. Моложе, чем мне казалось издалека, где-то даже тридцати нет, стройненькая, тонкая шея и симпатичное личико с чистой кожей. И спинка такая… соблазнительно гладкая. Да и на ощупь она мне понравилась: пока тащил на себе, обнимая за талию, пихая в попу и хватая за прочие места, чтобы не рухнула, организм вполне себе одобрительно реагировал.

— Просто, — поясняю для слушательницы, — не люблю, когда женщина ничего не соображает. Таблетки от головной боли я положил на стол. Ага, — соглашаюсь, когда она берет в руки упаковку, — вот эти самые. Лучше две. Хорошо помогают.

Она торопливо налила из графина в стакан воды и запила, быстро закинув в рот.

— Душ там, — показал я. — Полотенце тоже имеется. Одежды женской, извини, нет.

Она внимательно посмотрела на меня и, завернувшись в простыню, удалилась в указанном направлении. Через минуту оттуда послышался шум воды.

Впереди еще неделя путешествия, и совместить приятное с полезным всегда неплохо. Лучше всего языки изучать в постели, да и сам процесс мне интересен. Люблю начало новой жизни! Не имеешь понятия, что тебя ждет, и должен быть готов ко всему. Кровь играет, голова постоянно работает, рассматривая варианты, новые интересные люди возникают.

— Так как тебя все-таки зовут, добрый самаритянин? — спрашивает она, вернувшись.

— По паспорту — Берислав Темиров, — изображая вежливый поклон, говорю я. Пока она купалась, я успел встать и одеться. — Можно просто Слава. Друзья зовут Берик.

— Берущий Славу, — задумчиво говорит она. — И что делает потомок известного рода на нашем пароходе? — неожиданно переходя на русский язык, спрашивает.

На самом деле это она только думает, что правильно говорит. В одной фразе две ошибки и неправильное произношение, но в ее исполнении звучит вполне мило и понятно. Что-то похожее я слышал двадцать лет назад в Южной Польше. Австрийские поляки еще местами сохранились по деревням в те времена.

— Это ты путаешь: мы не те Темировы. Совсем другая ветвь. Страшно захудалая и изрядно бедная. Все вечные инженеры, доктора и военные. Впрочем, пользы от нас всегда было больше, чем от родовитых чиновников, но не особо знаемся с теми Темировыми.

— Но ведь такие говорящие имена обычно давали первому в роду с княжеским титулом, — демонстрируя неожиданные познания, возражает.

— Титул у нас теоретически имеется. Не по древности рода, а за заслуги, без земли. Только не у меня — он всегда присваивается первенцу мужского пола. Я всего-навсего третий сын, просто мать у меня была второй женой у отца и с излишним честолюбием, которое стремилась удовлетворить за мой счет. Очень ей хотелось большого будущего для меня. Да и толку от этого, когда все эти родовитые приставки уже очень давно отменили, а у нас и земли-то было в те времена — любой фермер бы обсмеял. Как собирались в родовом поместье всей компанией, так приходилось на улице спать. В дом не вмещались. В детстве мне это очень нравилось. Можно было бегать по нашему саду по ночам и спать в палатке.

— И сколько вас? — с легким испугом спрашивает.

— Ну… человек тридцать прямых родственников, не считая разных двоюродных. Сын и три дочери от первой жены, двое сыновей и дочь от второй. Один, правда, в Австрийскую погиб, но у него двое уже взрослых детей. Так что жены, мужья, дети, родной брат отца, две тетки, старшие братья моей матери. У них свои жены и дети. Много… Как по праздникам собираемся, так вообще тьма народу, не всех и вспомнишь сразу. Родственные связи в нашей жизни до сих пор не последнее дело. В принципе род Темировых, исключительно наша ветвь, — это почти две тысячи человек, и это только близкие родственники, — объяснил я, с удовольствием наблюдая, как у нее округляются глаза.

Полной лекции на тему, что такое род Темировых или еще какой, я все-таки читать не буду, мысленно хмыкнув, подумал я. Уж очень это непривычно прозвучит для воспитанной по-западному. У них в почете индивидуализм и желание поскорее отделиться от родителей и зажить собственной жизнью. Мы не такие.

Наверное, это все-таки влияние ислама. Других объяснений я найти не могу. Пусть нас хоть сто раз считают экстремистами и даже пытаются любыми путями доказать, что мы вредоносная секта, извращающая правильное учение, но в основе мы мусульмане, и от этого никуда не деться. А что в результате приспособления ислама к российским условиям и вызова с Запада вышел такой нетривиальный результат, то пока что все эти арабы прыгают по нашей команде и усиленно кланяются, а не наоборот. Значит, путь был правильным. Мы не Запад и не Восток. Мы — евразийцы. Набрались и от тех, и от других. В целом — положительного, но имеются и неприятные черты. У какого народа их нет.

И при этом, будучи страшно модернизированными снаружи, мы внутри все равно имеем железный стержень и гнуться даже перед российскими законами не собираемся. Семейные конфликты за все время с прихода к власти Диктатуры наружу так ни разу и не вышли. Всегда умудрялись как-то решать без привлечения общественности и юристов. Только значительно повзрослев и много чего повидав, я стал понимать, насколько это сложно — лавировать в таких делах и по возможности быть справедливым и какой авторитет имеет среди остальных мой отец, абсолютно мягкий в семейной жизни. Когда была реальная необходимость, он всегда мог настоять на своем, в обычное время послушно выполняя капризы жены, но кто хозяин в доме — никогда и ни у кого сомнений не возникало.

Род мы действительно небогатый, но система отработана не нами и давно. Каждый работающий отдает в общий фонд десять процентов заработка. Фондом распоряжаются выборные люди, и оттуда идут деньги на помощь нуждающимся, на обучение, лечение. Своего рода страховая компания и банк на разнообразнейшие случаи. Уж на что я далек от всех этих дел и появляюсь дома хорошо если на пару дней в году, но всегда стабильно перечислял в общий фонд. Я не забыл, как в тяжелейшие годы после Австрийской войны и во время кризиса смог учиться именно за счет рода. Если есть возможность помочь кому-то, пусть даже лично мне незнакомому, но из Темировых, я это непременно сделаю. А вот благотворительности вообще не понимаю, не принимаю и участвовать никогда не буду.

— А как насчет твоей жены? — с изрядным любопытством спрашивает женщина. — Не мальчик уже.

— Я вдовец. Она погибла.

— Извини, я не хотела.

— Да ничего. Давно это было, все уже перегорело…

Иногда я думаю — как сложилась бы моя жизнь, если бы не случилось того, что случилось. Любовь? Да не было между нами этой самой неземной страсти. Была дружба, и иногда это важнее. Мы были знакомы с детства и прекрасно друг друга понимали. И точно так же, с детства, мы оба прекрасно знали, что наши родители давно обо всем договорились. Когда я вернулся с войны в далеко не лучшем психическом состоянии, она была рядом и подставила свое далеко не могучее плечо под мои рассыпающиеся мощи.

Уходил-то я один, а вернулся совсем другой. Война и смерть ломает человека, и я не исключение. Идеализм, с которым я пошел добровольцем, добавив себе недостающий год, очень скоро испарился без следа под напором реальной жизни. Ты становишься волком, готовым вцепиться клыками в горло врага, и цель твоя — выжить. Мораль мирного времени исчезает бесследно при виде того, как трупы после очередного наступления складываются в аккуратные штабеля или сваливаются кучей в воронку от тяжелого снаряда. Под газами, пулеметами и многочасовыми артобстрелами ты превращаешься в зверя, который хочет выжить. Говорят, мы потерянное поколение, так и не оправившееся от сломанной в начале века судьбы.

Я ведь тоже мог спиться, как многие другие, если бы не Дарина. Она меня заставила продолжать жить, пиная и пихая. И все уже наладилось более или менее, и цель в жизни появилась с ее беременностью, но захотелось съездить к родственникам домой. Никто не виноват, что как раз вспыхнуло очередное восстание. И шальная пуля, убившая мою жену, тоже ни в чем не виновата. Только мне было глубоко плевать, кто виноват, когда я во второй раз пошел добровольцем. Ярославскую, Кубанскую и Донскую добровольческие бригады будут еще долго помнить на Кавказе.

Помнить и бояться. Не только горцы знают, что такое кровная месть. В войне двух народов побеждает тот, чья воля сильнее. Мир будет тем длительнее и успешнее, чем больше вас будут бояться. Чем резче отреагировать на первое же выступление противника, тем дольше он будет сидеть тихо. Лучше один раз всерьез пустить кровь, употребляя всю имеющуюся мощь, чем много лет отвечать на набеги набегами. Погибших и пострадавших будет ничуть не меньше, но за эти годы бесконечные стычки войдут в привычку и не вызовут никакого возмущения. Один раз, но решить проблему радикально. Заодно и другие посмотрят и не посмеют нападать, зная, чем кончится.

Не для того создавалась нашими предками Русь, чтобы мы позволили ей развалиться. Восстания поднимались под лозунгами борьбы с «безбожниками, которые попирают власть Аллаха», и мы наглядно показали, что Аллах лучше знает, кто прав. И если для этого надо было убивать священнослужителей, женщин и детей — мы это делали. Нет больше тех аулов и никогда больше не будет, а остальные запомнили, что русские не изменились. Они принесли на Кавказ свою власть, хорошо всем знакомое знамя, и уходить оттуда не собираются.

По отношению к преднамеренному убийству Аллахом предписаны верующим законы (шариат). «О те, которые уверовали! Не следуйте за несправедливым возмездием язычников. Мы предписали вам возмездие за преднамеренное убийство: свободный — за свободного, раб — за раба и женщина — за женщину. Основа возмездия — убить убийцу… Тому, кто не будет следовать в этом шариату и нарушит его, будет мучительное наказание в настоящей и будущей жизни».[1] Мы хорошо запомнили, чему нас учили в детстве.

Мы не просто громили горцев: равнинная территория была теперь плотно заселена крестьянами, завозимыми из Центральной России, где давно уже ощущалось аграрное перенаселение. В горах селили аварцев и дагестанцев, поддержавших русских в самое неприятное время и на которых можно было в дальнейшем положиться. Не потому что они чем-то отличались в лучшую сторону, а нормальная политика, когда слабые группы становятся союзниками врагов своих врагов. Соседи при случае непременно бы им напомнили, и старые счеты никуда не делись. Вот и удобно было поддерживать такие отдельные группы.

Неплохие участки получили и бывшие добровольцы. Про нефтяные месторождения и раньше знали, но Беноевское, Дылымовское, Чанты-Аргунское, Исти-Суйское и другие находились на территориях сельских обществ, и выход был очень незначительный. Теперь в те места пришел капитализм, и были созданы акционерные общества из новых владельцев. Денег у офицеров, естественно, не было, но под такое дело они нашлись у заинтересованных банков.

Теперь в тех краях бурлит кипучая деятельность, а мы хоть и не стали поголовно миллионерами, но на хлеб с маслом и икрой хватает, и еще остается. Счастье еще, что все прекрасно крутится без меня. Собственно, я даже и не знаю, кто там за меня в поте лица работает. Свои акции я по доверенности отдал на управление в семью, и только стабильно капающие золотые дирхемчики, совсем не маленького размера, регулярно подтверждают, что иногда патриотизм приносит неплохие доходы. Говорят, большой теперь город вырос и железные дороги провели. Сейчас утверждают проект трубопровода, и неминуемо я все-таки стану не просто богатым, а очень богатым Темировым.

Вот там, на Кавказе, я и стал тем, кем стал, изливая на бумагу свои мысли и чувства сначала для себя, а потом начали печатать и в газетах. Может, стиль мой и не слишком красив и кудряв, но писал я правду и, абсолютно независимо от меня, угодил чуть ли не в идейные руководители своего поколения прошедших войну и вспышки восстаний. Вот про Австрийскую я так и не смог писать. До сих пор не могу спокойно вспоминать погибших друзей. Из моего школьного класса всего несколько живых и осталось, а ни разу не раненных и вовсе ни одного. У меня еще легкий случай. Наступал сорок восемь суток, в обороне сидел двести шестьдесят четыре — и триста пятнадцать по госпиталям. Ничего не оторвало и почти целый.

Зато поездил потом по горячим точкам. Китай, Пуштуностан, Турция, Армения, Иудея. Везде, где что-то происходило серьезное, я появлялся чуть ли не первым. В основном это не моя заслуга, а главного редактора «Красной звезды», прекрасно умеющего держать нос по ветру и имеющего неплохие связи и в армии, и среди политиков, но писал я о том, что я видел, что интересно было людям, и честно. Насколько это возможно. Абсолютно непредвзятые репортеры — мифология посильнее сказок про джиннов, вылезающих из лампы.

— Так что еду я домой, — честно сознаюсь, — после длительного проживания в дальних краях. Пора навестить родственников и узнать, чего там хорошего за мое отсутствие в стране случилось. А пароход ваш просто случайно подвернулся. Не трястись же мне на обычном грузовом, а ничего больше подходящего не нашлось. Вот собираюсь выяснить, чего интересного происходит в среде богатеньких американцев. Может, повстречаюсь с миллионершей и страшно ее обаяю. Как насчет молоденькой наследницы старого, уже впавшего в маразм Моргана-Ротшильда?

— Много кто есть, — вздохнув, сказала она, — но это не по адресу. Тебе надо пообщаться с этими… пассажирами.

— А вчера ты их называла совсем в других выражениях, — наябедничал я. — Я даже таких слов не знаю — мои учителя их не употребляли, а в книгах не печатают. Очень интересный аспект английского. Раньше я считал, что ругаться только русские умеют.

— Что-то мне подсказывает, — покраснев, сказала она, — что ты все прекрасно понял.

— Так догадаться не так сложно, по общему контексту. Но ты потом повторишь, а я запишу. В жизни пригодится.

«Хотя, — подумал я, — лексикончик был нестандартный, но я и похуже слышал. Солдаты еще и не такое скажут, а эта где набралась? Придется слегка пересмотреть взгляды на скучную американскую жизнь. Они там вроде бы неплохо отжигают».

— Если не секрет, откуда такие познания в русском?

— Мои отец с матерью удрали от вас еще после Австрийской. Эмигрировали в США от погромов. Мы — русины, — гордо заявляет. — Там теперь большая община православных живет, а дома всегда по-русски говорили.

— Не знаю, что тебе рассказывали, но вот православных мы как раз и не трогали, — нарочито обижаюсь. — Поляки — те да. Очень многим кисло было после войны. А не надо было австриякам задницу лизать. Перед венграми и то так не унижались. А ваших никто не трогал. В России всегда очень лояльно относились к христианским ортодоксам и прочим гонимым. Мы вообще, — иронично улыбаясь, заявил, — сектантов разных и национальные меньшинства любим. Уже почти полторы сотни лет как всеобщее равноправие. Разве что при Каганате на высшие государственные должности не назначали, так давно в Республике живем, и никаких проблем. Вон Царство Армянское какое отгрохали…

— Я пойду, — решительно сказала она и встала.

Не хочет вести дискуссию об этих делах. Уже хорошо. Значит, не глупая и соображает, что на любые воспоминания ее дедушки с бабушкой я моментально завалю ее кучей фактов и законов. Ясное дело, наличие закона еще не означает его выполнения, иногда совсем они не выполняются, но исторического она не кончала и смотреться дурой не хочет.

А армяне нам лучшие друзья, без шуток. Персы их резали, турки не стеснялись, а мы и с теми, и с другими несколько раз воевали. Всегда полезно врага своего врага поддержать и помочь. Им все равно, кроме Руси, не на кого опереться, и чуть не со Средневековья на нашей земле общины армянские проживали.

— А правда ничего не было? — уже на пороге внезапно спрашивает меня.

— Чистая правда, — положа руку на сердце, подтвердил я. — Но я этого так не оставлю, — сообщил я уже закрывшейся двери, — вечером непременно увидимся!

Я потянулся с большим удовольствием и отправился умываться. С этим на пароходе дело обстоит прекрасно. Обслуга здесь вышколенная, и простыни-полотенца меняют регулярно. Даже в хорошей гостинице не так предупредительны, да оно и понятно. На нашей плывущей роскошной коробке бедняков не водится, а богатым нажаловаться начальству — самое любимое дело. Отвык я от этого общества, да никогда и не вхож был. Тем более не имел раньше дела с этими наглыми американцами.

После душа без особого энтузиазма уставился на столик, где вчера свалил кучу бумаг с выписками. Вытащил наверх пепельницу и закурил, усаживаясь. Договора на книгу у меня пока нет, что там начальству пришло в голову — не очень понятно, но не верится, что дадут спокойно пожить. Не стали бы вытаскивать домой, если бы не имели в загашнике очередной сногсшибательной идеи. Белов мужик хороший, но одно дело личные отношения, и совсем другое — когда звонят с самого верха. Я уже давно могу себе позволить слегка покапризничать и не особо оглядываться на цензуру, но, пока никто не стоит над душой, требуя очередного крайне срочного репортажа, стоит заняться тем, о чем давно мечтал.

Впрочем, подумал, уставившись на исписанную толстую тетрадь, легче загореться идеей, чем ее осуществить. Обычно я не особо задумываюсь и пишу о реальных вещах, естественно добавляя свои мысли. Здесь требуется другой подход. Художественная литература — совсем не очерки на тему «где опять стреляют и кого Руси поддерживать».

А мне вот хочется не просто палец сосать, создавая выдумку, а рассказать об истории своего рода. Слава Аллаху, материала столько, что выше крыши. С детства в голову забивают полную родословную на десяток поколений, а если очень захочешь, можно и глубже залезть.

Первое письменное упоминание о предке еще к XVII веку относится. Тут я поймал себя на том, что вспомнил по христианскому календарю, а не нормально. Привык уже. Поначалу с новым летоисчислением большая беда была. Религиозные праздники по одному — живем по другому. Вечные нестыковки. Из-за лунного года даты гулянок и молитв постоянно сдвигаются. Ничего, на это изобрели в стародавние времена отрывной календарь. Там все точно и подробно написано, и в каждом доме висит. Никаких сложностей.

О чем это я? А! Про нашу знаменитость… Хотя это он в летопись попал в XVII веке, а что там раньше — исключительно в сомнительных устных преданиях. Но я-то сильно умный и совсем не прочь прославиться не только у нас, но и за границей. Значит, требуются подробности, которых ни одному нормальному русскому объяснять нет необходимости. Как начать? Вестимо, с Владимира Святославовича. А вот и подстерегает самый настоящий облом. Что там дальше было, я более-менее представляю, начиная с детей Ярослава, а с Владимиром полная недомолвок глубочайшая яма.

Большинство документов тех времен пропало в позднейших войнах, часть сознательно уничтожили. Исторические документы, появившиеся до XIV века, дают мало информации о процессах, происходящих на Руси. Распространение мусульманства и методы только изредка упоминаются. Вот убили язычники присланного муллу, и князь их наказал. Как? Что он сделал? Ничего не понять из единственной строчки. То ли вырезал всех до седьмого колена, то ли штраф наложил на поселок. Если духовенство до прихода мунголов и играло важную роль, то это нам абсолютно неизвестно. Несколько легенд и пара упоминаний известных имен. Духовные училища были, и влияние из Персии имелось. Древнерусская ногата соответствовала арабскому дирхаму и получила свое название от арабского слова «накд» — полновесная монета, а точно про происходящее в стране мы уже ничего не узнаем. Да и нынешний дирхем происходит от тех времен.

На Руси при Ярославе появилась «Русская Правда» — свод законов, обязательный для всех жителей Владимирской Руси. Дикая смесь шариата, древних русских традиций и обычаев. И мусульманские богословы потом долго спорили — что применять, а что не соответствует. А как судили кади на местах и чем руководствовались, сейчас не разобраться. Если уж до наших времен дошло так много, что сунниты всерьез считают нас еретиками, косящими одним глазом в язычество.

Пользоваться исключительно предвзятыми византийскими или очень смутно представляющими себе, что происходило на Руси, арабскими источниками — глупо. Но не принимать же на веру Радзивилловскую летопись, написанную предположительно в начале XIII века и сохранившуюся в двух списках XV века. Ведь, если вдуматься, бред натуральный!

«Пришли булгары магометанской веры: уверуй в закон наш и поклонись Магомету. Спросил Владимир: какова же вера ваша? Они же ответили: веруем Богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина, зато многоженство разрешено. И сказал Владимир: на Руси есть веселие пить, и не можем без того быть».

А вино? Так мы медовуху больше уважаем. Что там сказано точно? И ответили булгары растерянно. В суре 5-й «Трапеза» говорится: «О вы, которые уверовали! Вино, майсир,[2] жертвенники, стрелы — мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого — может быть, вы окажетесь счастливыми! Сатана желает заронить среди вас вражду и ненависть вином и майсиром и отклонить вас от поминания Аллаха и молитвы. Удержитесь ли вы?».[3] И еще: последователям было сказано не приступать к молитве в нетрезвом состоянии.

«Я правильно понял запрет на вино?» — спросил Владимир. И сказал Путята: «Проклят, кто растит виноград для брожения. Напротив, выращивание фруктовых деревьев с целью есть или продавать их плоды — добродетельный акт, за который Аллах награждает нас».

Самое важное для Владимира было — выпить, других забот на тот момент не имел. В византийской истории еще и похлеще имеется, про блуд, которым князя булгары соблазняли. Типа на этом свете можно иметь четырех жен и любое количество наложниц, а на том — еще и эскадрон девственниц. Ну да, гуляка был князюшко, о чем и в старых сказаниях отголоски имеются, так он и без того, по слухам, имел не то две, не то три сотни подходящих девиц.

Еще и Путята стоит сильно умный рядом. Кто такой — летописец запамятовал объяснить, а больше он ни разу не упоминается. Хотя вру. Еще Киев грабил позже, громя христиан, но это уже в скандинавских сагах проскочило, и там имена вечно коверкаются, может, и не тот. В русской летописи отсутствует — там упор на деяния князя Владимира, и она явно несет следы подражания сказаниям о Святославе. Пришел «аки пардус» и обрушился на головы своих врагов! Результат вышел для киевлян неприятным. Вся христианская община была уничтожена. Церкви и молельни Христовых слуг были преданы огню.

Путята — судя по имени, славянин, как и упоминающийся по соседству Добрыня, но запросто цитирует Коран на арабском. Случайно мимо проходил. Абсолютно темная лошадка — не удивлюсь, если вставленная потом. Особенно хорошо у летописца прозвучало, что Владимир устраивал диспут-соревнование между миссионерами разных религий. А то он был незнаком с христианами и булгарами. И с теми, и с другими не так давно рубились и торговали уже не первый год.

На самом деле более логичным было принятие христианства. Первые сведения о появлении крещеных и наличии церквей в Киеве у руссов относятся к 860-870-м годам. Основной торговый маршрут шел через Киевские земли на юг. Классический путь из варяг в греки. И стали бы мы, русские, нормальной католической Европой. Со всеми присущими им грехами и добродетелями. Про греческую ортодоксию мне даже думать страшно. Посмотришь на Балканы — и плакать хочется от тамошней паршивой жизни. Все православные государства плохо кончили, а без Руси до сих пор сидели бы под турецким задом и не трепыхались.

Были в очень логичном принятии христианства только две изрядные проблемы. Одну из них современный историк Рыбаков, автор многих книг по истории Руси, очень точно обозначил: «Цесарь империи был в глазах ортодоксальных греков наместником бога и главой как государства, так и церкви. Из этого делается выгодный для Византии вывод: любой народ, принявший христианство из рук греков, становился вассалом греческого императора, политически зависимым народом или государством».

Принятие христианства недвусмысленно ставило Русь в подчиненное отношение к Византийской империи и давало повод для признания своей вассальной зависимости от Василевса. Неминуемо Русь бы заполонили греческие монахи, и указания они бы получали от своего руководства. При том слиянии церкви и государственных органов, которое существовало в Византии, христиане обязательно начали бы проводить политику, идущую вразрез с чаяниями княжеской верхушки. Ко всему прочему, принятие христианства отрезало для Владимира путь его отца Святослава — стремление к созданию империи под своим началом. Ничего в этом смысле Владимир не выигрывал, крестясь. Перед глазами был пример балканских болгар, попавших в подчинение к Византии и воюющих за свою свободу. Одна вера мешала убивать друг друга? Нет!

Именно поэтому он, скорее всего, и не пошел старой, наиболее логичной дорогой. Византия очень внимательно следила за сохранением контроля над берегами Черного моря. Самостоятельно разгромить ее на тот момент было крайне сомнительным мероприятием. Требовались союзники, а лучше подчиненные, покорно следующие за Владимиром.

Мусульманство, в отличие от христианства, давало относительную независимость. Прямого подчинения халифату не было, зато в противостоянии с христианами появлялась новая серьезная нота. Ко всему он еще и автоматически превращался сам в главу мусульман, на манер халифа в своих владениях, и мог контролировать действия особенно фанатичных деятелей и указывать им правильное направление. Совсем немаловажное обстоятельство — совмещение духовной и государственной власти в одних руках.

Требовалось окончательно закрепить подчиненное положение волжской Булгарии, а без общей религии это было практически невозможно. Мусульмане всегда будут косо смотреть на язычников. Заодно у него появился мощный и богатый вассал, послушно присылающий армию для борьбы с Византией.

Учение Мохаммеда (мир ему) на тот момент было более прогрессивным и отвечало стоящим перед Русью задачам, проповедуя экспансию. Заодно оно и содействовало решению внутренних задач. Ислам позволял принять мировую религию — и при том противопоставить себя тем, кто нес веру в Христа.

А торговля от этого не исчезла. Более того, с подчинением Крыма и в весомом опасении нового нашествия руссов Византия подтвердила старые договоры 911 и 944 годов, обеспечивающие интересы Руси. Право посещения Константинополя и нахождения в городе в летние месяцы было четко зафиксировано в очередном договоре. Очень не хотелось грекам получить еще одну серьезную войну. Неофиты всегда рьяны доказывать превосходство и не стесняются применять оружие в спорах. Конечно, потом неоднократно договор нарушался, но такое и раньше бывало. Зато теперь Русь имела свободный выход к Черному и Азовскому морям, брачные связи с вассальной Булгарией и не нуждалась больше в посредниках при прохождении по Волге вплоть до Каспийского моря.

По-прежнему товары шли с Востока на Запад, но теперь они все проходили через руки Кагана. Уже не князя, а самого настоящего хозяина империи. Походы еще были неоднократно, приводя к окончательному повиновению Булгарию, затем на юг, на север.

Для большей связности территории и пытаясь убрать из-под христианского влияния своих ближников (а в Киеве даже после уничтожения наиболее одиозных проводников греческой политики влияние торговых интересов слишком сильно чувствовалось), Владимир основал в качестве своей новой столицы город на Оке — так, чтобы и до Днепра, и до Волги было одинаково близко, — заодно отрывая новообращенных от их земли. Теперь они служили не своим племенам — исключительно лично ему. Заодно и убрал подальше от вероятного удара с Запада свою столицу. Не так много времени прошло, и уже при внуках его боролись не за великокняжеский престол в Киеве, а за город, откуда правит Каган, — город Владимир, столицу государства Русь. И называлась страна, уже даже расколотая, все равно Владимирской Русью.

Вторая проблема была не менее важна, может, даже и более. Кто, собственно, был Владимир? Убийца собственных братьев. Сын рабыни.

Власть взял силой при помощи норманнских наемников. Законных прав на престол не имел и, что называется, сидел на штыках. В его случае — на мечах чужаков. Его власть была неустойчива. Христиане его не выносили, судя по всему. Он мог удерживать страну военной силой, но при малейшей оплошности голову поднимут недовольные, подзуживаемые из Константинополя. Владимиру требовалась опора на стороне. Побитые хазары на эту роль не подходили, а Аллах, как победоносный Бог, вполне попадал в его понятия и ментальность.

История доказала правоту князя. Росли стремительно города. С Востока шли не только товары на продажу, но и культура. Как бы к этому ни относиться сейчас, арабский мир был на подъеме, и многие раритеты, попавшие на Запад, включая книги, потерянные в Темные века, пришли в переводах именно от арабов. Русь познакомилась с ними гораздо раньше Европы. Важнейшее последствие, перекрывающее все его достижения и неудачи, состояло в том, что никогда на Руси не было крепостного права. Мусульманин не может быть рабом мусульманину! Мы не пошли по пути Европы и ничуть об этом не жалеем.

* * *

— И чего хорошего вы добились? — убежденно говорил мне страшно известный во всем говорящем на английском языке мире комик. Даже в кино снимался, но я так и не удосужился сходить. Фамилию его я не помнил и звал исключительно «сэр Чарльз».

До сэра он на самом деле не дорос, так и оставшись на всю жизнь классическим еврейским типом, и постоянно подчеркивал это в своих репризах. Он вполне справедливо рассудил, что, если уж все равно обратят внимание на внешность, лучше довести это до крайности, — тогда будут смеяться не над внешностью, а над словами.

Впрочем, как в анекдоте, звать его было не надо: он с удовольствием сам подсаживался и уже не закрывал рта. Не за качественную ресторанную еду старался, которой я его с удовольствием угощал, внимая пламенным речам. Концертную группу не обижали, и они неплохо столовались — он работал в основном за дорогую выпивку и желание пообщаться.

Кладезь информации такие люди. Теперь я знал множество подробностей про свою новую знакомую. Зовут Эшли Гран. Как я подозреваю, на бывшей родине родители были кем-то вроде Граневских. Анастасия — это на самом деле сценическое имя. Продюсер придумал для звучности и экзотики.

Двадцать пять лет. Мужа нет, постоянного любовника тоже.

Жила в детстве в каком-то захолустном американском городке с населением под двадцать тысяч. Никогда такого названия не слышал, но это и не суть важно. Отец — обычный работяга на заводе. Мать пробилась в учительницы в школе, что совсем непросто. К моменту приезда была не девочка, уже своего ребенка имела. Чему-то там мисс Гран училась, и это семье без особых капиталов, живущей от зарплаты до зарплаты, дорого стоило.

Эшли имеет характер и мозги тоже. В том, что она петь умеет, я и раньше не сомневался. Необязательно быть самому певцом, чтобы оценить голос. Училась у небезызвестного Стивенса. Про этого я тоже слышал, правда, в несколько ином качестве, чем самозабвенно хлопающие американские граждане. Он специально приезжал в Россию просить за американского шпиона, не первый год томящегося в камере. Где, интересно, эстрада и где шпионы? Ну надо ж понимать, что мы очень любим джазменов на самом высоком уровне, и иногда проще договариваться неофициально. Тоже вроде меня — в штате не состоит, но отдельные просьбы с энтузиазмом выполняет. Всю жизнь терся возле начальства и замечательно жил.

На каких-то конкурсах начинающих исполнителей Эшли занимала первые места. Даже почти успела отхватить главную роль в мюзикле, но грянул скандал, и так хорошо начавшаяся карьера неожиданно оборвалась. Мне вот такие действия, когда слишком много себе позволяющие богатые козлы лезут под юбку и получают резкий отпор, нравятся. Обычно много о себе воображающая богема за пачку денег сделает все, что угодно. Жизнь этот представитель золотой молодежи ей всерьез испортил, но и ему показываться по прежнему месту проживания не рекомендуется. Газеты любят вспоминать надетый на голову салат и обязательно припомнят при первом удобном случае о попытке ударить слабую женщину и о метком ответном пинке по яйцам.

Не сказать, что эта известность принесла большие доходы. На работу больше не брали. Не любят старательно изображающие пуританское воспитание американцы скандалов на сексуальной почве. Кто виноват, обычно слабо разбираются и на всякий пожарный осуждают обе стороны. Женщине достается больше. У нас ведь тоже есть замечательная поговорка: «Сучка не захочет, кобель не вскочит». Ну да на Руси за явные приставания родственники и прибить способны. У них другие порядки. Если раньше требовались знакомства вроде того же Стивенса, то теперь исключительно деньги. На радио дай, даже интервьюерам из газет тоже дай. Чем толще пачка, тем лучше. Денег не было. Чарльз назвал минимальную сумму в десять тысяч долларов. Для дочки рабочего и учительницы — совершенно невообразимые деньжищи.

В обычной жизни, а не на эстраде сатирики шутить не любят, и тянет таких профессиональных юмористов на философию и черную меланхолию. Глаз они при этом имеют наметанный, и язык прекрасно подвешен, так что и слушать интересно, и мысли неглупые. Если хочешь что-то узнать, спроси мимоходом — и получишь точную справку. Главное, не сбивай, когда он уносится в очередные дебри страданий по высокой опошленной идее демократии. Все остальные уже многократно слышали эти речи, но я, как новый человек да и, откровенно говоря, слегка интеллигентный и с деньгами, просто напрашивался на роль слушателя. Встать и уйти после столь подробной информации было неудобно. Да и все равно ждать закрытия. Почему не побеседовать…

— И чего мы, русские, в очередной раз такого ужасного сделали? — незаинтересованно спрашиваю. Что мне надо было, он уже выложил, а теперь в качестве гонорара желал поучить уму-разуму.

— Зачем, — с изрядным возмущением восклицает, — вашему Магди Салимову понадобился этот иудейский проект?

— Вам как, официальную версию, — лениво спрашиваю, — ту, что для евреев предназначена, или о чем говорят на всех базарах Азии?

— Я читал ваши статьи, — хмуро говорит еврейский сэр, — и умею догадываться о том, что прямо не сказано. Это, знаете ли, умение, вырабатываемое с опытом. Так что юмор ваш совершенно неуместен. Ничего опаснее нельзя было придумать, чтобы раздуть ненависть к себе.

Я понял, что сейчас он вполне серьезен и отшутиться не удастся, а послать крайне далеко не хочется. Не за этим пришел. Придется выслушать — как будто не знаю, о чем речь. В сто первый раз. Мало я такого слышал дома. И этому я тоже печенку проел, чему сильно порадовался бы в другой обстановке, но не на отдыхе же!

— А где, простите, вы могли меня читать, да еще и так, чтобы нюансы скрытого смысла улавливать?

— В американских газетах ваши репортажи регулярно печатали длительное время. В переводе, понятно.

— Подать в суд, что ли, за нарушение авторских прав? — задумчиво поинтересовался я.

А то я не в курсе, что мои репортажи (с жалобами на бесчеловечное поведение англосаксов и их вассалов с мирным населением и героическую оборону еврейских крестьян, старательно отбивающихся от регулярной армии старыми ружьями) перепечатал с десяток газет по всему миру. Больших. Про мелочь я даже не интересовался. Кое-кто даже честно заплатил, но это все шло через редакцию, а у нас в Республике валюту очень любит государство. Мне исключительно дирхемы на счет приходили. После вычета налогов.

— Списочек мне составьте на досуге. Ехать неохота и дорого, а то бы стоило заняться.

— И все же!

— Ну хорошо, — покорно согласился я. — Вы можете смело требовать меня к ответу, не забывая про закон, в котором сказано… — Я напрягся чтобы воспроизвести дословно, и процитировал: — «Умаление русской нации, государства и республиканских институтов грозит тюремным наказанием от полугода до двух».

Я посмотрел на его покрасневшее лицо, наклонился вперед и очень тихо спросил:

— В Одессе на берег сходить будете?

— А что, — опасливо глядя на меня, спрашивает, — могут?

— Да ну вас! Я пошутил, — заявляю, наливая ему дорогого коньяка. — Это надо очень постараться, чтобы попасть под соответствующий параграф. И применяют его исключительно к политическим болтунам. За действие кое-что похуже положено. В очередной раз прихожу к выводу, что юмор американского народа — это юмор простонародья, сбежавшего в давние годы от своих более образованных собратьев. Шутки все основаны на ситуации… упал, тортом в рожу, ведро с водой сверху. Зал доволен. Не понять русского человека вам, простодушным англосаксам… э… простите, воспитанным в англосаксонском обществе.

— Ничего, я не обиделся, — пробормотал Чарльз, нервно хлопнув рюмку как воду.

Натурально, решил, что я прямо сейчас побегу докладывать в Управление Политической Безопасности. Дикие люди живут в США, абсолютно не понимают, как мы существуем. Законов у нас много, но применяются они крайне редко. Абсолютно та же история и с чиновниками. Никто не хочет брать на себя ответственности. За решения надо отвечать. Хорошо, если все пойдет в правильном направлении, а вдруг что случится? Могут и с теплого места попросить. Так проще — не разрешать и не запрещать. Пусть все течет, как течет. Вот и получаются у нас вечные кампании. Сверху пришел начальственный рык — все засуетились и какое-то время старательно борются с коррупцией, феодальными пережитками, вводят очередную проверку фиг знает на что, или вырубают виноградники в Крыму: раз уж вино не позволено, так и быть не должно, — теперь вот завозят для пьющих из-за границы. Годик-два проходит, и все возвращается на круги своя. Хорошо еще, что большинство серьезных программ идут по планам и с государственным контролем. При нашем всеобщем бардаке умудрились Францию с Англией по многим показателям обогнать.

— Кстати насчет «не обиделись». Именно в этом ваша проблема.

— Не понял, — удивился он.

— Вы хотите быть таким же человеком, как и все прочие. Уверенно говорите про культуру, в которой воспитаны. Конечно, европейскую или, на худой конец, англосаксонскую. Уж простите меня, с культурой в США в этом смысле плохо. Все больше завозное. Есть, правда, несколько неплохих писателей, но пока что больше похвастаться нечем. Оно и понятно — нация молодая, еще в процессе становления. Идет ассимиляция эмигрантов и переваривание их в один общий народ. Вот в этом и таится ловушка. Вы живете в протестантской стране, где, при всем декларируемом равноправии, люди не обладают равными правами.

Негр может быть сто раз образован и богат, но его не пустят в дом, не примут в клуб, и он даже должен сидеть на разных скамейках с белым в одном автобусе. Такого явного отторжения нет с католиками или евреями, но они тоже стоят отдельно, и изменится это еще не скоро, если когда-нибудь изменится вообще. Общество отталкивает вас. Граница проходит по религиозному признаку, и, пока вы этого не усвоите, никогда не сможете влиться в единый народ.

Рано или поздно еврей, воспитанный в другой культуре и сознательно принимающий ценности общества, в которое он стремится войти, приходит к настоятельной необходимости выбора. Оставаться верным своей религии и тем самым быть аутсайдером в среде, к которой он так стремится, — или стать в обществе равным ценой полного и бесповоротного разрыва с еврейством.

Вот только попытавшись отказаться от своей религии, все равно — крестились или просто не верите в Бога, — вы невольно начинаете проявлять агрессивную антирелигиозность по отношению к оставленному еврейству. Я не врач-психиатр, чтобы ставить диагнозы, но есть в этом что-то подсознательное, доходящее до ожесточенности. Попытка заставить остальных, идущих по другому пути, принять ваши идеи. А если они не желают, то тут уж недалеко до ненависти и призывов к уничтожению отторгнутого вами же мира.

Вы считаете, что евреи ничем не отличаются от остальных людей? Прекрасно! Почему тогда они не имеют права на свое государство? Почему они вечно должны подставлять другую щеку и проявлять не свойственный ни одному народу бесконечный гуманизм? Почему они должны прятаться, а не уподобляться остальным народам? Они не желают в них растворяться и не должны принимать чужих ценностей и культуры. Они не обязаны видеть действительность, в которой живут так, как желательно другим народам, и вполне способны создать действительность, в которой будет жить комфортно. Очень вероятно, что идеального государства и общества не получится, но его в принципе не бывает нигде. Так что пусть живут, строят, воюют и набивают собственные шишки, и уж не ваше дело давать указания.

— Они строят, — вкрадчиво сказал Чарльз, — они воюют. А где в этом ваше место? Вас — русских?

— Да там же, где и Великобритании, — равнодушно сказал я. — Когда по результатам Австрийской войны начался передел колоний, они вместе с Францией разинули рот слишком широко. России попытались указать на место в заднем ряду победителей. Вот за что я уважаю Диктатора — так за умение правильно маневрировать в море мировой политики. Дома у него могут быть серьезные проблемы, но уж на очередной конференции он своего не упустит. Не подложить свинью много о себе возомнившему королю было бы просто глупо. Вот и сменяли Месопотамию (с теоретически возможными нефтяными месторождениями), где стояли наши кавалерийские полки, на никому не нужную полупустую Палестину. Природных ископаемых нет, прямой заинтересованности, если не считать христианских святых мест, ни у одного государства, но мы честно согласились на совместный контроль над всеми этими церквами. Пусть за свой счет перестраивают и реставрируют. Не нам же этим заниматься! Получили ВМБ в Средиземном море и возможность в любой момент прихлопнуть перевозки по Суэцкому каналу. Что, они не понимали? Еще как сообразили. На тот момент дыра дырой и специальный запрет на ввод серьезных армейских частей. Разве что для контроля за границами. В Ираке мы бы все равно не удержались — на Руси тогда слишком много проблем было, и к прямому столкновению с так называемыми союзниками сразу после большой войны не были готовы.

Этот самый премьер-министр Великобритании лорд Мюррей решил нагадить и протолкнул резолюцию о подготовке на территории Палестины политических, экономических и административных условий для образования еврейского национального государства. Большие страны всегда норовят решить за счет малых свои проблемы. Вот не справится Русь — можно пересмотреть этот параграф международного договора. А где один, там и другой. Мы уж постарались… Так серьезно, что Англии сильно кисло стало… Вот пусть теперь и кушают независимую и дружественную Руси Иудею.

Апрель 1929 г.

Я специально выехал пораньше, чтобы успеть проехать по холодку, но, как оказалось, ничего на этом не выиграл. Со стороны Синайской пустыни дул горячий ветер, и в восемь часов утра уже было страшно душно и жарко. Из-под колес с так называемой дороги летела пыль, и только скорость частично спасала, оставляя ее сзади. Здешние места не имели ничего общего с классической Сахарой. Множество вади, высохших ручьев, наполняющихся только в сезон дождей, изрезали каменистую землю. Иногда попадались колючие кустарники, услада верблюдов, и даже одинокие деревья.

Две колеи бесконечно петляли меж невысоких холмов, и я целеустремленно двигался вперед в надежде куда-нибудь доехать. По здешним местам раньше кататься не приходилось. Я вообще не был уверен, проехал я уже границу или нет. Все равно никаких предусмотренных в Европе столбов и прочих примет при всем желании не обнаружить. На нормальной дороге стоит таможня с солдатами, но я специально и в Синай, и обратно объехал ее стороной.

Ближе к морю тянулась полоса обрабатываемых земель, но вот как раз туда я заезжать и не собирался, стремясь объехать по дуге арабские поселки. Переться напрямую в одиночку было не слишком разумно. Большие надписи «Пресса» на моем почти новом автомобиле совершенно не гарантировали от обстрелов. Арабы вообще в массе безграмотны, но в последнее время взяли за моду палить по любым проезжающим машинам, если это не армия. Те их уже пару раз всерьез поучили, устроив мешающим движению маленький погром. Здесь еще ничего выходящего за рамки не случилось, а под Иерусалимом две деревни целиком сожгли, выгнав население через Иордан, и таких умников больше не наблюдалось.

Что творилось вдоль побережья, я представлял себе смутно, но, судя по интервью, взятому у очередного героического шейха из «мусульманских братьев», ничего приятного. Я ему, правда, забыл сказать, что по происхождению русский, а то бы мог и вовсе не вернуться из гостеприимных объятий. Честно сознался, что представляю турецких читателей. На самом деле печатаюсь. Аж в трех газетах, внештатным корреспондентом. Денег на таких вещах особых не сделаешь, но зато могу с искренними глазами показывать документы в подобных случаях. Еще названия у них замечательные: «Свобода», «Родина» и «Новая жизнь».

Достал меня Абу-Магомед до невозможности. Как представлю, что мы могли превратиться в нечто похожее, так прямо в дрожь бросает. Сначала два часа разговоров в стиле «я тебя очень уважаю».

— Как здоровье?

— Прекрасно, слава Аллаху.

— Как урожай?

— Очень хороший, слава Аллаху.

Какой, к шайтану, урожай, если я, корреспондент из Турции или даже из самого Лондона, приехал с ним лично познакомиться? Жить не могу без мудрых слов из его уст! Сроду ни я, ни семья не выращивала ничего, кроме нескольких яблонь в малюсеньком дворике городского дома у забора. Но послать его нельзя. Вежливость. Восточная, приторная, как патока. Он таким образом проявляет уважение. Отвык я от этого дела давно. Разве что по глухим деревням еще осталось. Послевоенное поколение взяло за образец деловой стиль и длинными отступлениями не заморачивается.

— Как брат?

— Сыновья?

— Здоров ли отец?

— Как доехали?

И тому подобное в течение всего разговора. И все это произносится совершенно машинально, внимательно выслушиваются ответы, совершенно его не интересующие, и задаются зеркальные вопросы. Я ведь тоже должен интересоваться его родственничками, хотя меня гораздо больше занимает это сборище на улице. Масса непонятного народу, вооруженного как старинными охотничьими ружьями, так и новенькими английскими магазинными винтовками и даже парочкой французских легких пулеметов с дисками времен Австрийской войны. Одеты — кто во что горазд, я даже успел заметить двух в остатках египетских мундиров — не иначе как дезертиры, — но большинство в стандартно грязных галабиях. Это вроде длинной мужской рубахи, обязательной для всех местных арабов. На ногах стандартные сандалии, не скрывающие грязных ступней.

Различают они друг друга по платкам на голове. Цвета и клеточки — черные, синие, красные — моментально сообщают понимающему множество подробностей о происхождении человека, его племени и роде. Вот у шейха красный. Я не могу сказать точно, из какого он клана, но что бедуин — никаких сомнений. Бедуины всегда очень отличались от оседлых арабов и принявших мусульманство местных народов. Они были кочевники и презирали копающихся в земле. За столетия контактов почти никогда не происходило и смешивания. Однако в военном смысле бедуины имели больше возможностей, привычные к нападениям и оружию. Сейчас вечные любители налетов и грабежей уже прибыли и претендуют на руководство вторжением.

Опять звучат церемонные речи, от которых меня скоро стошнит, но я мужественно показываю класс, переплюнув шейха по всем показателям. Мой учитель арабского языка из медресе может смело гордиться собой. Где-то в самой глубине головы у меня имеется маленький чуланчик. Он постоянно закрыт, но в подобных случаях дверь автоматически открывается, и изо рта начинают изливаться такие жуткие и закрученные обороты, что никакому нормальному арабу со мной не сравниться.

Помнится, Волчов так и говорил: «Чтобы читать Святую книгу и понимать, что там написано, надо знать язык в совершенстве». Тогда мне меньше всего хотелось изучать Коран в подлиннике. Мы ж были подростки эмансипированные, обожающие просвещение и технику, а эти старые традиции высмеивали. Да ведь и все прекрасно знали, что медресе, в котором мы учимся, — исключительно название раньше было. Любой ученик, окончивший его до Окаянного, получал знания не ниже самой замечательной иностранной школы. И только с его приходом уроков богословия становилось с каждым годом все больше, а точных наук все меньше.

Кто ж мог догадаться, как это пригодится? Я исполняю поэтичную сагу о величии собеседника, вплетая в речи соответствующие цитаты. Шейх восхищен моим красноречием.

Наконец поданы очень маленькие чашки крепкого сладкого кофе, и пир начался. Ну очень маленькие, и очень крепкий кофе, сваренный только что. Его приносят не для того, чтобы утолить жажду, — это обычай гостеприимства. По кругу пошла чаша и графин с водой, чтобы каждый мог окунуть пальцы перед едой, так как арабы еще не научились кушать ножами и вилками. Мы сидели в шатре на заботливо подстеленных коврах, и большие блюда с рисом и бараниной были поставлены прямо на пол. Пищу хозяин шатра брал жирными руками и, проявляя уважение, клал на тарелку гостя. Хорошо, что я не брезгливый. После того как в свое время, перед госпиталем, в ожидании операции сидел прямо на замерзшем насмерть раненом и с наслаждением хлебал горячий суп, у меня никаких проблем ни с питанием, ни с соблюдением правильного приготовления пищи. Заставить любого сильно верующего три дня не есть — и свининой не побрезгают. Впрочем, это русским как раз можно, если на войне, за что «истинные правоверные» нас всерьез недолюбливают.

Продолжаем тянуть вола за хвост. Этикет…

Непременно оставить на тарелке часть еды. Старательно рыгнуть, показывая сытость. Лучше не один раз.

— У вас плохой аппетит?

— Нет, слава Аллаху.

— Может, пища плохо приготовлена?

— Баранина превосходная. Давно ничего лучше не ел.

И так далее и тому подобное. Наконец ритуал соблюден полностью, пора переходить к делу. Осторожный вопрос с многочисленными восхвалениями хозяина — и он, надуваясь от гордости, начинает исполнять арию не хуже соловья. Многословно и подробно, с бесконечными отступлениями и рассказами о великих подвигах предков и огромной добыче впереди. Остается только поддакивать и подкидывать наводящие вопросы. Про военную тайну ему в детстве никто не объяснил, но я ведь тоже не разведчик. Эти своего источника под пыткой не выдадут, а нам обоим известно, что требуется как раз обратное. Нельзя отказывать герою в рекламе. Все будет в газетах, и желательно предварительно поделить его воинственные речи на три. А еще лучше на пять или десять эту похвальбу.

Так… А это еще кто на мою голову?

Я начал притормаживать, рассматривая препятствие. Впереди оборудовали что-то вроде шлагбаума, и объехать его нельзя. На обочине воткнули большие фанерные щиты с многозначительной надписью «Мины». Положим, столько у них быть не может, чтобы все кругом утыкать, кто бы ни были «они». Хвала Аллаху, не десятый год и окопов через всю страну нарыть не успели. Если что, надо просто сворачивать и смываться без всякой дороги.

О! А это уже гораздо приятнее! Те два типа, что зашевелились у шлагбаума, относятся к породе его родственников. Только Розенбаумы с Гольдбаумами и разными Айзенштейнами способны шляться в шортах на этих холмах. Феллахи такого не одобряют. Побить не побьют, но плеваться непременно будут. Куда ж это меня занесло? Два блока еврейских должны были слева остаться. Гуш-Мидбар,[4] что ли?

Медленно, чтобы не пугать, подъезжаю поближе. Парни настороженно следят, встав так, чтобы не мешать друг другу. Один поднял руку, останавливая, но в правой привычно держит кавалерийский карабин российского образца. Хорошо знакомый друг «семашко». У меня у самого такой дома остался, только еще и с немецкой трехкратной оптикой. Второй чуть сзади, с американским автоматом Томсона. Тем, что с большим диском на семьдесят патронов. Тяжелый и при стрельбе вверх и вправо задирает, но в ближнем бою неплохая вещь. Стоит не меньше сотни долларов. Кучеряво живут здешние евреи.

— Корреспондент газеты «Красная звезда» Берислав Темиров, — бодро представляюсь. — Еду с Синая, с последними новостями. Не очень для вас приятными. Совершенно не собирался посещать вас, но заблукал. Ни указателей, ни приличных дорог.

— Гельман, — говорит тот, что с карабином. — Если уж новости, то извольте проехать в гости. Всем интересно будет послушать. Вы ведь не торопитесь?

«Ага, — думаю, — а если откажусь, тут и начнут дырявить из американской машинки. У этих бдительность на высоте. Может, и правильно».

— Садись, — говорю. — Покажешь дорогу. Тебя как зовут?

— Юрек, — лаконично сознался он, перелезая через бортик и недовольно морщась. Конечно, я его прекрасно понимаю. В закрытой машине по иудейской жаре не поездишь, а в такой, как у меня, без крыши, с одним брезентом, все внутри в пыли. Зато авто — зверь. Специально для бездорожья приспособлено. Кто бы мог подумать лет двадцать назад, что в России такие лялечки выпускать будут? Я бы лично посмеялся. А все от нашей непроходимой лени. Дороги где подальше от больших городов — не лучше здешних, и люди с приличными заработками предпочитают покупать бездорожники. Начиналось с обычной сборочной мастерской, а сегодня марка «Русман» известна всему миру и выпускает еще и грузовики на трех больших заводах. Грузовики у них получаются хуже американских и немецких, и двигатель лицензионный, зато дешевле. А вот бездорожники уходят со свистом, даже несмотря на совсем немаленькую цену.

Наивные заграничные люди думают, что «Русман» означает «русский человек» и является торговой маркой. На самом деле Русов назвал автомобиль в честь самого себя. Его папа в мечеть не ходил и звался как раз Русманом. Оставив наследнику несколько миллионов и купеческий дом, он и предположить не мог, что тот ударится в инженерное дело. Сын всегда имел прекрасный нюх на перспективные изобретения и замечательную хватку. На улицах еще стреляли, выясняя, кто власть удержит, а он нанимал лучших инженеров, сидевших без работы, и в четырнадцатом году продемонстрировал в американских автосалонах первый в мире автомобиль с передним приводом, делающим его более устойчивым и маневренным. Уже в пятнадцатом он продал почти три тысячи машин, а в этом году заводы выпустили почти сто тысяч бездорожников, экспортируя их во многие страны.

Далеко ехать не пришлось. Метров через триста стали видны дома и работающие люди. Весь поселок был обнесен в два ряда колючей проволокой, а теперь перед зданиями копали убежища. В огромные ямы, метра в три глубиной, ставили деревянные каркасы для стен и потолка. Уже готовы были железные листы для покрытия крыши. Таскали мешки с песком и камнями, чтобы засыпать их сверху.

Меня отвели в еще одно подземное помещение, меньшего размера. Я с любопытством осмотрелся по сторонам. Тут стояла аппаратура для радиосвязи и примитивный телефонный коммутатор. Еще имелось несколько стульев и узкая раскладная койка у стены. Натуральный командный пункт, причем построен хорошо разбирающимся в этих делах. Тяжелой артиллерии в окрестностях нет, а все остальное перекрытия должны выдержать. На стене две карты. Сам поселок с любовно нарисованными зданиями и карандашными пометками позднейшего времени, обозначающими позиции. Кто-то здесь получал знания в российской армии. Очень знакомые значки.

Вторая изображала окрестности. Явно самодельная, но тоже опытной рукой сработана. Мораг, Гадид[5] и Слав, где я находился. Не от «славян»: это значит — мирный. Буйная фантазия у здешних жителей. Мирно собирают урожай. Последние полгода кругом сплошное дружелюбие и любезные объятия. Три поселка, расположенные неравнобедренным треугольником, в совершенно неудобном для обороны виде.

Поселки ставили совсем с другой целью и там, где это было нужно для сельского хозяйства. Почва истощена и давно не обрабатывалась, поэтому и продал хозяин этот кусок так легко. Что бы там ни кричали англичане с арабами, случаев конфискации земли было совсем немного. Теперь даже при беглом взгляде становилось ясно, что прикрывать они друг друга не смогут. Это не блок, как положено, а три отдельных точки, крайне неудобных для обороны.

— И как смотрится? — спросил серьезный голос.

— Плохо, — отвечаю, оборачиваясь. — Не карта, обстановка.

Видимо, это и есть начальство. Двое мужчин не старше тридцати и совсем молодая короткостриженая девчонка. Все в стандартных шортах и рубашках цвета хаки.

— А на место, где поставили поселки, не надо так смотреть. Сами все прекрасно понимаем про сложность обороны. Никто не рассчитывал, что придется бодаться с регулярными частями, а против местных банд всегда хватало. Старший сержант Варшавского сто тридцать четвертого пехотного полка Шимон Залман, — с легкой усмешкой в глазах отрекомендовался самый высокий. — Я здесь самый главный. Это, — он показал на второго мужчину с вечной еврейской скорбью в выпуклых глазах, — Моше, наш технический специалист на любой случай в жизни. А Яэль — связист. Юрек сказал, вы хотели видеть начальство. Вот оно — в полном составе. Моментально доведем до всех.

— Связист — это радио? — обрадовался я. — Можно будет передать в редакцию?

— Общевойсковая радиостанция «Ула» и еще любительский передатчик. Так что имеем устойчивую связь с центром страны. Вот с редакцией — извините, это совсем не наше ведомство. Сумеете уговорить кого на том конце — никаких возражений с нашей стороны. А теперь к делу…

— А стоит неприятные новости вот так, для всех? — в легкой растерянности от этой непринужденности спрашиваю.

— Только так и можно, — внушительно заявляет Шимон. — У нас тут не армия, одни добровольцы. Молодежь.

— Я еду с той стороны границы. Э… выяснял обстановку. Километрах в двадцати от таможенного поста уже собралось больше пяти сотен любителей пограбить. У них есть и командир, некий Абу-Магомед… — Шимон кивнул понимающе. — Совсем на дурака не похож. Хвастун, но дело свое знает. У него есть почти полторы сотни личной гвардии, способной поддерживать порядок среди остальной толпы. Вооружены английскими магазинными винтовками, и по крайней мере четыре пулемета. Это то, что я видел, не выдумки. Завтра он собирается войти в Иудею и поднимать арабов на восстание. Хуже всего, что он все это делает не по личной инициативе. Египтянам нужна причина для вмешательства. Они собирают экспедиционную армию при полном британском поощрении. Совершенно открыто об этом говорят. Со складов передается оружие и боеприпасы всем этим бандам. Мы выходим — они входят. Не просто отряды борцов за свободу, но армейские части. Вооруженные силы там опереточные по европейским понятиям, едва-едва пару пехотных дивизий наскребут боеспособных, однако на вас прекрасно хватит. Есть артиллерия, снабжение от англичан, и, возможно, будет поддержка авиации.

— Иракцы тоже готовятся, — согласился Шимон.

— Мы знали, на что шли и зачем ехали, — с бесконечной тоской в голосе пробормотал Моше. — Только никто не представлял, во что выльется уход русских. Не понимаю, что происходит.

Шимон покосился на него неприятным взглядом. Зря, между прочим. Я вот тоже не очень понимаю, а информации получаю куда больше зачуханного земледельца на краю света. У меня друзья и в армии, и в администрации имеются. Половина тоже ничего не понимает, остальные показывают пальцем в потолок и просят не приставать с недоуменными вопросами. Такое чувство, что все проделано нарочно и в страшной спешке. Вся колониальная администрация в считаные дни после заявления Салимова о передаче власти представителям местных общин срочно собралась и спихнула с себя все проблемы, на скорую руку отдавая имущество и вручая бразды правления. Некоторым насильно — они сопротивлялись и требовали дать время на ознакомление с обстановкой и ревизию. Обязательно в такой ситуации много что к рукам прилипнет.

Где арабы компактно проживают, никто к такому обороту готов не был и в Иудее жить не желает. Мгновенно начались столкновения и нападения на соседей. Не сказать, что только с одной стороны. Евреи тоже постарались. Сейчас есть уже четыре района, куда они соваться не пытаются, а теперь и Газа всерьез полыхнет. Салимов делает вид, что все идет по плану и согласно договоренностям. Еще три месяца назад никаких озвученных планов в принципе не существовало.

И без британцев не обошлось… Так старательно пихают в спину окружающие страны, что неминуемо будет вторжение, как только наши эвакуируются. Даже из Сирии лезут арабские добровольцы, а еврейское руководство в полной прострации. Обороняются и жалуются. На большее их не хватает.

— Я поеду предупрежу остальных, — сказал Шимон, — Моше продолжит заниматься траншеями. Предупреди всех, чтобы не спали, только без подробностей. А ты, — девушке, — попробуй еще раз связаться с нашими. Расскажешь, что происходит.

Они послушно отправились по делам.

— Поедете дальше? — Это уже ко мне.

— Если можно, я пройдусь, посмотрю.

— Конечно, — согласился он. — А вдруг что подскажете. Вы ведь служили?

— Ну да. И Австрийскую успел, и потом. Только я давно не офицер — одно название. Газета в военном министерстве, и звание сохранили. Вроде не в отставке, и погоны имеются, но одна видимость.

— Читали, — с непонятной интонаций подтвердил Шимон. Он помолчал и добавил: — Вы посматривайте по сторонам. У нас тут регулярно ночью с холмов стреляют по домам. Пока везло — ни в кого не попали, но все бывает.

* * *

Я все-таки сумел уболтать связиста в Иерусалиме. Не вполне бескорыстно, но он обещал сбегать и отнести в представительство редакции все продиктованное. Почти час говорил, диктуя, и пообещал массу подарков за помощь по возвращении и дальнейший постоянный контакт с интересными новостями. Теперь бродил по поселку, как любознательный щенок, суя нос во все дырки и внимательно изучая обстановку. Видимо, людей предупредили. Никто не удивлялся и не начинал выяснять, кто я такой и откуда взялся. С общением — вообще никаких проблем. Из миллиона с лишним человек, приехавших за последние двадцать лет, восемь из десяти были из России. Между собой они могли сколько угодно объясняться на ломаном иврите, но мне вежливо отвечали по-русски. Немецкие евреи все больше в городах оставались и не проявляли желания пахать землю.

На вопросы отвечали доброжелательно, но в принципе им было не до меня. Все были заняты и что-то копали, носили и готовили. За забором закапывали самые натуральные противопехотные мины. Несколько десятков лежало уже приготовленных и, что любопытно, собственного производства. Обозначения на иврите, а вид вполне стандартный. В первый раз слышу, что в Иудее есть такой завод, — а я много чего знаю.

Поселок всерьез готовился к боям. В подземных убежищах был приготовлен большой запас еды — мясные консервы, консервы, джемы с собственной фабрики, масло, сметана, кислое молоко. По всему поселку вырыты ямы, чтобы укрыть все, что только возможно. Запасали воду в специальных бочках и тоже закапывали их в разнообразных местах. Собственного источника не было, а водонапорная башня, попав под обстрел, обязательно пострадает: слишком уж заметная мишень.

Кроме уже замеченных мной ранее убежищ и колючей проволоки на окружающих высотах были выкопаны зигзагообразные траншеи, обшитые досками. В здешней песчаной почве по-другому нельзя, но работа не на один день. Давно готовятся к неприятностям. Еще имелось два дота. На поверхность выходила только бетонная крыша и часть стены с огневыми щелями, через которые стрелки могли вести наблюдение или огонь по всем направлениям. Здесь стояло несколько коек, хранился запас пищи. В каждом было по два М-9. Ни один из российских оружейников так и не пожелал взять на себя ответственность за это детище военного времени. Так до сих пор и числится под таинственным наименованием «модель девятого года».

Ничего удивительного. Конструкция пулемета была разработана на основе различных западных моделей оружия. Проще сказать, государственный Тульский оружейный завод ее немножко украл. Затвор запирался, как на чешских пулеметах, подача патронов — как у бельгийского, механизм смены ствола — как у англичан, ручку для переноски и приклад взяли у австрийцев, регулятор газа, имеющий три положения, сперли у американцев. Полученный гибрид оказался неожиданно надежным и качественным оружием. До сих пор состоит, после минимальной модернизации, на вооружении русской армии.

В военное время основными требованиями были простота и технологичность конструкции. Некогда было ждать заграничных поставок или завоза закупленного оборудования. Требовалось выпускать на стандартных металлообрабатывающих станках общего назначения. В основном, конечно, токарных. Вот из этого и исходили. Он теперь прекрасно шел как единый пулемет. Ставили на станок, бронемашины, танки и первое время даже на самолеты. Сейчас там уже более крупные калибры, но было время, когда М-9 торчал везде, и представить себе сегодня русскую армию без него практически невозможно.

С оружием у поселенцев вообще было прекрасно. Его имели все, включая и женщин, и дисциплинированно носили с собой. «Семашки» трех модификаций, «томсоны», М-9, пистолеты, гранаты, мины. Мои представления о готовности поселка к обороне серьезно сдвинулись в положительную сторону. Правильного боя им не выдержать, но от обычных банд, даже и большого размера, они имеют хорошие шансы отбиться. Вообще-то это было изрядно странно. Винтовки администрация вполне официально позволяла евреям иметь для самообороны, и старые армейские запасы свободно продавали, но вот на автоматы с пулеметами, насколько мне известно, разрешения не выдавали. Если нечто подобное имеет быть и в других местах, страшно себе представить количество свободно проходящего через таможню оружия. Вряд ли раньше мне такое показали бы, но теперь им уже нечего стесняться.

Вечером они устроили общее собрание, на котором страшно переругались. Самые разумные, и в их числе Шимон, хотели отправить отсюда женщин и детей, но большинство до сих пор верило в помощь со стороны новообразованного правительства и вполне логично боялось отпускать своих жен в непредсказуемый поход. Как минимум их должны были сопровождать мужчины, что ослабило бы оборону. Так ни до чего не договорившись, недовольные друг другом, разошлись. Я не вмешивался в обсуждение. Все, что мог, я уже сделал, предупредив, а дальше не мое дело.

Подождав, пока все закончится и люди начнут расползаться по своим делам, нацелился на Шимона. Меня очень прилично накормили, но еще неплохо бы мягкую постельку выделить. Попутно могу поделиться своими познаниями по поводу обстановки. Тут меня тронули за руку, и, обернувшись, я обнаружил Яэль.

— Вас просят подойти, — сообщила она.

— Так вон же Залман, — не понял я.

— Нет. По радиостанции.

— Уже ответили из редакции?

Она пожала плечами и не ответила, просто повернулась и пошла в свою каморку с радиостанцией. Хочешь — иди, не хочешь — вали. Я пошел за ней. Уж очень любопытно, кому понадобился.

— Темиров у аппарата, — доложил я и покосился на связистку.

— Я — Багатур Меч Ислама, — отрекомендовался ясный и хорошо знакомый голос.

Я опять невольно посмотрел на Яэль. Она пялилась на меня во все глаза. Не каждый день легендарные каганы навещают тебя, даже по радио. Такими вещами не шутят — русские очень не любят, когда кто-то трогает их святых. Ну не объяснять же, что это у нас такая игра была в детстве. В медресе еще и не то придумают. Вот только что здесь делает полковник внешней разведки Радогор Науялис?

— А я — польский король Станислав, — с ухмылкой сообщаю.

— Откуда у меня шрам на ноге? — спрашивает после секундной паузы.

— С забора упал, — послушно сказал я. — Э… лет в десять было.

Он любит рассказывать девушкам про тяжелые бои на фронте и ранение в рукопашной. Кроме пары человек, о настоящей причине ранения вообще никто не знает. Если уж в открытую, по радио интересуется, значит, хочет убедиться, что это именно я. А вот свое имя называть не хочет. Все страньше и страньше.

— Тебя хотят видеть в редакции лично, а не читать переданные по радио репортажи.

— Раньше это никого не смущало.

— А теперь — да. Мне было бы очень неприятно, если повторится старая история с Черным аулом. Все должно быть вовремя, а не через пару недель. Никому не интересны старые новости.

Первым побуждением было послать его именно туда, куда мой друг детства заслуживает. Я уже открыл рот… и передумал. На самом деле он изрядно рискует, вот так сообщая секретные сведения. Не из каких-то шкурных или материальных побуждений, исключительно по-дружески. Еще бы мне не помнить Черного аула. Из третьей роты нашей Ярославской добровольческой бригады не осталось в живых никого. Очень удачная военная операция. Пока они сидели в осаде и отбивались, оттягивая на себя всех окрестных горцев, другие подразделения зашли в тыл и, отрезав все пути отступления, перебили мятежников. Почти пять тысяч наиболее фанатичных и жестоких бойцов из Армии Свободы. Только мертвым это уже не поможет. В штабах проводят стрелки и высчитывают минимально необходимый процент потерь. Бои местного значения, никак не влияющие на речи политиков. Я в сводку не попал только потому, что немного раньше поймал пулю в предплечье.

Я сидел с застывшим лицом — еще не хватает, чтобы Яэль что-то поняла и это пошло дальше. Полковник русской внешней разведки только что сказал, что помощи не будет. Чем дольше они продержатся, тем лучше, но всех заранее списали. Все три блока поселений с двумя с лишним тысячами человек. Пока здесь будет стрельба, где-то совсем в другом месте собирают ударный кулак. Синие стрелочки уже нарисованы на картах, и врагу мало не покажется. Как и здешним поселенцем, когда-то специально посаженным у границы, чтобы мешать просачиваться в Иудею нелегалам, бандитам и контрабандистам. Они старательно совмещали помощь пограничникам с работой на земле и получили в благодарность большой сюрприз. И никому сказать нельзя.

Уезжай, говорит он мне, пока еще можно. Дурацкие сомнения, откуда он может знать, меня даже не посещали.

Внешняя разведка всегда очень тесно сотрудничала с еврейской Службой безопасности. Да на самом деле русские ее и создавали, щедро делясь опытом и консультируя. Если уж Радогор самолично прибыл, скоро начнется что-то очень неприятное для окружающих стран. Даже нашей дружбе есть определенные пределы, и он никогда не рассказывает подробностей своих действий, но стабильно — где появляется его рожа, все горит и взрывается. И, что совсем неудивительно, мы с ним регулярно пересекаемся. Только я пишу о происходящем, а он все больше занимается обучением диверсантов.

— Я остаюсь, — говорю и щелкаю тумблером, выключая рацию.

Утро началось со стрельбы. Сначала она доносилась издалека, потом и в наших окрестностях появилась изрядная толпа, беспорядочно палящая по постройкам и выскакивающим на улицы людям. Я спрыгнул в окоп на наблюдательном пункте и стал внимательно изучать окрестности в бинокль. Место было замечательное — всю округу видно, я его еще вчера присмотрел, но Шимон тоже успел своевременно организовать здесь пост и даже полевой телефон протянул. Если когда-нибудь увижу офицеров Варшавского полка, обязательно расскажу, что учеба впрок пошла. В сторону Морага по дороге тянулось огромное количество народу. Шли вразброд, ехали телеги, промелькнула пара машин, набитых вооруженными людьми. На глаз — несколько сотен.

По обстреливающим поселок ударил пулемет из южного дота. Еще через несколько минут у меня за спиной заработали два 81-мм миномета. Толпу удачно накрыло, и оттуда донеслись крики раненых. Арабы поспешно убирались с открытого места. Рядом в телефон азартно командовал совсем молодой юноша, лет шестнадцати, но корректировал он вполне профессионально. Мины опять падали кучно, и дорога тоже начала быстро очищаться.

Ну ни хрена себе, подумал я. А когда евреи вытащат парочку тяжелых орудий? Такими темпами у них скоро из подвала и пара танков появится.

Перестрелка еще продолжалась, но уже вяло. Большинство повстанцев целеустремленно шло мимо нас, только немногие постреливали в сторону Слава. Ничем в данный момент отсюда помочь было нельзя, хотя непрекращающаяся стрельба была прекрасно слышна. С другой стороны… Я еще раз внимательно осмотрел местность. Попробовать стоит. Хуже не будет… И, пригибаясь, побежал в сторону штаба.

Обстановка в поселке мне сразу не понравилась. Начиналось все совсем неплохо, а теперь люди с постов куда-то подевались, а у зданий собралось десятка три человек, непонятно чем занятых. Распихивая молчащее собрание, я протолкался вперед и увидел мертвого Залмана. Удача у каждого своя, и рано или поздно она кончается. Пуля попала в грудь. Аккуратная такая дырочка. Человеку много не надо. Маленький кусочек свинца иногда гораздо хуже, чем свалившийся прямо на голову кирпич. Я оглянулся на растерянные лица и понял, что надо приводить их в чувство. Шок. Не просто первый убитый, но единственный авторитетный командир. За сутки я уже успел наслушаться, какой Шимон замечательный и сколько делает для общего блага. Здесь не было, кроме него, ни одного прошедшего армию или побывавшего на серьезной войне. Сплошная молодежь, горящая энтузиазмом, но не знающая, что делать.

— Почему стоим? — автоматически переходя на командный рык, спрашиваю. Получилось совершенно непроизвольно, как будто не минули годы с тех пор, как я в последний раз гонял подчиненных. — Кто командиры отделений? Почему не на своем месте? Что тут вообще за бардак? Ты, — тыкая в первого попавшегося, — имя?

— Лейба, — растерянно моргая, отвечает тот. Здоровый бугай, а ведет себя как потерянный.

— Тебе, скотина, пулемет зачем выдали? Чтобы тут прохлаждался? Марш в окоп!

— Я из резервного отделения, — отрицательно помотал тот головой, — мы должны идти на помощь в случае прорыва, а теперь не понять, кому подчиняемся.

— Где Моше? — продолжаю я давить.

— Ну какой из него командир, — с изрядным сомнением сказал голос у меня за спиной.

— Тогда поднимайте руки и сдавайтесь! Все равно толку от вас никакого.

— А вот ты и командуй, офицер, — потребовал еще один возбужденный голос. — Или ты с нами, или не лезь. Нашелся тоже умник.

— Я скомандую, — уже спокойно соглашаюсь, — но если кто посмеет ослушаться, просто расстреляю на глазах у всех. На войне демократии не бывает, и голосования тоже. Возражения есть? Все «за», — на общее молчание назначил я сам себя в главнокомандующие. — Врач!

— Я, — ответил единственный взрослый мужик из всей компании.

— Залмана унесите с улицы. Потом возьми пару женщин и проверь раненых. Резервное отделение — остаться, остальные — по местам. Смотреть на врага, а не за спину! По местам пошли!

Я все-таки разогнал их по траншеям и навел минимальный порядок. Теперь двенадцать человек, если считать со мной, при двух М-9, перебежками по вади, чтобы не заметили наблюдатели, двигались к Морагу. Там по-прежнему часто стреляли, но никакого общего плана у нападавших не было. Я хорошо успел рассмотреть, что атаковали арабы без прикрытия сзади, не принимая в расчет других поселков. Видимо, они считали, что остальные так и будут покорно дожидаться, пока до них очередь дойдет. Торчащие в округе отдельные группки повстанцев особой бдительности не проявляли и вели себя как на пикнике, паля скорее не по целям, а в сторону.

Я бежал впереди, задавая темп, и пытался разобраться, что на меня нашло. Я, в конце концов, не военный инструктор на жалованье, и брать на себя ответственность совершенно не хотелось. Просто все это очень напоминало Кавказ. Слишком уж я насмотрелся в свое время на убитых гражданских. На войне бывает всякое. Совершенно непричастные люди тоже могут угодить под обстрел, но никогда ни мы, ни австрияки не творили такого, как горцы. Вырезанные до последнего человека русские села в долинах. Если не могли угнать скот, его тоже резали, чтобы ничего не осталось. Даже кошек и собак убивали. Говорят, курды с армянами такого не делали. Они хоть иногда детей забирали. Эти могли младенца головой о стену или беременной женщине разрезать живот.

Им потом это аукнулось полной мерой, когда озверевшие добровольцы ровняли аулы любителей свободной жизни и независимости вровень с камнями. Все можно простить — невинной крови не прощают. За нее платят десятикратно, и на гражданской войне чистеньких не остается. Мы можем утешаться, что никогда не делали это первыми, но список обид и тысячи убитых тянутся шлейфом за всеми, кто там был. И за мной тоже. И повторения мне не надо. Старый, отработанный метод. Если не хочешь удвоения старых проблем, сделай так, чтобы этого больше не случилось. Очень немного осталось в тех местах коренных жителей. Кого не убили, выселили подальше. Россия страна большая, а в Польше места много. Там после войны местных внушительно поубавилось, а что гор нет, так ничего не поделаешь. Среди моих предков имеются степняки, а я предпочитаю отдыхать в роще, а не пасти баранов.

Так что выбора-то особого у меня и нет. Можно спокойно смотреть, как вокруг тебя умирают, а можно и вмешаться. Идиот — да. Сам знаю и не сомневаюсь.

— Ну что, Лейба, — спрашиваю, устраиваясь поудобнее, под прикрытием камней, — сможешь?

— Да это ж как на стрельбище, — неприятно скалясь и упирая сошки пулемета в землю, ответил он. — Сейчас мы их сделаем.

Внизу несколько сотен арабов беспорядочно атаковали поселок раза в два меньше моего. Евреи бешено отстреливались, но бой уже шел на околице. Заграждения из колючей проволоки были прорваны, и с огромным зеленым знаменем в руках, не обращая внимания на пули, впереди атакующей густой цепи шел хорошо мне знакомый бедуинский шейх. С расстояния в полторы сотни метров в бинокль было прекрасно видно лицо. Чего у него не отнимешь, так это храбрости. Еще опыта добавить — замечательный вождь получился бы.

— Огонь! — скомандовал я.

Свинцовый дождь из двух пулеметов накрыл мятежников. В первые минуты они не поняли, что происходит, и продолжали рваться вперед, но, когда упал командир, атакующие превратились в неуправляемую толпу. Она шарахнулась назад, расстреливаемая с двух сторон — нами и из поселка, — потом люди беспорядочно побежали, спасаясь. Пулеметы захлебывались, пока не кончилась лента. Беспрерывно хлопали винтовочные выстрелы. Когда стало ясно, что организованной атаки больше не предвидится и началось сплошное бегство противника, мы поднялись и одним броском преодолели поле, заваленное убитыми и ранеными, проскочив в Мораг.

Я бежал прямо к упавшему знамени, и за мной, не отставая, пыхтел Лейба. Офицера из него никогда не выйдет — инициативности мало, зато исполнительный до самого донышка. И одиннадцатикилограммовый М-9 тащит почти без напряжения. Здоровенный, как бык. Чего еще надо в моей ситуации? Послушные подчиненные, верящие каждому слову и готовые моментально исполнять приказы. Еще бы знать, как из всей этой истории выкрутиться. Это не конец, совсем не конец…

Абу-Магомед был мертв, как камень. Три пули попали ему в спину. Я быстренько снял с него оружие и обшарил карманы. На войне, как на войне. Имею теперь немецкий «маузер» на пятнадцать патронов, с деревянной кобурой, пристегиваемой к рукоятке вместо приклада. Две запасные обоймы и трофейное знамя. Можно будет повесить дома на стену. Флаги мне раньше захватывать не приходилось. Еще карта имеется, но без толку. Одна радость, что напечатанная типографским способом и на английском языке, — никаких пометок.

Лейба грузится подобранными винтовками на манер верблюда, и остальные тоже времени зря не теряют, собирая оружие и боеприпасы. Стандартные английские винтовочные патроны прекрасно подходят к российскому «семашко». Еще с тех далеких пор, как Каган в начале XIX века начал перевооружать армию. За образец брали как раз английский калибр — тогда мы очень сильно дружили с Империей, где не заходит солнце, и массово закупали там станки и оборудование и потом внимательно смотрели за изменениями, а заодно и использовали уже наработанный опыт.

До сих пор икается от дюймов, которых у нас отроду не было. Были ведь еще и не английские дюймы, и с этим вечная путаница. Старая русская система мер была законом привязана к английской: 1 дюйм (равный английскому) = 10 линий = 100 точек = 4/7 вершка = 1/12 фута (равного английским) = 1/28 аршина = 1/84 сажени = 1/42 000 версты. Однако в быту все равно использовались не футы и дюймы, а соразмерные им аршины (= 7/3 фута) и вершки (= 7/4 дюйма). Зато собственное огнестрельное оружие изначально создавалось под патрон, а не наоборот.

Это потом уже начались проблемы в Азии, и мы с британцами принялись старательно друг друга подсиживать. А калибры никуда не делись. И в стрелковом оружии, и в артиллерии. Прекрасно можно использовать трофейные, хотя даже Аллах не запрещает стрелять из английского «бринсона», а уж Иегове абсолютно без разницы.

* * *

— Надо эвакуировать Мораг, — повторил я. — Я все понимаю, в том числе и ваше желание сохранить свою землю, но уже видно: второй раз не удержаться. Восемь убитых, шесть тяжелораненых. Еще два десятка легкораненых. Даже если они все возьмут оружие — тридцать четыре стрелка. А есть еще пятеро детей, и им тут абсолютно нечего делать. В следующий раз может так удачно не получиться. Да опоздай мы на четверть часа — было бы уже поздно, неужели не видно? Если египтяне двинутся по главному шоссе к Тель-Авиву, они не могут позволить себе оставить еврейские поселки в своем тылу. Они придут и начнут со слабейшего.

— Он прав, — негромко сказал в тишине здешний раввин. Еще один сюрприз. Поселок Мораг, в отличие от большинства подобных, был религиозным, и местные жители щеголяли пейсами и кипами. А раввин ничем не отличался от остальных, кроме возраста. Уже пожилой низкорослый дед, тем не менее профессионально обращающийся с винтовкой.

— Это очень обидно — оставлять труд за три года, но если вместе мы сможем дать отпор, непременно вернемся. Если нет — нас уничтожат поодиночке.

— Не для того мы ехали сюда, чтобы нам русские указания давали, — внятно сказал один из молодых парней. — Они все равно уходят.

— Вот именно, — веско подтвердил раввин, — они уходят, и нет для него корысти призывать нас делать что-то. И если он хочет помочь, надо поблагодарить и прислушаться. Те, кто делает добро, найдут у Господа награду, а не на Земле. Нам все равно нечего предложить, кроме общей участи. Мы обязаны выжить и вернуться. Все, — заявил он, как отрезал. — Собирайтесь.

Люди стали молча подниматься. Похоже, авторитет его был непререкаемым.

— Страна не может родиться из указа Салимова, будь благословенно его имя, — сказал он мне, когда мы остались одни, — чтобы почувствовать ее своей, надо пролить кровь. Только тогда и будет она цениться.

— Странно подобное слышать, — сознался я. — А как же историческое право? Прародина и все такое…

— Наша Родина — Русь, — без малейшего сомнения сказал он. — Тысячу лет мы там живем, и могилы предков остались там. Куда-то мы пришли сами, кое-где жили еще до появления русских, но это такая же наша страна, как и ваша. Родина — это место, где ты родился. Даже сейчас, когда три с лишним миллиона уехали из-за религиозной нетерпимости последнего Кагана и национализма Диктатуры, на Руси из ста восьмидесяти миллионов каждый пятнадцатый еврей. Мы всегда были лояльны к власти, и нет случая, когда бы шли против интересов государства. И все равно нас попрекали и будут попрекать куском хлеба… Ты знаешь про Голодную степь?

— Я ее видел.

— Значит, можешь понять. Там, где не было ничего, кроме бесплодной равнины, теперь огромные орошаемые поля. Выделяя земли под заселение, нам всегда давали худшие. Вот только это тоже метод доказать, что у нас есть не только мозги, но и руки. И здесь, на песчаных и каменистых землях, мы тоже создадим сады и поля. К сожалению, а может, и к счастью, пришло Новое время. Время национальных государств, в которых нет места меньшинствам. Это не хорошо и не плохо. Это так есть. И если мы не хотим раствориться в других народах — а мы, верующие, не хотим, — надо вернуться к своим корням и превратиться из разных народов, связанных общей религией, в один. Для этого нет лучшего места, чем связанная историческими корнями с самыми глубинами нашей души и веры Иудея. Никогда не прерывалась ее связь с живущими в самых разных концах планеты. Всегда существовала здесь община, и в молитвах мы произносили: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя рука».

Не суть важно, какими мотивами руководствуются люди, помогая и направляя. Религиозные они, светские, политики или вообще иноверцы. Главное — результат. Ты думаешь, великая тайна, что, закрывая въезд в США евреям, американцы договорились с русскими? Или что Салимов мечтает избавиться от наиболее радикальных и бедных еврейских элементов, заставляя богатых давать деньги на выезд, поддерживая любые организации, ведущие агитацию к переезду в Иудею, и давя всякое сопротивление сионизму в стране, вплоть до арестов? Так что если понятие «мусульманский сионист» означает мусульманина, поддерживающего право еврейского народа на собственное независимое и суверенное государство, какую бы выгоду он при этом ни искал, таких людей я приветствую.

Салимов хочет получить для себя союзников на Ближнем Востоке в противостоянии с Англией и арабами, а нас это вполне устраивает. Весьма взаимовыгодная сделка. Мы создаем свое государство, куда сможет приехать каждый еврей, и нет другого места на Земле, куда смогут вернуться в поисках помощи и защиты и где можно установить свои законы. Нигде нас не ждут, и все уже занято. Если требуется для обоснования наших прав привлечь Тору, значит, это будет сделано. Если силу, то и за этим дело не станет. Нации рождаются от экономических и политических причин, а мы ее создаем сами. Только в огне смогут слиться разные направления и идеи. Слишком уж непохожи евреи между собой. Даже те, кто не ассимилировался полностью, стали напоминать народы, среди которых они жили. А уж русские — не иначе как вообще отдельный народ, связанный с остальными только религией и абсолютно непохожий на европейцев или сефардов. Так недолго и до раскола. Пришло время доказать, что мы существуем и не являемся зимми. Меньшинством, живущим под защитой чужих армий и законов.

— Ты еретик, раввин, — удивленно сказал я. — Вот так… Вместо лекции, сколько раз упоминается в Святой книге историческая Родина, говорить про оружие…

— Я вернулся к религии уже в чине майора, — невозмутимо сообщил он, — после Кавказского фронта и гражданской войны. Ты ведь тоже знаешь, каково это. И худо-бедно дослужился потом в Сибирском войске до дивизионного раввина, совмещая это с учебой в ешиве Старкиса.

Я посмотрел на собеседника совсем другими глазами. Про Бухарскую резню 1914 года только глухой не слышал. Последнее вассальное ханство после этого превратилось в очень спокойную часть Республики с немногочисленным, обожающим Салимова населением. Кто из людей зажиточных убежать за границу не успел, очень резво помчался во Владимир — доказывать покорность. А простые дехкане прекрасно сообразили, насколько наша ветвь ислама смотрится лучше. Двести лет не понимали — и вдруг сразу осознали. Другого варианта для них просто не осталось. «Военная» необходимость настоятельно требовала конфисковать участки у нелояльных общин.

Именуемый в газетах «духовным лидером Вольного Сибирского войска», Старкис, никогда не занимая официальной должности, совершенно спокойно давал указания чиновникам и офицерам не только в Фергане и Казахстане, но и здешним лидерам. Совершенно отмороженный тип, которого трогать боялся даже Салимов, чтобы не вызвать мятежа в Сибирских военных частях. Благо он еще постоянно подчеркивал в своих речах уважение к русским, а то был момент, когда мог и оторвать Сибирь в личный удел.

Не удивлюсь, если именно в тот период и появилась идея сплавить наиболее буйных куда подальше. Среди сибиряков двое из троих были евреи и поляки, слегка разбавленные армянами еще с давних времен, отправляемые каганами заселять пустынные земли. Даже от двойного налога освобождали первопроходцев.

В девятьсот пятом, перед самой войной, издали атлас народов, населяющих Русь. Очень любопытно было смотреть. Длинные полосы иноверцев вдоль южных границ. Кто туда ехал добровольно — приравнивали в правах к саклавитам, а если еще и поселки входили в Вольные войска, вообще освобождали от всякого налогового бремени. Гордые католики-поляки, торговцы-иудеи и сбежавшие на Русь от турок забитые православные в окружении враждебных народов очень быстро превращались в серьезную военную силу, подконтрольную центральной власти. Или погибали. Такое тоже случалось.

В самом начале иудейского проекта был страшный скандал. Третий кавалерийский полк из Маньчжурского Вольного войска, где в молодости отслужил свое Старкис, почти в полном составе отказался возвращаться домой. Как подходил конец службы, они просили у колониальной администрации паспорт жителя Иудеи и перевозили сюда семьи. Чиновники на первых порах даже были довольны: есть на кого опереться при необходимости. Потом бывшие маньчжурцы объявили территорию Голанских высот исключительно своей и стали непринужденно ходить угонять скот из Сирии, вплоть до самого Дамаска. Обустраиваться им надо на новом месте? А люди они небогатые, поиздержавшиеся за переезд, вот и потребовалось слегка поправить благосостояние за счет соседей. Не своих же грабят! Исключительно за границей. С большим трудом их утихомирили, но в тех местах, кроме почти пятнадцати тысяч бывших маньчжурцев и минимального количества друзов на правах хороших соседей, до сих пор никто не селится. Просто не пускают. Все остальные законы они честно соблюдают, что такое центральное правительство и как с ним шутить не стоит, каганы вбили еще в XV веке, присоединяя осколки Орды к Каганату и давя любые поползновения на самостоятельную политику у сильно свободолюбивых жителей окраин.

Если бы они еще приехали в большом количестве, то непременно умудрились бы прихватить пару провинций в соседних странах. К сожалению, после этого случая организованно части из Вольных войск уже не присылали. А бросить все и приехать не каждый был способен. На Руси они по-прежнему относились к привилегированному сословию, и в Иудею ехали немногие. Разве что вот такие — из воспитанников Старкиса, слегка сдвинувшиеся на религиозной почве.

— Еретик, — с легкой усмешкой сказал раввин, — отличается от верующего только количеством состоящих в секте. Протестанты — для католиков еретики, шииты для суннитов. Наоборот — столь же верно. Посмотрим еще, чьи взгляды победят. Пока что видно — кто реформировал обряды позже, тот и в выигрыше. Надо вовремя реагировать на изменения окружающего мира. Протестанты сильнее католиков, Русь победила остальное мусульманское общество. Оно застыло в Средневековье, и даже турки оказались неспособны модернизироваться, а вот вы совсем другие. Саклавиты ведь для остальных мусульман тоже еретики. В Мекку-то до сих пор не желают пускать?

— Я ездил.

— Простите, хаджи[6] Берислав, — с осязаемой иронией в голосе повинился он, — но это до тех пор, пока вы можете настоять на своем силой оружия. Поэтому я предпочитаю руководиться статьей пятой из решения Парижской конференции: «Никакая часть территории Иудеи не может быть уступлена, сдана в аренду или помещена под управление иностранной державы». Очень, кстати, благодарен русской делегации, настоявшей на фиксировании слова «Иудеи», а не абстрактной «Палестины». В Палестине могут жить кто угодно, а в Иудее должны проживать иудеи, простите великодушно за тавтологию. «Масло масленое» нехорошо звучит, но тут уж ничего не поделаешь. В нашем Писании, христиане называют его Ветхим Заветом, написано: «Того, кто встанет, чтобы убить тебя, — убей его первым!» Было время мира, а теперь пришло время войны, и не мы это начали. Но мы это закончим!

Ранним утром по радио передали повторное выступление Салимова, где он сообщил о предоставлении Иудее полной независимости и передаче всех полномочий местному правительству. Трехмесячный срок прошел. Сразу после этого прозвучали слова: «В этой стране возник еврейский народ. Здесь сложился его духовный, религиозный и политический облик. Здесь он жил в своем суверенном государстве, здесь создавал ценности национальной и общечеловеческой культуры и завещал миру нетленную Книгу Книг.

Благодаря бескорыстной помощи России созданы такие политические, административные и хозяйственные условия, которые обеспечили установление еврейского национального дома в Иудее и развитие институтов самоуправления.

…Еврейский народ, как и всякий другой народ, обладает естественным правом быть независимым в своем суверенном государстве.

На этом основании мы, члены Народного Совета, представители еврейского населения страны Иудеи и Сионистского движения, собрались в день окончания русского мандата на Иудею и в силу нашего естественного и исторического права и на основании решения Парижской конференции настоящим провозглашаем создание Еврейского Государства в стране Израиля — Государства Иудея».

Под общие радостные крики раввин организовал общую молитву, которая неожиданно закончилась хоровым пением на мотив «Амурских волн» Макса Кюсса:

Не плачь, не грусти —

Обопрись на мою руку.

Придет час мести и расплаты

Тому, кто закрыл эти врага.

Слабым и малым

Мы откроем врата Родины,

Для малого и для старого

Мы стоим здесь как щит.[7]

Еще через два часа над поселком появились самолеты с египетскими опознавательными знаками и приступили к бомбежке. Особых повреждений они не нанесли, но праздник закончился. Вторжение состоялось. Мы еще успели плотно пообедать: все равно продукты на продажу не вывезти, и не пропадать же добру, — и слегка поскучать в ожидании дальнейшего, пока на окружающих холмах не появились египтяне в сопровождении вооруженной толпы местных арабов. Они не делали попыток напасть, а просто окружили весь район и изредка стреляли — больше для собственного удовольствия, чем по цели. Причина стала понятна позже.

В нескольких километрах от нас, возле Гадида, начался грохот пушек. Люди молча смотрели в ту сторону и, переглядываясь, расходились по местам. Даже от нас были видны следы разрывов и пламя над зданиями.

Все прекрасно понимали, что и наша очередь не за горами. Стреляли до вечера, и утром все это возобновилось. Попытки разведки ничего не давали: все кругом плотно обложили. Постоянно подходили все новые отряды.

Нас еще дважды бомбили, спалив попутно все деревянные постройки, еще не разобранные на укрепления, и уничтожив хлев. Скот вырвался из стойл и загонов — кони, мулы, стадо овец, коровы, бычки — более сотни голов. Животные метались по поселку, некоторые были ранены или обожжены. Большинство пришлось потом добить. Курятник тоже пропал, накрытый бомбой, зато мяса было вдоволь. Даже места для хранения не хватало. Множество туш валялось кругом, но рисковать, стаскивая их в кучу, не стоило: арабы продолжали регулярно стрелять, и по территории мы передвигались только ползком или по вырытым заранее траншеям.

— Вставайте, — похлопал меня по плечу Моше.

Я сел, протирая глаза. По-прежнему ночь. Глянул на часы. Всего час с небольшим и удалось подремать.

— Что случилось? — спрашиваю, настороженно прислушиваясь. Вроде все тихо. Даже севернее не стреляют.

— Пришел человек с Гадида. Их больше нет.

Я шел, раздвигая собравшихся по траншее. Он был маленький и страшно грязный. На ноге окровавленная повязка. Голова дергается, как при контузии, взгляд беспокойно бегает по лицам. При моем появлении попытался подняться с земли.

— Не вставай, — придержав его, сказал. — Как тебя зовут?

— Мотке.

— Рассказывай, — присаживаясь возле него на корточки, попросил я.

— Седьмая пехотная дивизия, — медленно, выдавливая из себя слова, начал он. Потом заговорил все быстрее, стремясь выложить сразу все, что знает: — Два полка ушли к морскому блоку поселений и тому, что закрывает дорогу в Газу. — Я кивнул: связь с ними по радиостанции была устойчивой, и мы уже об этом знали. — К Гадиду пришли два батальона из третьего полка и несколько сотен арабов из Газы. Сначала был обстрел, потом мы отбили две атаки. Опять обстрел. Опять атаки. Солдаты — дерьмо, воевать не хотят. Офицеры их гонят вперед под угрозой оружия. Надо выбивать командиров — тогда египтяне теряются и отходят. Мы много убили — не меньше двухсот солдат, но патроны кончились. Был приказ сдаваться. Они построили всех уцелевших. Целые, раненые, женщины. Пересчитали — шестьдесят два, и офицер взял у солдата винтовку и воткнул штык в живот моему соседу. Тогда я побежал. Не один, были и другие. Кто-то дошел? — с надеждой спросил. Я молча отрицательно покачал головой. — Тогда я последний. Там кричали, но я не остановился. Страшно кричали. Не расстреливали — мучили перед смертью. Я шел всю ночь, приходилось постоянно пережидать — в окрестностях полно вооруженных арабов, о судьбе поселка должны знать.

— Ты правильно сделал, — твердо сказал я. — Ты предупредил, и мы теперь в курсе, что здесь капитуляция не поможет. Лучше уж стоять до конца, чем быть зарезанным, как баран. Где врач?

— Я здесь.

— Займись им. Перевязать, накормить. Завтра, — обращаясь к остальным и повышая голос, заявил я, — они придут сюда.

* * *

Опять подул горячий ветер из пустыни. Мало нам было палящего солнца — так теперь еще песок летел, попадая в пищу, воду, на оружие, проникая даже в закрытый рот. На зубах противно скрипело, и страшный запах гниющих тел, людей и животных сводил с ума. Я, срывая голос, орал на всех, и они медленно, вроде как по инерции, поднимались и занимали свои места. Многим было уже все равно — слишком они были измучены и устали. Двадцать четыре трехдюймовки и несколько тяжелых минометов третьи сутки расстреливали небольшой пятачок, на котором мы отбивались. Вся территория была перекопана взрывами. Не осталось ни одного целого здания и сохранившегося окопа. Даже доты получили по несколько попаданий и зияли дырами.

Последний раз я обстрел такой интенсивности видел под Краковом, и тогда наша армия не выдержала и побежала. Нам отступать было некуда, а у них, похоже, огромное количество снарядов. Иногда артиллерия замолкает, и тогда египтяне идут в атаку. В первый раз я чуть ли не насильно заставил всех сидеть спокойно до самого последнего момента. Мы подпустили их прямо к проволочным заграждениям и расстреляли в упор. Многие и сейчас продолжают там висеть, воняя. Египтяне не делали никаких попыток спасти солдат, даже под прикрытием ночи. Раненые лежали там, где упали, страдая от жажды и боли. Застрелить их было с нашей стороны самое настоящее милосердие. Своих погибших мы относим в одно из убежищ, разбитое прямым попаданием, и там складываем. Хоронить нет возможности.

После гибели сотни человек египетские офицеры вспомнили, что идти в полный рост все-таки не стоит, а лучше сначала евреев уничтожить издалека. Они нас обстреливали, а по ночам мы выкапывали новые окопы и восстанавливали старые. Днем обстрел, ночью работа, и конца этому не видно. Он существует, но только когда живых в Славе уже не останется.

Только что возле меня вяло спорили, сколько было атак за прошлый день. Кто-то уверенно утверждал, что три. Лейба не менее убежденно отстаивал цифру «шесть». На самом деле это совершенно без разницы. Одной больше, одной меньше. Все мечтают о моменте, когда прекратится грохот и перестанут падать снаряды. Тогда можно увидеть врага и стрелять по нем. Ерунда, что большинство огневых точек уже разбито, что уцелело не больше половины бойцов. Люди реагируют на взрыв, угодивший прямо в траншею и убивший еще троих, заторможенно. Они уже не боятся. Им все равно. Моше прямо на позиции отрезали ножом руку по локоть, державшуюся на лоскутке кожи, а он все рвался к своему автомату. За такое у нас давали ордена.

В госпитале нет места, все забито тяжелоранеными, и кто может ходить, отправляются на позиции. Мотке перебило колено, но он все равно до последнего стрелял по наступающим, упирая винтовку о бруствер окопа, пока не погиб. Может, и к лучшему. У меня такое чувство, что с головой у него после всего произошедшего было не в порядке. Уж больно он довольно смеялся, свалив очередного офицера, даже ползал на нейтральную землю. Устроил самую настоящую охоту и убивал, убивал, убивал.

Вчера на нас пустили бронеавтомобили. На самом деле это, скорее, легкий танк. 40-мм пушка и пулемет. Четыре человека экипаж. Один мы сожгли, второй подорвался на заботливо приготовленных прямо у единственного нормального въезда в ворота минах, и выскакивающий экипаж я с трудом отбил у желающих порвать на куски. Перед этим «даймлер» давил окоп, и трое погибли. Я это сделал не из гуманизма. Командира машины на глазах у двух уцелевших застрелил, и они запели, как соловьи.

Все время я продолжаю передавать репортажи по радио от прямого свидетеля, и англичане в качестве пленных очень пригодились. Весь мир должен знать, что они вмешались в происходящее напрямую. Имена, звания, воинская часть — все подробно ушло в Иерусалим. Теперь, что бы ни произошло, сведения будут использованы на самом высоком уровне. Это уже не подзуживание иракцев и египтян из-за спины, и даже не передача им оружия и боеприпасов со складов на Канале. Есть конкретные военнослужащие, выполняющие приказ правительства Великобритании, нарушающего Парижский договор.

Я снимаю с пулемета тряпки, которыми он был обмотан для защиты от песка и падающей от разрывов земли, и упираю сошки для лучшей устойчивости при стрельбе. Я уже пятый хозяин М-9. Четверо предыдущих погибли. Раввин готовился подавать ленту. Он у меня ходил в заместителях, а его религиозный взвод — в последнем резерве. Их тоже осталось не больше десятка. Замещать уже стало некого, кроме самих себя. Теперь мы по очереди обходим остатки позиций и пытаемся подбодрить бойцов. У него получается лучше — профессионал.

Мы ждем. Сейчас из-за песчаных барханов опять появятся египетские пехотинцы. И не жалко им своих солдат… только валяющихся на виду трупов наберется не меньше трех сотен, а есть еще множество раненых. Два убитых врага к одному жителю поселка до начала осады мы уже взяли без сомнения, а заодно и держим здесь регулярный полк, заставляя тратить снаряды на второстепенную цель. Блок поселений, перекрывающий дорогу, погиб, но тоже взял выкуп большой кровью. Седьмая дивизия уже неспособна на серьезные действия.

Опять повторяю про проверку оружия и приказываю целиться и стрелять в корпус. Пуля в грудь или живот если и не убьет, солдат уже небоеспособен, а громкие крики боли отваги его товарищам не добавляют. Они все это слышали уже много раз, но в бою все наставления легко забываются. В любом случае с медициной у египтян большие проблемы, и мы точно ополовинили египетский полк. Кто не умер сразу, потом непременно сдохнет в мучениях. Мы ждем.

Сентябрь 1931 г.

— А вы в Истамбуле на берег сойдете? — спросил Чарльз, явно пытаясь перевести разговор на другую тему. Сеанс выворачивания его побуждений наизнанку явно не пришелся ему по душе.

— Чего я там не видел? — равнодушно спрашиваю. — Лучше я посижу в спокойной обстановке и попробую написать что-нибудь на злобу дня. Про американцев, к примеру. Русским читателям будет интересно узнать из первых рук про обнаглевших гангстеров. — Я кивнул на соседний столик, где восседала развязная компания. — В международной зоне ничего интересного нет, в самом городе — недоброжелательные к иностранцам местные жители. Улочки в центре кривые и узкие. Вместо покрытия — старые, плохо подогнанные булыжники. Вонь и грязь страшная. Огромное количество нищих, а также беженцев, изгнанных из бывших европейских турецких владений, захваченных Болгарией, Сербией и Грецией. Естественно, они ненавидят всех подряд и не стесняются это показать. Греков и армян особенно недолюбливают. Правда, те им отвечают взаимностью, но вам от этого нисколько не легче.

Магазины больше похожи на курятники. Повернуться негде, и все завалено барахлом. Зайдешь и не сможешь оторваться от назойливого хозяина, пока ерунду какую не приобретешь. На азиатском берегу и то лучше. Там хоть немного чувствуется модернизация. А на европейском трамвай едет, а прямо на рельсах сидит куча народу и что-то продает. Прямо из-под колес выскакивают. Каждый день кого-то задавят, а им плевать. В упор не замечают идиотизма собственного поведения. Как жили века назад, так и живут. Назло европейцам выколют себе глаз, но предпочитают все-таки ограбить или ножиком пырнуть англичан с французами.

Еще мечети есть. Аль-София и прочая белиберда, на манер подземного зала с тысячей колонн. На самом деле давно подсчитано, что их только двести двадцать четыре, и ничего интересного в этом нет. С потолка капает, внизу бассейн для сбора воды. Все. Да, в мечеть лучше не соваться. При вашем знании турецкого и полном отсутствии умения себя правильно вести могут и голову оторвать.

— Я как раз думал, что вы сможете перевести, и общаться с местными жителями будет проще.

— С чего это вдруг? — поразился я. — А! Вы тоже решили, что я замечательно говорю на турецком, раз русский! Вечно на этом попадаются все иностранцы. Раз мы азиаты и татары где-то там, в глубине степей, так должны объясняться на том же языке. «Поскреби русского — и обнаружишь татарина». Если бы так! С семнадцатого века мы лезем в Европу, а нас все за тюрок принимают.

Давно мы их ассимилировали и растворили в себе. А заодно и кучу мелких народностей. Булгар, кумыков, карачаевцев, балкарцев, половцев, печенегов, крымских татар, литовцев и вообще массу всяких разных. Русские способны переварить любого. Есть у нас в языке масса слов тюрского происхождения, как и литовских, и даже арабских, но в основе мы — славяне. Скорее с сербами или чехами друг друга поймем, чем с турками. Да, мы вполне азиатского происхождения, но к степнякам отношения не имеем. Я в медресе отнюдь не турецкий учил. Немецкий, английский и арабский. Вполне достаточно. Вот чиновники в округах с преобладанием нерусского населения получают надбавку к жалованью за знание местного языка. Мне этого совершенно не требуется.

— Простите, но ведь турки тоже не кочевники.

— Ага, — согласился я. — Попробуйте открыть книжку серьезнее путеводителя и выяснить, откуда пришли туркменские предки султанов. Это совсем не тайна. Они даже гордятся своим героическим прошлым. Пришли и подчинили местное население. Данишмендиды. Вы попробуйте произнести: Данишмендидская империя. Звучит как ругань. Нормальный европеец в жизни не произнесет правильно. Даже туркменов в турок превратили.

Первый широко известный Данишменд звался Мудрый. В отличие от прочих турецких эмиров, почти поголовно неграмотных, этот вроде бы даже не туркмен был, хотя ему нарисовали потомки древнюю биографию с замечательными предками. А про его величие до сих пор учат в школах. Есть такой эпос — «Подвиги царя Данишменда», где повествуется о завоевании Мелетии, армянского города к юго-востоку от Анкары. Авторы этого сочинения считали падение города поворотным пунктом в исламизации того, что впоследствии стало Турцией.

Не заставляйте меня выполнять работу гида. Уж нам-то в детстве вбивали в голову очень подробно историю Турецкой и Русской империй. Шесть войн — это вам не кот начхал. Первая проиграна, вторая — с очень сомнительным результатом, когда пришлось признать независимость Крымского ханства, а дальше постепенное отнимание территории у Турецкой империи. До сих пор даты помню и могу разные подробности выложить без запинки. Вечное соперничество двух государств, претендующих на величие. Кстати, у нас не ругали турок, а очень уважительно к ним относились. Ну кроме короткого периода уже в девятнадцатом веке, когда они устроили у себя изрядные армянские погромы. Победитель может себе позволить быть великодушным.

Так что давайте лучше о чем нейтральном. Про красоты Греции, к примеру. Я там ни разу не был, а говорят, интересно.

Ага, буду я ему рассказывать, как греки меня при случае приголубят за описания их поведения на войне. Да и турки тоже. В этом смысле я был страшно беспристрастен, а зверствовали они очень схоже. Вечные обиды народов, проживающих по соседству. Армия входит в город или деревню, и страдают совершенно посторонние люди. Иногда при виде иностранцев они все-таки стеснялись, но обычно делали что хотели, и вмешиваться не рекомендовалось. Вполне способны были под настроение к стенке поставить. Это еще мягкий вариант. Когда прикладами забивают или камнями закидывают, гораздо неприятнее и больнее.

— Или тоже врут путеводители для туристов? — спрашиваю Чарли.

— Нет, — отмахнулся он. — Там действительно красиво. Но мне просто интересно… Вот вы победили Турцию, имеете на ее территории две военные базы и контролируете проливы. И к вам население относится доброжелательно. Почему так? Потому что вы мусульмане и это решающий фактор?

— Вот уж совершенно не в этом дело. Турецкий султан всегда претендовал на право руководить всеми мусульманами, а Русь отказывалась подчиняться и, более того, регулярно била турецкие войска. Просто мы не расчленяли Турецкую империю. И во внутренние дела никогда не вмешивались. Зато давали кредиты на промышленное развитие и оружие во время войны с греками. И заводы помогали строить, присылая специалистов. Люди прекрасно видят хорошее и плохое. Попытку оккупации после Австрийской войны Англией и Францией, отрыв провинций и заключение неравноправных договоров с европейскими странами. И прекрасно понимают, что единственный союзник для них — Русь. Пусть не бескорыстный, но заинтересованный в независимости и развитии страны.

А мусульмане мы плохие, и это известно всем и каждому.

Мы «протестанты» мусульманства, как существуют протестанты христианства. Две большие религиозные реформы, не считая языческих пережитков и большого отката перед Австрийской войной. Я вот спокойно употребляю алкоголь, и в «Иншалла» мы вкладываем совсем другой смысл. На слух одинаково — «если на то будет воля Аллаха», а толкуем по-разному…

У нас это не «На все Божья воля», как у остальных, при полном отсутствии выбора, а возможность собственных действий. Сможешь или нет, зависит от тебя, и Аллах доброжелательно дает тебе трудиться на благо мира. Нет предопределенности, и ты изменяешь окружающую действительность. Во славу Аллаха и по воле его.

Я замолчал, дождавшись искомого представления и перестав учить американца. Понять тонкости и расхождения в наших традициях и обрядах, тем более в толкованиях законов, ему все равно не удастся. Не потому что тупой — как раз нет, но тут требуется совсем другое воспитание. До меня в детстве не доходило, почему отец настойчиво требовал благодарить в молитвах Милонега и Акбара, — ведь нам не позволено иметь других кумиров, а на их могилы ходят толпами. А потом я очень близко познакомился с жизнью мусульманских народов, так и не понявших, что мир не остановился в развитии. Страшно себе представить, чем могла кончиться история Руси, если бы мы пошли по общему пути мусульман. Сначала взлет, потом — застывшая в жестких рамках традиция. Полное отсутствие развития и погружение во тьму, где ходят европейские сагибы и цедят указания сквозь зубы.

На концертный подиум поднялась моя знакомая. На ней было красивое облегающее платье, подчеркивающее фигуру и показывающее во всей красе длинные ноги. Прическу сделала, приведя голову в порядок. Чарли хитро блеснул в мою сторону глазами и уверенно набулькал себе очередную рюмку. Заслужил. Нетрудно было догадаться, что именно я хотел узнать. В этой среде все обо всех прекрасно знают. Все обожают сплетни. Будет теперь еще одна тема для разговоров.

Она что-то негромко сказала музыкантам и запела совсем не стандартный джаз, а, скорее, романс. Еще и по-русски.

Американцы с легкой оторопью прислушивались, не понимая. У меня было чувство, что исполняется для меня.

Пусть томительна наша разлука,

Пусть горька ожидания грусть —

Свое верное сердце и руку

Лишь тебе я отдать соглашусь![8]

На сцену в очередной раз стандартно полез перепивший бык, в черно-белых штиблетах и с кучей золотых перстней на руках. Голова набриолиненная, как модно среди определенной категории граждан, и с откормленной на подозрительных доходах ряшкой. На ногах он держался нетвердо, и поэтому от первых объятий Настя уклонилась. Я не стал дожидаться, пока он ее страстно обнимет, поднялся и, дружески приобняв, несильно ткнул пальцем в шею. Учили меня в свое время. Не забыл еще полезной науки. Он тут же обмяк и успокоился. Я старательно подтащил его к столику и усадил. Его приятели ничего не поняли, а вот Настя заметила.

Надо знать места, куда бить. В таких случаях сила совсем не нужна, и скандал тоже. Ну переломали бы ползала — кому это нужно? Ни мне, ни владельцам парохода. Паренья нехилый, но устраивать драк не люблю. К чему портить себе здоровье, рискуя поломанными ребрами и головой? Я привык проявлять агрессию только в серьезных переделках, а не по пьяни. Или вот так, или сразу ножом под ребро. Мы, восточные люди, народ горячий, но чаще все-таки на публику изображаем. Я — так точно. Давно научился при необходимости терпеть идиотов, включая собственных начальников, и кланяться, но могу и припомнить потом. Без свидетелей.

Уже к закрытию она подошла и присела рядом.

— Пить не буду, — сообщила Настя (не называть же Анастасией) на мое движение к бутылке и улыбнулась. Это для публики. — Надо же проверить, как там на самом деле будет? — Она положила свою ладонь мне на руку и прямо посмотрела в глаза.

Утром я осторожно, стараясь не потревожить девушку, вылез из-под одеяла, сделал свои дела и умылся. Потом достал компас и честно определил направление на Мекку. Если уж делаешь что-то, старайся все сделать по правилам. Минут через десять я краем глаза засек, что Настя села и молча стала смотреть. Она сидела, не пытаясь замотаться в простыню и прикрыться от моего взгляда, совершенно не стесняясь. Чего скрывать — все было внимательно изучено и тщательно проверено. Теперь я точно знал, что она натуральная блондинка.

— А я-то думала, что вы уже совсем западные люди, — сказала она с изрядным удивлением, когда я поднялся.

— Как всегда, — ныряя под одеяло и обнимая ее, отвечаю, — кто как. Я молюсь нечасто, просто такой день. Мой старший брат погиб на фронте сегодня, много лет назад. Я всегда его вспоминаю, а заодно и остальных. Необязательно мусульман — всех, кто воевал рядом. За эти годы их было очень много, и если даже пользы нет, я это делаю для себя. Пока память жива — они существуют.

— Господи, — воскликнула Настя, — до меня только сейчас дошло, откуда я твое имя помню! Это ж ты тот тип, из-за которого чуть не началась большая война в Европе!

— Это серьезное преувеличение, — отказался я. — И без меня бы ничего не изменилось. Я совершенно случайно оказался в нужном месте в нужное время. Кто желает попробовать, как это весело — бегать под обстрелом, рекомендую съездить в Китай. Скоро там начнется.

— Постой-постой, — пробормотала Настя, — вся эта скромность замечательна, но тебе отвалили несколько премий.

— Подумаешь, — отперся я, — русская и немецкая — за лучший репортаж. Исключительно по политическим соображениям, за правильное освещение событий. Американская — за выдающуюся подачу сенсационного материла. Вот за что дали французы — я так и не понял. Наверное, за неупоминание их действий. Так это не по доброте душевной. Сам я не видел ничего, а то немногое, что слышал, зарезала цензура. Мне в Великобританию теперь ездить не рекомендуется: могут и в суд потащить. А могут и камнями закидать. Лучше уж не рисковать и не проверять. Пусть свое правительство обвиняют в глупости. Нечего было посылать своих военнослужащих на чужую войну. Попробовали вмешиваться, получили слегка по шее — так утрись и помалкивай.

— Да я вообще считала, что вас всех убили!

— Нам изрядно повезло. В один прекрасный для нас день они побросали все лишнее и срочно отправились в направлении дома. Правда, не помогло — уже поздно было. Пока египтяне тупо бились лбом об иудейские поселки, с юга их отрезали. Три дивизии попали в мешок и быстренько сдались. Дальше уже иудеи спокойно двигались до самого Канала, не встречая особого сопротивления.

«Ну не вполне так», — самокритично подумал, но не стал говорить вслух. С Австрийской войны не было такого зрелища. Единственное, что отсутствовало, — так русские советники. На кой они сдались, если вся армейская верхушка Иудеи прошла через наши училища и командные курсы, а летчики с танкистами обучались по той же программе, что и собственные, только еще более интенсивные тренировки прошли. Да еще и добровольцы набежали. Как легко их Салимов отпускал — никто бы и не мог заранее подумать. Единственное — ставили перед выбором: какое гражданство. Двойное у нас под запретом, а служба в чужих воинских частях приравнивается к преступлению. А тут… раз-два — и езжай куда угодно. В смысле, в определенную сторону.

А все остальное присутствовало в совершенно диком количестве. Когда у нас над головами десятки самолетов крутились в схватке и танки ездили длинными колоннами. Летчики у арабов были все больше английские, но количество сбитых с обеих сторон точно за пару сотен перевалило в считаные недели. Некоторых так и не нашли — пустыня большая, а без воды выбраться сложно.

Насмотрелся я на новые веяния в военной науке. Большой прогресс нас ожидает в будущем. Бомбежки городов, серьезные танковые прорывы на большую глубину. Отсутствие окопной войны и важность техники вообще и грузовой в особенности. Совсем не требовалось выбрасывать парашютный десант в тылу египетской армии и высаживать морской в Порт-Саиде, но тут уж развернулись во всю силу. Где еще проверить тактику и стратегию, возможности новой военной техники, как не в реальных боевых действиях? Там одних докладов по итогам боевых действий в русский Генштаб ушло — на несколько томов. Полный список недостатков и достоинств. Теперь есть над чем штабистам хорошо подумать. Тоже, суки гребаные, тянули до самого последнего момента, а потом за месяц пригнали в Хайфский порт несколько десятков грузовых кораблей с танками, самолетами и боеприпасами. И ведь сумели скрыть подготовку!

Зато и приползшие английские утюги с громадными калибрами оказались не перед устаревшими кораблями, а перед мощным авиационным кулаком, готовым к атакам морских целей. Еще неизвестно, кому бы хуже пришлось. Основу египетского флота — два старых эсминца, когда-то принадлежавших Турецкой империи и переданных ВМФ Хедива,[9] — показательно атаковали прямо на выходе из гавани. Один утоп после двух попаданий, а второй умудрился доковылять назад и встал, хорошо если не на вечный прикол. Чинить его обойдется дороже, чем новый приобрести. Все это происходило прямо на глазах собравшихся в порту, и мало кто догадался, что результаты оказались достаточно паршивыми. Бомбы были маломощны, а торпедная атака вообще не вышла. Одно попадание — все равно что не было. Тренироваться еще придется долго. Зато шуму было много.

Вышел чистый пат. Кораблями войну на суше не выиграешь, а то немногое, что имелось под рукой, уже практически уничтожено доблестными борцами за независимость, исключительно защищавшимися. Британцы, единственное, могут в отместку закрыть Черное море, и тут Русь никак не останется в стороне. Обязательно поддержит всеми силами Иудею, блокирующую Канал. Вот уж радости было в английском парламенте, когда появились доказательства, что британские подразделения напали на мирно пашущих земледельцев. Ладно бы еще они их поразгоняли — так вместо этого в плен угодили, и весь бронедивизион погиб. Такого скандала в Лондоне давно уже не было.

Налицо нарушение со стороны Великобритании Парижского договора, соглашения о послевоенных границах — и заявка на передел колоний. Такие заходы остальной Европе понравиться никак не могли.

Начинать большую войну из-за пустыни англичане вовсе не желали. Потерять прямую дорогу в Азию и плавать вокруг всей Африки — тоже. Пришлось делать невинную рожу лица и договариваться.

И набежала сразу куча посредников, готовых оказать всю возможную помощь. Австрийцы, американцы, французы, даже итальянцы с испанцами. Наш Диктатор был в своей стихии — половину обаял, половину кинул, как дурачков, и все про мир во всем мире рассуждал. Все давно уже было запланировано и просчитано. Ни в каких посредниках он абсолютно не нуждался. Под шумок утрясли разногласия в Турции, Афганистане и Китае. Большинство пунктов соглашения даже не обсуждалось: все решили за закрытыми дверями, в кратчайшие сроки.

Теперь граница независимой Иудеи проходит в тридцати милях от Канала, и Синай демилитаризован. Там только иудейская полиция имеет право находиться. Как это элементарно при желании обходится, я видел на практике. У каждого поселенца по винтовке с пулеметом, а теперь еще и что посерьезнее появится. Египтян никто особо и не спрашивал. Они только на словах независимые — подписали все как миленькие. Египет в свое время получил право лишь на административное управление Синаем. Согласно международным законам, после неспровоцированной атаки полуостров принадлежит Иудее. А его территория имеет важнейшую стратегическую значимость. С какой стати возвращать?

Граница с Ираком, как и по Парижскому соглашению, прошла по реке Иордан, но населения без имущества в и так не самом богатом государстве мира чрезвычайно прибавилось. Всех буйных арабов, доказавших на деле свою нелояльность, выселили без права на возвращение. Очень немногие остались, вовремя сообразившие, чем вся эта война пахнет. Они даже не столько умными были, сколько имели счеты с другими кланами и выступали с самого начала на еврейской стороне. Что здесь, что на Кавказе люди одинаковые, и побуждения у них тоже. Надежды на присоединение арабского анклава к английским ставленникам Хошемитам[10] испарились как дым сигарет под легким ветерком.

Пусть Великобритания расхлебывает результат.

Договор заранее был хорошо просчитан, и, как сейчас понятно абсолютно всем, первоначальная еврейская паника и глухое молчание Руси были хорошо обдуманной провокацией. Нехорошо, но ты не провоцируйся и не разевай рот на чужой каравай. А если поймали вора за руку, придется отработать.

Ничто не изменилось только на севере. Граница Иудеи по реке Литани, как и было. Французы вмешиваться в арабо-еврейскую драку не стали, и очень удачно для себя. Никаких претензий, сплошные вежливые поклоны. А вот Ирак с Египтом изрядно наказали.

Национальные государства — это современный идеал. Немцам и русским можно, разным грекам и французам тоже. Почему иудеям нельзя? Чего они хотели, то и получили. А Русь — ВМБ, которая так и останется в Хайфе, и полигон. Заодно и возможность выпустить пар, отправив в новое государство свое слишком энергичное национальное меньшинство, не разрывая связи. На волне энтузиазма многие поскакали толпами. Стадный инстинкт. Бросили какую-никакую, но устроенную жизнь и поехали создавать свое собственное государство. Будут теперь заселять свою землю обетованную, а заодно и пустыни Синая. Богатые все равно не поедут, но и налоги с деньгами с собой не увезут. А что помогать соплеменникам станут — так оно и к лучшему. Меньше вернется.

— Так, — сказала Настя, хлопая меня по ползущей от талии вниз руке, — не мешай. Я пытаюсь понять… Так ты, оказывается, совсем не бедный?

— Это насчет премий? Они чисто престижные, без чеков со многими нулями. Зато когда теперь печатают, совсем другие гонорары. Но если уж меня не выгоняют из вашего пароходного общества, то не нищий. Без обмана. Кое-что в кармане брякает.

— Как ты сюда попал, я знаю…

Не только я вопросы задавал, догадываюсь без всяких сложностей.

— Но это стало уже гораздо интереснее, — продолжает Настя. — Я сделала сильный ход. Теперь надо только на себе женить — и дело в шляпе.

— Ты будешь моей любимой четвертой женой, — зарычал я, заваливая ее на постель. — Разве я могу отказать такой прекрасной женщине? И потом, это в порядке традиции — брать жен из дальних краев. Сходил в набег на чужое судно и унес парочку девиц.

— Вам можно только одну жену, — хихикая, заявила Настя. — Салимов запретил многоженство. Я точно знаю. И прекрасно можно обойтись гражданским браком.

— Надо было отловить нормальную американку, глупую и не говорящую по-русски. Запереть ее в комнате и сказать, что так и положено. Они страшно закомплексованные, на словах требуют равноправия, а сами желают подчинения и разврата.

— Где ты видел раньше американок? — задыхаясь от смеха, спрашивает она.

— В кино, в наших краях они не водятся, — продолжая настойчиво ее ласкать, объясняю. Настя изгибается под руками, обнимает меня за плечи и охотно отвечает поцелуем.

— Надо только внимательно смотреть, — оторвавшись на мгновение от ее губ, сказал я. — Чтоб не подсунули завалящий товар. До вечера времени полно — продолжим знакомство по полной программе.

— Специалист! Я желаю разврата и безумия.

— А вот и проверим на практике — я никогда не отказываю женщине, столь явно стремящейся узнать, что именно она потеряла, смывшись от русских в Америку. Особенно если она так красива.

— Может, не стоит искать богатого мужа, — сказала Настя задумчиво, садясь под утро на кровати и предоставляя мне возможность полюбоваться на свою обнаженную фигуру. — Молодой любовник — тоже неплохо, — закончила она. — Еще лучше — богатый старенький муж и такой замечательный парень в постели одновременно. — Она хихикнула. — Снимать стресс и напряжение от тяжкой жизни. Ничто так не возвышает в собственных глазах, — сообщает Настя, — как наличие симпатичного ухажера, способного вызвать зависть у окружающих. Мне наши бабы уже успели высказать свое порицание.

Говорит она по-русски достаточно чисто, но иногда буквально режут слух эти выражения. Не говорят по-русски «бабы» — разве что про замученных трудами праведными крестьянок. Городские уже требуют именовать себя «барышнями» или «женщинами», даже в селе не иначе как «гражданками» желают именоваться.

— А они откуда знают? — удивился я. — Мы только-только близко познакомились.

— Наш коллектив достаточно маленький, а ты так явно проявлял интерес. Весь вечер торчал в зале и контролировал. А потом… Мог быть и поосторожнее, — недовольно сказала Настя, глядя себе на грудь: придется надевать закрытое платье — вся в засосах. Сразу внимание обратили.

— Не мог, — возражаю я, проводя рукой по уже знакомой не только издалека женской спине. — Уж очень завелся. И вообще… кто-то ставит печать в паспорт, а я — прямо на оригинал. Обещаю обеспечить тебя платьями по прибытии в Одессу. Закрытыми и открытыми. На любой вкус. У нас еще двое суток, и в порыве страсти я непременно разорву хоть одно. А лучше два. А еще лучше — не выпущу тебя из каюты до самого порта. Тогда и раздевать не придется. Еду нам принесут прямо сюда, так и будем развлекаться.

Она перегнулась через меня и достала из моих брюк пачку сигарет! Выбила одну щелчком и прикурила от зажигалки. Моей, естественно.

— Я подозреваю, — сказала она, докурив, — что ты, со своей известностью, страшно популярен в женском обществе.

На всякий случай я промолчал. Никогда не знаешь, как женщина отреагирует на согласие с подобным высказыванием. Они обязательно хотят, чтобы ты был верен и не вздумал сбежать, но при этом еще и торжествовать над всеми предыдущими и будущими конкурентками. Не мальчик я уже давно, да и поездил по разным странам достаточно. Есть с чем сравнивать. В донжуаны записывать не стоит, но утешать несчастных жен приходилось неоднократно. Вот от девиц я старательно бегаю. Совершенно не привлекают разъяренные папаши, требующие жениться. С чужими супругами всегда приятнее иметь дело. Им нет необходимости в кормильце или стабильности. Немного отдыха от семейной жизни, очень много страсти — и, вполне довольная, возвращается к собственному мужу и привычной жизни.

— Ты там случайно не для эротического романа записываешь подробности? — показывая на столик с моими бумагами, спрашивает.

— Я еще не пал так низко, — вполне искренне возмущаюсь. — Можешь посмотреть.

— Я не умею читать на русском. Мы всегда писали латинскими буквами.

А почему бы и нет, подумал я.

— Тогда я сам прочитаю, ты первая услышишь. Я еще никому не показывал.

1095 г.

Хасан терпеливо ждал, пока Учитель обратит на него внимание. Аль-Хамид[11] замер в неподвижности. Высшая ступень — открытие сердца Всевышнему, допущение туда. Воину это недоступно. Для обретения просветления, или божественной благодати, надо освободиться от всего искусственного. Это слишком сложно для земного человека.

Он не мог не пригласить Учителя во Владимир. Как только узнал о смерти Низамаль-Мулька,[12] таки написал письмо. Не надо было быть мудрецом, чтобы догадаться, что последует за этим. Нормальной жизни в Багдаде для преподавателя в медресе, о котором говорили самое разное и серьезно недолюбливали во дворце, уже не будет. Конечно, Учитель предпочел бы Мекку и Медину, даже Дамаск, но ведь он все равно собирался бросить старую жизнь и удалиться от склок в среде богословов и законоведов, погрязших в бессмысленной риторике. Если уж нести знание, то лучшего места, чем Русь, не найти.

Да, это далеко не его родные края, и здесь мало кто слышал об Аль-Хамиде, но именно в этом и интерес. Сделать невиданное — просвещать и учить невежественных людей. Не вышло из младшего сына князя улема-ученого, даже учеба в багдадском медресе впрок не пошла — не то воспитание и характер. Рука Хасана больше привычна к рукояти сабли, и тело к тяжести кольчуги, но это он твердо усвоил: есть путь меча и огня — есть дорога Слова. Что важнее, никто не скажет. И то, и другое необходимо. И хорошо, что князь Ярополк это понимает, а не просто выслушал младшего родственника и тут же забыл. Помог с приглашением, обещав кормление для ученых из далеких стран. Времена Владимира и Ярослава отошли в прошлое. После смерти Ярослава благополучное сильное государство в угоду одной семье было разделено (разорвано) на пять частей. Намного реже закладывают мечети и снисходительно смотрят на поведение окружающих. Забыли многие, как Добрыня обрезал Новгород мечом, а Путята огнем. Боятся слишком усердствовать в обращении — прекрасно помнят, как разбегались недовольные во все стороны, оставляя князей без дани и добычи. И без того из-за бесконечных междоусобиц проблемы с торговлей и спокойной жизнью в стране. Даже для школ и медресе вечно не хватает денег, бессмысленно растрачиваемых на столкновения детей и внуков Великих Каганов.

Наделив остальных четырех сыновей земельными владениями, Ярослав потребовал от них неукоснительного соблюдения своего «докончального ряда» и категорически запретил им заниматься усобицами и переступать границы «братних наделов». Новому Великому князю был поручен контроль над держателями: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты (Изяслав) помогай, его же обидять». Ярослав Мудрый вовсе не помышлял о разделе территории государства. Закон о старшем наследнике был четким, но не прошло и полсотни лет, как заветы его забыли. Единственный из князей, кто в хадж ходил. Остальные — разве что когда их со стола княжеского изгоняли, ездили за помощью. Что в Хорезм, что в Багдад или Тмутаракань. Так на это тоже серебро необходимо. Задаром и халиф войска не пришлет.

Не помнят князья и о просвещении народа, о распространении веры среди язычников, и закрывают глаза на непотребства творимые. Ни один князь и не подумает двинуться на помощь другому, пока это не затрагивает его личных интересов. Нельзя на это спокойно смотреть. Мусульмане уже заняли всю Малую Азию. Турки-сельджуки тоже новообращенные, и если еще и на севере пламя джихада разгорится ярко, воины Пророка будут править в мире!

Аль-Хамид открыл глаза и ласково улыбнулся.

— Спасибо тебе, Хасан, — сказал он, — за то, что ты сделал для меня. В какой-то момент я потерял надежду на людей и разуверился в их делах. Даже думал о жизни отшельника. Если перед тобой две возможности и ты не знаешь, какое из них правильное, сравни, чего тебе хочется больше, и выбери другое, ибо самое правильное решение — бороться со своими страстями и желаниями. — Он сделал отрицательный жест, останавливая Хасана. — Нет, еще, оказывается, рано забывать о жизни и закрываться в келье. Есть только две вещи, одинаково нужные всем. Познание божественной благодати и знания об окружающем мире.

Я увидел удивительные и страшные вещи. Огромная страна, у которой нет края и конца, покрытая дремучими лесами. Множество зверей разного вида, водящихся в чащобах. Туры, медведи, олени, дикие кони, вепри, лоси, бобры, лисы, зайцы… Огромное разнообразие видов, я даже иногда не знал названий. Полноводные реки, заполненные рыбой. Пушнина, мед, веревки, лучше которых нет для корабельных снастей, всевозможный скот… Коровы, овцы, козы. Пшеница, рожь и ячмень. Здесь есть все, что угодно. Богатейшая земля, и товары ее идут во все стороны по рекам и морям, а взамен привозят шелк и приправы. Серебро и золото. И оружие. О да! Здесь мастерски делают оружие и умеют воевать. Богатейшие места.

А еще люди. Умные и глупые, добрые и злые, честные и трудолюбивые. Огромный потенциал и тяжелейшие условия, когда урожай сал-три. Только и хватает, чтобы прокормить себя, оставить на посев и содержать дружину. Это не наш благодатный юг, который тоже вовсе не райское место. Здесь жизнь гораздо тяжелее, но воспитывает взаимопомощь, и в одном хозяйстве одновременно существуют, просто вынуждены, разнообразные отрасли. Иначе не выжить. Тут имеется огромный потенциал, но страна через сто лет только формально мусульманская.

Они произносят правильные слова, но не понимают их, потому что родной язык вовсе не арабский…

— Есть переводы на русский, — перебил его Хасан.

— Да, — согласился Аль-Хамид, — я видел. Но ты-то обязан понимать, что перевод смыслов Корана должен опираться на достоверные хадисы пророка Мухаммада, соответствовать принципам арабского языка и общепринятым положениям мусульманского шариата. Перевод — это простое разъяснение смыслов Корана. Он не может служить заменой Корану во время намазов.

— Сорок первая сура, — глядя в пол, сказал Хасан. — Сказано: «Если бы Мы ниспослали Коран не на арабском, а на ином языке, как некоторые упорные неверные предлагали, отрицая его, они бы сказали: «Не можешь ли ты разъяснить его айаты на языке, который мы понимаем? Как же это Писание не на арабском языке, а обращено к арабам?!»[13] К русским обращено, говорят многие, а неведомо, что сказано. Коран ниспослан Аллахом для тех, кто уверовал, как руководство к прямому пути и исцеление от сомнений и тревог. А неверные не слышат призыва к Корану, на каком языке ни объясняй.

— Не отклоняйтесь от прямого пути, следуя за вашими желаниями и ложными идеями.

— Очень мало настоящих знатоков, — пробурчал Хасан. — Получается бессмысленное заучивание текстов — вот и воспринимают ислам в очень упрощенном виде, перенимая внешние обряды и обычаи. Даже искренне верующие нередко не знают простейших вещей, а уж учить арабский язык могут разве что у купцов. Не слишком многие сюда едут. Другой климат, другая жизнь, очень отличающаяся от привычной. Так для простолюдинов не самое худшее — на родном языке знать.

— Оно еще хуже, чем я надеялся, — покачал головой Аль-Хамид. — Не можешь ты этого не понимать. Как тебя звали в детстве?

— Всеволод, — покраснев, ответил тот. У большинства русских всегда было два имени. Одно домашнее, другое для посторонних. Он не исключение.

— Не надо этого стесняться. Ты нашел правильный путь и истинную веру, но проблема в том, что множество людей, произнося шахаду,[14] не меняются мгновенно. Они по-прежнему мыслят, как и раньше, языческие привычки никуда не исчезли, и, живя в окружении таких же, нередко вспоминают древние праздники, языческие суеверия или вовсе забывают правильную веруй Пророка (мир с ним). На всю деревню нет ни одного истинно верующего, никто не умеет читать и не знает хадисов или законов шариата. Так и живут по старым правилам! Надо создавать училища для детей, и не только городских. Брать, как это делали Владимир и Ярослав, малолетних детей и воспитывать правильно. Чтобы несли они правильные слова правоверным. Не тупо заученные, а понимая тонкости, и способные наставить на путь истины. Надо служить Аллаху душой, и требуется воспитывать таких отроков отдельно от родителей. Это и будет опора Веры. Да и князя тоже.

— Когда он хочет встретиться со мной? — после паузы спросил Аль-Хамид.

— Завтра.

— Прекрасно. Он ведь знает тюрки?[15]

— Как и большинство городских. Торговля. Только…

— Договаривай.

— Когда я писал, — опустив глаза в пол, пробормотал Хасан, — было немного по-другому. Он и сейчас относится к мысли открыть медресе хорошо, но, похоже, скоро начнется очередная война с соседями. Деньги нужны совсем на другие цели.

— Вечно одно во всей земле, — усмехнулся краем рта Учитель. — Страна расширяется завоеваниями. Проходит срок — и выясняется невозможность управления из центра этими огромными территориями. Пока гонец доскачет до окраины, при самой лучшей постановке почтовой службы, уже война может кончиться. Вот и приходится назначать на места верных людей. Давать им права и возможность кормления. Проходят годы, сменяется халиф — и обнаруживается, что земли, пожалованные на время, назначенные на должность достойные и преданные люди считают уже своей собственностью. У них имеются собственные военные силы, они проводят внутреннюю и нередко внешнюю политику на подвластных территориях, исходя из местных условий. И в один не очень прекрасный для халифа момент задумываются, зачем платить дань ничего не делающему для них центру. Не лучше ли основать собственную династию и править спокойно? Конечно, для этого должны быть достаточные силы, а значит, и богатое население. Если он окажется побежденным, его уделом будут смерть и позор. А если посчастливится выиграть, он может стать основателем новой династии. Жизнь на острие клинка. Любая ошибка будет роковой, и редко кто умрет в своей постели. Не слишком отличается?

— Да, в общем, нет, — подумав, сознался Хасан.

— Нам нет дела до проблем князей, эмиров и халифов. Мы учим Вере. А кто правит на земле, абсолютно все равно. Тот или другой князь, население должно помнить: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомед Пророк Его»! Уличи, кривичи, булгары или славяне… Кто еще здесь живет?

— Много разных. Вятичи, ятвяги, меряне, северяне, и не все одного языка. Одних племен славянских четырнадцать.

— Значит, будет сложнее, но интереснее. Не одно медресе потребно, и связи требуются у разных князей. Нам нельзя становиться на чью-то сторону, если только это не внешняя угроза для всех. Испытания и тяжкий труд ждут нас, но первый шаг был уже сделан раньше. Прямого и явного сопротивления не будет. Все, пусть даже на словах, уже мусульмане. А вот сделать их истинно верующими — задача для многих лет. Ни я, ни ты сами по себе не справимся. Воспитывать надо новых людей и посылать их нести вокруг свет Веры. Не идти на конфликт с криками: «Язычники, неверные, безбожники», а учить настойчиво. Терпение и упорство необходимы. Неразборчивость в средствах приносит исключительно вред. Пророк — мир ему! — говорил, что «доносительство приводит к гибели всех, кто имеет к нему касательство, — того, кто доносит, того, на кого доносят, того, кому доносят. «Правдивая» хула, сплетня и донос позорят так же, как ложь».

А кто упорствовать будет, — после паузы добавил Аль-Хамид, — на того и сталь найдется. Но это уже в последнюю очередь. Проще всего всех убить, но нам ссориться с князьями не с руки. Сейчас. Расскажи мне лучше про «Правду» Ярослава и земельные законы подробно. «Дедина», «отчина», «дом», «жизнь». Когда еще удастся заставить жить по законам шариата всех, а понимать разницу необходимо.

— «Дедина» и «отчина» — родовые наследные владения князей. Фактически отчина — это территория, на которую распространяется политическая власть князя, а дедина — его наследственные земли.

«Дом» и «жизнь» — это личные владения. Где он ведет свое хозяйство, и занимаемые арендаторами либо переданные в пользование своим боярам или дружинникам, за заслуги и в качестве вознаграждения. Поэтому и идут постоянные стычки с соседями. Слишком много раздать — самому жить не на что. Еще часто угоняют в полон чужих данников и селят на новых землях или разоренных.

— А чем владеет Ярополк?..

Сентябрь 1931 г.

М-да… Вот таким образом и зарабатывают комплекс неполноценности. Куда там до подобной реакции разнообразным критикам. Им охота за твой счет самоутвердиться, выискивая в написанном то, чего там никогда не было, и подводя под свои странные построения целые теории, с упоминанием новомодного подсознания и тяжких травм детства. Ну пишут, пусть дальше стараются. Я лучше знаю, что именно хотел сказать, и над самоутверждающимися умниками могу только посмеяться.

И так понятно, что подробной записи разговора никогда не было, а приехал он вовсе не с мешком планов за спиной. Очень неуютно стало на Родине после смерти покровителя. Пришлось приспосабливаться к окружающему миру, и данный вариант для Руси оказался гораздо лучше создания аналога инквизиции. А предусмотреть все никто не способен. Это надо быть всезнающим и всеведающим, не забывая проверять в будущем, насколько удачно и правильно выполняются твои рекомендации, и возвращаться в прошлое исправлять неправильные. Самые лучшие побуждения и продуманные действия очень часто дают противоположный результат.

И все-таки вот такое поведение первой слушательницы серьезно раздражает. Она совершенно спокойно заснула посреди текста. Это настолько было скучно — или она просто устала? Предпочтительней думать, что дело все-таки в предыдущих физических упражнениях и усталости. Вон как пристроилась у меня на плече — не хуже кошки, совершенно искренне считающей, что люди существуют для ее удобства.

На самом деле не сильно мне верится, что подобная тема могла заинтересовать девушку. Уж очень она практичная, и подобная тема должна мало волновать ее. Истории давно прошедших веков не слишком занимают. Вот «что будет на следующей неделе» — очень интересный вопрос. Отпуск у меня не резиновый, да и корабль вечно в порту стоять не станет.

Ладно… Это я потом попробую сообразить. Что мне самому не понравилось? Добавить описание жизни в городе — раз. Вставить в прямую речь устаревшие слова, но чтобы все было понятно, для создания атмосферы — два. И не злоупотреблять такими выражениями. Раздражает, по себе знаю.

Завтра. Пусть отлежится, а уж потом стоит вносить исправления, на свежую голову…

* * *

— Это Русь? — с легким недоумением спросила Настя, озирая окрестности.

На берег мы попали, дождавшись, пока туристы организованно покинут теплоход, загрузившись в специально присланные автобусы. Естественно, кроме тех, кто, как обычно, неспособен был самостоятельно передвигаться. Что запрет на алкогольные напитки вызовет ответную реакцию, нетрудно было догадаться, но не до такой же степени! Некоторые американцы вообще не просыхали с утра до вечера. Те, что поумнее, навострились не столько осматривать достопримечательности Одессы, которых здесь имеется кроме лестницы еще не больше десятка общественных зданий, а хорошо затариться на берегу прославленной русской водкой по низкой цене. Честно сказать, и театр, и биржа, и здание городского управления, и даже еще кое-что — строились по планам архитекторов с известными именами, но я так и не стал знатоком зодчества. Обычно меня гораздо больше интересует, где мертвые зоны при обстреле и куда можно подложить взрывчатку, чтобы снести дом одним взрывом. Профессиональная болезнь, от которой сложно избавиться, даже когда не на работе. Если пресса не будет себя беречь, легко попасть в переделку. Спасение журналистов от пуль очередных сепаратистов — исключительно их собственная обязанность.

Я собирался показать Насте реальный город. Один из трех в Руси, находящийся в свободной экономической зоне и неимоверно разросшийся, превратившийся заодно в Вавилонское столпотворение всех народов, населяющих Республику, и попутно давший еще приют множеству иностранцев. Город рабочих и спекулянтов, порт и множество торговых фирм, суетящихся вокруг. Город приезжих из деревень и городских жителей, гордых сознанием проживания здесь уже третье поколение. Город нищеты и богатства, множества разнообразнейших магазинов, в которых можно приобрести все что душе угодно, и мелких лавочек, едва-едва сводящих концы с концами.

Черное море, Балтика и Тихий океан. Трое главных морских ворот Руси в остальной мир, в которых крутятся огромные капиталы и множество интересантов. Наша витрина и наша язва. Здесь низкие налоги, и предоставлена возможность неплохо заработать. Здесь собираются разнообразнейшие мошенники с ворами и честнейшие люди. А еще здесь только иностранец не заметит тяжелой руки полиции и УПБ.

— В чем проблема? — с удивлением спрашиваю. — Одесса[16] основана русскими и заселена уже очень давно подданными империи.

Последний час мы двигались пешком по улицам. Я решил повести напрямую, а не по основным бульварам. И короче, и удобнее. Не то чтобы замечательно знал город, но районы возле центра застраивались по четкому плану, и здесь не заблудишься. Окраины — другое дело. Там самопроизвольно выросли Шанхай с Истамбулами, и в некоторые места лучше было постороннему не соваться. За приличную пару ботинок могут и по башке дать, не постесняться.

— Вот это все, — показывая на дома, сказала она, — больше похоже на места, где я выросла. Как будто и не уезжала из Америки. Чистенькие двух-трехэтажные дома с палисадниками, даже одежда не слишком различается.

— Так здесь живут люди… э… скажем так… со средним достатком. Вполне приличный район. Западное влияние. Строилось еще во времена, когда с Великобританией тесно сотрудничали. Не думаешь же ты, что мы по-прежнему дома ходим в халатах, скрывая это от пристального взгляда западной общественности.

— И тюбетейках, — пробурчала она, — на бритых головах. Борода при этом должна быть обязательно, а в зубах кинжал.

— От бороды все взрослые мужчины избавились по необходимости давно. Когда на фронте пришлось надевать противогаз — она мешала. Потом гладко выбритое лицо стало знаком принадлежности к воевавшим, а военные у нас в почете, и знак превратился в моду. А этот головной убор, — наставительно сообщаю, — называется тафья. — И очень многое мог сказать любому жителю страны по поводу имущественного положения, происхождения, и даже о занятиях. А потом одним из первых указов Республики запретили ношение. — Вот в вашей Америке без шляпы нормальный мужчина из дома не выйдет, а у нас принципиально ходят с непокрытой головой, не используя дурацких котелков западного типа. Пока уши мерзнуть не начнут. Впрочем, дома тафью, бывает, и носят. Вот на улицах — редко, разве что в деревнях. Восточное великолепие с приходом Диктатуры очень быстро сошло. Народ железной рукой загоняют в рамки прилично выглядящих с точки зрения Запада. Внешне мы европейцы, но в душе все равно азиаты. Страшное и подозрительное раздвоение. В результате разнообразные слависты мучаются по поводу русской души и понятия духовности, пытаясь в нас разобраться. Мы и сами-то ничего не понимаем. Живем себе и не обращаем ни на кого внимания.

Мы повернули на перекрестке направо, и я остановился, давая возможность рассмотреть.

— А вот и основное отличие от вашей Америки, — сообщил тоном гида. — Площадь Согласия. Туристам редко показывают. Неофициально называется «Четыре угла». Надеюсь, понятно почему.

— Да, — с чувством сказала Настя, — вот это страшно оригинально.

Городская легенда рассказывала, что это была идея городского губернатора, но на самом деле построено было в далекие времена, чуть ли не при основании Одессы, когда населения было не слишком много. Стены были уже заметно темными от времени, хотя за ними внимательно следили и старались не уступать соседям, старательно украшая здания.

— Это суннитская мечеть, а прямо напротив — саклавитская, — поясняю и на недоумевающий взгляд показываю, — есть четкая примета. Если башенок-минаретов нет, значит, саклавиты. Считается, что эти пристройки изобрели гораздо позднее, чем русские стали правоверными, а звать воплями на молитву запретили еще при каганах, чтобы не раздражать основное население Руси, так что нефункциональная пристройка, но все равно ставят. Желают отличаться хоть в этом.

— Про церковь мне объяснять не надо, — пробормотала она. — Ничем не отличается от знакомых. Католики?

— Конечно. Вот в бывшей Польше, в городах, таких сооружений днем с огнем не найдешь. В конце восемнадцатого века, после восстания, все уничтожили. Полная конфискация церковных земель, разрушение особо запятнавших себя сотрудничеством с мятежником монастырей и выселение огромного количества народу. Разве что крестьян не особо трогали, только кто сопротивлялся, а всю верхушку дворянскую и церковную отправили осваивать Сибирь. А пейзанам повесили на шею даже не двойной, а тройной налог, по сравнению с окружающими, и земли отобрали в собственность монаршьего дома. Кто хотел нормально жить, должен был перейти в мусульманство, иначе это была просто растянутая на десятилетия агония хозяйства. Так что города в Висленской губернии сейчас русские. И деревни тоже: конфискованные имения отошли к русским.

Она покосилась на меня и процитировала:

— «И послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целого ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят несколько тысяч… и чего не могли поднять, покололи и порубили».

И вечно одно и то же декламируют. Никакой фантазии. Так и кочует это донесение из книги в книгу. Совсем не ангельски мы себя вели в Польше, но это больше чем на двести лет раньше, в Ливонии произошло. Как будто англичане ирландцев не били, а французы с немцами религиозных войн не устраивали.

— Я ж не в оправдание, — говорю, — а честно объясняю.

Все эти борцы за свободу сами нарвались, перебив всех русских, до кого смогли дотянуться в самом начале. Потом уж получили ответную и очень неприятную реакцию. На что рассчитывали, кроме собственного непроходимого идиотизма и надежд на заграничную помощь, даже очень тщательное следствие не обнаружило. Гладить их по голове или оглядываться на просвещенную Европу нам, варварам, было необязательно. За массовые убийства надо платить, а иметь нелояльное в основе население опасно. В течение двух лет все проблемы были решены навсегда.

Особо упертые до сих пор Езуса Крайста поминают, но большинство поразбежалось. Кто в Америку или Европу, кто вот сюда. В бывшей Польше сейчас проживает меньше католиков, чем в Одессе. Если честно, то поляки, как народ, только у нас и сохранились. На Западе они прекрасно ассимилируются. А в Австрии уже не поляки, а силезцы. Ни то ни се. На Руси, в противостоянии, вынуждены доказывать, что не хуже.

— Не очень-то мы ассимилировались в Америке!

— Так недавно уехали. Всему свое время. Четвертый угол, — показываю, — естественно, синагога. В старые времена прямо на площади устраивали побоища стенка на стенку. Не знаешь, что такое?

Настя отрицательно помотала головой.

— Это такой народный обычай, — невольно хмыкнув, объясняю. — Отбирают лучших кулачных бойцов, по предварительной договоренности, и устраивают мордобой. Что-то вроде спортивных соревнований, но не профессиональных. С денежными ставками, а иногда и с личными счетами. Говорят, еще так проблемы решали купцы, когда в суд ходить не хотели. Выставляют команду против команды, и кто победил, тот и прав. Почти по «Русской Правде». Сейчас здешние жители стали цивилизованными и решают коммерческие проблемы в арбитраже. А вместо «стенка на стенку» имеется масса спортивных клубов по боксу, борьбе и другим атлетическим видам. Штангу поднимают, например, но я этого не люблю. Пустое дело, азарта нет.

— В морду до крови — лучше?

— Конечно! Это был прекрасный клапан для сброса агрессии. Существуют четкие правила, и за их исполнением следят авторитетные священнослужители. Есть у тебя претензии к соседу — выйди и продемонстрируй. Все лучше, чем ночью поджидать с кистенем за углом. Да и, кроме всего прочего, заводятся связи, знакомства, и это то, что у англичан называлось клубами. Только туда женщин не допускали, а у нас было полное равноправие в этом смысле, да еще и на свежем воздухе. Где еще, кроме храмов, можно пообщаться с противоположным полом свободно и себя показать? Вместо бессмысленных дискуссий о религии, ничего не дающих обычным людям даже в выходные дни, возможны были встречи и регулярные контакты иноверцев. Посидеть во множестве трактиров с любой кухней и заключить там сделки.

Полное взаимопонимание, оканчивающееся походами по магазинам. Еврейские не работали по субботам, мусульманские по пятницам, а христианские по воскресеньям. Всегда можно было зайти в другой магазин и пообщаться, обсуждая достоинства товаров.

— А мы случайно не туда направлялись?

Похоже, имеет место тонкий намек. Надо заканчивать с просвещением и приступать к более интересным для женщины вещам.

— Так. Красоты архитектурного стиля тебя не привлекают. Следуем дальше. Обещал новое платье — значит, приготовься.

Еще два квартала от некогда знаменитой площади — и мы попадаем по покрытым асфальтом дорогам на проспект Ганова. Разве что в мечтах он мог надеяться на такую память. Не орден отвалили на грудь, а назвали в его честь главную торговую улицу.

Слава великому деятелю, открывшему здесь первую лавочку по продаже всего на свете! Могли он представить, что через сотню лет длинные ряды торговых точек протянутся от края и до края всего района. По ночам будут сверкать многочисленные стеклянные окна под электрическим светом, а по дороге ездить самобеглые коляски? Не мог! Он и слов таких не знал, хотя и был хитрый перец, к концу жизни подгребший под себя немалую часть торговли хлебом и сказочно обогатившийся. И прославился вовсе не своей первой лавкой, а тем, что всегда старался для города, открыв первую больницу, построив городской театр и выделив очень серьезные суммы на ремесленные училища. Даже в завещании прописал парочку миллионов на нужды города.

Так что не его заслуга, что стало с районом, но руку он приложил, за что и помнят. Когда-то жилой, он давно превратился в один большой магазин. Они присутствуют в любом виде. Специализированные и универсальные, для богатых покупателей и для бедных. Каждому свое — огромный ассортимент на все случаи жизни и для любого покупателя. Если уж мы завалили пол-Европы продукцией легкой промышленности, то уж для себя расстарались. Заодно и все сопутствующее. Трактиры, рестораны, забегаловки и гостиницы разного уровня. Может, и не Париж, но я там не был и заочно считаю, что у нас ничем не хуже. Все, что можно купить там, представлено на полках здесь. Абсолютно все. И еще чуть-чуть.

Я придерживаю за локоть Настю, не позволяя ей пронестись в сторону ближайшей завлекательной витрины через дорогу и пропуская мимо шикарный спортивный автомобиль с откидным верхом, несущийся на высокой скорости. Неизвестно еще, кто кого собьет при такой целеустремленности, но объясняться потом мне. И покорно следую за ней. За спиной, воняя паленой резиной и визжа тормозами, машина останавливается и несется назад. Развернуться водитель даже и не подумал, глубоко плюя на все правила дорожного движения и приближаясь задом. Если бы мы были в американском фильме, сейчас бы начали палить во все стороны мрачные личности в темных пальто и надвинутых на глаза шляпах, но мы в Одессе, а я еще не успел наступить на хвост здешним бандитам, так что презрительно игнорирую. Опять визг тормоза. Раздается изумленный вопль:

— Берик!

Из машины, даже не пытаясь открыть дверцу, великолепным прыжком выскакивает мечта сдвинутых на голову немецких страдальцев по истинным арийцам. Двухметровый блондин с прекрасным лицом, квадратным подбородком и синими глазами. Весь из себя страшно мускулистый и прекрасно одетый. Белый костюм от лучших модельеров и лакированные ботинки, просто обязанные вызвать у меня чувство зависти. Он даже на фронте, в окопах умудрялся всегда выглядеть франтом. В сравнении с остальными, конечно.

— Я сразу почувствовал, как русским духом запахло, — орет он.

Это я ему как-то, хорошо подвыпив, рассказывал, откуда эта фраза появилась в сказках. Славяне в древности вырубали место под пашню, сжигали деревья, заодно и удобряя почву, а через несколько лет, когда земля истощалась, перебирались на новое место. Естественно, участки готовились заранее, и процесс был непрерывным. Очень научно этот метод называется подсечно-огневым. Для степных соседей люди, регулярно занимающиеся поджогами и провонявшие насквозь гарью, сразу отличались по запаху.

Ему так понравилось, что обязательно напоминает при встрече. Как будто его предки не пованивали навозом, которым топили, и потом, месяцами не моясь.

С довольным ревом он обнимает меня, сжимая в страшных объятиях, способных задавить медведя, и тут же отодвигается, склоняясь в отточенном длительными тренировками поклоне.

А вот в этом я ему всегда завидовал. Как он классно умеет переключаться, обнаружив рядом симпатичную женщину. Минуту назад был кровожадный зверь — и тут же становится страшно воспитанным светским человеком.

— Позволь представить — Улуг Йортнинг, ве Техти Кырымнинг, ве Дешти Кыпчакнинг, улуг хани, — хладнокровно сообщаю и, специально для растерянно хлопающей глазами Насти, добавляю: — Что означает: Великий Хан великой орды и престола (государства) Крыма и степей Кыпчака Ахмет Кирей.

— Настя, — говорит она, протягивая руку.

Ахмет припадает к тыльной стороне ладони страстным поцелуем.

— Вот именно его и надо благодарить за угоны в рабство твоих предков, — со злорадством добавляю. — Мы были только на подхвате, а злодеи приходили из Крыма.

— Это преувеличение, — с легкой насмешкой заявляет он. — И по первому вопросу, и по второму. Титул отменили уже давно. Даже не при Республике, а еще в девятнадцатом веке. Приблизительно в те же времена, что и превратили Польшу просто в губернию. И потом, нас русские натравливали. В отместку за польские шуры-муры с турками. А крымские татары всегда были невинными овечками. И полячек просто обожали.

Сразу, стервец, сообразил. Всегда был шустрым малым.

— Абсолютная правда, — говорит, — я по мужской линии потомок и имею право на титул хана, но это страшная морока и абсолютно излишние проблемы. И кроме того, части ваших родственниц первоклассно повезло. Как минимум с десяток угодили прямиком в сераль и неплохо там прижились. Мой папа всю жизнь сидел под каблуком у жены и боялся пикнуть. Отводил душу только на войне, героически рубя врагов и представляя на их месте любимую супругу. Заслужил кучу орденов и генеральское звание, но дома не смел голоса повысить. Пророк — мир ему — сказал: «Советуйся с женами, но поступай вопреки». Он не советовался — просто поступал, как ему указывала жена.

Это несколько более поздние времена, но традиция отбирать себе в жены красивейших пленниц из полячек существовала длительное время. В результате получился несколько странный результат. В лице меня и моей сестры. Представляете, — не обращая на меня внимания, разливался он, — потенциальные подданные у меня сплошь брюнеты и кривоногие коротышки. А я вот такой из себя. — Он гулко постучал в могучую грудь.

И, что бы он там ни болтал, родовая память предков-конокрадов никуда не делась. Большой был специалист по присвоению частной собственности в виде любого продовольствия. Что картошки спереть, что теленка. Как будто и не лейтенант гвардии, а каторжник с массой воровского опыта. Почему не пошел по коммерческой части, а переложил все эти труды на свою сестру — я так и не понял. Ему на роду написано быть вороватым купцом.

Еще минут пять легкого разговора — и я сообразил, что он не хуже меня, специалиста в интервью, выведал подробности, откуда Настя взялась и чем занимается. Определенные выводы были сделаны, и начались действия.

— Ничего не желаю слушать, — уверенно говорил Ахмет, увлекая ее в сторону машины. — Неужели не интересно, как делают кино? Посмотрите своими глазами. Тебя это тоже касается. — Это он уже мне. — Не так уж часто встречаемся, один раз сделаешь по-моему. Потом нормально посидим, выпьем и закусим. Магазины никуда не убегут.

Я пропустил Настю вперед, открыв дверцу, и послушно полез на заднее сиденье. Какая, собственно, разница, чем заниматься в отпуске? Да и любопытно посмотреть на Ахмета в рабочей обстановке.

«Балтиец» взревел форсированным двигателем и понесся по улицам, распугивая гудками пешеходов.

— Он что, действительно имеет отношение к киностудии? — тихо спросила меня Настя.

— До сих пор я считал, — так же тихо отвечаю, — что единственное, к чему он имеет отношение, — это порча нервов его сестры Васили. Он заставил ее заниматься семейными делами. Как оказалось, очень удачно. Наверное, это семейное проклятие, передающееся из поколения в поколение. Мужская часть не желает ничего делать, кроме как стрелять во врагов Отечества, причем очень умело. Остальное им неинтересно, и в промежутках между войнами лежат на диване и читают газету. Как надоедает, отправляются гулять по…

— Я догадалась, — хихикнула Настя, поняв, что я пытаюсь найти слова поприличнее.

— Ну да, — с облегчением подтверждаю. — После всех радостей начала века они крайне обеднели. Войны, революции, мятежи, аграрная реформа. Раньше хоть и не ханы, но земель имели достаточно много и с арендаторов жили. А тут стало по-настоящему тяжело и плохо. Характер не переделаешь, трудиться Ахмет не желал, а диван продали. Вот они полюбовно и договорились. Все дела на себя взяла его сестра. Они близнецы, но абсолютно разные. Не по внешности. Как раз снаружи не отличишь. Василя — это такой женский вариант викинга. Валькирия. Ничего не боится, и вместо мозгов счеты. Костяшки стучат и складываются в правильную картинку. Начинала с ерунды какой-то, даже у меня одалживала, а золота у меня сроду не имелось, и только потому что времена изменились. Кто бы при Кагане ей позволил финансовые дела вести? Девушка должна сидеть дома и ждать мужа. В нашем случае — непутевого брата. А тут развернулась…

Я все-таки человек достаточно публичный. У меня знакомых сотни, и во всех сферах, но такого не помню. У нее нюх на деньги. Причем нога ее в жизни не ступала ни в какие коммерческие училища. Что-то там про словесность изучала до войны и так и не закончила. Деньги буквально прилипают к ее рукам. Сигареты, горючее, цемент, текстиль, сельскохозяйственные машины… Все, что угодно. Если она взялась за это, значит, внакладе не останется. Первый фильтр от сигарет чья компания изобрела? То-то. Патент получен в двенадцатом году, продажа новых сигарет уже в следующем началась. Они ведь первоначально рассчитывали на женщин, у которых при курении к губам прилипал табак. Ну не понравилось Васили отплевываться. Не эстетично. А потом и мужчины сообразили, что лучше. А заодно в изготовлении используется лен, а после войны его девать некуда было. Хозяйства разорялись, а тут покупатель нашелся. Дикие деньжищи заработала.

— Ахмет, — вкрадчиво спрашиваю, наклоняясь вперед, — сколько у вас миллионов?

— Этого никто не знает, — безмятежно сообщил он. — Особенно я. Меня к этим делам не подпускают на пушечный выстрел. Но много. На веселую жизнь хватает.

— Я не помню такой фамилии — Киреи, — морща лоб, сказала Настя. — То есть хан такой был. А вот миллионщик…

— Она по мужу Игорева, — просветил Ахмет. — Концерн Игорева. Строительство и торговля. Представляете, захотела прикупить заводик по производству холодильной техники. Мало ей того, что уже имеется. Мне жалко ее несчастного мужа, который существует исключительно для воспитания детей. Они ролями поменялись. Он руководит домашними делами и следит за кухарками, а она уезжает с утра на работу в контору и до ночи не появляется. Тьфу! — Он плюнул на дорогу.

— Восточный человек, — пожав плечами, сказал я.

— И на тебя тоже, — беззлобно сообщил он. — Завтра же позвоню твоим родителям и сообщу, что ты в стране.

Я на всякий случай промолчал. Угроза была нешуточная. Стоит мне появиться, и мать начнет собирать потенциальных невест. А уж дырку мне в голове будут делать всем семейным коллективом. Они уже давно согласны на кого угодно, лишь бы наконец женился, но никак догнать меня не могут и связать. Привезти Настю, что ли, познакомиться?

— Вы привезли? — обрадованно вскричал при нашем появлении молодой человек, претендующий на богемный облик. Во всяком случае, на шее у него висел шелковый платок, а на голове красовался помятый берет. — Какое счастье, — с неподдельным энтузиазмом воскликнул он и, вцепившись в Настю, поволок ее по коридору.

Не знаю уж, что она там думала, оглянувшись на меня, про темпераментных русских мужчин. Сначала один увлекает в неизвестном направлении, теперь другой, и все куда-то тащат, но сопротивляться не стала.

— Мечислав уже всех со свету сжил, люди боятся попадаться ему на глаза, — возбужденно рассказывал богемный тип на ходу.

Я посмотрел на Ахмета.

— Коршунов, — объяснил тот, подмигивая. — Совершенно не желает себя контролировать в подобных ситуациях.

— Гений, — подтвердил молодой парень.

Я понимающе кивнул. Гении — они все больные на голову. Приходилось сталкиваться. Семья от его поведения рыдает горькими слезами, зато посторонние люди при виде окончательного результата впадают в восторг. Данный экземпляр ничем не лучше. Слышал я пару историй, как он актеров доводил до нервного срыва своими придирками, но после «Кровавого потопа», получившего кучу международных премий и замечательные отзывы критики, он еще и не то себе мог позволить. Кроме действительно замечательной картины он получил еще и признательность Диктатора за правильное освещение патриотической темы борьбы русского народа против сепаратистов — и имел всех в виду. Розницей и оптом.

Еще из-за угла были слышны громкие крики. Мужской голос не выбирал выражений, женский слабо оправдывался. Возражения не убеждали даже меня. Начальник сказал представить под его светлые очи фотогеничную блондинку — старайся, а не жалобно ной.

— Так, — сказал уже знакомым голосом низкий и толстый мужик с абсолютно лысой головой, поворачиваясь на стуле в нашу сторону. — Сюда ее!

— Минутку, — попытался я вмешаться.

— Это кто? — надменно спросил Коршунов. — Что он делает на площадке?

— Это мой друг, — совсем не легонько вбивая мне локоть под ребра, так, что перехватило дыхание, заявил Ахмет. — Он уже молчит.

Режиссер моментально забыл про меня и приказал:

— Читайте.

— Что? — растерянно спросила Настя.

— Что хотите, — отмахнулся он. — Ну!

Она неожиданно усмехнулась и стала читать стихи:

Все камни — мимо,

Пули — мимо.

Не утонуть мне,

Не сгореть.

Все это потому.

Что рядом

Стоит и бережет меня

Твоя любовь — моя ограда,

Моя защитная броня…[17]

— А теперь встаньте вот так, — потребовал Коршунов. — Сняли? Оператор показал большой палец. — Еще и легкий акцент имеется. Очень хорошо. Петь тоже можете, милочка?

— Я все могу, — нахально заявила Настя. — Только еще раз назовете милочкой — развернусь и уйду. Я тут проездом и не напрашивалась.

— Пойте! — потребовал режиссер, не обращая внимания на попытку поставить его на место.

— Что тут происходит? — уже зло спрашиваю Ахмета.

— Слушай, — шепотом взмолился он, — ты ж сам сказал: певица и актриса. Что тебе — жалко, что ли? Берик, — жалобно попросил он, — не лезь. Никому от этого плохо не будет. Вот этот наш великий деятель получил заказ с самого верха снять фильм про нашествие мунголов. Ему просто до зарезу нужна Ярославна. Ну знаешь, слезы крупным планом по поводу убитого мужа, потом обнаженный клинок в руках. Клятва о мести. Большая битва и героическая смерть. В конце трагическая музыка. Классный фильм может выйти. Уже кучу сцен сняли, а он все перебирает актрис. Никто ему не подходит на главную роль. Если уж зациклился на определенном типаже, можно бить топором по голове — ничто не поможет.

Я поперхнулся и покрутил пальцем у виска. Прижизненных портретов в те времена не делали, но происхождение у княгини было самое что ни на есть половецкое, а у сыновей и внуков, по летописям, были ярко выраженные скулы с узкими глазами.

— Не хуже тебя знаю, — шепотом сказал Ахмет. — Еще и лет на двадцать старше. Ничего не поделаешь, время такое. Мы, русские, блондины с европейскими чертами лица. Так приказано считать. А если, — с угрозой в голосе добавил он, — посмеешь что-то умное сказать про татар, я тебе уши оборву.

— Да ладно, у самого в роду кого только не было. Саклавит — это русский. Точка. Как теперь будут выкручиваться, когда пишут не по вероисповеданию, а происхождению, не представляю. В Фергане вообще половина родственников оказалась русскими, а вторая не пойми кем. Два брата разной национальности — натуральный бред. По-моему, Салимова с его идеями чересчур круто занесло. Как бы потом это боком не вылезло. Тем более с блондинами. Категорически не согласен с постановкой вопроса. Я — брюнет.

На самом деле все еще хуже. Просто я этого говорить не стал — он и без меня прекрасно знает. В новомодной теории русской нации способен сломать ногу любой шайтан. Официально считается, что русский — это тот, кто говорит на русском языке и считает себя русским. Происхождение, вероисповедание, цвет кожи, разрез глаз и строение черепа значения не имеют. Неофициально — это те, кто до Республики писались саклавитами. Цель национальной политики — максимальное уравнение в правах всех русских (и коренных, и ассимилированных, «новых русских»), И остальное, понятное дело, тоже было для всех — призыв в армию на общих основаниях, налоги. Все получили равные права, и такого, как при Откате, больше нет с начала Республики. И очень надеюсь, не будет. Повторения Гражданской войны мне не требуется.

Это не отменяет жесткого прессинга на инородцев, но им должна быть видна альтернатива — стань русским, и от тебя отстанут. В отличие от старых времен, вопрос религии уже не стоит так остро. То есть, чтобы стать совсем «настоящим» русским, ты обязан время от времени посещать мечеть саклавитов, но браки и прочие дела переданы в гражданские органы, и все кругом стали «русскими». Русские иудейского вероисповедания, русские инородцы христианской или суннитской веры. У них те же права и обязанности. В чем разница с подданством? А пес его знает. Я бы сказал — это вопрос терминологии, а суть одна. Все нерусские и раньше прекрасно ходили в русскую школу (все предметы только на русском, цель обучения в такой школе — превратить ученика в русского). А те, кто не ходил, будут пасти баранов до смерти и рассчитывать на карьеру не могут. Бывает, и не хотят. Их вполне устраивают овечки и махание кетменем. Такие в основном остались в Средней Азии. Не очень и хотелось всех подряд себе даже в дальние родственнички записывать.

Наше счастье, что, если вычеркнуть иудеев, русские уже на начало XX века насчитывали почти восемьдесят пять процентов населения. Растворить в себе разнообразных киргизов и таджиков не одно поколение потребуется, да и не верится мне в это. Слишком мы разные. Именно в культурном плане и воспитании. Даже кавказцев если не переучить, то научить палкой удалось, а до Ферганы и Бухары мы добрались слишком поздно.

— Ты можешь ходить в мечеть или не вспоминать про нее, — сердито сказал Ахмет. — Можешь молиться или вовсе не верить, но зафиксировано состояние на момент отмены Каганата и введения Республики. Проблемы меньшинств пусть волнуют меньшинства. Меня ситуация устраивает. А таких, как я, подавляющее большинство. Только так и можно. Время тризуба Владимира прошло, мы живем в новой действительности. Еще не устоявшейся окончательно, но длинными прыжками направляющейся к нации. Как она будет выглядеть, зависит и от нас. Конкретно сейчас творческой группе дали возможность снимать что угодно, почти целиком на бюджетные деньги и при максимальной помощи, даже массовка будет из солдат, но с очень конкретными указаниями. Не по части искусства, а по морде лица. Все остальное на наше усмотрение, в рамках исторического прошлого.

— И ты специально приволок нас сюда?

— Аллах свидетель, просто совпало. Но когда ты сказал, чем она занимается… И лицо подходящее, и сабля в руках не будет смотреться неподъемной железкой. Спортивная девочка, и двигается прекрасно. Не будет выглядеть на экране деревенской девкой вот с такими объемами, — он продемонстрирован, — но и не комнатное растение. Если уж совпало, почему не попробовать.

— И в чем твоя роль, соблазнитель? Что ты вообще здесь делаешь?

— Вот за что я тебя любил всегда — так за непроходимую тупость. Сколько лет знакомы, что я даже не удивился, не получив от тебя поздравлений. — Он сделал внушительную паузу. — «Кровавый потоп» сняли на мои деньги. Я — продюсер.

— Отвратное слово.

— Лучше пока не придумали. «Производитель фильма» звучит еще глупее.

— Да, — запоздало сообразил я, — у тебя есть деньги на съемки?

— Ну не мои, — нехотя сознался Ахмет, — семьи.

Я понимающе кивнул. Если за надписями в титрах не слежу, так про эти дела немного слышал. Два лучших способа крутить левые деньги. Ресторан и кино. Всегда можно нахимичить с ведомостями и платежками. Где-то рядом торчат симпатичные ушки Васили. Никогда не поверю, что в здешней бухгалтерии все правильно. Но для Ахмета это большое дело. Он работает и даже болеет за дело. Изрядный прогресс.

— Хватит! — рявкнул Коршунов. Народ, суетившийся вокруг с камерами, лампами и прочими приборами, включая хлопушку помощника режиссера у нашего молодого провожатого, замер. Уши у всех повернулись в направлении главного действующего лица. — Пойдет.

Общий облегченный вздох.

— Минутку, — опять вклинился я. — А вы, уважаемый, уверены, что нам подходите?

— Это кто? — изумленно спросил Коршунов, показывая на меня пальцем.

— Я ее агент, — нагло заявляю. — Неплохо бы обсудить условия.

— К этому, — ткнул он в Ахмета. — И не стройте иллюзий себе. Неизвестное лицо, первая роль. Данные есть, но работать еще и работать. Обед! — заорала диким голосом знаменитость. Он встал и в сопровождении свиты вальяжно двинулся к выходу.

— К тебе, значит? — с угрозой переспрашиваю. — Постой-ка здесь.

Я отвел Настю в сторону, подальше от слушателей.

— Этот режиссер получил в прошлом году премию Оскара за лучший зарубежный фильм? — сразу спросила она.

— Правильно, — сказал я на английском.

Чем меньше поймут рабочие, собирающие декорации и крутящиеся вокруг, тем лучше.

— Такой шанс бывает раз в жизни. Из пешек — сразу в дамки. Большое историческое кино. Была у нас такая княжна Ярославна. Когда пришли мунголы, она заменила своего погибшего мужа и руководила обороной города. Три дня держались, потом всех перебили. Потомки одного из двух ее сыновей дали начало роду каганов. Очень знаковая фигура. Патриотизм, верность слову, забота о подданных. Ну сама понимаешь… Не знаю, что из этого получится, но ничего лучше главной роли тебе не предложат. Если повезет, о тебе узнают и за границей. Если нет, будут снимать здесь. Он на тебя запал. Практически разрешил ставить условия. Не обещаю больших денег, но что могу — выбью.

— А если у меня не получится?

— Тогда тебе самое место в ресторане на пароходе. Мелкая купюра в вырез платья, пьяные дебоши и бандитские рожи по утрам. Непременный синяк под глазом и отсасывание у хозяина, чтобы не выгнал. Лучше уж езжай к себе домой, в этот самый родной город… как его… ну сама знаешь, как называется. Не будь дурой. Хуже быть не может. А Коршунов — не дурак: если уж взял, значит, что-то увидел интересное. Мучить он тебя будет обязательно — обещаю, но актрису из тебя сделает известную. Ну?

— У меня контракт с хозяевами «Ольвии».

— Это я решу. Сколько штраф?

Настя сказала, и я вздохнул с облегчением. Не такие уж большие деньги. Для меня. В ближайшее время бездорожник мне без надобности, а страховку мне выплатили честно. Там нигде не было написано про попадание трехдюймового снаряда, но благодарные евреи на удивление не поскупились. Слегка добавить — и будет как раз. Не слишком в Америке ценят свои кадры.

Вообще-то я не дурак деньгами разбрасываться, а только контуженый, но врачебная комиссия дважды признала меня абсолютно здоровым — после госпиталя и перед первой газетной командировкой за границу, так что с этой стороны все в полном порядке. Просто это не по-человечески — плюнуть и сесть в поезд, забыв попрощаться. Если уж так вышло, неплохо оставить о себе добрую память. Ей хорошо, и мне приятно. А на новую машину я еще заработаю.

— Решай. Чем смогу, помогу.

Она посмотрела мне в глаза и утвердительно кивнула. Я прекрасно понял без слов. Очередной скот мужского пола. Изобрел красивый способ бросить, но ведь и не обещал ничего. А удача ее не слишком баловала раньше. Пора хвататься обеими руками и держать свою птицу счастья. Большая, жирная и многообещающая птичка. Все лучше, чем назад плыть и в подушку плакать.

— Подожди меня на улице. Я с этим продюсером подробности обсужу. Он мне изрядно должен за прошлое и никуда не денется. Да, — вспомнил я. — Напомни мне, чтобы заехали в книжный магазин и букварь купили. Сценарий учить нужно, а ты безграмотная. По-русски, — заранее предупреждая возражение, объясняю. — Мало ли какие бумажки теперь подписывать придется.

И магнитофон неплохо бы, соображаю. Попросить прочитать — потом, на слух, запоминать проще. Удовольствие из очень недешевых, но пусть продюсер крутится, ему положено. Зря, что ли, я в свое время не дал ему сдохнуть под газами и объяснял, что сначала из воронки вылезают, а потом уже противогаз снимают? В училище ему таких подробностей не разъяснили — там и сами не имели понятия о таких простейших практических вещах, как скапливание более тяжелого отравляющего газа в низких местах.

Я-то уже был страшно опытный ветеран — почти год в окопах, две газовые атаки. Из солдат в офицеры за труды ратные выскочил аж за три месяца до этого. До сих пор себя уважаю за то, что не изображал высшее существо, а нормально принимал зеленое пополнение. Выслужившиеся из солдат или страшно задирают нос, или никак не могут забыть, кто они были, и робеют перед начальством. А мне всегда было по фигу мнение окружающих. Не собирался по военной части идти.

Это дуракам-гвардейцам хотелось показать окружающим, что им море по колено, а потом матерям похоронки приходили. Любой человек на войне боится, и нет в этом ничего зазорного. Только идиоты и дети верят, что они бессмертны. И взвод гурий на том свете не сильно утешает под обстрелом. Главное, чтобы страх тебя не парализовал, а ты смог его приспособить для выживания. Не существует «не могу», есть одно слово — «приказ». Нет на войне храбрых и трусливых — есть люди, способные выполнить «надо». Тут работает самолюбие, чувство долга и окружение. Если ты офицер, ты обязан переломить и себя, и настроения подчиненных. Заставить их делать что положено. И не за счет звездочек на погонах, а собственным авторитетом. Я этому учил многих и кое-кто понял.

Не в том доблесть офицера, чтобы звенеть орденами, а в количестве жизней, которые ты сохранил, да и про себя любимого не забыть. Вот Ахмета я научил выживать. Из его выпуска всего трое живых остались.

Не так все это просто будет, подумал, направляясь к Ахмету, широко разводя руками и многообещающе улыбаясь. Просто ничего не бывает. За славу надо платить, и дорого. Первым мне заплатит он, за все хорошее, хотя я его же и благодарить должен. Как ни смотреть, а гениальные режиссеры со своими лестными предложениями на дороге не валяются. Ничего, уж обеспечить ее нормальным переводом я заставлю, а заодно и оплатить гостиницу на все время съемок. И уж меньше других не получит. Жить тоже на что-то надо.

1298 г.

— В чем дело? — спросил Гедимин, натягивая поводья.

С торжественным въездом в Меньск явно ожидались проблемы. Несколько сотен человек, сгрудившись у въездных ворот, загораживали дорогу. Там собрались представители всех сословий. Горожане в праздничных кафтанах и рабочей одежде, крестьяне в разнообразнейших обносках, были представители бояр в окружении дворовых. В толпе мелькали дружинники с оружием и даже явные иноземные купцы. Никто не собирался его торжественно встречать. Все внимание было направлено внутрь, где на телеге стоял тщедушный мужичонка, окруженный десятком здоровых мужиков с мечами и копьями, и что-то вещал.

Князь оглянулся на недоумевающие лица ближников и подъехал ближе. Народ нехотя расступался перед конями, многие неприятно зыркали на пришельцев, но отодвигались в стороны, освобождая проезд, пока Гедимин не подъехал вплотную. Добровольная охрана оратора даже и не подумала пропустить и продолжала сжимать в руках оружие, будто и Не наследник Великого князя Литовского пожелал послушать, а на гулянку забрел мелкий боярин, без заслуг и верных дружинников.

— Прекрасна и светла была земля Русская, — говорил красивым и звучным голосом задохлик, — всем исполнена была. Городами, озерами, лесами, пашнями и людьми русскими работящими! Все отселе до угор и ляхов, до Студеного моря и вплоть до гор крутых на юге покорено было правоверными языка русского. И боялись лукавые греки, и даже в далеких восточных странах помнили блеск русского меча. Стены укрепляли и ворота делали железны для защиты, но на сторону нашу ходить боялиси. Каган Владимир, сын его Ярослав правили мудро, и дети половецкие покорно сидели в степи, а литвины боялиси нос казать из своих болот!

Э, как загнул, с уважением подумал Гедимин. Ну было, дальше-то что?

Он был достаточно умен, чтобы не обижаться на правду. Другое дело, если этот оратор начнет против Великого княжества Литовского и Великого князя Витеня хулу говорить. Тут видоки без надобности, и охранники добровольные не помогут. Порубить — и вся недолга, чтоб народишко не мутил.

— Это Милонег Владимирский, — негромко сказан Линцас.

Князь кивнул, показывая, что услышал, и задумчиво посмотрел на человека, про которого ходило столько слухов. Разное говорили, но лучше самому один раз услышать из уст человека его мысли, чем сто раз в пересказе. Как люди могут исказить речи себе в угоду, он прекрасно знал по собственному опыту.

— Были каганы правоверны, очами светлы, взором грозны, сверх меры храбры, к приезжим приветливы, ставили мечети и учили уму-разуму людей. В правде-истине, — повысив голос, возгласил он, — пребывали, чистоту душевную и телесную без порока соблюдая.

И, глядя на благодать эту, возвысил Аллах род русский над окружающими народами. Что мы скажем?

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад Посланник Его, — дружным хором откликнулась толпа.

— А почему было так?

Милонег замолчал и обвел всех взглядом. Глаза горели, и даже Гедимин захотел послушно ответить. Общее настроение толпы, жадно прислушивающейся к словам, захватило и его. Вот только не знал, что именно. Все в воле Бога.

— Почему путь нечестивых успешен и все вероломные благоденствуют сегодня? Почто раньше было не так? Потому что едина была Русь, как положено земле правоверных. Враги были кругом, но сила наша превозмогала. В этом путь наш и спасение. А что случилось с Русью? — с искренним негодованием воскликнул. — Распалась она на части, разорванная жадными и злыми князьями. Нам ли негодовать на Аллаха, приславшего тяжкое испытание? Горе тому, кто строит дом свой неправдою и горницы свои беззаконием наполняет, кто заставляет ближнего своего работать даром и не отдает ему платы его.

Толпа опять взревела.

Линцас покосился на князя, но тот отрицательно покачал головой. Все любопытнее и любопытнее. Он и раньше себе представлял, что проповедует этот странный тип, но от пути суфиев к братству, им провозглашаемому, лежала огромная пропасть. Нет уж. Выводы потом. Сначала надо выслушать до конца.

— И пришли безбожные степняки, и не было единства. Каждый ждал, пока убивали соседей, и надеялся, что его не коснется. Те, кто должен положить живот свой за землю Русскую, веру нашу, защищая простых людей от врагов, думал про себя и свой княжеский стол.

И мечети разорили. И не осталось в городах и весях ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было на Руси ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, все вместе лежали мертвые. И было все то за вины наши. Да! И на нас вина. Потому что не указали князьям, грызущимся, как за кость, за землю Русскую, что не место им здесь. Не попросили, как Святогор и Василько, мудрые предки, восвояси. Пока нет единства, не будет счастья никому. Только будут гореть нивы и угоняться в плен люди. И сделается земля пустой, и города исчезнут. Не стоит лить слезы, — воскликнул он, — когда должны говорить мечи.

Не плачьте об умерших и не жалейте их. Жалеть надо будущие поколения, угоняемые в неволю и страдающие. Потому что ничего не поняли князья русские. Нет, они не русские! Они враги своей земле. Токмо про удовольствия, их мысли и пороки безграничны. Они сегодня ходят в Орду просить помощи у врагов правоверных против брата своего и родственника.

Гедимин усмехнулся. Так его, князя Владимирского! Правду, видать, говорят, что после сходных слов изгнали Милонега из стольного града. Хотя какой он стольный? Одни развалины давно. Тверь и то важнее.

Именно после скандала с князем о Милонеге впервые громко заговорили. Когда верующие собирались на молитву, он намеренно стал есть на глазах у всех, хотя был Рамадан, месяц обязательного поста. Через несколько секунд вокруг него собралась возмущенная толпа, и прибыли княжеские вои, чтобы арестовать его. Милонег спросил тех, что собрались вокруг, почему они так разгневаны нарушением поста, тогда как убийство тысяч мусульман и разрушение мусульманских святынь оставляет их совершенно равнодушными. Вместо ареста он отправился в сопровождении толпы к князю — и под крики поддержки начал произносить речь о пороках князей и утрате веры. Тронуть его побоялись: могло дойти и до мятежа, — но из города выставили. Как и из многих других городов. Смутьян под боком никому не нравился.

— Пусть рыдают и посыпают голову пеплом, но нет для них места за княжеским столом. Думающим о пользе своей, а не земли Русской не будет честного погребения! Падут они все поодиночке, и если мы пойдем их дорогой, тоже падем!

Токмо единая власть под руцей Кагана сможет остановить силу лютую, степную, отбросить немцев и наказать ляхов. Токмо в Единстве для нас спасение! И вот тогда настанет день, сокрушится ярмо, которое на вые нашей. Начнется священная война — Джихад, в которой мусульман невозможно победить. Кровь неверных собак, дерзнувших прийти на Русь правоверную, оросит реки и земли наши, их тела будут брошены на съедение псам и сгинут в пустыне. Объединимся, и будет невиданная битва, и наглые захватчики узнают гнев и ярость священного ислама.

И все пожирающие Русь будут пожраны; и все враги наши наказаны полной мерой, и опустошители земли будут опустошены. Не пощадим жизни своей за землю Русскую, за веру нашу истинную!

И воздаст Аллах по поступкам его народу русскому, и поработим мы врагов наших, и будут они служить нам! Навсегда! Нет Бога, кроме Аллаха, Мухаммад Посланник Его, — провозгласил он.

Люди дружно поддержали привычные слова хоровым повторением, и большинство опустилось на колени, готовясь произносить молитву.

Гедимин слез с коня под недоумевающими взглядами свиты и встал на колени:

— Благослови, Гази![18]

Люди вокруг возбужденно шептались. Про него разное рассказывали, но особым благочестием Гедимин никогда не отличался. Хотя, в отличие от своего брата, не бегал из язычества в мусульманство, а оттуда в католичество.

— Не откажи, Милонег, — произнес князь, когда общая молитва закончилась. — Навести меня. Я всегда рад интересному собеседнику.

* * *

— В чем дело? — брюзгливо спросил Витень, получив положенный поклон и выставив за двери палаты посторонних.

— А в чем дело, отец? — удивился Гедимин.

— Милонег!

— Не знаю, что тебя не устраивает, — усаживаясь на стул, удивился наследник. — Более ясного послания от Всевышнего и придумать нельзя.

Великий князь демонстративно скривился. В душе он по-прежнему предпочитал своих богов, но прилюдно этого старался не проявлять. Приходилось сильно крутиться, чтобы не вызвать недовольства и у своих родственников-язычников в Жемайте, и у русских-мусульман, и у соседей-католиков.

— Ты его хоть раз слушал? — спросил Гедимин и, не дождавшись ответа, продолжил: — Зря. Он призывает к единству Руси. Одна власть, одна вера, один народ. Власть божественна, вера необходима. Народ и так у нас в Великом княжестве на три четверти русский. Если мы хотим и дальше усиливаться и распространять границы, просто необходимо стать для русских своими. Кровь не изменишь — веру можно. — Витень криво усмехнулся. Указывать на прошлое Великому князю было не очень прилично. — Ты сам рассчитывал на это, когда послал меня делать шхиду.[19] Где-то силой, где-то — брачные связи. Католицизм мы уже пробовали: от немцев это не спасает. Ляхи никуда не денутся. Если необходимо, они идут на союз и с русскими, и с язычниками. Так что это не проблема.

— Сегодня!

— Совершенно верно. Сегодня надо думать про будущее. На Руси есть четыре центра, которые смогут ее объединить. Литва, Тверь, Новгород и Булгар. Южные княжества еще долго не оправятся от мунгольского погрома. Булгары ничего самостоятельно не смогут, но они опять же мусульмане и становятся нам единоверцами. Будут смотреть, кто победит, и поцелуют сапог добровольно. Или заставим силой. Новгород живет за счет привозного хлеба, и его достаточно легко задушить блокадой. Если мы подчиним себе Тверь.

— Если…

— У Святополка ведь есть дочка, — улыбнувшись краем губ, сказал Гедимин, — а вот сына нет. Для начала наш сын может стать князем Литвы и Твери. Не я и не ты. Мой общий со Святополковной сын. Это — хороший выход для всех. Союз на будущее. Потом — общая династия. Всегда будет за спиной сила, кто бы из родственничков ни бузил. Наши или тверские.

— Хан не позволит. Ему не нужна сильная Русь.

— А сможет ли он не позволить, если она будет сильная? — поднял брови Гедимин. — Да и Орда все больше чтит Аллаха. Если исправно платить дань, не будет особых проблем. Пока, — с нажимом сказал он, — в этом есть необходимость.

Великий князь хрипло засмеялся:

— Размах у тебя… Лет через сто? Или двести?

— Сто, двести. Какая разница? Потомки Гедиминиса, твои, отец, потомки будут править в Великом государстве, объединяющем то, что сегодня зовется Золотой Ордой. Крым будет наш — это наследие Владимира. Дикое поле распашут наши потомки.

— И в чем тогда необходимость Милонега? Ты отдал ему крепость в управление и много денег. Польза где? Брак и так возможен, собирание земель тоже. Зачем нам под боком проповедник, призывающий к священной войне, которая состоится через двести лет. Можно получить на голову мунгалов гораздо раньше. Пока, — он тоже подчеркнул, — мы еще неспособны уничтожить их войско. Даже если отобьемся, серьезно ослабеем, и немцы с ляхами непременно придут с крестовым походом. Соседи всегда норовят откусить жирный кусок, как раз у недобитого. Особенно приятно, когда это происходит под лозунгом борьбы за веру. Чувствуешь себя правым, и можно делать на чужих землях все, что угодно.

— Я много с ним говорил. Нет ничего лучше, чем сомысленник, думающий в том же направлении. Он мягок и уступчив в личной жизни, но тверд, как алмаз, когда говорит о своих идеях. Его учитель был суфий, но мысль познания Аллаха очень странно преломилась и превратилась в мечту о братстве саклавитов.

— Саклаб?

— Славяне. Не тарикат,[20] где учение передается от учителя к ученику, практически церковь, как ее понимают христиане. Строгая авторитарность, где мюриды беспрекословно подчиняются своим шейхам. Разделение членов братства на два разряда — посвященные, внутренний круг и присоединившиеся, приносящие клятву верности, но участвующие в обрядах от случая к случаю. Это не монашество, но уже существуют группы членов братства, постоянно живущие вместе, и происхождение значения не имеет. Русские, литовцы, тюрки — не суть. Мне нравится, что он отказывается жить за счет подачек и подаяний. Считает: лень и праздность губят душу. Надо служить обществу и иметь профессию. Нищенство осуждается. Запрещены зависть, унижения мусульман, желание им зла, гордыня, самодовольство, показуха, лицемерие. За все будет спрошено с человека.

Нет пользы во внешней чистоте без внутренней, и без сердца, очистившегося от земных пороков, и при отсутствии бескорыстного поклонения Аллаху. Ношение обычной одежды — для того, чтобы не становиться объектом повышенного внимания и не вырабатывать склонности к нарочитому поведению, цель которого — произвести впечатление на других. Сердечное отношение к людям любого вероисповедания и этнической принадлежности, а также ко всем, чья жизнь проникнута добрым отношением к божьим созданиям.

Основная идея новообразованного ордена — в уважении к другим и терпимости. При условии, что они признают власть Кагана. Что может быть для нас лучше? На словах — славянское братство, на деле — кровь и происхождение не очень важны. Все — булгары, литовцы, татары и русские — верят в Аллаха и идут по пути, куда их направит рука Великого князя. То есть Кагана. Наша. Не все сразу, но зачин прекрасный.

И самое важное! На Руси, да, собственно, и у любых мусульман нет верховного духовного лица. Отсутствует Папа Римский как религиозный глава. Все муллы никому не подчиняются. Существующие советы улемов в провинциях и центре дают только толкование Корана и выдают различные рекомендации, которые не имеют обязательной силы. Для данного района или для данной страны. А вот мы теперь можем поддержать удобное нам братство, насаждая выгодные толкования и законы, и Милонег прекрасно понимает свой шанс, когда есть поддержка власти. Теперь он не нищий проповедник, гонимый и преследуемый недовольными его речами удельными князьками. Он — рупор единства, за которым стоит внушительная сила. А верховная религиозная власть при Владимире был он — Каган. И у турок тоже халиф. И братство на это не претендует. Оно признает власть светскую, оставляя за собой возможность направлять духовную. Можно постепенно подчинить себе, через централизованное управление, и другие княжества. Куда они денутся, если население будет слушать голос Милонега или его преемника, а тот — нас? А мы будем правильную веру держать, биться за нее крепко. Нет ничего лучше для противостояния Западу, с его показным смирением, и подчинения Востока, с его готовностью принять твердую власть.

Отныне мы станем не князьями Литовскими, а Каганами Русскими, и власть наша будет подтверждена священнослужителями!

— В будущем, — опять засмеялся Витень, — это будущее. Все может быть так, а может случиться иначе. На все воля Аллаха. Но ты уже не мальчик, а муж. Хозяин своей земли, пытающийся заглянуть в будущее, что одним Богам и доступно. Зато я вижу перед собой будущего наследника, способного показать зубы недоброжелателям. Будь по сему! Твой человек, тебе за него и отвечать.

Приставь к своему пророку, — он усмехнулся, — да знаю я, Пророк один… посланнику Пророка людей, приглядывать. Из самых лучших побуждений. Чтоб слова записывали, и для потомства не пропали ценнейшие мысли. Если начнет много себе думать… — Князь провел рукой по горлу. — А то завтра он себе найдет Кагана получше. С более подходящей родословной.

Гедимин кивнул:

— Уже. Ты сам меня учил.

— Вот и хорошо, что понимаешь… Ладно, оставим это. Есть дела сегодняшние, более важные и срочные, чем что будет через столетие. Как все прошло в Меньске?

Декабрь 1931 г.

Не думаю, что они говорили именно так. Не особенно верю, что строили такие дальновидные планы. Правители ничем не отличаются от обычных людей и нечасто планируют действия на перспективу. Обычно у них множество проблем, которые необходимо решать прямо сейчас. Зато действовали литовские князья в этом направлении последовательно и настойчиво.

Начиная с Гедимина, уже не просто проводилась политика подчинения соседних княжеств. Шло собирание земель под лозунгом единства в противостоянии и с Западом, и с Ордой. С ее расколом стало гораздо легче, и русско-литовское влияние очень быстро стало давать себя знать. Уже не мунголы поддерживали угодных им князей, а Великий князь, превратившийся после унии с Тверью в Кагана и постепенно подгребающий под себя не только юг, но и северо-восток Руси, начал сажать удобных для себя ханов сначала в Крыму, а потом и в Казани, Астрахани и в самой Орде.

И на острие русской экспансии всегда шли братчики из общества саклавитов. Богослужение повсеместно внедрялось на русском языке, понятном местным племенам и общепринятом в Русско-Литовском государстве, отсекая постороннее влияние и под лозунгом государственной идеи объединения земель. Общество не может существовать долго без общей морали и цели. В государстве нельзя иметь делопроизводство на нескольких языках — государственным должен быть один. Это неминуемо ведет к растворению малых народов, но для государства это — благо.

Братчики руководили духовной жизнью, чем дальше, тем больше отодвигая в сторону старые кадры или спокойно с ними соседствуя, и шли миссионерами как в Дикое поле, так и к окружающим племенам. Власть и Вера прекрасно дополняли друг друга и взаимодействовали. В более поздние времена в армии и флоте существовали официальные должности для священников-саклавитов. Которые не только проводили беседы, но при необходимости занимали строевые должности.

С самого начала существовала четкая иерархия руководителей — от низших к высшим. Глава братства избирался депутатами, причем в расчет принималось количество членов братства в его районе и авторитет. Должность утверждал Каган, оставляя за собой окончательное решение, хотя не утвердили за все время только двух глав братства и в очень непростых ситуациях.

Отношения между разными рангами братчиков и права их были четко оговорены и утверждены в специальном уставе, написанном еще Милонегом.

Каган представлял высшую власть, освященную авторитетом Пророка, и гарантировал существование исламского государства. Он хранит веру, исполняет обязанности имама на обшей молитве, выносит судебные решения, назначает верховных кадиев, следит за финансами и экономикой, является верховным главнокомандующим в «войне на пути Аллаха».

Позднейшие исследователи дружно твердят о близком знакомстве с правилами поведения в христианских монашеских орденах, при наличии массы различий. Оно и неудивительно, если при первом главе братства неизменно торчал Вяхирь, старательно фиксируя все его речи и занимая должность секретаря. Ни для кого не секрет, что был он боярином из ближайшего окружения Гедимина. Успел повоевать и на Западе, и на Востоке. И до знакомства с Милонегом не слишком страдал религиозностью. Так что присматривающий был. Как сейчас говорят, внедренный агент. И очень возможно, не один.

Так… устал. Надо отдохнуть от всех этих дел прошлого…

Я встал и, прихватив сигареты и куртку, вышел в коридор. Можно и в купе себе позволить подымить: все равно следую за границу в гордом одиночестве — прошли благостные времена, когда запросто катались за бугор, сейчас это связано с изрядными трудностями и малым количеством валюты, разрешенной к вывозу, но засиделся. Скоро подъезжаем к Кенигсбергу — никогда не был, да и просто проветриться не мешает. Ничего особо интересного там все равно не имеется. После того как фронт стоял три месяца в окрестностях, старого города уже не существует. Долбали форты и сами жилые кварталы из тяжелых орудий на совесть. Сплошные развалины, которые потом восстанавливали в числе первоочередных запланированных мероприятий. И все бы хорошо, но для дешевизны понаставили стандартных коробок, и все очарование средневековых зданий исчезло, растворившись в новостройках.

Заодно и население солидно сменилось. Остатки немцев выселили еще во время войны, и очень немногие вернулись потом. Кто прижился на Урале, кто умотал сильно обиженный в родной фатерланд, но в Кенигсберге их пара сотен имеется, не больше. А в сельской местности еще с моего далекого предка перевелись. В начале XIX века все сплошь саклавиты, а происхождение в те времена никого не волновало. Зато теперь, как везде в Руси, сплошной русский народ.

Хороший был метод бороться с послевоенной разрухой и кризисом, переселяя из неблагополучных районов в места, где государству требовались трудовые ресурсы. Вербовали людей в самых проблемных с работой местах — и завозили на стройки. А чтоб не разбежались потом, заодно и строили новые предприятия. У нас не Америка, у нас «плавильный котел» покруче будет.

КЭФ — завод по производству радиоприемников, хорошо известен по всей стране. То есть это всеобщая ошибка, что он делает исключительно детекторные приемники. Тут много чего клепают: телефонные аппараты и телефонные станции, военные радиостанции, электролампы, электрические фонарики, фотобумагу и даже утюги. Судоремонтный тоже неплохо трудится, но там государственное управление, и заказы все больше правительственные, а КЭФ — частная фирма.

Ага, вот и станция. Движение поезда замедляется, и мой классный вагон точно останавливается напротив здания станции. Хороший машинист, четко сработал. Вот только выходить практически некому. Кататься в классных вагонах — удовольствие дорогое, а рейс — в Германию, куда не слишком ездят. Вот какого хрена меня туда настропалили? Знаю какого. Очень это неприятно пахнет. В этом вопросе я категорически с линией правительства не согласен. Мало нам было одной войны — доиграются до еще одной.

Плевать, что там мне говорил Белов, совсем они сбрендили со своими внешнеполитическими раскладами. Не собираюсь я работать по указаниям. Пусть режет цензура. На свете не одна «Красная звезда» существует. Есть еще и «Гражданин», «Русь», «Новое время», «Вестник Европы», «Русская мысль». Я по всем успел пробежаться перед отъездом и договориться о сотрудничестве. Фигня, что внештатный, меня сейчас все любят — и за корреспонденции еще и неплохо платить будут. Что мне, все время про прусских солдафонов писать? Нашли тоже где корреспондента прописывать — в Берлине! То ли дело — Вена или Париж. Обидно, понимаешь, сидеть в захолустье, когда варятся такие интересные дела.

— Полчаса стоим, — сообщила проводница. Смотрелась она как картинка. Мундирчик с погончиками, пилотка, сапожки. Прямо пиши с нее плакат «Вступайте в ряды русской армии». Как-то я оторвался за последние годы от этих родных примет. Куда ни глянешь — все в форме. Учащиеся, студенты, железнодорожники, чиновники. У всех эмблемы разные, запросто ошибиться можно и принять ветеринарного врача за кавалериста. Одна радость — звездочки и полоски на погонах одинаковые. Интересно, когда журналистов заставят ходить в форме, как звания присваивать будут? За выслугу лет или за количество откликов на репортаж? А то ходить мне до самой смерти в капитанах. Начальник вокзала по званию не меньше. Как-то это неправильно. Как выражались раньше — невместно.

Все-таки воспитание дает себя знать. Салимов как был гвардейцем, так и остался солдатом навсегда. Затвердил на всю жизнь удовольствие от правильного опознания, кто старший, а кто младший, и вводит везде, где можно и где нельзя. И ведь совсем не дурак, но любая правильная идея легко доводится исполнителями до абсурда. Будем мы еще дружно ходить строем по улицам и отдавать приветствия всем встречным и поперечным.

Я послушно кивнул на замечание и посмотрел на часы. Есть время прогуляться.

Из плацкартных вагонов уже энергично лезли люди. С огромными чемоданами и сумками в руках, с мешками на спинах, они суетились, перекликались перепуганными голосами, толкали друг друга и ругались. Посмотрят на такое поведение иностранцы и придут в дикий ужас. Это ж на самом деле благодать несказанная. Родными осинками с березками так и повеяло. Я могу только порадоваться, вспоминая старые времена, когда поезда ходили без расписания и места брали с боем. Навели все-таки порядок. Почти. Во всяком случае, всеобщего бардака, как двадцать лет назад, Уже не наблюдается и опозданий на несколько часов не бывает. Ну да, последствия войны и мятежей, когда паровозов не хватало, а вагоны валялись вдоль дорог, но терпение у пассажиров кончалось страшно быстро. Если бы они так в атаку на фронте ходили, мы бы непременно весь мир завоевали.

Русский народ… В ватниках по зимнему времени, в полушубках и, что удивительно, в черкесках. Морозоустойчивые. Эти шли отдельной сплоченной кучкой. Тут были дети, женщины, мужчины и старики. Не люблю горцев, но всегда с уважением относился. Посмотришь на эти благородные и полные достоинства лица, на спокойное отношение к окружающим и их поведение, пока они не задевают лично тебя, — и хочется подражать. Живые памятники старых времен, когда они никому не подчинялись — ни русским чиновникам, ни собственным князьям — и готовы были умереть за свою свободу. За право копаться в поле размером с нормальный огород и воровать у соседей. Видать, всерьез их придавило, если всем племенем намылились в чужие места. Не как раньше, под дулами карабинов, а самостоятельно.

— А куда это они? — полюбопытствовал у стоящего рядом совсем молоденького полицейского. Не иначе как после училища — вон на мундире значок имеется, и шинель вроде бы случайно расстегнута. Не пообтесался еще мальчик, но глаза неприятные. Уж точно не из маменькиных сынков будет, жизни понюхал и раньше. Говорили мне про последние выпуски жандармов и полиции. В училища специально брали потерявших родителей в Гражданскую, но раньше сталкиваться не приходилось. Уж они за правильную власть, давшую им направление в жизни, кому хочешь глотку порвут. Новая гвардия.

— Тут целая слободка таких имеется, — сказал он, морща вздернутый нос. Да и сам из себя страшно белобрысый, чуть-чуть до альбиноса не дотягивает. Вроде из немцев будет или чухонцев. — Порт расширяют и углубляют, аэродром новый, да и строительство идет. С введением паспортов и обязательной прописки по местожительству просто так уже не пошатаются. Мигом посадим. За этим теперь внимательно смотрят. Квоты по отношению к остальному населению, а на Кавказ и вовсе высланных ни под каким видом не пускают. Раз уж с семьями, будут трудиться. Неурожай был, вот и ищут себе новое место.

— Раздражают? — понимающе спросил я. — Одно название, что Кенигсберг.

— Я из солдатских детей, — четко выговаривая каждую букву в слове, надменно говорит парнишка, — и очень не люблю намеков на происхождение. — Взгляд при этом был очень красноречивым. Нашлась бы причина — непременно бы забрал в участок и отбуцал казенными ботинками.

— Извините, — вполне искренне говорю. — Ничего такого не имел в виду. У самого род начинается с рядового Южного училища, Солдатского корпуса.

Он кивнул, принимая извинения, и неторопливо удалился, предоставив мне возможность курить в одиночку.

Надо же, как ошибся, Кенигсберг с толку сбил. Обычная инерция мышления. Непременно из немцев первый встречный. Это вот и есть наш русский народ. Как удастся запихнуть всех в одни рамки, я не представляю. Разве что лет через сто, если не изобретут новой многообещающей идеи. Наш век на них горазд.

Это не Новая гвардия — это очень Старая. У всех стран имеются свои тараканы. У турок были янычары, а у нас — солдатские училища. Как Русь начала западных соседей подминать под себя в семнадцатом веке, занимая Польшу, Восточную Пруссию, Прибалтику и отхватив изрядный кусок Финляндии у шведов, отменять крепостное право на захваченных территориях не стали. В Польше уже с 1503 года крестьянин мог выйти исключительно с разрешения господина — это фактически год введения крепостного права в Польше. С 1543-го крестьяне окончательно прикреплены к земле и пану — на основах частно-правовых. Работа на барщине (панщине) увеличивается, доходит до 5–6 дней в неделю. Так и оставили себе на благо. Чего с иноверцами церемониться? Дворян в Сибирь массово законопатили, а поместья роздали отличившимся офицерам. Естественно, кроме земель, отошедших напрямую к Кагану. Ему тоже прибарахлиться было необходимо.

Города почти не тронули, уже потом за них взялись, приводя законы к привычным, а вот сельское население очень быстро просекло, как улучшить жизнь. Хочешь быть свободным — переходи в саклавизм. Мусульманин собрата держать в рабстве не имеет права. Бывало, целыми селами срочно осознавали, что лучше стать правоверными. А чтобы вели себя правильно, обязательно присылали казенного муллу, для контроля и обучения детей и взрослых. В третьем поколении только старики помнили, что когда-то в деревне жили лютеране или католики. Главное — детей вовремя учить, а для этого школы необходимы. Пока просвещенное человечество додумалось до всеобщего образования, детей на Руси всегда грамоте учили, и издревле минимум четыре класса обучения было. Не университет, но читать, писать и считать прекрасно умели. А буквы у нас очень отличаются от латинских. Так что народ разве что в переводах сильно прогрессивные идеи узнавал. Зато Коран читали без проблем.

Не все на смену веры пошли: часть сильно держалась за свои традиции. Поляков уже в конце XVIII века, после восстания, замирили до полного искоренения образованного и дворянского сословия, но даже после этого в Австрийскую остатки оккупантам охотно служили, за что потом и расплатились. Зато у местных девок нашелся еще один интересный путь к выходу из крепостной зависимости: родишь от русского — свободна.

Гарнизоны стояли повсеместно, и жениться, пока не отслужишь десять лет, солдатам нельзя. Офицеры, впрочем, тоже не особо стеснялись в этом смысле. Есть такая занимательная форма в мусульманском праве, когда вступают в брак на оговоренный заранее срок со свободной женщиной-иноверкой, и он не сопровождается традиционной церемонией. Вроде и замужем, но временно. Есть мнение, что это очень древний языческий обычай, которого так и не смогли искоренить правоведы. «Мута» называется, в отличие от «Никах», брака на всю жизнь.

Вот и появилось со временем достаточно много детей. Местные жители, не желающие признавать Пророка, к ним относились далеко не лучшим образом, слово «солдатка» для многих было синонимом проститутки. Тем более что и прав такие матери имели намного больше, чем христиане, и налогов почти не платили, а вели себя нередко достаточно вольно, оторвавшись от общины.

Пришлось срочно решать проблему, и специальным указом Каган приказал брать солдатских детей на казенный кошт, в специальные военные училища. Это и раньше практиковалось, но массовости не было. А девочки тоже получали начальное образование и целыми отрядами потом работали на ткацких фабриках, обучались простейшим медицинским знаниям и направлялись в деревни фельдшерами. Мы в этом деле вновь, как с образованием, оказались впереди планеты всей, впервые поставив на поток женский пол, пользующий больных. Как раз вторая модернизация началась, и требовалось много рук. На самом деле в женских училищах было обучение двум десяткам профессий, и на разных этапах отсеивали наиболее смышленых, направляя потом в те же училища воспитательницами. Да и мальчиков не всех в полки отправляли. Люди все разные, и особо сообразительных или не соответствующих по здоровью учили ремеслу или в Приказы, что у нас министерства заменяли, направляли трудиться.

Так что многие мальчики потом сделали изрядные военные и административные карьеры, да вот беда — при всем благожелательном отношении к ним со стороны начальства и окружающих и во взрослом возрасте прекрасно помнили о своем особом положении. Начинали-то они в отдельных корпусах и с детства держались общим кланом. У них даже отдельная система имен была. Сплошь из Корана или хадисов заимствованная.

У девчонок это не так выражено было, но тоже присутствовало. За сто пятьдесят лет до окончательной отмены крепостного права для христиан через такие училища прошло несколько десятков тысяч человек, включая уже второе, третье и последующие поколения. Дети бывших солдатских детей тоже охотно шли в училища. На казенный кошт образование для бедных и воспитание. А что пот ом отслужить приходилось — так положено. Отцы и деды тоже лямку тянули. Очень скоро они превратились в спаянный общим происхождением клан. Внешне ничем не выделяясь, держались вместе и даже женились и замуж выходили за своих. Есть куча династий такого происхождения.

Я ведь не соврал. Первый Темиров из нашей ветви как раз из настоящих будет. Мать полячка. Отец его официально признал, да вот семья совсем не горела желанием открыть объятия. Родился вне брака, да еще при наличии беременной законной супруги. Кроме фамилии, от того рода нам ничего не досталось. Сами пробивались, и не за счет знатности. Сплошные служаки: только в середине девятнадцатого века уже после солдатского училища можно было пойти в другом направлении или не посылать туда детей обязательно. А раньше — ни-ни. Отслужи в штыковых атаках свою кормежку и учебу за много лет, а потом уже думай, чем дальше заниматься. Они ж, кроме жалованья и орденов, к концу службы ничего не имели. Орден «Мужества», высшая награда для нижних чинов, давал аж сорок дирхемов годовой пенсии. Именно годовой. С голоду не помрешь, но капиталов не накопишь. Вот и кучковались в собственные поселения после демобилизации, где все насквозь понятные и помогут при необходимости. Своих забывать — было последнее дело.

— Трогаемся, — заботливо предупредила меня проводница. Я бросил сигарету и полез в вагон. Погулял — и хватит. Пора возвращаться к писанине.

В коридоре, возле моего купе, стоял мужчина приблизительно моего возраста и задумчиво смотрел на проплывающие мимо приземистые серые строения станции. Такой весь из себя вальяжный, в костюме-тройке даже в поездке, застегнутый на все пуговицы. Виски седые, шевелюра страшно курчавая — и нос. Это было нечто выдающееся. Орлы бы при виде него удавились от зависти. Данный экземпляр человеческого рода мог легко заклевать любого одним своим выдающимся клювом.

При моем появлении он довольно улыбнулся и, протягивая руку, представился:

— Мясников Арам. Бывший химик-органик, а ныне большой начальник-администратор.

— Темиров Берислав, бывший разоблачитель Великобритании, а ныне просто журналист, — отвечаю ему в тон, пожимая крепкую ладонь, и пытаюсь сообразить, как это может быть столь замечательное сочетание. Спрашивать после полицейского как-то неудобно.

— Папа мой, в девичестве, был Мясникян, — подмигивая, сообщает. Не иначе как сообразил про мои затруднения. А еще проще — его про это регулярно спрашивают. — Вот как в последнее правление Абдульвахид Окаянный стал устраивать религиозные гонения, он взял и сознался, что нет Бога, кроме Аллаха, и Магомед Пророк его. Так мы стали честными саклавитами, сиречь русскими по всем показателям, включая фамилию. Почему при этом имена запрещали менять, тайна для меня глубока и бездонна. Фамилию сколько угодно, а имя запрещено. Наверное, чтобы сразу было видно подозрительные экземпляры. Вот и осталось такое сочетание.

— И как? Жить не мешает?

— В детстве мешало, — серьезно сказал Арам. — Даже дрался на дразнилки. А потом как-то плевать стало. Иногда думаю, и к лучшему, что не переделали в очередного Саида. Всю жизнь приходилось доказывать, что ты способнее и умнее. И драчливее, — подумав, добавил. — Человек под давлением либо ломается, либо закаляется. Армяне меня за своего не признавали, русские тоже косились. Надо было выживать и пихаться локтями, не забывая подключать голову. Вот сейчас с этим проще стало. Нет Диктатора, кроме Салимова, — на полном серьезе провозгласил он, — и я его верный последователь. Вы ж тоже едете в Германию?

— Ага.

— Так это дело надо обязательно обмыть! У меня есть прекрасный армянский коньяк!

— Это хорошо, но не патриотично как-то. Нам предписано пить русскую водку.

— Голос крови взывает, — лицемерно вздохнул Арам, открывая дверь в соседнее со мной купе и гостеприимно пропуская вперед. — Не может быть среди разбирающихся в употреблении алкогольных напитков никакого сравнения, — объяснял он мне, уверенно расставляя на столике рюмки и легкую закуску. Человек явно готовился к поездке заранее, не то что я. Вместо того чтобы переться в вагон-ресторан, заготовил массу всего. Маслины, сыр, мясо какое-то нежирное и даже фрукты. — Настоящий коньяк долгое время выдерживается в дубовых бочках, приобретает специфический вкус и аромат. Водка, в отличие от коньяка, не проходит длительной стадии выдержки. Завезли на завод спирт, бутылки, разбавили с водой, разлили по бутылкам — и можно отгружать готовую продукцию!

— А еще, — ехидно подсказал я, — водку называют «хлебным вином», а коньяк — «виноградной водкой». Что там сказано в Коране насчет вин?

— А? — остановился он с уже откупоренной бутылкой в руках.

— Наливайте, — разрешил я. — Мы в дороге, а в походе и на войне позволено. Я вам точно говорю, как получивший благословление от самого имама Третьего Гвардейского корпуса. Вот насчет свинины он жался и прямого разрешения не дал — «только в случае, если жизни угрожает опасность». Сказано в Коране: «Скажи им (о Мухаммад!): «Я не нахожу сейчас в том, что мне открыто, запрещения в отношении пищи, кроме мертвечины, мяса скота, заколотого не по мусульманскому шариату, пролитой крови и мяса свиньи — все это нечисто, скверно и запрещается в пищу. Запрещается также мясо животного, заколотого не с именем Аллаха, а с именем, например, идола. Но если кто-либо будет вынужден по необходимости есть эту запретную пищу, не стремясь к наслаждению, то нет в этом греха. Поистине, Аллах Прощающ, Милосерден!»[21]

Мы потом коллективно обсуждали и решили, что на фронте можно, а в тылу нет. Даже если на переднем крае тихо, потенциально нашей жизни угрожает опасность. Особенно если кушать хочется. Так что пока не стреляют, свинины мне не предлагать!

— А я на Кавказском был. Во славу русского оружия!

Я выпил и закусил острым сыром. Мелкие дозы настоящие ценители заедать не рекомендуют, но мы явно настраивались на серьезное возлияние. Что еще делать в поезде?

— И пусть Окаянного, чуть страну не профукавшего со своими идеями, на том свете наградят по заслугам, — провозгласил он.

— За это можно и не только в дороге, — согласился я, принимая очередную рюмку и чокаясь.

— На «ты»? — утвердительно спросил Арам.

— Какие чины в нашем положении? Сидим, культурно общаемся.

— А чем занимаешься?

— Я ж сказал: статьи пишу. Журналист. Вот отправили полюбоваться на новую Германию. Пока она еще Германия и не успела заново стать Империей.

— Статьи — это хорошо, — уверенно разливая по новой, сказал он. — Написал бы ты, что ли, про нас.

— Это про кого?

— Про химическую промышленность.

— Выкладывай. Если интересно будет, непременно напишу. Только учти, я в последний раз видел учебник по химии перед войной, в медресе. Вся эта муть… катализаторы, производство кислоты, крекинг — выветрились из моего мозга давно. Как можно проще. Читатели у нас тоже не Ньютоны с Эдисонами.

— Я постараюсь совсем доступно, — серьезно сказал Арам. — Мы слишком долго работали в связке с немцами. У них там хорошие ученые школы, развитая химия и переработка. Большая проблема, что не всегда можно брать чужой опыт целиком. Разные условия. У них с давних времен основной упор на производство искусственного горючего. Так они это от бедности и отсутствия серьезных запасов нефти. Идея-то правильная — самодостаточное производство без зависимости от внешних источников. Получается удорожание себестоимости, но, после того как они в Австрийскую мучились с селитрой, не имея месторождений, до которых могли дотянуться, и испытывали чудовищный снарядный голод, очень больное место. Если бы искусственное производство было запущено раньше, а не под самый конец войны, было бы гораздо хуже. То же самое с ацетоном, — он посмотрел на меня и сжалился, — требовался в больших количествах для производства боеприпасов. Без нас, химиков, война кончилась бы через год.

— Может, оно и к лучшему? — спросил я. — Все назад к своим границам, и всеобщее счастье.

— Блажен, кто верует. Все рассчитывали на полгода, максимум год, а воевали два с половиной. Желающих мириться не наблюдалось. В следующей войне будет еще хуже. Лет десять, пока вся экономика не обвалится и на улицах помирать от голода не начнут. Прошли времена куртуазных войн.

— Много ты знаешь про те замечательные времена, — оживляясь, сообщил я. — Когда в семнадцатом веке мы грабили Ливонию, то просто и без затей вырубали старых и малых, а молодежь угоняли на свои земли. А поляки под Смоленском не просто резали, они еще и кошек в живот бабам зашивали. Наверное, для смеха.

Арам грустно посмотрел на меня.

— Молчу, молчу, — покладисто соглашаюсь, — не по теме химии. Так что там дальше?

— А у нас, при наличии свободного доступа к нефтяным источникам, наше правительство приняло решение о строительстве восьми заводов искусственного топлива по немецким технологиям. Это значит — закупка патента, оборудования и вообще трата валюты в изрядных размерах. Требуются очень серьезные машиностроительные мощности, высоколегированные стали и квалифицированный персонал. Опять придется платить чужакам. Это при том, что сегодня Ипатовым уже разработан метод получения высокооктановых бензинов из нефти. Синтетическое горючее дает октановое число семьдесят — восемьдесят, а можно получать гораздо выше. Чем выше число, тем большую мощность даст авиационный мотор. Но планы уже утверждены, министерства заинтересованы в получении бюджетных денег, рабочей силы и увеличении своего влияния. Бюрократия и инерция мышления убивает очень перспективное направление.

Если уж начинать с нуля, лучше более перспективное направление осваивать, но сдвинуть наверху крайне сложно. Решение принято, и тебя с оригинальной идеей посылают крайне далеко и надолго. Потом, когда начнется строительство, и вовсе станет невозможно изменить. Никто не захочет отвечать за пропавшие средства и всеми правдами и неправдами будут отстаивать верность решения. Это не их деньги, но это их теплое место.

— Одну минуту. Я правильно тебя понимаю, есть возможность получить бензин с октановым числом сто на базе нефти, и это будет дешевле?

— Большого производства не существует нигде в мире.

Опытная партия испытана в Центральном научно-исследовательском институте авиационных моторов. При использовании бензина марки «экстра-сто» мощность двигателя повысилась с девятисот семидесяти до тысячи семисот лошадиных сил. Пока еще есть трудности с бесперебойной работой технологической цепочки, но это лучше, чем покупать устаревший патент и умерщвлять деньги и ресурсы.

— Ты такой борзый и свободно критикуешь, потому что в частной фирме работаешь?

— Правильно догадался, — в очередной раз разливая, согласился Арам. — Мне на эти аппаратные игры чиновников — плюнуть и растереть. Нефтяную промышленность национализировали у больших заграничных компаний. Мелких и с родным российским капиталом не трогали.

— Помню я эту историю про концерн патриотов, готовых часть акций вручить правительству. Лишь бы их не трогали.

— И вручили. И не трогают. И хорошо сделали. Теперь государственные предприятия вынуждены конкурировать с частными. А наши акционеры тихо-тихо получили серьезные деньги из США, и идет постоянный обмен технологиями. Это ведь не концессия, это гораздо лучше для Руси, при полном контроле со стороны государства, не дающего получить иностранцам контрольный пакет.

— А то я не знаю, как дела делаются, — скептически отзываюсь.

— Как бы ни делались, а прибыль от продажи добытой нами нефти из страны почти не уходит. Специальное постановление обязывает продавать на внутреннем рынке. Мы патриотично обеспечиваем керосином и бензином население, пока оно не захлебнется и не скажет «хватит». До этого еще очень долго, а запросы только растут. Автомобилей все больше, двигателей тоже. Даже электростанции строят, хотя это тоже не лучший вариант. На воде и дешевле выходит, и глупо топить топки нефтепродуктами. Вот только строить большие каскады ГЭС в центре страны уж больно накладно выходит. Земля, компенсации жителям, новое жилье.

А государственная компания не желает ни о чем задумываться и тупо гонит нефть на продажу за границу, получая прибыль. Монополия, и очень выгодная.

Зато существует частный Исследовательский центр «Нефть и газ» при нашем концерне, уже получивший почти сотню патентов. Он себя не только окупает, но имеет еще хорошие шансы приносить прибыль в будущем. Ты не представляешь, какая это замечательная вещь — нефть и сколько с нее можно получить. А на Руси ее море разливанное, и доля приличная в Персии и Армении.

Так что выгода американцев не в валюте, которую нам вывозить запрещено, а в совместных разработках. Они гораздо больше имеют потом с этих патентов, чем мы, со своим государственным скопидомством. Американцы деньги считать умеют. Если вкладывают, и немалые, то и получают огромные.

Будущая война — это война моторов. Чем быстрее будут ездить и летать машины, тем больше преимущество. Чем больше возможность добывать и перерабатывать, тем больше фора. И давно пора прикрыть продажу сырой нефти. Продавать бензин, керосин, смазочные масла гораздо выгоднее.

Англичане тоже не пальцем деланные. В Ираке нефть нашли и уже добывают, в Бахрейне нашли, в Саудовской Аравии бурят и на Кувейт поглядывают. Скоро наша монополия закончится, и начнутся серьезные проблемы. Себестоимость арабской нефти намного ниже нашей. Как минимум упадет цена. Еще более вероятно, нас вытеснят и из Европы, и из Азии. Нужно думать о будущем, и это не добыча сырья, а переработка и создание мощной химической промышленности. Собственной. Тут нужны государственные вливания очень серьезного размера или разрешение на более свободное ведение дел с американцами. А вот от немцев пора отделяться. Не нравится мне то, что там происходит. Сегодня они гоняют своих граждан и предъявляют претензии к соседям и Франции. Завтра вполне могут и про Русь вспомнить. Еще договорятся, на нашу голову, с Лондоном, будет крайне неприятно.

Интересный такой взгляд на происходящее, подставляя стакан за новой порцией, подумал я. Про концерн, слава Аллаху, наслышан. Уж на моих законных землях они шуршат, и на соседних участках тоже. Государство совсем не рвалось вкладывать денежки в бурение и разведку, а эти прибежали моментально. Не такие уж деятели бескорыстные: всякую самостоятельную мелочь с одной вышкой придавили хорошим прессом — единоличники долго не продержались. С одной стороны — государство, с другой — очень большое объединение, способное и цены сбить, и банк попросить об услуге. И собственные перерабатывающие заводы строили, и даже в Сибири нефть ищут. Не знаю, правда, на фига. Даже по трубопроводам доставлять — она будет по цене золота. Разве что на будущее.

И ведь не только у нас работают. Сразу после Гражданской с армянской республикой и шахом договорились. Разведку провели. Первые же поиски привели к сенсационным результатам: запасы углеводородов в северных районах Персии и Армении не уступают нефтяным полям Южной Персии, подконтрольным Великобритании. Сейчас там тоже добывают, но уже не для Руси. Есть куда продавать на законных основаниях. Очень жалели потом некоторые люди в погонах, что в свое время Персидский Азербайджан не оккупировали. Не хотели создавать себе еще одну головную боль из местного населения. Собственных азеров армяне хорошо резали, и ссориться с ними в тот момент не стоило.

Но что касается поиска дополнительных источников валюты, не зависящих от внешнего рынка, он прав. И в том, что населению в стране от этого хуже не будет, тоже. Налоги они платят исправно и вполне честно. Ну насколько это вообще бывает на Руси. Невыгодно Владимиру гнобить частников, от них польза серьезная. Хороший пастух не стрижет баранов чаще и больше необходимого, чтобы они успевали шерстью снова обрасти к следующей стрижке. Так что прогрессивный налог имеется, но не слишком давящий.

Про дальние перспективы — это не ко мне, хотя тема для статьи любопытная. Надо поинтересоваться подробностями. Только не из рекламных брошюр. Любопытно, что немцы скажут. На первый взгляд все очень логично и правильно, но любой источник стоит перепроверить.

А вот эта история с мотором — это уже как раз по моему профилю. В газету с ней не пойдешь — слишком мало информации, и все надо тщательно разузнать: имена, даты, параметры. А вот стукнуть кой-кому из военного ведомства совсем не мешает. Подробности из него вынуть — раз. Поднять старые знакомства — два. Как там этого летчика-испытателя, открывающего ногой двери в высочайшие кабинеты, звали? Ага! Чихиров Борис. На память пока не жалуюсь. С генералами сложнее — до них еще добраться всегда изрядная головная боль. Секретарши, занятость и нежелание отвечать за последствия. Ниче, мобилизую Белова. Для чего еще нужен главный редактор официальной военной газеты.

И почему я не разведчик? Ведь на одном таком соседе уже орден бы заработал. Наш народ непобедим. Его сколько ни пугай тюрьмой и ссылкой, а он все равно не боится и будет распускать язык. Даже не дома, а вот так, в поезде или пивной.

В дверь постучались, и, выждав: «Входите!» — появилась наша проводница.

— Через час паспортный контроль, — сообщила она.

— Паспорт у меня с собой, — проверив карман, отказался я покидать гостеприимное место. — Пусть заходят.

— Они все равно захотят чемодан проверить, и придется пройти в свое купе. Нашим-то обычно только деньги интересны, насчет валюты их начальство постоянно трясет. Покажите декларацию — и никаких вопросов, а немчура всегда была страшно добросовестная. Теперь еще и обнаглели. Покуражиться любят.

— Я им повыпендриваюсь. Моментально дипломатический скандал состоится, — грозно обещаю, остатками мозга пытаясь понять, не слишком ли меня развезло. Вроде пока норма. — Центральные газеты страшно желают знать имена чересчур придирающихся к честным русским гражданам. В последний раз по этому поводу кто-то там наверху страшно обиделся и предложил шведам устроить бойкот.

— Ой, — сказала она изумленно, — так это вы были.

Я гордо кивнул и выгнул грудь колесом. Конечно, не я — в первый раз в Европу в качестве корреспондента. Раньше только с армией заглядывал в сопровождении артиллерии, но чего не скажешь в хорошем настроении. Приятно, когда на тебя смотрят красивыми глазами и изумленно раскрывают рот. Чисто мужское желание, — что мне, мало своих подвигов? Ну так я вполне себе мужчина в полном расцвете сил.

Мой дед умудрился родить дядьку, будучи на тридцать лет старше меня сегодняшнего. В прыщавом возрасте я сильно подозревал, что тетка погуляла налево, пока у подросшего Божидара не обнаружилось явное семейное сходство со мной. Мои детские и юношеские фотографии упорно принимают за его и удивляются странной одежде. Я-то рос во времена Окаянного и разгуливал совсем не в современных пиджаках.

— Не желаете чего?

— Желаю, — отреагировал я. Про ее женские прелести постеснялся, но пить коньяк без кофе и сигары — извращение. Вместо сигары у меня есть сигареты, но чашечку свежезаваренного не мешало бы.

— Кофе у вас есть?

— Кофе, чай, — она посмотрела на столик, — лимоны и выпить. Все, что угодно. У нас хорошее обслуживание. — По голосу даже обиделась. Ай, у них такой замечательный экспресс, а я не понимаю.

— Только кофе, но настоящий!

— Симпатичная у нас проводница, — задумчиво сказал Арам. — Был бы моложе — непременно бы приударил.

— Попрошу без намеков! Это что, мы с тобой старые?

— У меня уже дочь ее возраста. Надо будет вас познакомить. Она как раз в Германии.

Я с заметной оторопью представил себе девицу с отцовским носом и горячим армянским характером — и сделал вид, что не слышу. Не в том я уже возрасте, чтобы кидаться на всех особ в юбках.

— Может, не стоит? — говорю при появлении второй бутылки. — Одна — еще туда-сюда, но придут пограничники, а мы уже ничего не соображаем.

— Дыхнем на них, и вопросы сразу отпадут, — уверенно сказал он. — Русские люди не могут не нажраться вусмерть. Это страшно подозрительно — ехать в поезде трезвым. Особенно за рубеж. Меня уже пробила ностальгия по оставленному дому, и хочется плакать. Это разведчики или контрабандисты сидят трезвые и боятся лишнее слово сказать. Вот таких на границе сразу нужно вязать и тщательно трясти.

— А зачем, собственно, ты едешь?

— Я, — торжественно заявил Арам, — краду чужие мозги. Иногда еще и руки.

— Это как?

— Обнакновенно. — Все-таки и на него подействовало. Уже на словах спотыкается. Первая стадия. — Ты про эти новые антиеврейские законы знаешь?

— А кто не знает! Нам какое дело? Вот теперь есть Иудея — пусть едут. А то раньше действительно некуда было деваться. Визы нигде не давали. Козлы демократические. Как кого-то осуждать, так моментально обнаруживают несправедливость, а спасать угнетаемых — так их нету.

— Зачем, — совершенно трезвым голосом спросил он, — упускать такой замечательный шанс нажиться, ничего не делая? Специалисты нам и самим нужны. Квалифицированные кадры тоже. Производство растет, людей не хватает. Вместо того чтобы заманивать к себе только что вышедших из университета или соблазнять уже состоявшихся людей большим жалованьем, достаточно открыть контору и отбирать с необходимыми профессиями. А чтобы не слишком много о себе думали, держать не на виде на жительство, а на рабочей визе. По нашему законодательству все иностранцы обязаны иметь открытую визу, действие которой прекращается, когда они покидают страну, и действующее удостоверение личности, где указана их принадлежность к той или иной компании. То есть сменить работу огромная сложность. С языком как раз проблемы особой нет. Немецкий у нас любой окончивший школу знает. Кто-то лучше, большинство хуже, ну так им не предлагают в народ нести просвещение. Объясниться кое-как на улице смогут, а на работе есть с кем разговаривать.

— Гадко звучит. Ты у нас, получается, людолов. Ходишь с арканом и в рабство угоняешь.

— Хорошо сказано, — согласился Арам, — но ошибочно. Я — натуральный благодетель. Для нового производства нужны люди, я готов взять вместе с семьей. Они мне автобиографию, резюме, если есть научные работы — указать. Квалификация и вообще все. Сижу и отбираю подходящих. Пусть даже деньги платят меньше, чем любому русскому выпускнику университета, он может зацепиться и работать по специальности. Все лучше, чем Игорева делает. Или Русовс Ванштейном. У них на заводах за копейки если не сотни, так тысячи гастарбайтеров трудится. Не китайцев же звать — им работу сложнее сохи долго объяснять придется. Да и не только там трудятся. Даже на военные заводы берут массово. Понятно, не туда, где секретно, но где умелые руки нужны. У нас хоть устраивают по специальности и не стоят над душой с угрозами выкинуть назад. Сколько бы немчура ни нудила про еврейское засилье в экономике, пока еще не все они адвокаты с банкирами. Масса хороших квалифицированных рабочих, толпа инженеров, и очень много с высшим образованием. Уж не дураки — это точно.

— Это становится интересным, — сознался я. — Такое впечатление, что ты меня выследил и затянул на разговор.

— Выследил — это ерунда. Случайно совпало. А не догадаться, кто ты есть, сложно. Я тоже газеты читаю. Не часто столько шума бывает. Так что, гражданин Темиров, я подозреваю, хоть пару строчек, но в учебнике ты себе обеспечил. Где-то в районе энциклопедической статьи о военном кризисе конца двадцать девятого года. Маленькая такая сноска, но навечно. У тебя ж наверняка и связи гам остались, и вполне можешь написать, как они живут в Австрии, Германии, да и в остальных ублюдочных государствах. Впрочем, теперь уже два осталось, а скоро и эти объединятся. Тоже тебе спасибо. Пока на Востоке разбирались между собой Русь с Англией, они под шумок многого достигли.

— Ну и что я могу? Сам должен понимать — это государственная политика, и зарежет цензура непременно мои статьи на подобную дурно пахнущую тему. Нам ссориться с Веной нельзя, а Берлин уже набрал немалый вес. Самый интерес, кто кого проглотит и как быстро это случится. А что там они у себя в стране вытворяют, все дружно не видят. А — И все-таки внимательно посмотри, — настойчиво повторил он. — Тебя хоть выслушают. Этим теперь хоть есть куда уезжать, и Аллах с ними. Если я кому могу лично помочь, я это обязательно сделаю, но не собираюсь страдать из-за них вообще. Ни уговаривать ехать на Русь или в Иудею, ни объяснять, что это выглядит точно так же, как при Окаянном, и кончится массовыми погромами. Уже игрушки детские продают с оригинальным названием «Евреи — вон отсюда»! Кубик бросают и двигают фишки. Игроку надо отправить шестерых евреев из города и доставить их на сборный пункт, откуда они отправятся в Иудею. Сделать это не так-то просто — у кого-то из игровых евреев не все в порядке с документами, кто-то совсем не хочет уезжать, он любит свою Родину. Так это детей воспитывают, а взрослые уже как взбесились.

Только я еще раз говорю: плевать. У каждого своя жизнь, и он решает за себя, где ему жить и сколько терпеть, но вот закрывать глаза на реваншистские лозунги и милитаризацию, на второе Объединение нельзя. Венгрия и так у них в кармане. Сначала они грохнут соседей вроде Румынии с Сербским королевством — и займутся Францией. Италия вообще не соперник. И не дай нам Аллах, если потом, в союзе с Англией, посмотрят на нас. Вот сейчас проблем со снарядами на той стороне не будет — гарантирую. Я достаточно хорошо знаком с химической промышленностью Германии — она уже давно обогнала и Австрию, и нас по многим показателям. Если их промышленный потенциал сложить, большой пипец нам настанет. В одиночку не потянем. Любыми средствами мешать, пока не поздно.

— Заговор, — грустно сказал я. — Без сомнения, заговор. Плутократы и капиталисты лезут в политику и подстрекают эту самую четвертую власть поддержать их. Лучше бы они задумались о бдительном оке Управления Политической Безопасности. Не мешает вам Диктатор строить заводы и получать разумную прибыль — радуйтесь и пойте хвалу. Профсоюзы он уже поставил под контроль. Доиграетесь до создания Комитета по экономике.

— Я сказал — ты услышал. А дальше сам смотри. На то и акула пера, чтобы прислушивались. Став один раз героем, — он подмигнул, — уже теряешь интерес жить простой жизнью. Или опустишься и сопьешься, или надо брать еще один, более высокий барьер.

А то я сам не понимаю. Потому меня и потянуло на писательство. Хочется выскочить из рамок. Второго такого удачного случая прославиться не будет.

— Хорошая для тебя тема, — нажал Арам, — и будет возможность посмотреть на все это сумасшествие реально. Натурально люди сдвигаются на простейших лозунгах. «Удар в спину», «Засилье инородцев», «Несправедливые условия Парижского договора», «Унижение национального достоинства». Несколько лет назад вполне нормально общался, а теперь как будто штампами разговаривают и не воспринимают никаких доводов. Все кругом виноваты, а они единственные хорошие. Мы себя зря утешаем, что отношения прекрасные. Подавай им назад исконные земли, и достаточно открыто уже и про Восточную Пруссию говорят. Мы там уже скоро двести лет сидим, но все равно оккупанты и подозрительны до безобразия. Уж на арийцев никак не тянем. А, — он махнул обреченно рукой, — заканчиваем. Лучше выпьем за Русь!

— Поддерживаю!

— Слушай, — сказал Арам смущенно, поставив пустой стакан на столик, — давно спросить хотел: а правда, у всех гвардейцев татуировка звезды? И как тогда с иноверцами?

— Не у всех, — расстегивая рубашку, обрадовал я его, — только у самых глупых. Молод был и не задумывался «на кой мне это, когда война кончится». Да кто тогда думал о будущем? День прошел — и прекрасно. Это ж для того, чтобы опознали. — Я ткнул пальцем в надпись ниже звезды. Там были хорошо различимые имя и звание. Еще младший лейтенант. Как присвоили, так и расстарался. Лепить дополнительно, как другие, после каждого повышения или награждения, я потом уже не стал. У некоторых вся грудь была разноцветная, куда там китайцам или японцам. Я годы спустя специально ходил смотреть, как накалывают рисунки в Маньчжурии и Шанхае. У них всякие животные, а у нас очень функционально. Лучше любого личного дела. Первоначально эта мода еще с солдатских корпусов пошла, — объяснил я, — чтобы знали, по какому обряду хоронить. В гвардию брали все больше саклавитов, иноверцев было совсем мало, но они тоже старались. У кого крест татуирован, у кого звезда шестиконечная. Один, помню, вообще себе наколол колесо. Он из буддистов был — калмык или бурят. — Я подумал. — Не помню. Азиат, короче, типичный. Кадровых еще в первый год выбили, а мы уже свои традиции создавали. Когда бои — не до ерунды, а вот пока сидишь в окопе и более-менее тихо, чего только в голову не приходит. Это ж не обязательно и вовсе не закон. Так, местный обряд вхождения в ряды равным. Даже градация была, кому можно, а кому нет. Новобранцам нельзя — сначала положено из мяса в ветерана превратиться. Наш имам очень с этим боролся, но не помогало. А у вас что, местных заскоков не было? Только не надо, ради Аллаха, про вшей и борьбу с ними или бега! Ненавижу эти разговоры. Каждый раз автоматически начинаешь потом чесаться и проверять, не подцепил ли опять. Ужас. Что-нибудь веселое расскажи…

1628 г.

Ульрих опять заорал привычное:

— Дафай! — и самолично начал помогать разворачивать пушку.

Сейчас было не до субординации. Не успеют приготовиться, всем будет полный капут. Ворота в Кремль закрывать поздно, да и возможности такой не было. Стрельцы разбежались, не желая связываться с возбужденной толпой, а вооруженные чем попало люди, среди которых мелькали и хорошо одетые, заполнили всю площадь и нескончаемым потоком, толкая друг друга, начали вливаться внутрь крепости.

С топотом пробежала и встала позади его людей единственная рота мушкетеров, под командованием совсем молоденького парня. Куликов Олехно был единственный его хороший знакомый из местных, свободно объясняющийся по-немецки. Оно и неудивительно, если знать, что его родители происходили из Ливонии и стали мусульманами уже после рождения сына.

Жизнь на Руси была достаточно приятна и даже неплоха, если бы не эти сложности. Немногочисленная голландская и немецкая общины занимались все больше торговлей, и, хотя хорошо его принимали, все-таки он был чужак, над которым втихомолку смеялись за излишнее старание на службе. Были и другие офицеры, нанятые Каганом, но они не слишком старались выполнять свои обязанности. После того как первый полк, созданный по европейскому образцу, специально угробили замечательные русские полководцы, очень опасающиеся, что их отодвинут от власти, бросив его против польской армии в одиночку и отведя поместную конницу, иностранцы прекрасно поняли намек и не слишком старались. Платят жалованье исправно — и то хорошо. А проблемы русских пусть они решают сами.

Ульрих так не мог. Не потому что сильно добросовестен, а просто из самосохранения. Его солдаты должны уметь стрелять и драться, а иначе при первом же столкновении с противником лично ему гарантирована гибель. Если не порубят поляки, так потом Каган повесит. У него это было запросто. После войны многих укоротили на голову, и не всегда за вину. Бывало, и по кляузе. Вот и старался — не столько для окружающих, сколько для себя. Заставлял бесконечно тренироваться, пока его парни не начали выполнять любую команду не хуже шведских или французских ветеранов. Даже награждал из собственных невеликих средств особо отличившихся.

Солдат должен знать, как обращаться с оружием, и не бояться противника. Вернее, единственный, кого он просто обязан бояться, но и уважать, — это его прямой начальник. Эту истину Ульрих усвоил очень хорошо, с пятнадцати лет воюя в самых разных армиях и постигая воинскую мудрость на практике. В свободное время солдат имеет право пить и гулять, но только после разрешения. А уж струсивших стрельцов Ульрих обязательно бы расстрелял. Поступая на службу, ты знаешь, на что идешь, и никто не обещает тебя кормить медовыми пряниками. Твое дело — идти куда прикажут и делать что сказано, а не задумываться о высоких материях и возможности получить ранение. Вот когда кончится срок контракта или не заплатят оговоренное и в срок, тогда можно с чистой совестью уйти или наплевать на не выполняющего свои обязательства хозяина. А Аллаху подчиненный молится или Христу, да еще на каком языке, совершенно без разницы. Есть два варианта — правильное поведение и неподчинение. Второй вариант уничтожается на корню.

Так что единственной родственной душой ему здесь был Олехно. С ним он учил русский язык, для лучшего понимания и воспитания солдат, и с ним же изучал местную жизнь. С одной стороны, интересно — уж очень отличалась от привычной, а с другой — надо и соображать, что вокруг происходит, чтобы не влипнуть в дерьмо по незнанию.

Три года службы промелькнули практически незаметно, даже войны не случилось. Как с прошлого раза поперли русских из Прибалтики, так они все раны зализывали и между собой отношения выясняли. Великий Каган Всеслав Бич христиан благополучно скончался, а тринадцатилетний его сын Багатур пока правил при помощи советников. И не сказать чтобы особенно счастливо. Власть его постоянно висела на волоске, и сейчас в очередной раз недовольство прорвалось. Воинские люди либо сидели по домам, либо сами же бунтовщиков подстрекали. На самом деле просто поменяют один клан бояр на другой у трона — для страны разницы нет. А вот ему — да. Нанимал его на службу Строев, и после его смерти вполне могут быть изрядные проблемы.

Бородатые рожи он уже давно научился различать. Это только кажется, что русские все на одно лицо. Поживешь меж них — быстро начнешь понимать, кто по происхождению славянин, кто татарин, а кто вообще дикий азиат. То есть они все страшно дикие и про многие интересные вещи даже не подозревают, но встречались неоднократно Ульриху и вовсе не глупые. Нередко люди, с которыми его знакомил Куликов, были неплохо образованы даже по европейским меркам и прекрасно понимали, что Русь зашла в тупик и, если ничего не делать, соседи очень скоро начнут отхватывать от страны лакомые куски. Только это были молодые и ничего не решающие люди. А вот сейчас перла на него Русь исконная. Не просто глупые мужики, распаленные прельстительными речами и водкой: в толпе мелькали руководители. Совсем не бедно одетые. Не иначе как из ростовских подсылы. Кому больше всех хочется на теплое место, вертеть Каганом?

— Пали! — крикнул Ульрих, поднося фитиль к своему орудию. Артиллерист он хороший, патент капитана не за красивые глаза имел. Получил опыт как при штурме крепостей, так и при их защите, а в последнее время еще и пытался внедрить шведские порядки, когда в строю присутствуют легкие пушки. Не какой-нибудь неумеха, как большинство так называемых русских пушкарей. Но сейчас особого искусства и не требовалось. С такого расстояния промахнуться было невозможно.

Все три пушки рявкнули, окутавшись пороховым дымом, и выплюнули картечь в приближающуюся толпу. Первые ряды получили полной мерой, но нередко и более дальние словили свою порцию. Над Кремлем повис дикий вой боли и ужаса. Сотни убитых и раненых устилали землю, испуганные люди рвались назад к воротам, а навстречу им продолжала входить еще ничего не понявшая толпа с площади.

— Заряжай, — скомандовал Ульрих и оглянулся на товарища. Теперь мушкетеры должны были прикрыть его орудия, пока они опять не будут готовы к бою. Если мятежники опомнятся, их малочисленный отряд сомнут и просто задавят количеством.

Олехно понял и скомандовал под барабанный бой. Подобная ситуация, хоть и в применении к нормальному сражению двух армий, была многократно обсуждена и даже проиграна на тренировках. Первый ряд мушкетеров выстрелил, потом второй. Задние ряды торопливо передавали уже заряженные мушкеты вновь. В страшной пробке, где топтали друг друга люди, стали падать новые убитые. Тяжелая пуля из мушкета нередко пробивает не только одного, но и попадает в следующего человека, нанося страшные раны.

В панике толпа вырвалась наконец наружу и стала разбегаться. Даже второго залпа орудий не понадобилось.

— И с чего было столько страха? — обращаясь к Куликову, спросил Ульрих. — Все поразбежались, как тараканы. Это ж быдло, не военные. — Уж ругаться он научился очень быстро. Здесь без этого и не поймут, что гневаешься. — Тьфу. — Он смачно плюнул и резко поднял голову. Слишком уж тяжелым был взгляд, и он невольно поежился.

На высоком крыльце, с которого объявляли указы, стояли малолетний Каган Багатур и его ближний боярин и смотрели на него. Взгляд Строева был пристален и колюч. Потом он медленно повернулся всем телом, будто шея была неподвижна, рассматривая залитое кровью и заваленное трупами пространство, и еле заметно кивнул. Толпа шла требовать его головы, да и всего его клана, и результат боярину не мог не понравиться.

Ульрих с надеждой подумал про награду. Неплохо бы серебра отвалил — не слишком жирно жилось военным в мирное время, но про изрядную прижимистость боярина весь Владимир прекрасно знал. От этого дождешься, как же! Чем больше есть у богача, тем меньше он склонен раздавать. А у этого было немало.

— Надо перегородить вход, — отводя глаза от правителей Руси, сказал Ульрих своему заместителю. Парень был из местных, с дико звучащим на слух именем Ашкаус и не менее странной фамилией Юртов, но сообразительный и сержанта получил по Ульрихову представлению. Ему можно было смело доверять все, кроме денег. Тут он физически не мог удержаться, чтобы не украсть, и даже битье не помогало. Зато замечательно умел добывать любые сведения. Надо тебе узнать подноготную нового командира или понравившейся девки — никаких проблем. Только пошли — и все выяснит и подробно обскажет. Прекрасно соображал, где хорошо кормят и даже иногда денежка звякает, и надеялся за спиной Ульриха неплохо прожить и в дальнейшем. Все лучше пушкарем, чем в стрельцы. И уважения больше, и жалованье.

— Телеги найди и поставь, а мы пушки к воротам подкатим, будет прикрытие. Не верю, что опять осмелятся, но надо быть готовым ко всему. И это… сгони слуг, пусть уберут покойников. А попутно своих приставь проверить.

Они понимающе улыбнулись друг другу. Много на этих покойниках добра не найдешь, но что есть — военная добыча. Потом поделят, да и солдат наградят за службу. Будет ли еще благодарность от начальства — неизвестно, а даже старый армяк можно загнать за медную копейку. Он этим, понятное дело, заниматься не собирается, но на то у него в роте и Юртов имеется.

Здесь, на Руси, первейшее дело — иметь при себе человека для подобных дел. Всегда важно знать, кому дать на лапу, а кому и в морду без особых раздумий, а где и украсть или продать. Дуэли не то что не приняты, просто, поссорившись с одним, нередко можно восстановить против себя целый семейный клан. Вот и приходится вертеться. Особенно когда дело касается не только тебя, но и роты. Ульрих для себя постановил, что она как раз и является его кланом. Он защищает своих солдат в различных переделках, а они обязаны его поддерживать в любой ситуации.

Семья живет по тому же принципу. Старейший командует, остальные подчиняются. К порке нерадивых он нечасто обращался. Бывалоча, побьет саморучно, как командиру положено, до крови, но без калечества. Солдаты это дело прекрасно понимали — им было с чем сравнивать. В соседней роте командир — садист самый настоящий, а как теперь выяснилось, еще и трус. Так и не вывел своих людей в самый опасный момент из казармы. Плевать, что тоже немец, — встретить его без свидетелей и сделать отбивную просто необходимо. Завтра он в бою струсит — так лучше уж не иметь такого в соратниках вовсе.

Судя по сегодняшнему поведению солдат, его воспитание принесло плоды. А за кого им еще держаться, если они обязаны десять лет отслужить и лишь потом могут дом заводить? Только за командира — родные деревни остались хрен знает где. В войска нового строя набирали отовсюду, а не как стрельцов из поколения в поколение в одном городе. Если офицер про своих ребят не забывает и следит за питанием и честным распределением добычи, они его не подведут.

* * *

Со стены город смотрелся странно. Бесконечно тянувшиеся вдаль ряды деревянных домов. Только на Руси можно было увидеть столько загубленного дерева. Даже немногочисленные каменные здания похожи на деревянные дома, но выстроены из камня, — технические особенности конструкций и орнаментировки в точности те же, что и у мастеров, строивших из дерева. Каменщик вырубал двери, перекрытия, перемычки, перегородки, перила, балки и даже доски для пола из камня, как плотник резал все это из дуба. Обработанные поверхности он точно так же покрывал красивой резьбой. Хоть и были русские мусульманами, но влияние персов и мунголов было огромно, а они не слишком обращали внимание на запрет Корана изображать живые существа, будь то люди или животные.

Каждый год Владимир горел, но единственная служба, в которой был образцовый порядок, — это пожарная. Моментально сбегался народ с собственным инвентарем, официально предписанным к хранению. За отсутствие или, упаси Аллах, продажу ведер, багров и прочего, считавшегося обязательным имущества секли. Наличие регулярно проверяли специальные уполномоченные по кварталу и отвечали за инспекцию собственной задницей. А особо злостные нарушители могли быть и изгнаны из собственного дома без права на компенсацию за имущество. Все это прекрасно знали и старались не злоупотреблять.

Каменными в городе были только Кремль, мечети, поставленные в честь знаменательных событий вроде провозглашения Каганата, присоединения Казани и Астрахани, и дворец самого Кагана. Огромное здание в Кремле из 365 комнат, по числу дней в году, построенное в восточном стиле персидскими архитекторами и булгарскими каменщиками. Своих специалистов такого уровня на Руси неводилось.

Никакой системы при постройке города не соблюдалось. Понятно, что богатые жили в двух-трехэтажных домах с множеством хозяйственных пристроек и не сильно стесняли себя с местом. Бедные лепили жилье вообще как попало. За землю, что больше всего Ульриху было удивительно, городу не платили. Просто приходил очередной переселенец и на свободном пятачке начинал строиться. Обычно старались селиться по профессиям, а уж кому места не было или купить у старых владельцев не мог, начинал строиться на окраине. Так и рос город. Квартал оружейников, квартал шорников или стрельцов. Потом какие портные, ювелиры и опять шорники.

Планов города не существовало в принципе, и даже прожившие всю жизнь легко могли заплутать на огромной территории. Ульрих не знал этого точно, но подозревал, что Владимир по площади, без всяких сомнений, и населению, очень возможно, был крупнейшим городом в Европе.

Огромный город, столица и центр Руси, в котором жили и работали представители множества народов, населяющих страну и приезжающих торговать. А также имелись целые кварталы и специальные дома караван-сараи, где жили приезжие. Многие селились уже постоянно. Опять отдельные кварталы, а вернее, целый отдельный Гостевой город.

Но если с купцами-иноземцами обычно все было понятно, то в здешних жителях, изображающих преданных Кагану подданных и очень часто смотрящих на соседа исподлобья, сжимая в ладони нож, мог сам черт сломать ногу. Были мусульмане разного толка, причем вечно смотрели друг на друга зверями. Разобраться в их разногласиях на теологической почве требовались совсем другие мозги, да обычно простые члены общины и сами не знали, в чем корень разногласий. Каждый слушал своего духовного наставника, а остальное их мало волновало. Сказал имам квартала или района — так, а не иначе, — все согласны.

Имелись христиане нескольких видов, правда, все больше какие-то не европейские, и обряды у них были изрядно странные. А говорили на языках, непонятных честному немцу. Эти тоже косились на соседей. То крестятся не так, то молятся неправильно. Они были наиболее тихие и еще платили дополнительный налог, но врагом продолжали считать Папу Римского или еще какого Патриарха Александрийского, тысячу лет назад что-то там неправильно указавшего. А уж последователи его, по определению, были собаки грязные. Впрочем, католиков было очень мало. С поляками воевали часто, и в глубину Руси они соваться рисковали редко. Могли и прибить.

Еще имелось огромное количество иудеев. Ульрих раньше и представить себе не мог, что их так много на свете. Казалось бы, эти должны помогать соплеменникам — так нет же. Как и все прочие, они делились на множество разновидностей. Одни набежали из Европы чуть ли не во времена Крестовых походов. Другие пришли с востока и юга. Попадались и утверждающие, что они жили в здешних местах чуть ли не раньше русских. Хазарские, славянские, горские, крымские, польские — и все норовили молиться в отдельной синагоге и на своем собственном языке. В чем-то даже выгодно. Ульрих очень быстро усвоил, что русский продавец непременно обжулит, а еврей будет честно стараться. Не то чтобы лишнего не попросит, но всегда можно с небрежным видом сказать, что пойдешь за необходимым товаром к другой еврейской общине. Он наизнанку вывернется, но постарается — лишь бы не допустить такого позора.

В каждом отдельном квартале имелась своя мечеть или церковь. Были и большие, объединяющие уже районы или специально выстроенные в честь торжественных событий. В чужой храм обычно посторонние не совались. У бояр были свои места молиться, у бедных свои. Зато торжественно говорили про «сорок сороков домов Божьих», на что мусульмане презрительно кривились, не желая признавать равенства церквей с мечетями. Тем не менее так говорили все русские, подчеркивая покровительство Каганом всех людей на Земле, неявно намекая на его превосходство против всех прочих варварских стран, коими они считали весь мир. Ульрих пересчитывать не стал, но что их было огромное множество, видел своими глазами. Некоторые очень красивы.

Все это разноплеменное и разноверное население сплачивала только сила Кагана, а сейчас он был слаб, и боярские роды боролись за контроль над малолеткой.

А еще в городе было множество площадей, на которых торговали. Вот и прямо под стеной Кремля до вчерашнего дня были ряды лавок, продающих все, что душе угодно. Там можно было найти шелк из далекого Китая и оружие из не менее отдаленной Испании. Там присутствовали товары цивилизованного Запада и вся роскошь Востока. Теперь только обломки под стенами Кремля — толпа постаралась. А в городе местами продолжаются погромы. Только теперь, после того как подтянулись все четыре полка нового строя и прибыла срочно вызванная конница из личных поместий Кагана, Строева и преданных им князей, ломают уже дома ростовских и казанских княжеских кланов. Пришло время расплачиваться. Вон даже отсюда видно, как грабят очередные богатые палаты, вывозя имущество.

Ульрих с изрядной завистью вздохнул. Жаль, что его с ротой так и не выпустили из Кремля. Наверняка можно было бы неплохо нажиться: у князей Амировых и Хвощинских с Суздальскими добра много, — уж он бы внакладе не остался. Начинаешь невольно жалеть, что слишком инициативен.

Он после своего героического подвига на глазах у Государя стал негласным комендантом Кремля и командиром полка, охотно гоняя челядь и прибывающие со всех окрестностей отряды с поручениями. Остальные, даже званием выше, подчинялись. Приятно, но как бы потом это боком не вышло. Русские злопамятны и страшно обижаются: нарушение субординации. С детства каждый помнит, кто по рангу старше, а тут — чужак, не утвержденный официально.

Стрельцов из Владимирских полков, не пожелавших остановить чернь, а частично и поддержавших мятеж, срочно разоружили, и идет следствие. Почти полторы тысячи человек посадили под замок и уже обнаружили заговор. Был он или нет, но показания под каленым железом непременно будут. Тут любой моментально расскажет, что было и чего не было, у хорошего ката. А палачи у каганов замечательные. Творчески совмещают западные и восточные науки. Жуть что вытворяют с обычным кнутом. Сам видел, как с пяти ударов человека убивали, рассекая тело до позвоночника. Но это на публику, а если надо, могут работать и гораздо тоньше.

Дадут все-таки полк или нет? Совсем другие деньги, да и статус изряднее. Теперь уж точно мест будет много. Сколько офицеров под топор пойдет!

А, нет… Изменникам петля положена. Мусульмане почему-то этого страшно боятся и считают позорным. Если нет, плюну на все и, как контракт кончится, уеду. Все равно ничего хорошего не ждет, а без войны еле-еле концы с концами свожу. Выдумали тоже — боевые деньги! В мирное время едва треть платят — не было такого уговора, да как приехал, так и влип. Самовольный отъезд ничем хорошим не завершится. Был тут один дурак — разобиделся, что обещанного звания не дали, и дезертировал. Поймали и четвертовали. Армия для того и существует, чтобы быть готовой к войне всегда. Вот это была война? Стреляли — значит, война. А все равно не дадут, скоты жадные.

— Господин офицер, — задыхаясь от бега, сказал Юртов, — там за вами пришли. — Он закатил глаза, изображая посланца от очень высокого начальства.

Ульрих невольно подтянулся и быстро проверил свой внешний вид. Офицер должен смотреться браво и гордо. Неужели полк дадут? — подумал с замиранием сердца.

Его вел по бесконечным коридорам рында — еще одно дурацкое местное совершенно непереводимое слово. «Телохранитель» или «оруженосец» звучит проще и понятнее, но у русских была масса странных традиций, и на недоумение они делали значительное лицо и говорили про старину.

Рынды охраняли исключительно семью Кагана, и набирали в эту группу юношей из знатнейших фамилий, физически сильных и красивых на вид. А вот пользы от них не было никакой. Вся их работа заключалась в стоянии неподвижно во время дворцовых церемоний, с разукрашенными и совершенно непригодными для боя бердышами. Буде какому послу взбрело бы в голову напасть на Государя, они бы ничем не смогли помешать. Еще во время выездов они торжественно несли за Каганом его оружие. Очень важное занятие. Зато одним своим видом они били наповал любого. Кафтан белого цвета, из лучшего бархата, атласа и сукна с горностаевой опушкой, и белые сафьяновые сапоги на ногах. На стоимость этого великолепия целая семья могла бы прожить безбедно год, сытно питаясь, но без восточной роскоши здесь, в царских палатах, вообще себе ничего представить нельзя. Богато разукрашенные стены и потолки, замечательные персидские ковры, и кушал Каган с приближенными не иначе как с драгоценной посуды, сделанной из серебра и отделанной драгоценными каменьями. Ничего удивительного, на то огромное количество пушнины, поступающей из таинственной и холодной Сибири, куда Ульрих совершенно не желал попадать, целые Приказы, сиречь министерства, содержались. Рындам зато ничего не платили. Им положено было и так быть счастливыми — от близости к власти, да и родственники у них были небедные, могли подкинуть деньжат.

Проводник остановился у очередной неприметной двери, значительно посмотрел на Ульриха и постучал. Получив разрешение, он распахнул с натугой тяжеленную створку и пропустил замирающего в предвкушении Ульриха внутрь.

Капитан шагнул вперед и поспешно опустился на колено, кланяясь. В душе у него играла марш музыка и гремели фанфары. На такую удачу он не рассчитывал. В небольшом и, без сомнения, рабочем кабинете, где письменный стол был завален бумагами, находился один Каган. Он сидел в простом кафтане и с усмешкой смотрел на Ульриха. Сейчас, вблизи, он уже не смотрелся беспомощным мальчиком. Четырнадцатый год — не шутка, пора уже думать о женитьбе, а сам Ульрих был ненамного старше, когда впервые понюхал пороху. Лицо у Багатура было усталым, и под глазами залегли тени.

— Встань, — сказал Каган ломающимся баском, — и садись. — Он кивнул на стул перед собой.

Что Ульриха всегда радовало — так это отсутствие на Руси привычки сидеть поджав под себя ноги. Привыкнуть можно к чему угодно, но ведь неудобно! Хотя по секрету ему рассказывали, что в женских половинах в боярских домах живут именно так. Сидя на коврах и подушках. Гостей туда не пускают. В обычных домах, где ему приходилось бывать, это не принято, но бояре ведут себя по-другому. Своих жен наружу очень редко выпускают, разве что на молитву либо к родственникам, и то под охраной и с прикрытыми лицами. Простые бабы обходятся обычным платком, закрывающим волосы, и вполне себе работают. Оно и понятно: кто ж на огороде или на кухне трудиться будет, если слуг нема? Бывалоча, наклонится такая, и все прекрасно видно. Он невольно вспомнил вдовушку, к которой регулярно заглядывал потешить мужские желания, и поспешно тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли. Удача бежала в руки, и надо показаться Государю. А то ведь можно высоко взлететь, а можно и низко упасть.

— Как тебе легче говорить, — неожиданно спросил Каган, — на немецком или голландском языке?

— Я вполне способен понимать русский, — моргнув от неожиданности, гордо заявил Ульрих.

— Понимать понимаешь, а вот можешь ли свободно высказывать мысли? Я, — пояснил он, — хороших учителей имел. Арифметика, геометрия, история, логика, теология. Арабский знаю и книги древние и современные читал. На Руси неграмотных нет, но большинство не задумывается, что учит. Мне так нельзя. Благо государства зависит от решений Кагана, и ошибаться нельзя, а значит, и знать необходимо много. Ты храбр и умен, много повидал. Не всегда книжные мудрости соответствуют практике, да и нельзя научиться без практики. Вот видел ты там, — он неопределенно махнул рукой, — и здесь людей ратных. Что необходимо сделать в первую очередь для пользы страны? Советников своих, — с изрядным сарказмом в голосе пояснил он, — я уже слушал неоднократно. А ты опытен в делах воинских и совсем по-другому видишь.

Ульрих в душе ощутимо обрадовался — книг он отроду не читал, за исключением военных руководств, и очень сомневался, что сможет поддержать культурный разговор. На русском или немецком — роли не играло. Вот военное дело — совсем наоборот. Об этом он мог говорить много и долго. Было что рассказать и с чем сравнить. Да и бесконечные разговоры с Куликовым и его молодыми приятелями, а также осторожные расспросы иностранцев давали любопытную картину. Уж точно повторять устаревших сведений не станет. Только стоит ли говорить все или поберечься? А, ловить надо удачу. Парню скоро пятнадцать, пора жениться. Совсем взрослый уже, и от его милости многое зависит.

— Основа твоей армии, Государь, поместная система, — заговорил он, выкладывая много раз обдуманное. — Уж извини меня, неразумного, если скажу неприятное. — Каган поощряющее кивнул. — Считается, что земли ты даешь за службу во временное владение, а взамен князья да бояре обязаны выставить определенное количество ратников. Давно это уже не так. Земля передается по наследству от отца к сыновьям, и ты только подтверждаешь прежние условия. Мне говорили, что в старые времена это было правильно и хорошо. Владельцы поместий вынуждены были постоянно опасаться прихода врагов из степи и неплохо готовили своих воинов. В одиночку все равно не отбиться, вот и старались поддерживать… э… воинскую форму. Теперь не так. Власть твоя распространяется далеко на юг, до самого Кавказа и в Сибирь. Крым послушно водит полки по твоему слову.

Немного лести не помешает, трезво подумал он. Какие, к черту, татарские полки, если по последнему договору с Турецкой империей ханство считается независимым и, что ни год, там режут сторонники русских пришлых и наоборот. Не до послушания им сейчас, и еще неизвестно, куда все повернется.

— Князья и бояре… м… зажирели в покое и успокоились. Им неинтересно, что делается далеко на границах, и мало беспокоят нужды государства. Собственное богатство важнее. Они перестали приводить оговоренное количество воинов, правильно их тренировать. Приказы на это смотрят как на привычное зло, даже не пытаясь навести порядок. Ведь не выполняются прямые обязанности, согласно которым они владеют землей! Даже оружие не покупают новое. Так и пользуются дедовскими клинками и доспехами. Многие вообще набирают простое мужичье для количества, но нет у тех людей настоящего солдатского умения. Неудивительно, что война предыдущая была настолько неудачна. Сделать набег и ограбить село они способны, но в серьезный бой вступать боятся, и даже не стоит говорить о штурме крепости. Ни один город в Ливонии так и не был взят. Если и есть достаточно воинов у них, то больше думают, как бы владения расширить и богатства. Грызутся друг с другом, а про власть, данную от Бога, уже и не вспоминают. Государь должен быть силен и не зависеть от подданных. Страна обязана всегда иметь достаточно сил, независимых от злой воли бояр. Да и нельзя иначе. Всякий Государь должен быть всегда готов к завоеваниям, иначе соседи поднимутся на него с оружием. Они тоже не слепые и прекрасно видят происходящее.

— О полках, по-европейски обученных, говоришь. Хорошее дело, вот только где взять деньги?

Ульрих чуть не вылупил глаза от изумления. В его представлении богатейшая Русь уж как-нибудь могла содержать Десятки тысяч солдат. Видел он неоднократно караваны, доставляющие пушнину и множество иных товаров в царские хранилища. Видел и облизывался.

— Налоги я получаю отнюдь не полновесным серебром, — объяснил Багатур. — Платят натурой. И как платить жалованье не одному полку, а многим?

Дверь отворилась без стука, и вошел пожилой человек в простом кафтане. Ульрих поспешно вскочил, кланяясь. Даже если бы он не знал его в лицо, ошибиться было сложно. Меховые шапки такого вида носили только представители духовенства, а красная звезда сообщала о высоком положении владельца. Простые миряне ограничивались рисунками на домах и, крайне редко, вышивкой на одежде. Делали звезды из самой обычной материи и нашивали спереди на шапку. Применять для этой цели драгоценные металлы считалось грехом и гордыней. Саклавиты могли сколько угодно изображать аскетов и думающих о духовном, но за спиной у шейха Акбара стояла мощная организация, способная скрутить кого угодно. При необходимости применялись не только увещевания, но и изрядная воинская сила. По влиянию глава ордена стоял на третьем месте в государстве после Кагана и Строева. Но боярин сегодня есть, а завтра нет, а саклавиты останутся.

Предыдущий глава братства слишком старался быть для всех сторон хорошим и не становился явно ни на чью сторону. Вчера он неожиданно скончался. Очень своевременно, и не иначе как задушенный во сне.

Теперь на его месте прочно уселся новый лидер. Про Акбара говорили среди иностранцев, что он давно желает всю Русь поставить под контроль своего ордена, но не фанатик, а очень прагматичный человек. Надо будет ему — убьет, не требуется — будет спокойно дискутировать с представителями других религий и зла на возражения не затаит. Кого он ненавидел лютой ненавистью — так это суннитов. Так всегда бывает. Вон голландцы или византийцы тоже кричали, что лучше подчиниться мусульманам, чем Папе Римскому.

Акбар небрежно благословил присутствующих и, с интересом посмотрев на Ульриха, уселся в кресло. Маленький и жилистый, он сверлил капитана взглядом, от которого было очень неуютно.

— И за новое оружие тоже надо платить, — сказал Багатур и прищурился.

Проверяет, понял Ульрих.

— Я не чиновник, — сказал он, — я умею воевать и, если будет такая возможность, докажу. Нет сейчас другого пути, окромя создания постоянных воинских сил. Или так, или снова и снова поражения, а потом и распад страны под ударами врагов. Пришло время думать о будущем. Власть должна быть в одних руках. Деньги… Есть множество способов получить их, но…

— Говори, — благодушно разрешил Акбар, — чего мы, глупые, не знаем.

Ульрих посмотрел на него и понял, что это не гнев, а пока что насмешка. Терять все равно нечего. Что он, зря с купцами общался?

— Новые земли могут дать новые доходы, но сил сейчас нет. Вводить повышенные налоги — опасно недовольством населения. Значит, надо искать другие способы. Предпринимать всевозможные меры, вплоть до прощения недоимок, дабы побудить крестьян брать в руки свободные земли и расширять свои участки. Даже освобождать их, на определенный срок, от налогов вообще, при переселении на юг и восток. Потом это вернется сторицей. Сегодня будут славить имя Великого Кагана. Обязать платить налоги наличными — первоначально часть цены за урожай текущего года, а позже — часть стоимости урожая за десять лет, при дополнительной системе льгот в неурожайные годы. — Он искоса взглянул на саклавита и твердо продолжил: — Поменять налоговый год с лунного[22] — на солнечный, аргументируя это тем, что несправедливо получать с крестьян налог за лунный год, в то время как земледелец получает урожай в течение года солнечного.

Деньги дает торговля, — продолжил он с облегчением, не услышав гневной отповеди, — снять все внутренние пошлины, принадлежащие князьям в их владениях. — Мысленно он со злорадством плюнул в рожу мытаря, отнявшего у него последнее имущество при въезде в страну. — Народу будет изрядное облегчение в цене, а в государеву казну все равно эти деньги не поступают. Деньги могут дать иностранцы. На Урале есть хорошее железо…

— Какие у нас знающие немцы, — заинтересованно сказал Акбар.

— Пусть говорит, — разрешил Каган.

— Кто создаст новое производство, — продолжил Ульрих, — или улучшит старое так, чтобы цена была ниже, а качество выше, на товары, необходимые для Руси, как то: железо, сталь, пушки, мушкеты и многое другое, в воинском деле потребное, давать разрешение на строительство заводов и право на вывоз продукции после выполнения заказов государства. Не монополии вечные, а на длительный срок. И давать льготы, если прибыль будут вкладывать здесь же, на Руси. Пусть видят выгоду. Если шведы за десяток лет обеспечили себя и создали новую армию, способную побеждать европейские, почему на Руси нельзя?

— В прошлом году, — ни к кому не обращаясь, сообщил Багагур, — пришлось завозить из Швеции сто двадцать тысяч пудов железа. Бессмысленная трата денег.

— Мастеров знающих выписывать надобно, — обрадованный поддержкой, посоветовал Ульрих, — рудознатцев и прочих специалистов. Пороховые заводы ставить. Чем больше появится иностранцев с деньгами, тем больше и прибыток государству. Строят они дома, покупают продукты или ладят мануфактуру — все прибыток государству. Деньги, налоги, пошлины, работа для людей.

— В землях голландских, — неприятно оскалившись, поведал Акбар, — цены на хлеб в десять — пятнадцать раз выше, чем на Руси. А ты еще и предлагаешь свободный вывоз железа и пушек. Верно ли, что воинский человек аль купечество голландское мзду заплатили за такие советы?

— Пошлины на то и существуют, — осторожно ответил Ульрих, — а лжи в моих словах нет. Сказал что думаю. Деньги притечь могут только оттуда, и заводы иностранцы с собой не унесут, даже если отношения испортятся. Да и не захотят ссориться. Если им выгодно, и Руси тоже, — кто ж будет против своей прибыли бороться? Не давать монополии на определенный товар, и вся недолга. А во внутренних областях серебро появится.

— Мы подумаем, — заявил Каган, — но ты человек воинский, и мне больше интересно про новые полки. Что скажешь тоже нового? Поделить страну на округа и брать рекрутов — это я слышал. Поместную конницу превратить в драгун. Оружие, — он бледно улыбнулся, — иностранцы сделают. Удиви нас!

— Брать в солдаты иноверцев, — решительно сказал Ульрих. — На тех же основаниях, что и русских. По жребию, но освобождая их семьи от джизьи и хараджа.[23] Не один полк можно создать, а много, и вся их жизнь от тебя, Государь, зависеть будет. Подняться они могут только от тебя, для бояр и общин уже будут чужие, и бежать им некуда. Через десять лет селить на новых землях и приравнивать в правах, — Ульрих хотел сказать «мусульманам», но вовремя сообразил, — правоверным. Будет прочная опора для власти твоей. Они за свое льготное положение всегда стоять будут крепко. Есть ведь Вольное Войско на границе. Вот и эти пусть служат!

— Наемники хороши на одну военную кампанию или учителями, а доверять им все равно нельзя, — после продолжительного молчания сказал Акбар. — Сегодня он здесь, а завтра уже и сбежать желает, да еще и унести секреты чужие и продать. Или пуще того — предаст за золото. Хочешь, — обращаясь к Ульриху, спросил он, — не полковником стать, а создателем армии? И будет на тебе заслуга и неудача?

— Хочу, — враз пересохшим горлом сказал Ульрих. От такого предложения мог отказаться только убогий, а в своих знаниях он был уверен. Но не надо было быть шибко большим умником, чтобы догадаться, что последует дальше. Недаром это сказал саклавит. За все надо платить.

— Никогда этого не будет, чтобы у трона стоял иноверец. Ты либо наш, либо чужой. Следует сказать: «Амантуби-Лляхи ва русули-хи» — «Уверовал я в Аллаха и в посланников Его», — объяснил Акбар. — И не думай, — глядя на Ульриха тяжелым взором, — заявил он, — что этого достаточно. Придется учиться. У меня.

Ага, понял Ульрих, будут следить и контролировать. Власть ордена и над армией.

— Страшна не учеба, — сказал он вслух, — страшно… — Он положил руку на пах.

Акбар весело рассмеялся.

— Не бойся. Не ты первый, не ты последний. Если Аллах увидит чистоту твоих помыслов и честность, все будет хорошо.

— Негоже моему советнику, — неожиданно вмешался Каган, — быть ниже по положению прочих. Земли князя Амирова отпишу тебе… Они ему без надобности больше. И будешь ты отныне, — он хмыкнул, — Темиров. А чтобы не было проблем с правом… — Он переглянулся с Акбаром, и тот кивнул. — Последняя в роду дочь князя станет твоей женой.

Ай какой пряник дополнительный, — восхитился Ульрих. — Я теперь наследник князя — срочно надо бежать и выяснять, что там мне досталось. Не бедный покойник был — это точно. Со всех сторон вяжут. А я против? Конечно, нет! Князь Темиров — звучит прекрасно, и мне нравится. Не перекати поле, а князь! Амиров — Темиров…»

Как там это, падая на колени и благодаря за милость, вспомнил он: «Мужья стоят над женами, ибо Аллах дал одним преимущество перед другими и потому, что они расходуют из своего имущества, дабы содержать их. И порядочные женщины — послушны. Они хранят честь, как Аллах велел им. А тех женщин, непокорности которых вы опасаетесь, увещевайте, избегайте на супружеском ложе и побивайте. Если же они станут покорны вам, то не ищите пути против них. Воистину, Аллах Велик».[24]

«Есть польза от чтения Корана, и хвала саклавитам за перевод на нормальный язык с арабского. Даже если кривую и горбатую подсунули, будет у меня сидеть в женской половине и помалкивать. Или вспомню суру и дам в глаз. Какой у нее номер-то? Надо уточнить».

* * *

Ульрих вошел в караулку и упал на стул: ноги не держали. Хотелось одновременно кричать от радости и ругаться по-черному. Рядом бесшумно возник Юртов и наполнил кружку местным паршивым напитком под названием квас. «Лучше бы нормальное пиво делать научились. Э… нет, — одернул себя, — я теперь мусульманин, при свидетелях произнесший: «Нет Бога, кроме Аллаха, Великого, Кроткого, нет Бога, кроме Аллаха, Господа великого трона, нет Бога, кроме Аллаха, Господа небес, и Господа земли и Господа благородного трона». Специально ведь позвали бояр и целое представление устроили. Дороги назад нет, и пиво пить не положено. Почему, собственно, пиво нельзя, а водку — запросто? Надо выяснить».

Зашедший было в помещение лейтенант Бергсон, увидев Ульриха, замер и поспешно развернулся на выход.

«Уже знают, — недобро посмотрев ему вслед, подумал Ульрих. — Ничего, они у меня еще попляшут. Ишь, морду недовольную воротит. Не будет дураку карьеры. Сгною в самой паршивой должности».

Он сел поудобнее и задумался о первоочередных вещах. «Завтра будет официальный ярлык на создание отдельного корпуса. Пока так — сразу давить всех поместных никак нельзя. Кто честно стоял за Кагана — трогать не будут. Показать пользу и преимущество предварительно необходимо наглядно. Опять же деньги. Еще хорошо, что одновременно с пожалованием титула и земель не потребовали за собственный счет полк снабжать.

Значит, что важно… Перевести и отпечатать устав воинской службы. Каждый офицер обязан сдать экзамен. Найти подробные карты страны. Если делить на округа, надо представлять размеры и население. Если нет хороших — составить. В будущем пригодится. Пути тоже требуется хорошо знать заранее. Этим в каком приказе — Посольском или Торговом — занимаются? Еще и разбираться, кто за что отвечает и насколько мои полномочия далеко заходят. С Акбаром поговорить. Он вроде заинтересован и помочь может.

Сегодня есть деньги только на четыре полка — и еще разрешение на рейтарский. Судя по разговорам, придется еще пострелять, и очень скоро. На Волге и в Заволжье сунниты сильны, и меня непременно захотят проверить в деле. Нельзя оплошать! Год бы мне спокойный! Время, время…

Обещали прислать из бывших воинских людей и помещиков, кто сам себя прокормить не может. Эти бояр не любят — из-за них в бедственном положении оказались, а мне и лучше. Отбирать тщательно, чтобы не было физически слабых, и вербовать дополнительно добровольцев. На каторжников, что ли, глянуть и стрельцов? Все лучше, чем прямо от сохи. Шесть тысяч баранов требуется научить нормальному бою, в кратчайшие сроки. Мою роту и Куликова разбить на части и придать новобранцев. Костяк уже есть, а дальше — тренировки. Каждому уже проверенному в деле — сержантское звание. Еще раз напомнить про вербовку иноверцев на Руси. Вон сколько еле-еле концы с концами сводят и каждый день идут в города. Думают, здесь медом намазано и серебро на тротуарах валяется.

Олехно дать полк и держать при себе. Что там с остальными, еще неизвестно, а он — свой человек. Поговорить с ним отдельно — и по рекомендации принять толковых офицеров из русских. И проследить, — он криво усмехнулся собственным мыслям, — чтобы каждый завербованный иностранец получал не больше русского и предварительно со мной побеседовал. Нет уж… ни подсылов, ни лентяев, ни воров мне не надо. Если я отвечаю своей шеей, то и работать будут и на страх, и на совесть. Так, надо срочно решать вопрос имущества, потом ведь ходить не смогу! Дня два или три? И спрашивать неудобно».

— Караулы передали? — спросил он продолжавшего почтительно стоять рядом Юртова.

— Так точно, князь, — бодро ответил пройдоха, довольно блестя глазами. Официально еще не объявляли про награду — и часа не прошло с церемонии, — но все знает. И не без оснований надеется, что и ему что перепадет на радостях. Всех надо будет наградить, всю роту, включая тех двух оболтусов, умудрившихся мушкеты поломать. Уж очень причина такая… Как русские говорят: «Обмыть надо».

— Как приказ пришел, все сделано по воле господина нашего. Везде теперь люди из личных владений Кагана. Кроме нас, в Кремле оружные только они. Чужих не пускают — даже бояре без свиты проходят. Некоторые, — он смотрел в пол, но Ульрих не сомневался, что только изображает смущение, — уже не выходят обратно.

— В городе проблемы?

— Владимир приведен к смирению и молитве, — сказал Юртов.

«Интересная такая фраза, — подумал Ульрих. А страна тоже молится или кто шустрый успел утечь и собирает силы для нового мятежа?»

— Возьми первый десяток… нет, лучше два, чтобы смена была. Остальные пусть отдыхают. Пойдем смотреть на мою собственность. Знаешь, где дом?

— Конечно, — кланяясь, ответил тот. — Богатый особняк, но вряд ли что осталось ценное. Сначала пришли люди Кагана, пусть живет он вечно, и всех забрали, потом прибежал черный народец и хорошо пограбил. Через два часа поставили охрану, но не думаю, что есть еще что ценное.

— Там посмотрим.

* * *

Терем был огромен. Три этажа, и первый, на редкость для Руси, сложен из камня. Дубовые бревна, из которых он был построен, тщательно подобраны по размеру и цвету. Высокое крыльцо на резных столбах. Стены и ставни расписаны узорами. Окна закрыты прозрачной слюдой. Широкий двор, окруженный забором, был заставлен хозяйственными пристройками, конюшней и амбарами. Красота. Если бы не выбитые ворота и полная пустота внутри. Даже собаки не лаяли, а в открытые ворота конюшни прекрасно видно отсутствие лошадей. Хорошо еще, не спалили все, но особо рассчитывать на богатства не стоило. Сам терем — уже удача огромная.

На пороге сидели двое стражников в стрелецких кафтанах, с алебардами и лениво кидали кости. При виде нового хозяина они, не задавая вопросов — знать, уже предупреждены, — поклонились и тут же ушли.

Ульрих пнул дверь ногой и прошел внутрь. В прихожей стояли на коленях с десяток человек разного возраста и пола. Лбами они уткнулись в пол, а у переднего на шее висел ремень.

Юртов очень тихо сказал капитану на ухо:

— На волю твою отдаются. Можешь гнать, а можешь и удавить. Теперь ты хозяин.

— Старший кто? — спросил Ульрих. — Встань.

— Так всех забрали, — поднял голову тот, что с ремнем.

Пожилой человеке козлиной бородкой. — И боярина, и семью его, и ближников.

— А ты кто?

— Стоян, староста из поместья. И это люди мои. Привезли оброк, да, вишь, попали во время неудачное.

Ульрих понял, что больше всего старосте жалко, что не задержался на недельку-другую. Глядишь, мог и прикарманить добро, а тут нехорошо получилось. И заберут все обязательно, и неизвестно еще, что с ним самим сотворят. Хорошо, если просто погонят в шею, а могут ведь придумать что похуже.

— Телеги забрали, половину привезенного тоже, и приказали ждать. Вот сидим, — говорил Стоян.

— Считай, дождались, — пробурчал новоиспеченный князь. — Накормить моих людей и напоить, — под одобрительное гудение солдат приказал он. — А я терем посмотрю. Проследишь, — сказал он Юртову, — но если что… — показал кулак.

Осматривать кладовые и комнаты слуг он не стал. Ничего интересного там нет, да и не боярское это дело пересчитывать бочки с квашеной капустой и количество еще не украденных кур. Интереснее было взглянуть, как живут богатые русские. В таких домах ему еще бывать не приходилось. Царские палаты не в счет, и если не считать сегодняшней встречи, он внутри вообще не был ни разу. Его дело — внешняя охрана.

В доме был разгром. Нет, как это бывает, когда город на три дня отдают, он видел и раньше, сам участвовал. Но здесь не просто грабили, а еще и зачем-то ломали. Топорами рубили тяжелые вещи, которые не смогли или не захотели унести. Ничего почти целого не осталось. Голые стены со следами от висевших раньше ковров, хрустит под ногами мусор, и непонятные обрывки и куски. Пару раз попадались подозрительные пятна, смахивающие на кровь, но покойники по углам не валялись. «И все ведь это успели натворить за очень короткое время, — удивленно качая головой, подумал Ульрих. — Дали бы им хоть сутки — растащили бы и огромные бревна, а не смогли, так непременно бы нагадили и подожгли».

Первый этаж был мужской частью дома. По немногим уцелевшим предметам можно было догадаться — это столовая, это детская. Поломанные книжные полки сообщали о наличии в очередной комнате библиотеки. Ясное дело, ни одной книги не было, все стащили — дорогие вещи, и продать легко, — а было раньше, по размеру шкапа, не меньше пяти десятков. Ульрих недовольно поморщился, уже воспринимая все пропавшее как кражу лично у него.

А вот это не иначе как кабинет боярина. Стол в двери не пролезал, и варвары его ломали от злости. Тут надо хорошо все осмотреть. Он внимательно обследовал стены и пол и довольно ухмыльнулся. Постучал по доскам пола, прислушиваясь к звукам. Если специально не искать, никогда не догадаешься. Чуть-чуть цвет не такой. Должен быть механизм, но уж больно жгло нетерпение. Вставил в узкую щель кончик ножа и надавил, отдирая с треском. Вот что значит правильный подход, порадовался, обнаружив кучу бумаг. При беглом просмотре — часть из них была долговые обязательства, а часть купчие на земли. То, что надо. Милость Кагана хороша, но правильно оформленные бумаги еще лучше. Ого, сумма-то какая! Да за такие деньжищи можно небольшой город купить. Правду говорят: золото любит удачливых и само в руки идет. Вчера еще не знал, на что башмаки новые купить.

Ульрих тщательно сложил бумаги и спрятал в сумку. Этого он никому не доверит. Еще раз тщательно осмотрел все помещение, но больше ничего не нашел. Довольно насвистывая, вышел на лестницу и поднялся на второй этаж. Это уже была женская половина, и мимо него по лестнице торопливо бегали слуги, наводя порядок и таская вещи наверх.

— Откуда? — лаконично спросил Ульрих у командующего всеми Стояна.

— Так с кладовых, — кланяясь, ответил тот, — совсем мало осталось, но на первый случай собрали подушки и перины. А солдат твоих, господин, как велено, кормят. Стряпухи стараются. Останутся довольны.

— А ты не прочь услужить, — задумчиво сказал Ульрих, оценив цепкий взгляд и расторопность мужика. Все равно нужен кто-то, постоянно разбирающийся в хозяйственных делах. Почему не этот? — Грамоте и счету обучен?

— Я поместьем управлял! — даже обиделся Стоян. — Как же без этого.

— Ну посмотрим, — неопределенно сказал Ульрих. — Мне верные люди будут нужны, но если узнаю, что воруешь… — Он сделал многозначительную паузу, попутно прикидывая узнать мнение Юртова об этом деятеле. Рыбак рыбака видит издалека. Пусть следит за поведением. Хотя бы на первых порах. Вот уж никогда не думал, что столько сложностей в богатстве. Одних слуг сколько надо, и следить за ними кто-то должен. А кто будет следить за следящим и проверять его карманы?

— Век буду помнить и молить Аллаха за тебя, князь, — с грохотом бухаясь на колени, заголосил Стоян.

Ульрих прошел мимо него в спальню. Тут, как везде, заметно поработали грабители, но мусор уже вынесли, а под огромную кровать подложили плашки, чтобы она стояла ровно. Дебелая баба старательно взбивала перину. Мимо проследовала с испуганным видом совсем молоденькая девка в русском сарафане и со скуластым лицом. В руках она держала подушку.

— Это кто? — не оборачиваясь, спросил Ульрих.

— Так из данников наших башкирских. Отец долг боярину… — Стоян осекся и продолжил опасливо: — Амирову не отдал. Расплатился девкой своей. Уже взрослая, шестнадцатый пошел — переросток. Хотели замуж отдать, да жених погиб на охоте. Медведь задрал. А так польза для семьи. Я ее и привез.

— В наложницы?

— Это уж как вышло бы. Может, в прислуги. Не наше дело, что решат.

«А почему бы и нет? — весело подумал Ульрих, останавливая девку, собирающуюся выйти из комнаты. Когда еще смогу потом… после обрезания. А бабы давно не было. Князья или не князь?»

— Как звать? — спросил он, беря ее за подбородок и заглядывая в лицо. Не красавица, но без вечных оспин. Глаза серые, кровь азиатская чувствуется в разрезе и скулах сразу, но не уродка, как плосколицые мунголы. Были у нее в роду славяне.

— Янылбика, — сказал Стоян. — Язык сломаешь. Она по-русски-то не умеет, только на своем. Дикарка.

— Вон пошли, — скомандовал Ульрих. — Все.

Комната мгновенно опустела. Баба с периной шмыгнула мимо, обдав ветерком, Стоян просто растворился в воздухе.

— Не понимаешь? — спросил Ульрих девушку. Она молча смотрела ему в глаза. — Ну может, так и лучше, — сказал он сам себе. — Не надо ничего объяснять.

Он сдернул с ее головы платок, и толстая черная коса упала ниже колен. Властно притянул к себе и поцеловал в податливые губы, отстранил и сжал грудь. Рука скользнула ниже, задрав подол сарафана. Девушка покорно подняла руки, и платье полетело в сторону. Под ним ничего не было. Голое нежное тело с плоским животом и торчащими грудками. Хрупкая и тонкая, еще не женская, а девичья фигура. Ульрих развернул ее к кровати и подтолкнул вперед. Покорность его страшно возбуждала, и он буквально выпрыгнул из одежды. С минуту они смотрели друг на друга. Девушка напряженно дышала, лежа под ним. Ульрих погладил ее густые волосы, потом поцеловал шею и грудь и, чувствуя, что уже не может сдерживаться, рыча, навалился сверху. Она тонко вскрикнула и вцепилась ему в плечи, одновременно обхватив ногами поясницу.

Был у нее муж или нет, но девственницей Янылбика не была, и тело ее охотно реагировало встречными движениями на Ульриховы действия. Она лежала, закрыв глаза, закусив губу, и тихонько постанывала на все убыстряющиеся движения. Под конец уже бешено извивалась и кричала в голос. Когда Ульрих рухнул без сил, девушка легла рядом и принялась уверенно ласкать его. Она очень хорошо знала, какого места коснуться, где поцеловать и прижаться. Очень скоро он почувствовал приступ желания и попытался вновь приступить к действиям, но был мягко остановлен. Теперь она все делала сама, усевшись сверху и вжимаясь так, чтобы впустить как можно глубже мужчину. Она никуда не спешила, медленно доводя его до высшего удовольствия.

«Каждый старается на свой лад, — подумал Ульрих под утро. — Могу выгнать, а могу, оказывается, и вовсе без суда повесить. Удобно. Хозяину можно многое, и потребовать ответа с меня, пока я полезен, могут разве что Каган, шейх Акбар и боярин Строев. Но я и сам отказываться от таких подарков не собираюсь. Чем хорошо мусульманство так это возможностью практически свободно при жене иметь сколько угодно наложниц. Да и жен может быть четыре. Хотелось бы до самой смерти иметь здоровья на всех. Тут и одна все силы вытянула. Где она набралась этого? Надо расспросить Стояна хорошо. А нет ли в тех местах еще каких подходящих красавиц с долгами? И что у меня там за владения вообще? Сколько доходу и оброка?»

Декабрь 1931 г.

Интересный человек был мой предок. Князь, генерал, а потом и Главнокомандующий армией. Участник практически всех походов Багатура, по праву получившего почетное прозвище Меч Ислама и в свою очередь наградившего Ульриха званием Насир ад-дуниа ва-д-дин — Защита мира и веры. Было за что. Армию тот создавал практически с пустого места и, поставив на массовое огнестрельное оружие и легкие пушки в строю вместо рукопашного боя, умудрялся раз за разом бить всех соседей. Не он изобрел линейную тактику, но он успешно ее применил одним из первых. Еще неизвестно, кто там на самом деле был участник, а кто руководитель и вдохновитель завоеваний. Это даже не пытаясь отрицать роль Кагана и важность его решений, но Багатур никогда не руководил лично армией. И правильно. Каждый должен заниматься своим делом. Одни — руководить, принимая политические решения. Другие — водить полки в бой.

Начиналось-то совсем невесело. Вместо получения денег и тренировок новобранцев пришлось подавлять восстание в Казани и Башкирии, куда сбежали многие недовольные князья. Булгария была богатейшим местом на Волжском торговом пути. В Казани имелось огромное количество каменных строений, мощеные улицы, мечети, бани и даже водопровод. Давали себя знать и старые разногласия. Местное население еще не забыло независимости, а при Орде здесь находилась одна из ставок хана, и сепаратистские настроения в Поволжье были сильны. Они надеялись выиграть в противостоянии с Владимиром и посадить на трон своего Кагана.

Далеко не всем пришлось по душе усиление шейха саклавитов и гонения на суннитов. Впервые именно там Ульрих (именуемый в русских документах исключительно по новому имени — Муса) показал, на что способен, отбивая атаки многочисленной конницы пехотными каре. Потом, в победных докладах, присутствовали дикие цифры соотношения потерь. Тысячи башкир — и десятки в обороняющихся полках. Современные историки категорически отказываются верить в подобный результат. Может, и приврал, как теперь проверишь, зато получил в награду свободу рук и выбил из Кагана разрешение на прием в полки иноверцев, с последующими льготами, а суннитское влияние после кровопролитного мятежа окончательно исчезло в стране.

Немало этому способствовали ихваны.[25] Целые общины саклавитов целенаправленно селили в усмиренных районах на конфискованных у мятежников землях. В каждой ихванской общине возводилась мечеть, служившая также в качестве военного оборонительного форта, а сами ихваны становились не только земледельцами, но и воинами государства. К концу правления Багатура по всей стране было организовано более двухсот подобных поселений, включавших не менее шестидесяти тысяч человек, готовых по первому призыву вступить в войну с «неверными». В каждом непременно был улем (религиозный наставник), подготовленный в специальных учебных заведениях. Практически они выполняли роль проповедников и агентов Кагана.

Под конец жизни Ульриха-Мусы в армии «новой модели» было шестьдесят солдатских полков, тридцать два полка гусар, драгун, копейщиков и рейтар. Вместе они составляли шестьдесят пять процентов всех полевых войск Руси. От насчитывавшей некогда десятки тысяч всадников поместной милиции осталось всего лишь меньше десятой части всей численности армии.

Артиллерия была тогда тесно связана с добычей руд и выплавкой металла. Он все это хозяйство, что называется, курировал. Стандартизация, проверка качества поставляемого огнестрельного оружия и разрешения на строительство новых заводов по профилю были на Ульрихе. Методы ревизии, по нынешним временам, были выходящими за всякие рамки законности. Взятки на Руси всегда брали, и он ничем не отличался от других, но только если это не касалось его возлюбленной армии. Тут воров вешали без раздумий, а не выполнивших обещанное иностранцев высылали из страны или сильно били по карману.

В каждом полку Ульрих в обязательном порядке имел не меньше двух рот иноверцев. За их счет бремя рекрутства с саклавитов снижалось, а численность армии росла. Иудеи, христиане и мусульмане умело им стравливались в соревновании — кто лучше выполнит очередную уставную норму или победит в стрельбах. Естественно, все старались получить награду и доказать другим ротам, кто лучше всех, повышая показатели. Одновременно они были вынуждены сражаться с врагом бок о бок, и всякие проявления религиозной вражды жестоко подавлялись, да со временем и привыкали друг к другу. Служба продолжалась много лет, деваться некуда. Отслужив свой срок, солдаты, а что еще важнее, и их семьи, получали землю для поселения и равные права с мусульманами. Была только одна тонкость. Чисто по-восточному обещание выполнялось очень оригинально.

На Руси привыкшие к оружию иноверцы не особо были нужны. Поэтому их отправляли (и даже немного денег и имущества на дорогу давали) как можно дальше. На границу сибирской степи, прикрывать от набегов, на Кавказ, на Алтай, в Амурский край, а позже уже и в Среднюю Азию и Маньчжурию. Тут удачно совпало для русских переселенцев падение китайской династии Мин. В первое время маньчжурам было не до новых пришельцев на севере, а позже их уже выбить не представлялось возможным.

Так и родились Вольные войска, заселяющие пустые (или почти пустые) земли, не платящие налогов и получающие от Кагана поддержку оружием, но взамен выделявшие определенное количество бойцов в случае войны и объясачивающие местное население в пользу Кагана. В первое время Вольные войска были практически автономны, насколько могут быть самостоятельны отряды людей, находящиеся за тысячи километров от губернаторов и властей.

Численность войск хазаков (хазак — сильный) полузаконно росла достаточно быстро, что выгодно было при очередном воинском наборе. Поэтому не особенно следили и за расширением областей, где они проживали. Первые переселенцы со временем превратились в очень богатых людей, крайне заинтересованных в сохранении своих льгот и владений. Так что необходимое количество полков выделялось при первом требовании из столицы. За этим сами хазаки следили строго и переписи проводили регулярно, определяя как количественное, так и имущественное положение. Если налогов Вольные войска не платили, это еще не значит, что атаман не нуждался в средствах.

На их собственные средства содержались школы и медицинские учреждения, местная администрация, военно-учебные заведения, казармы, казенные и контрольные палаты, казначейство, управление начальника артиллерии, местные воинские команды, суды, оказывалась помощь в случае неурожая, стихийных бедствий, эпидемий. А самое главное — оказывалась необходимая помощь хазакам, которые были не в состоянии самостоятельно обеспечить себя необходимым для военной службы снаряжением.

Вот и собирали налоги по очень прогрессивной шкале. Не подушно, как на Руси, а по доходам. Многие свои участки сдавали в аренду или позволяли за определенную плату разрабатывать природные ископаемые, обнаруженные на их участке. Правительство Руси положение очень долго тоже устраивало. Службу несут исправно, границы охраняют, а внутренние дела никого особо не волнуют.

В конце XVIII века русские начальники, назначаемые и снимаемые из столицы, добрались и до Тихого океана. Самостоятельность повсеместно понемногу урезали — сначала начали утверждать, а потом и прямо назначать удобных для себя атаманов из Владимира. Вольным войско осталось только по названию, но по уложению, еще от Багатура, селиться в тех местах по-прежнему можно было только с разрешения выборных атаманов.

Я не пытаюсь приписать Ульриху глубокие догадки про будущее и тайные планы, но именно в результате его действий страна сегодня во многом именно такая.

Именно при нем вернули Крым навсегда, отразив турецкую десантную операцию и поставив на полуострове гарнизоны. Отхватили изрядный кусок Польши и Восточную Пруссию. Окончательно польские земли присоединили позже, но сил противостоять Руси у ляхов уже не было, и аннексия стала неминуема. Под конец жизни он в очередной раз доказал, что ссориться с Русью не рекомендуется. Шведам было очень больно. Отняв всю Прибалтику и изрядный кусок Южной Финляндии, Русь навсегда задавила претензии соседа на статус региональной сверхдержавы, сделав своим Балтийское море. Как любят писать патриотические историки, был сделан прогрессивный шаг. Ага, для Руси. Шведские с этим не согласны, но кого волнует их мнение.

А вот кто он такой был по происхождению, не сумели раскопать даже биографы. Мемуаров после себя не оставил, дай писать не слишком любил. Вечно держал при себе адъютантов, записывающих распоряжения, а сам только расписывался. Единственная запись по его поводу, до принятия мусульманства, — это про поступление на службу Ульриха Немчина. Баварец, саксонец, эльзасец или швейцарец он был по рождению, абсолютно не известно. Единственное — не пруссак. История с капитуляцией Кенигсберга хорошо задокументирована, и ни один местный немец не высказался по поводу знакомого диалекта в устах командующего русской армией. Так что в каком германском княжестве или королевстве он родился, науке неизвестно. Католик или протестант по рождению — тоже не понять. Он про это, естественно, помалкивал, а лично знавших его в молодости не так уж много и осталось к тому времени, как о нем заговорили на Западе.

Что точно известно, говорил свободно по-немецки, голландски и вроде бы по-французски, но упоминание об этом имеется только у одного современника. Достаточно уверенно можно говорить и об участии в нескольких военных кампаниях до приезда на Русь и знакомстве с новой тактикой и строем на практике. Он этого и сам не скрывал, вовсю внедряя чужие знания, но при этом страшно разборчиво. Чистого заимствования не терпел, и западноевропейские мундиры, парики и шапки так и не прижились на Руси. Многие поколения русских солдат, невзирая на веру, потом страстно молились за помин его души, получив возможность сравнить удобство одежды с европейцами.

Попробовали бы у нас постоять в карауле зимой в этом кургузом мундирчике и дурацкой треуголке. Уши ни для кого не лишние, а шинели, шапка-ушанка, происходящая от степного малахая, и полушубки, при небольшом изменении фасона, дожили до меня. Опять же не его это идея — он просто взял дешевую и широко распространенную в те времена одежду, исходя из необходимости экономить, и присобачил петлицы со знаками различия для солдат или эполеты для офицеров. Вот солдатские рубаха и штаны, в разное время и различных частях, имели огромный букет расцветок, и покрой менялся, но должны были полки отличаться по внешнему виду? У офицеров еще качество формы гораздо лучше было, но никаких позументов и аксельбантов.

Таки прижилось практически навечно. А все дело в деньгах, вернее, в их отсутствии, а не в прогрессивных идеях. Парадные мундиры и знаки отличия появились гораздо позже. Флаги с гордыми надписями, серебряные горны для отличившихся в боях частей. Сапоги красного цвета за стояние на поле боя в крови и еще много чего. Полк должен гордиться своей историей и передавать традиции новым поколениям.

Ну что еще? Имея авторитет практически непререкаемый в военных делах, он умел слушать и принимать другую точку зрения. Всячески поощрял молодых офицеров и инициативу. И воспитал большое количество известных генералов, отличившихся потом в войнах с Турецкой империей. Зато дома он бывал крайне редко, вечно где-то воевал или инспектировал, и всем немалым его хозяйством руководила почти пятьдесят лет его первая жена. Хватка у нее была страшная, и земельные владения порядочно округлились за годы ее умелого управления.

Зато не сказать, что она была в семейной жизни очень счастлива. Ульрих был страшно любвеобилен, о чем прекрасно были осведомлены все, и регулярно получал взятки борзыми щенками. В смысле — разнообразными девушками, женщинами и даже женами. Если от денег он легко отказывался, то здесь перепробовал все народы Руси, вдумчиво изучая отличия.

И это не считая еще двух законных жен, которые жили в разных местах и встречались исключительно по большим праздникам, чтобы не передрались. Евнухи на Руси так и не прижились, отвергаемые саклавитами как извращение, и вставать между женами не стоило никому.

На первой он женился по приказу, и хоть горба не наблюдалось, она всю жизнь любила напомнить про то, что происходит из древнего рода Амировых. Вряд ли это было сильно приятно слышать.

Башкирку взял в жены почти наверняка назло первой, когда та устроила скандал по поводу уже второй беременности безродной наложницы. Наследство все равно по закону всегда принадлежало старшему сыну, и земли дробить запрещалось по указу, введенному еще отцом Багатура, стремящимся сохранить боеспособность помещичьей конницы и не дать ей обнищать окончательно. Может, и правильно на уровне государства, но остальные дети оставались с носом, и свары были неминуемы.

Была еще и третья жена. Польская графиня Кристина Пилявская, близкая родственница короля Станислава. До знакомства с Ульрихом уже была замужем, но супруг погиб в сражении с русскими под Кобрином, оставив ей в наследство богатейшие владения с годовым доходом в полмиллиона злотых и дочь, которую потом Ульрих считал своей. По русским законам, графиня Пилявская все равно наследовать не могла, да и имения воевавших против Руси после подписания первого раздела конфисковывались, а тут все устроилось ко всеобщему удовольствию. Формально поместье принадлежало Ульриху, фактически оно управлялось как майорат первой женой, а эта часть владений — второй. При желании и закрывании глаз сверху любые юридические проблемы легко обходятся. С тех пор и появилось две ветви Темировых, и хотя мы появились от Темировых-первых, польская кровь и у меня присутствует.

Какая там была любовь, я уж не знаю, но пятерых детей польская графиня родила, оставаясь до самой смерти набожной католичкой. В очень известную даму она превратилась уже после смерти, когда ее правнук опубликовал несколько книг, написанных графиней. Современные историки пользуются ими как важнейшим достоверным источником. Страшно дотошная и детальная, она подробно описала нравы, быт, костюмы того времени и сопроводила текст прекрасными собственноручными рисунками, умудрившись в десятке толстейших томов ни разу не упомянуть собственного мужа.

Историк Поронов, написавший лучшую его биографию, пришел в ужас, пытаясь разобраться в огромном количестве Ульриховых детей. Законных, незаконных и тех, о которых сам отец даже не подозревал. Нас, потомков первого Темирова, по свету бродит очень много. Это даже если не обращать внимания на родственные связи законных детей с почти всей аристократией Руси тех времен, и что практически любой князь каким-то боком мне родич. Даже среди каганов имелись. Правда, через дочь Ульрихова сына. Неплохая, в общем, карьера для не известного никому пришельца.

Я со вздохом облегчения сполз по ступенькам из вагона на перрон вокзала Фридрихштрассе и, поставив оба чемодана на тележку носильщика, попрощался с Арамом. Вид у него был слегка квелый. Наверное, тоже голова болела после вчерашнего. Сначала мы выпили обе бутылки коньяка, потом позвали проводницу и попросили еще. Имелась водка «Столичная» в экспортном исполнении, с ресторанной накруткой стоимости. Для таких клиентов, как мы, которым уже море по колено. Стоит в два раза дороже даже без наценки «Столичной», продающейся свободно во Владимире, и разница в пробке. Экспортная закручивается. Для иностранцев, не допивших до дна. С русскими такого не случается.

Арам поделился со мной, как он воровал на складе армии горючее для самолетов. Он служил в технической обслуге на аэродроме и был послан командиром в свободный поиск.

Официально ничего получить было нельзя: фонды закончились. Это, если кто не знает, совершенно нормальное состояние для наших Вооруженных Сил на войне. В армии воруют все и всегда. Никакое планирование неспособно точно предсказать, что солдат X по собственной дури утерял флягу, а солдат XX продал шинель еще в эшелоне на станции отправки, желая хорошо надраться перед неминуемой (в его представлении) смертью. Еще хуже, когда кто-то что-то там перепутал и вместо снарядов к трехдюймовкам прислали бомбы для минометов, которых у нас сроду не было. Короче, масса разнообразнейших вариантов, а воевать требуют независимо от обстановки.

Требуется восполнить недостающее. Если нельзя просто обменяться с другой частью, вход идет солдатская смекалка. За утерю винтовки ты пойдешь под трибунал, так не лучше ли, если ее украсть, а под статью пойдет кто-то другой? Или свести коня у командира полка и съесть его, невзирая на породу и неизбежные поиски со стороны гневного начальства. А что делать, когда трое суток в роту не привозят еду?

Фигня, что командир может потом устроить серьезные неприятности, а лошадь казенная и за нее тоже кто-то отвечает. Кушать хочется гораздо больше, чем задумываться о чужих проблемах. Еда вообще главная тема разговоров на фронте и основная проблема. Ее всегда мало, и стандартная ситуация, когда донесение о потерях отправляют на следующий день, чтобы получить на прежнее количество и хоть немного добавить к пайку. При воровстве важнее всего принцип: «У своих не воруют!»

А кто у нас свой? Это зависит от тебя, твоего звания и должности. Для солдата — его отделение, максимально — взвод. Для взводного — уже рота (в соседней — без проблем) и так далее выше, вплоть до Генштаба. Что, офицеры не воруют? Еще как! Особенно тыловые. Достаточно посмотреть на раскормленные хари. У них что-то украсть — дело чести и доблести для любого фронтовика. Так что ничего оригинального и из ряда вон выходящего.

Поэтому я отверг его сагу как недостойную попасть в газеты своей типичностью и изложил ему свою историю про героического солдата, подносчика пищи. На передовую ее привозят два раза — утром и вечером. В темноте больше шансов спокойно принести термос с едой. Вот и шел такой боец привычной дорогой. За спиной мешок с хлебом на взвод, в руках два термоса только что из полевой кухни — еще горячее все. И, на всеобщее горе, попал под неожиданный обстрел. Совсем маленький осколок попал возле днища термоса с супом и даже не пробил его насквозь, только с одной стороны, но свое черное дело сделал. Пока солдат доберется до окопов, все вытечет, и встретят его там не самым дружелюбным образом. Он не виноват, но все сидят голодные, и должен быть крайний.

Солдат, недолго думая, оставляет целый термос со вторым блюдом, взваливает пробитый на плечо и затыкает дырку пальцем. Почему не шапкой, мне не понять, но суп он сохранил и доставил по назначению. Палец при этом сжег почти до кости, а второй термос, пока он ходил, успел кто-то украсть. Тем не менее я лично выписал представление на медаль за помощь товарищам в трудных условиях. Вот я был прав или нет?

Арам тяжко задумался, а я вдруг понял, что по ходу рассказа непринужденно перешел на армейско-русский язык для лучшей доходчивости. Давно со мной такого не случалось. Когда я вернулся домой после войны, мать всерьез подозревала тяжкие последствия контузии для моего здоровья. Я стал очень молчалив и лаконичен. Просто я, перед тем как что-то сказать, сначала проговаривал фразу мысленно. Ну не принято у нас было дома по поводу и без повода ругаться. Потом понемногу отвык, но хранится, оказывается, в памяти. Никуда не дел ось.

Мат на войне (а в армии и в мирное время) — это абсолютно нормальное явление. Все так говорят, и никто не замечает. Мат — это передача информации в одном или двух-трех словах. Четко, внятно и очень эмоционально. Радость, горе, боль, любовь, отчаяние, голод, изумление, ненависть и еще много разного выражаются одинаково, и разница только в контексте. Можно отдавать приказы матом, раздавать благодарность или стыдить, идти в атаку и передавать секретные данные. Не доросло еще человечество до литературных произведений, где правильно передается боевая обстановка. Причем я больше чем уверен, что и языческие князья, и правоверные каганы одинаково употребляли схожие выражения в свое время.

Не кричал я никогда: «За Веру и Отечество!» Тем более не славил Окаянного, когда выскакивали из окопа в атаку. На самом деле это звучало приблизительно так: «Встать… Ты… собрался жить вечно? Да я… тебя… Вперед….!»

В этот ответственный момент нас навестили пограничники. Сначала наши, но они сразу поняли, что мы не шпиёны, и, бегло взглянув на паспорта и визы, удалились. По этому поводу мы выпили еще, а потом еще. Когда пришли немцы, их взглядам должно было предстать любопытное зрелище.

В купе было накурено так, что завесу можно было запросто принять за густой туман. Возле стола, заставленного пустыми тарелками и бутылками, сидели два изрядно пьяных типа, принципиально не желающих понимать немецкого языка и требующих обращаться к ним на единственном человеческом языке — русском. При этом один из них был в строгом костюме, застегнутом на все пуговицы, а второй — в расстегнутой до пупа рубахе, и на теле хорошо знакомая многим татуировка. Старший уж точно понял — он про гвардейские корпуса и добровольческие бригады должен был слышать. Так что когда я, утверждая, что немецкого не знаю, назвал его разными словами, из которых самым безобидным было гяур,[26] у него аж морда перекосилась.

Положение спасла проводница, без разрешения полезшая ко мне в карман куртки и предъявившая все необходимые документы. При этом из бумажника вывалилась фотография, и немец, немедленно бросившийся на нее как собака на кость, еще и побледнел.

При вручении мне премии за журналистские достижения я набрался нахальства и попросил Салимова сфотографироваться вместе. Настроение у того было хорошее, и он согласился. Так что человек с очень узнаваемым лицом стоял чуть ли не в обнимку со скандальным пассажиром на фоне стола, заставленного по-восточному богатым угощением, и ласково улыбался зрителям. Наглость — второе счастье. Сейчас это вышло совершенно случайно, но бывают случаи, когда я это проделываю специально. Очень помогает в общении с чинушами. Так что немцы даже забыли про проверку чемоданов и, шлепнув штампик, скромно удалились.

Было очень обидно, что до драки не дошло, и по этому поводу мы еще раз выпили. Потом Арам сказал: «Надо поспать» — и прямо сидя выключился, а я прислонил его к стенке, во избежание падения лицом вперед и продырявливания клювом стола, и отправился к себе. Там с гнусным пьяным хихиканьем извлек из сумки портативную печатную машинку, без которой никуда не езжу (мой замечательный корявый почерк только я и способен разобрать), вставил бумагу и начал создавать обещанный крымскому хану сценарий про непотопляемого русского разведчика в Лондоне. Такое он мне поставил условие, практически без сопротивления согласившись на все требования по поводу контракта для Насти.

Как пишутся сценарии для кино, я не имел представления и поэтому регулярно вставлял ремарки: «Крупным планом показана голая задница красавицы» или «По его суровому лицу скатилась скупая слеза». Саклавитский разведчик, через слово поминающий Аллаха, с классическим именем Креслав[27] и не менее классической русской фамилией Варшавер, крутился в казино, аристократических домах и помогал обездоленным английским сироткам. При этом он легко разбрасывался пачками фунтов стерлингов (здесь не иначе подтвердилась новомодная теория про подсознательные желания: денег на заграничные вояжи русским в Государственном банке меняли в обрез), укладывал в постель всех англичанок подряд, а они были красавицы как на подбор (видел я их в натуре на Ближнем Востоке — грымзы, мымры и воблы), и регулярно бегал по крышам, воруя секретные документы из сейфа премьер-министра при помощи очередной влюбленной секретарши.

Утром я посмотрел на количество исписанных листов и слегка испугался своему трудолюбию. Хвала Аллаху, на последней странице от руки было размашисто написано «конец», хотя я абсолютно не помнил, чем все кончилось, и перечитывать, что я там наваял в помутненном сознании, не тянуло. Так и решил — отправлю как есть.

Навстречу, к поезду, быстро шла девушка. В мельтешащей и перекликающейся толпе приезжих-встречающих глаза сразу зацепились за дивное видение. В новомодном брючном костюме, сверху нечто смахивающее на летную кожаную куртку, подбитую мехом, и с распирающей белую блузку с незастегнутой верхней пуговицей грудью. Очень современная короткая прическа иссиня-черных волос, когда с одной стороны длиннее, с другой короче и косая челка падает на карие глаза, отчего ее нужно регулярно сдувать или убирать изящным жестом. Пухлые губы и вздернутый носик. Двигалась она не женской семенящей походкой, а размашистым шагом, при этом плавно и грациозно. Как это получается — мне не объяснить. Вот кошки так двигаются. Красиво и, при необходимости, стремительно.

Вроде по отдельности ничего особенного, но все вместе заставляет автоматически повернуть голову вслед небесному созданию и уставиться в то место, что ниже тонкой талии. Очень-очень хорошо смотрится, плотно обтянутое тканью брюк. Я даже на мгновение забыл про головную боль, чуть не пустив слюну, но она про меня не забыла, немедленно напомнив стальным обручем, охватывающим мой несчастный череп. Жуткий инквизитор опять принялся старательно закручивать орудие пытки, и я, вручая чаевые носильщику, загрузившему чемоданы в такси, возмечтал о кровати.

— Вот, — вручая водителю заранее приготовленную бумажку с адресом, говорю.

— Рюсский? Я ньемного знаю язик, быль в плену почти год. Научилься, — решил он меня обрадовать.

— Да, — мечтая, чтобы на этом успокоился и не мешал страдать, подтверждаю, что слез именно с этого поезда, другого все равно там нет, о чем он должен быть прекрасно осведомлен, на то и таксист. Мне что, орден ему выдать, если он две фразы на русском знает, или я должен проникнуться доверием?

— Бесполезно туда ехать, — переходя на немецкий, сообщил таксист. — Это же ваш корпункт?

— Да, а что?

— Рождество, — объяснил он мне снисходительно. — Выходные. Магазины еще работают, а кроме них и нас, таксистов, все уже гуляют. Потом вообще два дня нерабочих. Гостиницы все забиты, у нас в январе должен состояться объединительный съезд Народной и Крестьянской партий, вот и съезжаются заранее. Или в посольство надо ехать, или…

— Или куда? — с детской обидой на жизнь спрашиваю. Спать на коврике в прихожей посла, пока он вернется после отдыха, мне как-то не хотелось.

— У моей сестры можно неделю-другую пожить. Муж погиб на стройке, двоих детей тянет, она будет рада сдать комнату на время. А я помогу. Если требуется, всегда к услугам. — И он вручил мне визитку с телефоном и именем. Хольт Блюхер. Хорошо, что он не русский и не большой начальник. Так бы и звучала его замечательная фамилия с ударением на второй слог. Его бы в приличное общество никогда не пустили.

— Комната отдельная?

— Проходная, но никто не зайдет, гарантирую!

Я представил себе эти страсти с чужими детьми, орущими под дверью, и безнадежно спросил:

— Сколько?

— Я знаю, у русских денег немного. Если они, конечно, не капиталисты, — водила подмигнул, — но эти на моем такси не поедут, у них лимузин имеется. Двадцать марок за неделю, с питанием, и если надо, постирает.

Немецких марок у меня всего сотня на все про все — больше газетная бухгалтерия не расщедрились, — и неизвестно еще, как дальше повернется. Это такая сумма средней зарплаты квалифицированного работяги в Германии, и наша налоговая полиция, или кто там утверждает эти инструкции, решила, что для жизни праздношатающихся русских вполне достаточно. Мне еще по высшим ставкам командировочные расценки выписали, а остальным и в таком размере не положено.

Зато у меня осталось, на долгую и приятную память о пойманных английских военнослужащих, почти тридцать фунтов бумажками и мелочью из их карманов. Были еще и египетские фантики, но я их потратил очень давно, в Порт-Саиде. Естественно, я никому о трофеях не сообщал и ни в каких декларациях не отражал: нема дурных. Военная добыча — святое дело. Это еще Пророком в Коране зафиксировано.

Я попытался мысленно пересчитать. Один английский фунт стерлингов — это почти сто русских дирхемов и чуть больше двадцати немецких марок. А трехкомнатная квартира, без присутствующих в соседней комнате хозяев, в Америке стоит в месяц пятнадцать долларов. К шайтану США, мне там не жить, запало в память от Насти. Они там снимают вскладчину. У нас цены ниже, но не настолько же, чтобы сотню за такое жилье выбрасывать. Надо было заранее поинтересоваться ценами на жилье, а не надеяться на вечно спасающий авось.

— Чего? — грозно спросил я, с неподдельным изумлением по поводу расценок.

— Десять, — быстро сказал он.

Хрен с ним, пусть наживается. Неделю я выдержу в гуще народной. Надо внедряться и выяснять настроения.

— Но с нормальным трехразовым питанием! Праздник, — внушительно сказал, как будто мне не до одного места. Мне на их христианские праздники плюнуть и растереть.

— Обязательно. Она хорошая баба, — последнее слово он опять сказал по-русски, — и будет стараться.

По дороге то и дело попадались группы марширующих немцев. В форме и без формы, они одинаково самозабвенно отбивали подошвами и самозабвенно орали патриотические песни. Воистину германцы сходят с ума, как только раздаются звуки маршей. Ни отвратная погода, ни мелкий снег, сыпавшийся с неба, не мешал им левой-правой, исполняя хором Deutschland über alles![28]

Очень хотелось вылезти и спросить, какая именно Дойчланд их так вдохновляет — Габсбургская, Гогенцоллернская или народно-расистская, — но я благоразумно воздержался. Еще в детстве мне популярно объяснили, что у немцев атрофировано чувство юмора от рождения и навсегда вставлено послушание законам. Как прикажут, так и будет.

Проспавшись, я принюхался и уловил знакомые запахи вареной капусты и жарящегося мяса. Это дело ни с чем не перепутаешь. В австрийских окопах всегда воняло по-другому. Ночью вполне можно было ориентироваться по запаху.

Сел на жалобно заскрипевшей пружинами узкой кровати, с непременными железными шарами на спинке, убедился, что настроение хорошее и имеется аппетит. Желудок приветственно заурчал. Все в полном порядке. Давно со мной такого не случалось. Похоже, уже возраст подобрался незаметно, и надо хорошо следить за дозой.

Я с наслаждением потянулся и принялся знакомиться с апартаментами. Замечательная двухкомнатная конура на тридцать шесть квадратных метров, включая миниатюрную кухню, целиком заполненную газовой плитой при полном отсутствии водопровода и унитаза. Хозяйка оказалась не старой еще женщиной со страшно усталым лицом, а детки — двумя парнями шестнадцати (Пауль) и восемнадцати (Вилли) лет. Воду берут из колонки на улице, а свои дела справляют в общем туалете там же. Или в горшок (предоставляется в счет оплаченных услуг), с последующим выносом самостоятельно постояльцем. Меня это не особо смутило — и не такое видел, а вообще я не барин, а привычный к житейским трудностям герой. Как заходишь в обычный русский общественный туалет на железнодорожном вокзале где-то в провинции, глаза начинают слезиться от запаха хлорки. Нет, я понимаю борьбу с болезнями, но ведь можно и до обморока чувствительных довести таким количеством очищающих средств.

Они не первый раз сдавали на короткое время свою комнатку. Правда, я был первый иностранец, угодивший в гостеприимные объятия. Обычно подселялись приезжие на день-два, не желающие тратить деньги на гостиницу. Жизнь была достаточно тяжелой, и Депрессия не желала прекращаться уже третий год. Становилось все хуже и хуже. Страшно выросла безработица, и двое молодых и здоровых парней не могли найти даже временной работы. Кормились они только за счет работающей прачкой матери, что миллионов не приносило, и вот в последний год научились ловить приезжих. Не каждый раз везло: таких умников было достаточно много, а у кого из гостей Берлина имелись приличные деньги, находили себе место получше. Так и перебивались с хлеба на картошку. Обычное блюдо — Eintopf. Это такой густой суп, заменяющий сразу и первое, и второе блюдо.

Мясо было куплено на мои, полученные авансом, деньги и жарилось тоже для меня. В этом смысле все семейство было страшно честным, истинно по-немецки. Попросить на пару марок больше за постой — это нормально. Обмануть честно заплатившего жильца не позволит совесть. То ли дело — наша широкая русская душа. Меня на фронте денщик не стеснялся объедать, за что и был бит, но так и не осознал за что. Он это воровством не считал. У барина (в смысле у меня) все равно больше, чем у него, так что не обеднею. А что мы ели одинаковые порции с одной и той же полевой кухни и офицерский доппаек был банка рыбных консервов, пачка печенья в неделю и с этого не разжиреешь, ему в голову не поступало. На всю жизнь усвоил, что у помещика спереть не грех. Да! Еще сигареты, а не махорку выдавали.

Я не экономист, но причины Депрессии искали гораздо более умные люди и называли не меньше десятка дополняющих и взаимоисключающих факторов. От нехватки денежной массы из-за привязки денежного курса к золоту — и до всеобщей таможенной войны. Все страны старались оградить своих производителей от зарубежных дешевых товаров и вводили высокие пошлины, в результате вместо облегчения жизни при отсутствии конкуренции получалось удорожание и перепроизводство. Не думаю, что с этим скоро разберутся, а скорее, и никогда. При нашем современном способе производства кризисы бывают регулярно. Последний, хотя и не такой длительный и серьезный, был перед войной.

Депрессия серьезно ударила по Европе. В Америке и то не так, хотя там тоже было несладко. Если бы Австрийская война продолжилась еще годик-другой, оборотистые американцы успели бы не только вылезти из долгов, продавая оружие, но и поставить в положение должников всю воюющую Европу, а так всех ограбить они не успели, и, весомо сдав послевоенные позиции быстро развивающейся передовой державы, все-таки смогли удержаться на плаву. Во многом благодаря тесным связям с Русью.

Нам требовались технологии и новейшие станки, и платил Салимов золотом. Первые годы контрибуция с проигравших шла мимо русского населения, прямиком в США. Вот тогда мы и завязали теснейшие связи с немцами в промышленности, играя на противоречиях и сбивая цены на импортное оборудование. Для немцев это был выход из послевоенной изоляции и очень взаимовыгодное сотрудничество. Лучше уж хоть частично получить свое собственное золото обратно, поставляя нам продукцию и сохраняя рабочие места.

С началом Депрессии немцам стало страшно паршиво. Им даже снизили серьезно ежегодные выплаты репараций. Все равно получить от них не было никакой возможности. Только замораживанием зарплат и цен удалось подавить раскрутку инфляции. Безработица тем не менее охватывала не меньше десяти процентов мужского населения. Естественно, ситуация никому не нравилась, и в особенности самим немцам. Партии, собирающие под свои знамена недовольных, росли как на дрожжах, и на грядущих выборах Народная, объединившись с Крестьянской, вполне могла получить большинство в Германии. В Австрии тоже было неспокойно, даром что там было легче жить, но Габсбургами были недовольны очень многие, и все шло к разгону парламента.

Сейчас никак не могли закончиться многосторонние международные переговоры о временном прекращении платежей по контрибуции вообще. Один из вариантов предусматривал взаимозачет друг другу долгов. Другой — отменить золотой стандарт, фиксирующий стоимость валют, и провести девальвацию. Очень возможно, эта говорильня будет продолжаться еще не один год.

Самое интересное, что мои достаточно высокопоставленные и многознающие друзья и знакомые в один голос говорили, предварительно посмотрев по сторонам: единственный, кого очень устраивает общемировая Депрессия, — Салимов. Вслух он такого никогда не скажет, но указания идут очень определенные.

Цены на зерно и сырье очень упали, лишив Русь серьезного источника дохода, но одновременно упали и расценки на необходимые стране станки и иностранных специалистов. В связи с безработицей они готовы были потрудиться и за не слишком высокое жалованье. Но самое важное, отчего это и произносилось шепотом, массово разорялось мелкое крестьянство. Глава правительства и всеми обожаемый Диктатор никак не мог сообщить во всеуслышание, что укрупнение земельных владений — это прекрасно, можно получить больше сельскохозяйственных продуктов за более низкую цену.

И тем более нехорошо бы прозвучало, что таким неприятным для людей образом высвобождалась масса рабочих рук, требующихся на общегосударственных запланированных производствах и строительстве. Основной упор был сделан на создание мощной тяжелой промышленности, а рабочие не прочь и после работы покушать. Отчаявшиеся крестьяне послушно трудились за мизерную плату и любое улучшение своего положения воспринимали как заслугу лично Диктатора.

Очень неприятно выглядит со стороны, но государственные интересы далеко не всегда совпадают с интересами общественных групп населения этой страны. Тут надо выбирать, что важнее в перспективе, а хороший государственный лидер просто обязан людям внушать, что их проблемы создают малопонятные законы экономики, и вон там, за рубежом, еще хуже. А вот забота Диктатора о беднейшей части населения и новые законы принимаются исключительно на пользу. Такие игры легко могут кончиться большими неприятностями, но пока больших волнений не наблюдается.

Отведав обеда и вовремя вспомнив, что здесь отрыгивать, показывая сытость, не положено, особенно под голодными взглядами, слегка подумал и предложил компромисс. Я плачу дополнительно еще пару марок — и пища в дальнейшем варится на всех. Взамен меня знакомят с местной жизнью, отвечая на вопросы и служа Вергилиями по здешним кругам ада. Не скрывая неприятных подробностей и без стеснения. Мне, как русскому журналисту, очень любопытно увидеть, как живут простые немцы (чистая правда), побывать на собраниях Народной партии (тут не надо было быть провидцем, чтобы догадаться: Вилли разгуливал по дому в коричневой рубашке, черном галстуке и черных брюках с очень черными ботинками). Знакомят с активистами и соседями. Последнее предполагало поход в пивную, и я намекнул, что оплата за мной. Пиво я не слишком уважаю, водка лучше, но чего не сделаешь для хорошего репортажа. Бары и пивные (а также поезда) — лучшее место для налаживания дружественных отношений.

* * *

Все праздники я провел, шляясь по пивным в сопровождении Пауля. Он меня обычно представлял и молча сидел рядом. Молод еще взрослых перебивать. Ничего не поделаешь, так здесь отдыхают. Собираются вместе и, медленно потягивая слабоалкогольную радость, трындят о политике. Немцы — самый политизированный народ из всех, кого я знаю. Про свою личную жизнь они стараются не распространяться, а вот обсудить различие между Эрнстом Леманном и Людвигом Мерцем, а также императором Австрии, Баварии, Богемии-Моравии, Тюрингии, Гессена, Баден-Вюртемберга и вновь воссоединенных с Отечеством в прошлом году в результате референдума Рейнских и Саарских провинций Францем Третьим — самое милое дело.

Я и раньше кое-что почитывал на эту тему, а перед поездкой полистал пару серьезных трудов. Сложно в наше время про немцев, с их заскоками и обидами, ничего не знать, но множество мелких подробностей от меня раньше ускользало. Со стороны сложно разобраться, в чем разница программ всех этих деятелей. Все дружно поют про иностранное засилье, объединение и изгнание всех лиц не немецкого происхождения. Приходится выслушивать речи от первого лица и тщательно фильтровать информацию.

У всех свои отдельные пивнушки. Разные профессии, разные партии и разные товарищества. Бывшие военные (здесь я позавидовал, потому что служили земляки в одном полку, а не разбрасывали их как попало, как у нас), бывшие учащиеся университетов и вообще страшное разнообразие на любой вкус. Кончались такие посиделки нередко мордобитием. Социал-демократы против народников, правые против левых, артиллеристы против пехотинцев, продавцы против строителей и так далее и тому подобное. Кровь лилась самая настоящая. Бывали и убитые.

Сейчас я старательно погружался в тонкости взаимоотношений двух немецких государств с очень схожей идеологией и абсолютно разными лидерами. На удивление, узнав, что я русский, они не только не зажимались, но радостно приветствовали возможность сделать все для просвещения необразованного иностранца. Старые счеты их особо не волновали, зато многие прекрасно понимали, что без Руси, торговли с ней и ее заказов было бы намного хуже. Местный руководитель партийной ячейки Народной партии, с красной рожей законченного алкоголика, но совсем не дурак, продемонстрировал мне свои шрамы с войны, пересчитал мои и остался доволен. Русь в этой компании уважали и ссориться, с ней не желали.

— Вот смотри, — говорил он мне, — гражданином Германии может быть только тот, кто принадлежит к немецкой нации, в чьих жилах течет немецкая кровь, независимо от религиозной принадлежности. Разве это неправильно?

— Ну про евреев я молчу, — соглашался я с ним. — Но есть же чехи в Австрии!

— Какие чехи? — изумленно спрашивал он под радостное ржание собутыльников. — Они все прекрасно онемечились, и если бы Габсбурги не заигрывали с разными придурками с целью получить поддержку местного населения, давно бы забыли про свое происхождение. Вот этим, — доверительно поделился он, — императоры нам и не нравятся. Никогда не хватало у этого семейства характера правильно поступать. Вся территория еще с незапамятных времен входила в Священную Римскую империю. Там одно название, что Римская. Государственным языком всегда был немецкий, и никто не протестовал. А почему?

— Почему? — послушно переспрашиваю.

— Потому что немцы принесли в отсталые области культуру! — добивает он меня неразумного. — В городах кто жил? Немцы! Ремесло и образование кто? Немцы! Священники и университеты? Немцы! А эти… Только и могли, что в навозе ковыряться. Умные перековались и стали немцами. Ассимилировались и растворились в великом народе. К таким у нас никаких претензий нет и быть не может. Они приняли более высокую культуру и сознательно поддерживали германизацию.

— А гуситы с этим не согласились.

— А после Тридцатилетней войны их уже никто особо и не спрашивал, — ехидно заявил он.

Ну если не считать того, что протестовать некому было, подумал я. Уцелел один из четырех живших в Чехии до войны. Неудивительно, что ее немцы заселили. Да, мне бы помалкивать в тряпочку. Множество их прибежало из Восточной Пруссии и Польши, удирая от нас. Земли у них отбирали и передавали русским поселенцам. На чехах и аукнулось.

— Нет ничего страшного в германизации, — убежденно продолжает говорить вождь. — Вон у нас имеется генерал фон Белоф. И множество патриотов Германии кроме него имеет славянские корни. Они немцы, а что там было двести или вообще тысячу лет назад, никого не волнует. Кто помнит, что пруссаки или поморы были не германские племена? Разве что ученые. Другое дело — евреи! Они никогда не растворятся окончательно в немецком народе. Потому что мы — арийцы, а они восточного происхождения. Абсолютно разное поведение и воспитание. Ни один еврей не может быть отнесен к немецкой нации, а так же являться гражданином Германии. — Он завелся, вычисляя проценты вредоносной нации, оккупировавшей банки, заводы, газеты и магазины. Не забыл и адвокатов с докторами.

Даже те, кто в третьем поколении крещеные, скептически подумал я, не пытаясь перебивать. Они сами не замечают, как себя же унижают. Капля еврейской крови способна отравить помыслы и, без сомнения, наследственность истинного арийца. Психи. Сами себя записывают в неполноценные и при этом говорят о высшей культуре. Если минимальные родственные связи с другим народом могут испортить высокодуховный потенциал, то где преимущество? И притом непробиваемые. Это вера, а верующие не рассуждают и фактов не видят. Интересно, у меня в роду были? Вроде нет. Все равно в чистопородные арийцы не попаду, даже при наличии предков немца и шведки. Там намешались хрен знает кто кроме них. Полячка была, из шапсугов была, татарка была, перс был, и вроде бухарец присутствует. Кто он там был по происхождению, в те времена никого не волновало. В правильную саклавитскую мечеть ходил — вполне достаточно.

— Да, оставим это, — говорю вслух. — Что там с приездом Леманна? Можно его послушать?

* * *

В зал кинотеатра, где ожидалось выступление специально приехавшего пообщаться со своими избирателями депутата рейхстага, пускали по пропускам. Меня не развернули только потому, что я правильно смотрелся: в небогатой одежде и кепке, одолженной у моей хозяйки, фрау Шульце. Пришлось наступить на горло принципам и перестать ходить с непокрытой головой. Слишком холодно, и меньше в глаза бросаюсь. Таких, в рабочей одежде и потертых пальто, здесь был каждый второй. Каждый первый явился в неизменной коричнево-черной форме. Но важнее было знакомство с партийным начальником. По блату можно пройти куда угодно, главное — знать, к кому в компанию набиваться.

— Сегодня я пришел сюда, чтобы, как всегда, сказать несколько слов, посвященных предстоящему объединению трудовых людей города и села, — сказал, выдержав внушительную паузу и переждав продолжительные аплодисменты. Леманн.

— Это он про предстоящий съезд, — просветил меня Пауль.

Леманн был мужик колоритный. Широкие плечи, полное лицо, крепкие руки и кряжистая фигура крестьянина, всю жизнь пахавшего землю. На самом деле он был из очень зажиточной семьи и в деревню выезжал только в поместье отца — погулять. Жена тоже была не из бедных, так что было на что жить и без политики. В войну дослужился до капитана пехоты и имел несколько наград.

— Я обращаюсь к вам от имени миллионов тех, для кого существует лишь одна цель. Она всегда была у меня перед глазами, цель, которая в основном была намечена в программе нашей Народно-социалистической партии. Я никогда не предавал эту цель и никогда не отступал от моей программы. Я старался содействовать внутреннему возрождению народа, который, не по своей вине проиграв войну, оказался в глубочайшей за всю свою историю пропасти, — это сама по себе гигантская задача!

Страшный рев в зале, от которого закладывает уши.

Интересно, с удивлением подумал я, а по чьей вине Австрия проиграла? Не надо было восстанавливать против себя всю Европу. Или это он в Габсбургов метит? Хотелось бы конкретики…

— Мы ставили перед собой, — не собираясь удовлетворять моего любопытства, продолжал он, — следующие цели: во-первых, внутренняя консолидация немецкой нации, во-вторых, достижение нашего равноправия с окружающим миром и, в-третьих, объединение немецкого народа и, соответственно, восстановление естественного состояния, которое в течение столетий было искусственно нарушено.

Опять одобрительные крики и рев.

— Мы ни при каких обстоятельствах не откажемся от восстановления немецкой свободы и, таким образом, от предпосылки национального немецкого подъема, — подчеркнул Леманн.

Дальше уже громкий всеобщий вопль обожания раздавался чуть ли не после каждой фразы, а он еще и специально делал паузы. На Руси до такого еще не докатились. Но Салимов и не умеет так пламенно речи толкать. У него язык корявый, речь монотонная и воспитание в военном училище, где ораторскому искусству не обучают, а вырабатывают командный голос, и очень много времени отнимает практическая работа. По собраниям не шляется.

— Капиталистические государства, которые с помощью лжи и обмана отказывают своим народам в самых естественных человеческих правах, которые заняты исключительно своими финансовыми интересами, ради которых готовы принести в жертву миллионы людей, должны усвоить — их время прошло! Чтобы вновь обрести независимое положение на международной арене, Германия прежде всего должна вернуть единую волю, вернуть единство своему собственному народу. Процветание страны необходимо обеспечить национализацией тяжелой индустрии и распределением крупных поместий в качестве государственного имущества. Наш проект реформ включает и требования национализации крупной промышленности и банков, экспроприации помещичьих владений. Пора передать землю аристократов, конфискованную после войны, но так и не национализированную, в руки арендаторов, работающих на ней! Нельзя обойти вниманием и поддержку рабочего профсоюзного и забастовочного движения!

А что? — мысленно соглашаюсь. Под такие лозунги и имея в кармане объединенную партию, он вполне может получить большинство в рейхстаге. Вот как быть с Мерцем? Если за этим стоит левое крыло партийцев, то тот тоже контролирует не меньше трети голосов, но уже под лозунгами, более приятными крупному капиталу, и намного больше денег имеет. Финансы у них — вообще больной вопрос. Странно, что до сих пор не раскололись на этой почве.

— Здесь не просто собрались единомышленники — это демонстрация политической силы нашей партии, а для старых бойцов нашего движения еще и наглядное доказательство увеличения рядов и правильности нашего пути. Германия стоит за нами, Германия слушает нас, Германия идет вслед за нами! Наиболее активная часть населения обязана взять на себя руководство народом Германии. Такие люди впоследствии гордо смогут сказать: «Мы сражались!»

Красивые слова, но я посмотрю, как это реально будет. Толкать лозунги в оппозиции гораздо проще, чем управлять страной. При близком рассмотрении всегда обнаруживается масса неприятных и неучтенных ранее подробностей.

— Мы не хотим, чтобы народ стал мягкотелым. Уже сейчас его нужно готовить к преодолению трудностей. Ничто не дается легко, а переломить настроения в мире можно, только имея за собой реальную силу…

Вот-вот. Слова очень правильные, но пахнет реваншизмом и введением вновь всеобщей воинской повинности, запрещенной Парижским соглашением. Спроси его — так скажет, что неправильно поняли. Германия непременно будет страшно миролюбивой, но вот если она не получит всего, что ей требуется…

— Мы счастливы, потому что будущее принадлежит нам. Молодежь продолжит наше дело и останется верной ему до конца. До последнего своего часа. Ваши руки должны твердо держать наше знамя и ни в коем случае не опозорить его!

Я вижу ваши горящие глаза и верю в это!

Да здравствует Народная партия! Да здравствует Германия!

Тут рев восторженного зала стал по звуку перекрывать плохо отрегулированный дизель. Люди без всякой команды, с восторженными глазами образовали скандирующий хор и синхронно орали: «Мы хотим одного лидера! Ничего для нас! Все для Германии!!!»

Ухи, мои ухи…

Он еще постоял немного на трибуне под аплодисменты, переходящие в бурные овации, и спустился в зал, встречаемый приветственными криками. Десяток здоровых как медведи охранников не давали приблизиться восторженным почитателям, рванувшимся в проход, чтобы потрогать или порвать на сувениры. Грубости охрана не проявляла — просто прикрывала своими телами героя дня, и Эрнст пожимал протянутые руки, приветливо улыбаясь.

Меня вместе с Паулем тоже общим напором выдавили из нашего ряда. Он рвался самостоятельно, а мне деваться некуда было. Люди лезли чуть ли не по головам, и все это под общий ор и крик. Я практически влетел прямиком к будущему канцлеру в объятия: так кто-то заехал сзади по хребту в возбужденных чувствах, что чуть не сшиб с ног. Счастье еще, что за террориста не приняли. Просто очередной жлоб в коричневой форменной одежде ласково взял меня за шиворот и попытался отодвинуть с дороги.

В группе сопровождающих столь популярную личность неожиданно обнаружился мой красномордый просветитель из пивнушки. Он что-то торопливо прошептал на ухо Леманну, и меня, повинуясь почти незаметному жесту, вежливо повели следом. Я не сопротивлялся. Это было даже интересно. А что мог глава местной ячейки Народной партии сказать лидеру партии, я легко догадался. Я ведь не делал секрета из работы в газете и из своего имени. При желании могли и проверить. Вполне способен понравиться своими недавними статьями. Я постоянно призывал всех евреев сплотиться и ехать строить новую жизнь в своем новосозданном государстве. Очень приятно звучит для активистов Народной партии. Подальше отсюда.

Мы загрузились в стандартный «трабант» вдвоем. Если не считать водителя и страшно худого, с набриолиненной головой, подозрительного типа в неизменной форме на переднем сиденье. Не то телохранитель, не то секретарь. Остальные поехали во второй машине, набившись внутрь как в общественном трамвае в час пик. Я бы сказал, большой почет по отношению ко мне: не каждый удостаивается разговора с глазу на глаз с самым перспективным политиком Германии.

Внутри машина оказалась неплохо отделанной. Не дешевый ширпотреб. Кожаные сиденья, деревянная панель, смахивает на ручную работу. Правильно говорят, что Леманн пожить любит красиво. Ездить в хороших автомобилях, есть вкусную пищу, пить выдержанное марочное вино, да и по женскому полу специалист серьезный. По мне, излишний аскетизм вредно влияет на здоровье. Человек становится желудочно и в прочих отношениях неудовлетворенным — и срывает раздражение на окружающих. Если он при этом еще и страной руководит — бедные его подданные!

Он посмотрел на меня внимательно и спросил:

— Вы из тех Темировых будете?

Мысленно я застонал от этого вечного вопроса. И ведь были случаи, когда могло бы пригодиться вранье, но всегда честно сообщаю правду. Мне стыдиться нечего:

— Нет.

1795 г.

Эскадрон остановился у развалин какого-то поместья. Оттуда еще несло свежей гарью и нехорошо тянуло смрадом разлагающихся тел. Может, мертвые животные, а может, и непохороненные люди. В последнее время они достаточно насмотрелись на картины разрушений и убийств. Однажды даже в колодце обнаружили мертвых людей. Судя по отсутствию крестов на шеях, это были не поляки, но выяснить точно уже не представлялось возможным. Похоронили по мусульманскому обряду, а Аллах сам разберется. После подобных сцен ни у кого не было желания брать пленных.

Драгуны спешились, чтобы размять ноги и дать отдых коням. Лесьер (охраняющий лес) Темиров внимательно осмотрел жеребца. Тщательная проверка не обнаружила потертостей и ушибов.

Орлик был прекрасным черным пятилеткой, которого не портило даже неуставное белое пятно на морде. По уставу было положено в каждом эскадроне иметь лошадей одной масти, но сейчас на это не обращали пристального внимания. На войне некоторые правила очень быстро перестают действовать. Хороший конь мог спасти владельцу жизнь, и не стоит крутить носом из-за цвета шкуры. Все равно достался практически бесплатно. Прежнего владельца подстрелили из кустов, а его собственный очень не вовремя повредил ногу.

Орлик был высок, как положено строевому жеребцу, имел крепкие ноги и широкую грудь. Чтобы жизнь не казалась совсем уж замечательной, еще, в дополнение к достоинствам, имел премерзкий характер. Вечно норовил встать на дыбы в самое неподходящее время или укусить при первой возможности как конюха, так и хозяина. Хорошо еще, что сам Лесьер не был совсем уж зеленым наездником и укрощать строптивых коней его учили еще в батюшкином доме.

Вот офицер из него пока был никакой. Не успел прибыть в полк, как драгун подняли по приказу и отправили разбираться с мятежниками. Армия сражалась на Кавказе, вытесняя коренных жителей из плодородных долин в горы. Долины тут же заселялись ихванами из Руси, а горцы, не желая смириться, яростно сопротивлялись.

Турки, всего три года назад подписавшие мирный договор, готовы были привычно поддержать никак нежелающие успокоиться горные племена, и Каган решил поднять налоги на иноверцев. Специальный военный налог никому не понравился, но до серьезного восстания дошло только здесь. Католики в Польше и так жили не слишком жирно, но такой реакции никто не ожидал. В Познани и Варшаве перебили немногочисленные гарнизоны, а потом все это выплеснулось и в сельскую местность. Русские деревни сжигались, помещиков убивали. Было всего несколько крепостей, где собралось русское население и смогло дать отпор мятежникам.

Кроме того, вдоль внешней границы с давних времен сажали на землю русских крестьян в качестве лояльной группы, конфисковывая земли у поляков. Ихваны прекрасно осознавали, что льготы и землю получили от Кагана и без него их деревни ничего хорошего не ожидает. Так что там ответно и стихийно организовалась своя армия, безжалостно уничтожающая католиков.

Многочисленные полубандитские-полуармейские отряды, вооруженные в захваченных городских арсеналах, метались по губернии и убивали всех мусульман. В восточных районах и на границе все происходило в обратном порядке.

Срочно были переброшены воинские части из Руси и начали медленно сжимать кольцо вокруг восставших районов. В плен не брали, вырубая всех подряд, пойманных с оружием в руках, и поляки, прекрасно об этом зная, обычно сражались до конца и не сдавались. Кроме того что обе стороны имели серьезные счеты, по-другому поступить было никак нельзя. Прощать убийство безвинных и расстрелы пленных в Варшаве Каган не мог. Слишком многие его, такого милосердного, осудили бы в стране. Договариваться тоже было не с кем. Так называемое Варшавское правительство никого всерьез не контролировало, кроме городской милиции, но издавало прокламации о всеобщей поддержке борьбы поляков на Западе и пыталось просить у соседних держав помощь.

Австрия и без того не прочь была вмешаться в происходящее. Императорам было мало Южной Польши — хотелось округлить владения за чужой счет. Варшавское польское правительство уже попыталось обратиться к ним за помощью, но быстрый ввод дополнительных подразделений на границу спас Русь от вторжения и серьезных столкновений. В Вене решили пока понаблюдать за развитием событий.

Зато нехватка сил в наиболее беспокойных районах, вызванная вынужденными перебросками частей на границу, затянула подавление мятежа. Войска прибывали отовсюду, и ходили слухи даже про подкрепления из Вольных войск, чуть ли не с границ Китая. Постепенно положение изменялось, и теперь всерьез можно было заняться наведением спокойствия.

А вот для Лесьера эта история вышла изрядным огорчением. Вместо нормальных сражений и славы — бесконечные переходы, выстрелы из-за угла. Нормального вхождения в должность не получилось. Даже с собственными солдатами и другими офицерами полка толком не познакомился и не очень представлял, чего от них стоит ждать. Первая кампания в его жизни, и страшно хотелось зарекомендовать себя самым лучшим образом.

Лесьер сам прекрасно понимал свою неопытность и с замиранием сердца ждал своего первого сражения. Пока что он старался быть справедливым и разумно спрашивал совета при затруднениях у командира эскадрона Осьмы Бибикова. Тот был, что называется, из хорошей семьи, но уже по одному имени легко было догадаться — родился восьмым и, соответственно, без особых средств. Поэтому, будучи всего на пару лет старше Лесьера, с малолетства попал в армию и имел несколько наград. Повышению мешал только возраст и отсутствие военных действий. Вот Осьма и дождался своего заветного часа. Проблемы в подразделении ему были совершенно ни к чему, и он старался передать свои знания молодому офицеру без насмешек и очень доброжелательно.

Бибиков управлял своим эскадроном как хорошо знающий жизнь старый солдат, закрывающий глаза на мелкие нарушения, но твердо насаждая дисциплину в подразделении и соблюдая справедливость при разборе. Постоянно следил за питанием и здоровьем людей и, что не менее важно, конского состава. От его зоркого взгляда ничто не ускользало, но при необходимости вполне мог проявить и разумную гибкость. Если дело не касалось прямых обязанностей подчиненного, глаза иногда закрывались и зрение туманилось. Что еще надо, чтобы солдаты любили своего командира и были готовы идти за ним?

На бешеной скорости прискакал вестовой. Драгуны видели, как он о чем-то поговорил с Бибиковым и помчался дальше. Капитан махнул рукой, и горн сыграл построение. Прозвучала команда «по коням», и все мгновенно взлетели в седла.

Сержант Ахманов, прикрепленный к Темирову капитаном для помощи и подсказки, негромко сказал:

— За холмами заметили большую группу людей. Поляки.

Откуда он всегда все про всех знал, Лесьер так и не понял, но это было иногда очень удобно. Темиров не стеснялся при случае и совета спросить у нижестоящего по званию, если была необходимость. Ему батюшка часто говорил, что лучше поинтересоваться у знающего, чем сделать самому и опозориться. Эти суждения он хорошо усвоил и неоднократно убеждался в их справедливости.

Ахманов уже двадцать лет не слезал с коня и представлял собой классического ветерана. Многократно раненный и неизменно возвращающийся в полк, маленький рост, кривые ноги, при немалой силе, седая голова и роскошные усы. Собственная, богато украшенная, а не уставная сабля, добытая в последней войне с турками, и только ему такое могло сойти с рук. На пяте сабли имелись совершенно неуставные надписи. На арабском: «Во имя Бога благого и милосердного!», «О победитель! О заступник!». По обуху — на русском: «Суди Господи обидящьия мя. Побори борющьия мя. Прими оружие и щит и возстани в помощь». Вторую на трофейном клинке явно делали уже позже.

Ахманов имел два ордена «Мужества», высшей награды для низших чинов, и прекрасно знал себе цену. Мог и надерзить любому, а уж разжаловали его, судя по разговорам, не меньше трех раз. Каждый случай — за пьянку и драку, причем последствия для противника обычно были плачевны. На самом деле дрался он гораздо чаще, а уж пил по-черному, но тут уж замять не получилось — слишком тяжкие травмы. Бибиков, усмехаясь в усы, по этому поводу говорил, что сержант живет полнокровной жизнью только на войне. Там от него масса пользы. А в мирное время совершенно неспособен вести себя прилично.

Скоро к ним присоединился и второй эскадрон, и две сотни всадников отдельными колоннами выехали на поле, разворачиваясь для атаки. Прямо перед ними торопливо сбивались в каре сотни людей. На большинстве даже не было формы, одеты в самые разнообразные крестьянские армяки и городские костюмы. Часть была вооружена только холодным оружием, и лишь немногие имели мушкеты и охотничьи ружья, но паники не наблюдалось. Поляки привычно становились на колени и целились в драгун из самого разнообразного огнестрельного оружия. Ждать дальше не стоило — это даже Лесьер понимал.

— Эскадрон! — крикнул Бибиков. — Шагом!

Командир второго эскадрона сдублировал команду, и всадники двинулись вперед. Поляки открыли беспорядочный огонь, но расстояние было еще слишком велико, и попаданий не было. Они стреляли вновь и вновь, и несколько драгун рухнули на землю. Один быстро отполз в сторону. Меньше всего ему хотелось, чтобы свои же товарищи затоптали.

Драгуны приготовили свои карабины.

— Эскадрон! Приготовиться!

Лесьер извлек из кобуры пистолет и прицелился в толпу.

— Эскадрон! Огонь!

Гремели выстрелы с обеих сторон, опять упали несколько драгун в строю. На земле билась раненая лошадь. Над пехотным квадратом висело облако порохового дыма, мешая смотреть. Он поспешно выстрелил, убрал разряженный пистолет и перехватил повод левой рукой.

— Эскадрон! Рысью!

Лесьер судорожно сжал рукоять сабли, просовывая руку в петлю. Это делалось для того, чтобы ее нельзя было выбить. Страха не было. Было изрядное удивление. Вот это и есть бой? Вытащил левой рукой второй пистолет и какое-то время не мог понять, почему неудобно держать повод. Потом догадался.

— Эскадрон! Галопом!

Драгуны взревели: «Алла!» — и пришпорили коней. До столкновения оставались считаные мгновения.

Ряды поляков тоже поредели под обстрелом, но они продолжали стрелять в упор. Пуля просвистела совсем рядом, однако первые ряды драгун уже врезались в строй врага. Лесьер выстрелил прямо в лицо замахивающегося на него штыком человека и, не глядя бросив пистолет в кобуру, начал работать саблей.

С диким криком, совершенно не слыша себя, он махал клинком, стремясь попасть по рукам, тянущимся, чтобы стащить его из седла, по головам и куда попало, совершенно забыв все наставления по фехтованию. Он просто бил яростно и слепо всех, кто стоял на его пути. Вот раскалывается голова одного, вот другой роняет копье и хватается за разрубленное плечо. Рядом сражаются товарищи, но он почти их не видит. Все внимание направлено вперед и на угрожающих ему людей.

Почти человеческими голосами вскрикивают раненые лошади, одна из них валится набок, подминая под себя всадника и не успевших отскочить поляков. Дико бьет копытами, и не дай Аллах попасть под удар. Крики убиваемых и раненых людей стоят над полем, гремят выстрелы, звенит сталь оружия. Рубить… Колоть… Топтать… Мыслей в голове нет. Есть враги, пытающиеся его уничтожить. Вот еще один сшибается Орликом, другой, воя от боли, зажимает рассеченный живот, из которого вываливаются почему-то синие кишки. Лесьер неожиданно обнаруживает перед собой пустоту. Он прорвался сквозь строй, и конь несет его дальше.

Рядом обнаруживаются и другие драгуны. Ахманов, скалясь жуткой улыбкой, делает хорошо понятный жест, и Темиров, сообразив, кричит сорванным голосом, собирая солдат. Горнист не находится, но, повинуясь командам, драгуны разворачиваются для новой атаки, задерживаясь, только чтобы проверить сбрую. Лесьер вытянул руку с саблей, указывая на распавшийся вражеский строй, и вонзил шпоры в бока Орлика. С криками и свистом почти полсотни драгун понеслись за ним. Туда, где еще сражались недобитые остатки поляков. Когда драгуны ударили в тыл, сопротивление окончательно прекратилось.

Плотного пехотного каре, ощетинившегося штыками и копьями, больше не было. Бросая оружие, мятежники в панике разбегались по всему полю, стремясь добраться до чернеющего леска. Забиться в кусты и спрятаться — других желаний у побежденных уже не имелось. Спасения не было. Беглецов настигали одного за другим и рубили. Слыша за спиной топот, люди выкладывали в беге все силы, метались из стороны в сторону, но драгуны настигали и никого не щадили.

Ахманов снес голову одному из беглецов, и тело еще успело сделать несколько шагов, прежде чем осознало, что оно уже умерло. Другой, поняв, что добежать до деревьев не успеет, остановился и встал лицом к настигающему Лесьеру. Взмах сабли — и труп, разрубленный от плеча к груди, заваливается вперед. Темиров проносится мимо, не оглядываясь на лежащее на земле тело.

Это уже была не битва, а бойня. Пока мятежники оборонялись совместно, у них был хоть минимальный шанс уцелеть. Поодиночке их просто истребляли, как крыс, соревнуясь между собой — у кого удар лучше и чище, кто может показать особое умение убивать. Нет ничего страшнее, чем торжествующая конница, истребляющая врага. Куда ни глянешь, все было завалено трупами и умирающими.

Драгуны спешивались, проверяли верных четвероногих друзей, разыскивая ранения. Осматривали и перевязывали друг друга. Азарт боя уже спал, теперь можно было заняться собой. Некоторые бродили по полю, собирая своих и добивая чужих раненых, заодно облегчая им карманы и разыскивая среди убитых что-нибудь ценное.

Запел горн, созывая эскадроны, и Лесьер направился к остальным.

— Молодец, — сказал Бибиков, обнаружив его. — Хорошо держался. Буду писать представление на награду. — Он посмотрел на поле и плюнул. — Чернов (это про второго командира эскадрона) погиб. Жаркое было дело. Я уж не думал, что эти скоты могут что-то, кроме убийства безоружных помещиков. Придется уничтожать под корень, чтобы и думать потом боялись голову поднять. Или так и будет повторяться бесконечно. Надо сообщить в полк, да и нам всем не помешает получить за труды ратные. Пожалуй, с тысячу в этом отряде наберется.

— Откуда? — спросил Ахманов. — Не больше пяти сотен.

— А тебе лично от меня будет на водку.

— Не меньше двух тысяч, — быстро сказал сержант. — Сам пересчитывал. Награда положена обязательно! Лучше две бутылки. Мы победили, во имя Аллаха, почти регулярную часть с пушками.

— Болтун, — усмехнулся Бибиков. — Все хорошо в меру. Твоя — сержантская. Проваливай! А ты, — обращаясь уже к Темирову, — делом займись. Проверь потери и сколько раненых. Лошадей, амуницию и оружие. Поиграли — и хватит. Пора вспомнить наставления устава и заняться чем положено… Я иду во второй эскадрон приводить их в чувство.

* * *

Деревня казалась вымершей. На улицах из убогих домов не было никого — даже дети не выбегали полюбоваться на входящий эскадрон. Церковь смотрела на площадь угрюмыми выбитыми витражами и закопченными стенами. Кто-то пытался поджечь, но до конца дела не довел. Кое-где остатки цветных стекол сохранились, но и там была тишина и отсутствие малейшего движения. Двери в дома были заперты, и даже окна закрыты. Не слышно ни лая собак, ни мычания и блеяния домашней скотины. Даже куры не попадались под копыта с заполошным кудахтаньем.

— В домах сидят и подглядывают, — сквозь зубы процедил Ахманов.

— Эскадрон, стой! — скомандовал впереди Бибиков, поравнявшись с церковью. — Сержанты, ко мне! Лесьер, ты тоже. Становимся на постой, — объяснил он, когда все собрались. — Завтра подойдут остальные эскадроны. Здесь будет наша полковая временная база. Будем очищать весь район. Так что проблемы мне не нужны. Внимательно все осмотреть в деревне. Внимательно, — подчеркнул интонацией. — Без причины, — он криво усмехнулся, — жителей не обижать. С причиной — ко мне. Самосуд в армии непозволителен, дисциплину никто пока не отменял. Надо будет — повесим, за мной не заржавеет, — добавил под одобрительное перешептывание, — но я здесь командир и наместник Пророка и сам решаю! Пишу готовить самим, из их рук, — он показал на дома, — ничего не брать. Были уже случаи. Травили таких идиотов. Поймаю пьяных — самолично прибью. Посты по обычному графику. Все. Вопросы?

— А как насчет фуража? — спросил один из сержантов.

— Обозы появятся еще не скоро, так что на войне, как на войне. Лишнего не брать, но себя обеспечить мы обязаны. Придется за их счет. Сытые кони нам важнее, чем довольные рожи этих…

— А я? — с недоумением спросил Темиров, когда они остались одни.

— А мы с тобой посидим спокойно на ступеньках и подождем, — сообщил командир, спешиваясь и доставая трубку. — В высоких правительственных сферах, — закурив, сказал Бибиков, — с давних пор считается, что на роту или эскадрон, это уж как желаешь, вполне достаточно двух офицеров, — пояснил он недоумевающему, к чему всем прекрасно известное сказано, Лесьеру, — командира и заместителя. Они обязаны давать указания, осуществлять контроль за личным составом и вдохновлять на подвиги. Мелкими хозяйственными делами занимаются сержанты. Они же отвечают за своих подчиненных перед нами. Сержанты при этом бывают двух видов. Выслужившиеся из солдат, доказав свою умелость и полезность, или младшие сыновья богатых помещиков. И те, и другие в принципе могут получить за заслуги офицерское звание. Это не так уж и просто, но возможно. Бывают случаи, — мечтательно поделился он, явно подумав о собственной карьере, — когда и в генералы выходили, как Абдуллаев. Почему так, знаешь?

— Только пройдя все ступени, можно хорошо знать армию изнутри, — бодро отрапортовал Лесьер.

— Эту глупость тебе говорили неоднократно. Научись сам думать, в жизни пригодится. — Капитан говорил без насмешки, серьезно. — У нас, на Руси, нет дворянства, как в Европе, каждый может сделать карьеру. Всякий, да не любой. У кого всегда лучшие стартовые условия в жизни? У людей родовитых, владеющих землей и мануфактурами. Их учат с детства разным премудростям, и образованнее, и… — Он подумал и решительно закончил: — Кругозор шире. Они не только свою деревню видели, но и, кроме как быкам хвосты крутить, с детства многое умеют. Городские в этом смысле всегда свободнее, чем деревенские, и больше знают. Тоже преимущество. Опять же — городские разные бывают.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал Бибиков. — А теперь смотрим дальше. Закон у нас четко говорит о наследовании поместья только старшим сыном. За это он и платит своей кровью на войне. А куда девать остальных детей? Это ж признак статуса — большое количество жен. Только бедняки имеют одну, да и то не у каждого на калым хватает. У тебя, кстати, сколько?

— Одна, — пожав плечами, ответил Лесьер, — но это потому что я пока еще молод. Не слишком торопился — мне пока и так хорошо, но родители сказали «нет». Должен остаться наследник, если что случится. Давно с соседями сговорились. Я уезжал — она беременная была.

— А я вот холостой до сих пор. В армии на это слегка по-другому смотришь. На наше жалованье и одну с трудом прокормить можно, а на пенсию после отставки недолго и копыта откинуть. Разве что в генералы выйдешь — тогда да. Можно и посмотреть, у кого еще двух кос заплетенных нет.[29]

Опять же по статусу посмотрят. Впрочем, не столь важно. Я о чем говорил? Ага! Если каждый сын Темирова, — он усмехнулся, — Волкова, Шауляева, Киреева и Зельмана, а также еще десяти тысяч менее известных фамилий станет офицером, откуда государство столько денег возьмет на жалованье? Содержать большую постоянную армию ни одна страна не в состоянии. — Он смачно сплюнул и вновь затянулся табачным дымом. — А командовать они будут исключительно друг другом. Или жребий бросать, как прочие рекруты. Вот только слишком много отсеется, а они обязаны служить государству за землю, да и жить вторым-третьим сыновьям на что-то надо. Так что придумали такую интересную вещь. С одной стороны, действительно проверка на прочность и пригодность, есть из кого выбирать при потерях. С другой — такие идут добровольно, и в мирное время рекрутов от плуга требуется меньше. Заодно и, начиная с сержантской должности, а не офицерской, лучше про жизнь понимают. Нагрузка на деревню меньше, и недовольных тоже. Война — другое дело, куда денешься, но когда забирают в мирное время, и родственники прекрасно знают, что увидятся в самом лучшем случае через десять лет… — Он развел руками.

Это на Руси все знали. Не слишком радостно бывает во время наборов в армию. Бабы плачут, как по покойнику.

— А у вторых-третьих сыновей рода еще и мотивация высокая. Доказать всем — и выйти в помещики. Вот сейчас, как вырежем всех этих католиков, много земли свободной будет. Есть шанс оторвать и себе неплохой кусок отличившимся. Всегда раздают в таких случаях.

Лесьер непроизвольно кивнул. Офицеры чином не ниже полковника могли смело рассчитывать на конфискованные у мятежников имения или серьезные денежные суммы. Уже понятно, что меры будут применяться еще круче, чем раньше, а уж выселять будут непременно. Сибирь большая, места на всех хватит. Не в первый раз, отработанная практика. Адыгейцев у Черного моря больше нет вообще, там теперь честные русские крестьяне плодородную землю пашут и уже не вспоминают про постоянные набеги. Уцелевшие адыги осваивают Забайкальский край. Впрочем, их там немного. В дороге передохли.

Прибалтам и немцам в свое время легче было. Их все больше в Крыму сажали и Приазовье. Там климат лучше, и дорога не такая дальняя. Татарам это не очень нравилось, но кто их спрашивал? Все население Крыма в те времена было шестьдесят тысяч человек, включая христиан и евреев, а теперь за четверть миллиона перевалило только бывших шведских и прусских подданных. Да только они уже наполовину саклавиты и прошлое неохотно вспоминают. Если в Крыму и степях возле него раньше все больше разводили коров, овец и лошадей, теперь все кругом засажено виноградниками и садами. Бывшие прибалты рыбу ловят, землю пашут, вино делают и мед продают в огромном количестве. Немцы — так все больше ремесленники. Суконные мануфактуры поставили и неплохо торгуют. Татарам с соседями еще повезло. Те, кто не желал подчиняться и пускать на свои земли переселенцев, плохо кончили. Белогорскую, Буджацкую и Едисанскую орды перебили почти полностью, немногие за Прут уйти успели.

Ульрих Темиров шутить не любил и понимал слово «нет», исключительно когда отказные речи поддерживало серьезное войско. Каган приказал навести порядок — и он его навел. Навсегда. Ногайская Орда изъявила покорность и живет до сих пор спокойно. Кто посмел вякать, тех сами ханы и удавили, имея перед глазами хороший пример правильного воспитания дальних родственников. С русскими лучше не ссориться. Или надо уходить в киргизские степи — а там имеются свои хозяева, и встретят тоже саблями.

— Так что, если до сих пор не понял, в сержантах у нас люди бывалые и умелые. Всегда стоит им доверять и позволять проявлять разумную инициативу. При этом при обнаружении малейшего обмана или воровства наказывать очень жестко и брать на заметку. Стоит и в дальнейшем проверять регулярно.

Давно ходят разговоры про создание более сложной системы младших командиров, может, до этого и дойдет, — добавил он после паузы. — Я думаю, это было бы полезно. Не каждый может стать офицером. У кого характера не хватает, у кого честолюбия, а кто так и остался на всю жизнь босяком из деревни, как Ахманов. Рубака он знатный, но больше десятка человек я ему никогда не доверю. Махать саблей и командовать — очень разные вещи. Но награда за воинские заслуги и градация жалованья, пусть и небольшая, необходимы. Да и права. — Подумав, продолжил: — В зависимости от должности. Обозный не должен быть равен боевому сержанту. Младший сержант, просто сержант, старший, взводный, ротный, полковой. Ну что-то в таком роде. Станешь генералом, — вставая и отряхиваясь, сказал он, — вспомни мои слова.

* * *

Дверь скрипнула, и в комнату вошла хозяйка дома. Он ее мельком видел и даже не знал, как зовут. Лесьер насторожился и приподнялся на кровати. Она не стала дожидаться удивленного вопроса. Наклонившись, взялась за подол платья, одним движением сняла его и осталась в слабом свете луны из окна совершенно обнаженной. Единственной деталью одежды был маленький крестик на шее. Лесьер от неожиданности поперхнулся и уставился на женское тело. Она шагнула вперед и, ни слова не говоря, скользнула под легкое одеяло, прижавшись горячей грудью.

— Зачем? — прохрипел он. Женщина молча отстранилась и, склонившись над Лесьером, стала покрывать его тело быстрыми поцелуями, спускаясь по его груди к животу. Поцелуи становились все настойчивее, и он невольно почувствовал, что возбуждается, и начал отвечать на ласки. Сначала неуверенно, потом все раскованнее.

Она приподнялась и, наклонившись, поцеловала его в губы, затем села на мужчину в позе наездницы. Сначала движения были медленными. Она только давала почувствовать: прикоснется — отодвинется. Лесьер больше ни о чем не мог думать, только желал ощущать ее всю. И тут она резко насадила себя. Движения становились все более быстрыми и сильными, она уже не контролировала каждого движения. Лесьер гладил ее упругие груди, когда она наклонялась вперед, целовал их в это время. Женщина дышала все чаще, временами закрывала глаза, выгибалась, помогая движениями своего тела его стараниям, и ее выдохи перешли в сладострастные стоны.

Так продолжалось довольно долго, ему казалось, что уже никогда не кончится, но она с громким криком замерла и медленно легла ему на грудь. Он осторожно гладил ее по волосам и без единой мысли в голове ощущал довольство здорового и сильного самца, вдыхая запах молодого женского тела и чувствуя, как она с удовольствием реагирует на его ласки. Сейчас он не думал про жену — он был просто доволен собой.

— Может, все-таки скажешь зачем? — проведя рукой по спине и спускаясь вниз, спросил он опять.

— Чем зажмут где-нибудь в сарае — и всем взводом, лучше я уж сама выберу, с кем и когда, — негромко сказала женщина. Говорила она по-русски правильно, но растягивая слова. Польский достаточно похож, а за сотню лет с присоединения многие, незаметно для себя, стали говорить на странном суржике, где прекрасно соседствовали и русские, и польские слова и выражения. — Через деревню как идут военные, так стон и крик только и слышен. А уж остановятся — так и вовсе горе для баб. Половину изнасиловали. Некоторых по несколько раз. — Она говорила все это, не поворачивая головы, уткнувшись ему в плечо. — А ты мне понравился. Чистая правда. Молоденький, но уже офицер, и слушаются тебя. — Здесь Лесьер вместо уважения услышал легкую насмешку. — Сам бы не подошел.

— У меня жена есть.

— А у меня муж… Возможно, — после паузы сказала она. — Или лежит где-то. Ушел, и не слыхать ничего. В деревне семьдесят восемь домов, и больше пяти сотен раньше жило. Теперь мужиков полсотни осталось, остальные неизвестно где. Не желаю ждать, пока твой усатый кривоногий урод юбку начнет задирать.

Это она про Ахманова, понял Лесьер.

— Наши дураки мусульман жгут и небось тоже баб не пропускают, потом ваши приходят и месть устраивают. Бабы-то в чем виноваты? Лови того, кто вашу деревню жег и добро оттуда воровал, а нас не трогай. Только на войне таких, как мы, не спрашивают, а на такой войне, когда соседи все обиды до Адама вспоминают, чтобы себя оправдать, — тем более. Есть у тебя злость на пана, молящегося Аллаху, — сажай его на вилы, а крестьяне из другой деревни, живущие не многим лучше, чем мы, при чем? Сами разбудили зверя, а теперь крови столько пролили, что уже и не остановить. Если нельзя избежать, пусть лучше так… чтобы сладко было…

— Значит, так, — переспросил Лесьер, переворачивая ее на спину, — тебе все равно с кем, главное, чтобы защита была?

— Не все равно, — улыбаясь, ответила женщина, — выбирала, но защитник потребен. Вот такой весь из себя симпатичный и горячий. И мужика у меня уже полгода не было. — Она протянула руку и провела контроль качества. — Давай, красавчик, — прошептала, — иди ко мне, я знаю, ты можешь быть нежным.

Лесьер начал жадно целовать ее плечи, шею, грудь, лицо, губы. Она охотно ответила на его ласки и, задыхаясь, прошептала:

— Иди ко мне.

Он осторожно лег сверху, и женщина обхватила его поясницу ногами. Она больше не контролировала себя, лицо исказилось, ногти вцепились в спину, царапая ее до крови, ноги подталкивали вновь и вновь, задавая ритм. Он тоже продолжал атаковать, не помня себя. Сначала ее тело забило мелкой дрожью, потом она начала в голос кричать, выгибаясь под ним. Голова металась по подушке, кидая в стороны распустившуюся косу.

— Не останавливайся! — почти умоляюще простонала женщина, когда на мгновение он замер, и потянула его на себя. — Видишь, я не ошиблась — улыбнулась она, когда он без сил лег рядом. Убрала с лица волосы, на ее губах играла счастливая улыбка, — ты чуть не разорвал меня…

— Тебе было больно?

— Дурачок. — Она прижалась к Лесьеру вся, так что он почувствовал каждую клеточку ее тела. — Спасибо тебе. — Она поцеловала парня. — Мне было хорошо. Сейчас я отдохну, — расслабленно пробормотала, — а потом попробуем еще раз.

Утром он проснулся и с удовольствием убедился, что это был не сон. Она лежала нагая на боку, к нему спиной, пышные русые волосы разметались на подушке.

При свете он внимательно осмотрел знакомое на ощупь тело и остался доволен. Не худосочная девица, да это и так ясно было, но очень даже ничего. Не только в темноте хороша — вполне приятно посмотреть. Талия тонкая, бедра широкие, и грудь твердая и очень симпатичная. Раньше не видел, но на спине было несколько родинок, спускающихся наискосок от левого плеча к пояснице. Нос курносый, и брови почему-то темнее волос. Лет через десять оплывет и состарится от тяжелой работы, но сейчас очень заманчиво выглядела. Желающие познакомиться поближе среди солдат обязательно отыщутся. Неудивительно, что искала защиты. Такую роскошную женщину непременно будут лапать. То-то он не обратил внимания раньше — ходила вся замотанная в тряпье, пыталась хоть таким образом стать менее заметной.

Еще два дня стояли они в деревне, до подхода остальных эскадронов и обоза. Наталья, он теперь знал ее имя, совершенно не скрываясь, уходила утром из его комнаты с довольной улыбкой. Лесьер понимал, что это ненадолго — в любой момент мог прийти приказ, и надо было идти дальше, но в глубине души знал, что забыть ее не сможет. Вряд ли он вернется, даже если захочет. Совершенно не пара она была ему. И старше, и крестьянка из мятежной деревни, да еще и из крепостных. С мозолистыми руками и без всякого интереса к тому, что за околицей. Но ночью на кровати, когда два тела сплетались в объятиях, рано утром, когда, обнаженная, по-кошачьи потягивалась и начинала расчесывать свои роскошные волосы, заплетая потом в косу, и поворачивалась к нему, задорно блестя глазами, и намеренно терлась грудью и бедрами, мешая нормально соображать, он не задумывался о будущем. Жить надо сегодня.

* * *

Рейды полка по поиску противника становились все дальше, и уже практически все правобережье Вислы было очищено от мятежников. В средствах при этом не стеснялись. Горели польские села и на левом берегу реки. Отдельные группки мятежников еще бегали, скрываясь от армии, но организованное сопротивление полностью прекратилось. Любая деревня, в которой оказывалось сопротивление или находили оружие, сжигалась дотла. Тысячи людей бежали к Варшаве и пытались переправляться через реку. Ходили слухи, что попытки прорваться за границу тоже были неоднократно, но таких беглецов отлавливала иррегулярная конница. Теперь все польские земли были забиты ногайцами, татарами, башкирами и отрядами, прибывающими из Вольных областей. Эти могли учинить все, что угодно. И убивали, и грабили, и в рабство угоняли. Католических священников казнили всех, без разбору. Командование на это смотрело сквозь пальцы, предпочитая свалить грязную работу на вспомогательные части.

Регулярные войска между тем взяли Познань после тяжелого боя и, разъяренные упорным сопротивлением, устроили настоящую бойню на улицах. Газеты о таких вещах не сообщали, но в армии об этом знали все: уцелевших горожан (а их осталось немного, и всех взрослых мужчин расстреливали) выгнали из домов и погнали на Восток. Передавали, что Каган сказал: «С каждым поступают согласно его поведению. Точно так, как они заслуживают. С просвещенными народами гуманно, с убивающими невинное население ублюдками, понимающими только силу, — соответственно».

Правда это или очередная байка, никто не знал точно, но все были убеждены в полной свободе рук и что уже существует негласное разрешение на полное выселение католиков. Скоро должно было дойти дело и до Варшавы. Ее уже блокировали и готовились к штурму. Только их полк все мотался по всему краю, продолжая наводить порядок, и было впечатление, что начальство про них забыло. Основная работа была давно выполнена, а отдельных дураков ловить — не регулярной кавалерии забота.

Из чахлой рощицы возле дороги неожиданно раздались два выстрела. Сержант Платов, из однодворцев — одно название, что тоже помещики, — схватился за плечо и рухнул с коня. Строй мгновенно развернулся и с привычным: «Алла!» — рванулся в атаку.

Лесьер скакал впереди, тоже крича и подняв руку с саблей. Не в первый раз они сталкивались с такими нападениями. Он уже был опытный боец и не терял головы в критический момент. Прекрасно помнил, что надо пригнуться пониже к шее лошади, чтобы прицелиться было сложнее.

Всадники вломились на опушку, и один из стрелявших оказался прямо у Лесьера на пути. Он судорожно пытался перезарядить мушкет и в последний момент поднял голову, встречая несущуюся на него смерть. Взгляд был полон ненависти. Лесьер ударил на скаку, и неудачно. Клинок вошел в плечо и чуть не вывернулся из ладони, встретив кость. Поляк молча упал. Темиров натянул поводья, останавливая разгорячившегося Орлика, и осмотрелся.

Впереди, среди деревьев, мелькали тени драгун и мечущийся между стволами мятежник. Драгуны играли с ним, как кошки с мышью, не пытаясь быстро прекратить эту отвратительную забаву.

— Хватит! — крикнул Лесьер, услышав горн, созывающий всех назад. Бибикову не терпелось следовать дальше. — Кончайте его!

Один из драгун привстал в стременах и красивым движением ударил. Тело глупца рухнуло, пачкая землю кровью и дергая в агонии ногами.

«Надоело», — устало подумал Лесьер, разворачивая коня к дороге.

Он всю жизнь мечтал о красиво построенных военных порядках, развевающихся знаменах, подвигах и славе. Оказалось, что надо ловить разных недоумков, неспособных даже понять, что вдвоем на эскадрон не нападают. Бесконечно совершать переходы, не имея понятия зачем. Приказ. А что за ним стоит, тебе с твоим званием знать не положено. Постоянно спать на голой земле и жрать хрен знает что. И приказывать вешать мятежников на глазах у женщин и детей, ненавидящих тебя и убивших бы любого русского, если бы только смогли.

Вот это и есть война. Грязная, кровавая, с пустым желудком, измученным скачкой конем и страшными ранами. С холерой и дизентерией. С потертыми ногами и отбитым задом. Больше всего пугала возможность остаться инвалидом. Лучше уж сразу погибнуть, чем остаться без руки или ноги. Нищенство ему, хвала Аллаху, не грозило — все-таки старший сын и наследник, но радости в такой жизни было мало. Сам себе он дал зарок — если останется жив, обязательно будет помогать таким несчастным людям.

Не радовало даже повышение. Бибиков дождался своего звездного часа и сменил в должности командира полка. Полковник по собственной глупости умудрился не получить честного, приличествующего офицеру ранения, а в пьяном виде свалился в овраг и переломал ноги. Странно, что не шею. Лесьер теперь исполнял обязанности командира эскадрона, пока вновь не пришлют старшего по званию. Бибиков намекнул, что вряд ли, и если справится, потом получит повышение. На войне люди в чинах растут изрядно быстрее. В эскадроне не хватало почти трети солдат. Потери росли, были и больные, а пополнения не было, и нормального врача тоже. Хотелось уже отдохнуть и спокойно залезть под бок к Наталье, а не месить грязь по проселочным дорогам.

Когда эскадрон, уже предвкушая отдых, въехал в деревню, Лесьер сразу услышал странные крики. Он пришпорил Орлика, и колонна драгун помчалась за ним следом. На площадь перед церковью согнали всех жителей. Бабы истошно голосили, но вырваться из круга никто не пытался. Вокруг них, охватывая цепочкой, крутились на маленьких лохматых лошадках татары. Время от времени они лупили нагайками подвернувшихся под руку и довольно похохатывали. Всех мужчин извлекали из толпы и пинками сгоняли отдельно.

Перед толпой стояло несколько вооруженных мужчин, ничем не отличающихся ни по внешнему виду, ни по одежде от деревенских. Тем не менее разница была понятна сразу. У пришельцев на кафтанах были нашиты хорошо различимые издалека красные звезды. Они внимательно рассматривали лица местных жителей.

— Что происходит? — спросил Лесьер у стоящего на ступеньках офицера с капитанскими погонами. — Я — лейтенант Темиров. Мы здесь квартируем.

— Темиш Каблуков, — отдавая честь, назвался тот. Маленький, худой, в старой потертой егерской форме, он вроде бы с равнодушным выражением лица молча наблюдал за происходящим. — Командую вот этими. — Он показал на иррегуляров и, прищурившись, что-то заорал по-татарски. Один из всадников обернулся и отъехал от толпы в сторону, криво усмехаясь. — Брата у него убили, — извиняющимся тоном пояснил капитан, — все ищет причину прицепиться и зарубить кого. А насчет этого, — он махнул рукой в сторону толпы, — так все согласно предписанию: «В местах, где крепостные убили помещика, провести разбирательство. Виновных в кровавых деяниях наказать военно-полевым судом, прочих отправить по этапу в Сибирь». — Он явно цитировал наизусть. — Сейчас их много собирают в Пулавы. Усадьбу видели? Вот местные и спалили. Шестнадцать душ загубили. Хозяина, двух жен и четверых детей. Остальных уже просто потому, что под руку подвернулись и правоверные, но двое и христиане были… Тоже слуги, а не паны какие. Может, и не были они хорошими хозяевами, но это деяние наказуемо по любым законам. И по христианским тоже.

Читают про «подставь другую щеку» или про «кесарю — кесарево», асами, как волки, по ночам приходят и кровь льют.

Последнего Лесьер не понял. Это явно тоже были цитаты, но точно не из Корана.

— А эти? — спросил он про мужиков-саклавитов.

— А это как раз прознатчики. Они раньше недалеко жили и всех прекрасно знают. Иваны.

— Кто?

— Ихваны, — объяснил капитан. — Ну не знают мужики арабского, вот и исказили. Давно уж особой дружбы между деревнями не было, вечно ссоры из-за земли, но, когда здешние пришли и полдеревни сожгли, мусульмане все бросили и ушли на восток. Жизнь дороже. Теперь вот вернулись. Сейчас закончим здесь — поедем дальше. Мне еще восемь деревень в округе выселять. Помещик не из бедных был.

— Так ушли же давно все эти убийцы! Станут они вас дожидаться. Тут и мужчин-то — всего ничего.

Один из саклавитов что-то резко сказал и ткнул пальцем. Его товарищи бросились вперед и схватили уже пожилого мужика. Старика силой поставили на колени, и один из мусульман подошел, поигрывая колуном для рубки дров. На площади неожиданно настала тишина, все замерли, и только лошади переступали с ноги на ногу, позвякивая сбруей. Взмах — и человек с расколотой головой упал. Даже издалека было видно довольное выражение лица убийцы. Ему бы позволить — так всех перебьет с удовольствием. Бабы шарахнулись от него в сторону и опять взвыли в ужасе.

— А вы говорите, ушли, — укоризненно сказал Каблуков.

— Так они, может, за свои обиды мстят — поди проверь! Вы ж даже не поинтересовались, в чем вина этого старика, — возмутился Лесьер.

— А что, казнить надо только за помещика? — с неожиданной злобой спросил капитан. — Только его кровь имеет цену? Только за князей необходимо мстить? А вот эти простые мужики, на которых Русь стоит, могут кровью умыться — и власть отвернется? Да, у них нет столетий родовитых предков за спиной, вся деревня — из перешедших в мусульманство лет пятьдесят назад, но их убитые и сожженные дома тоже чего-то стоят. — Он говорил, и чувствовалось в запальчивых словах что-то очень личное. — Они честно служили Кагану и молились в мечети. Они правоверные. Пусть теперь получат полную цену за свои обиды! Месть имеет вкус. Это вкус крови, но начали не они. А кончат именно они. Потому что я за все это отвечаю, и я позволю. За верность надо платить. За то, что они не предали и даже ради собственной жизни не стали целовать крест. Здесь нет кади — я решаю. Вот я так сказал, и так будет!

От этой эмоциональной речи Лесьер растерялся. Возразить было нечего, и в глубине души он был согласен со сказанным, даже при достаточно обидном намеке на происхождение. Он никогда не просил себе поблажек и честно служил Кагану и Вере не в столичном Владимире, как это делали многие, а в обычной воинской части. Но одно дело, когда в бою, и совсем другое — когда у тебя на глазах убивают уже знакомых людей, не сделавших тебе ничего плохого. Да, они вправе, но не так же!

Старший саклавитов подошел и сказал:

— С этими все, капитан. Дальше поступайте как знаете. Здесь им все равно жизни не будет. Да не позволит им Аллах вернуться, из милосердия!

На щеке у него был жуткий шрам, зашитый когда-то неумелой рукой. Глаза горели лихорадочным огнем, и кланяться офицерам он и не подумал. Человек неоднократно смотрел в глаза смерти и ничего не боялся. Он резко повернулся и пошел к своим товарищам.

— Там есть моя девка, — неожиданно даже для себя сказал Лесьер.

— Твоя? — подчеркнуто переспросил капитан и посмотрел ему в глаза. — Ну что ж, забирай. Все должно быть справедливо.

— Ахманов! — позвал Лесьер. Он прекрасно понял Каблукова. В принципе жаловаться на самоуправство или на неправедный суд было бесполезно, но фамилия Темировых слишком известна. При желании он смог бы через свои семейные связи серьезно попортить жизнь капитану. А так — он сам вроде как соучастник, избавляя девку от этапа по указу Кагана. Такими вещами не шутят. Не посмотрят, что из княжеского рода, — сам моментально в Сибирь отправишься.

— Так точно, — подтвердил сержант, все это время молча стоявший у него за спиной, и широким шагом направился к толпе.

— Пошли, — крикнул Каблуков и махнул, подзывая коновода. Татары энергично заработали нагайками, строя всех в колонну и подгоняя нерасторопных. — Прощай, князь, — сказал он уже из седла. — Не видел ты, как поляки наших рвали на куски в городах. — Он огрел коня рукой и пристроился к изгоняемым, понукаемым татарами. Сзади, за длиной вереницей медленно бредущих людей, шли телеги со скарбом и маленькими детьми.

— А это еще кто? — спросил Лесьер Ахманова, распустив эскадрон по квартирам и обнаружив на опустевшей замусоренной площади кроме своей Натальи еще и совсем молоденькую простоволосую рыжую девчонку, испуганно прижимающуюся к его бабе. Наталья ласково гладила ее по голове.

— Ну это, — смущенно объяснил сержант, — моя. Я уж забрал заодно. Не мальчик уже, пора заводить жену, а денег нет. Я ее давно заметил и другим обижать не давал. И платить родственникам теперь не требуется, — глубокомысленно добавил после короткой паузы.

— Так дите еще совсем! Вон как боится. Какого шайтана тебе надо?

— Молодая — это хорошо, — рассудительно сказал сержант. — Воспитаю. Все для нее лучше, чем под татарвой стараться. Они стесняться не станут — всех в дороге покроют. И что необъезженная — это прекрасно. Будет рожать русских от меня.

— Отведи их к раненым, — помолчав, приказал Лесьер. Какой смысл ругаться и чем он в этой ситуации лучше? — Пусть польза будет. Бибиков сказал, послезавтра уходим в Ждуни, есть такой городок на границе с Силезией. Здесь нам уже делать нечего, и просто так таскать за собой католичек никто не позволит. А перевязки делать, еду готовить и приносить — тоже кто-то необходим…

Декабрь 1931 г.

— Не только древностью рода гордиться стоит. Строительство железнодорожного моста в Красноярске — тоже неплохое достижение, — невозмутимо сказал Леманн. — Выдающееся достижение, хотя и проект не его. Воплотить в практику было наверняка непросто.

Меня всерьез зацепило. Уел. Это что получается, он про меня справки наводил заранее? Отец строил в Красноярске, когда я еще пеленки пачкал, и я сам не слишком вспоминаю, да и не помню, чтобы кому рассказывал. Вечно мы мотались по разным концам Каганата. Днепр, Двина, Висла, Волга. У меня все эти стройки слились в одну бесконечную. Отец гордился больше всего Енисеем — какие-то сложности, преодоленные за счет оригинальных решений, — но меня это никогда особо не волновало в детстве. Получается, заход про род Темировых — это проверка была? Прекрасно он все про меня знает, и уж точно не две минуты назад подсказали. Фрау Шульце старательно записала все мои данные в самом начале — паспортные, даже корреспондентом каких газет являюсь, но я принял это за обычную немецкую добросовестность, а оказывается, все пошло куда-то выше. Интересная здесь система. Стучала она, получается, не в полицию, а в партию? Ай как занимательно…

— Я давно всерьез интересуюсь происходящим на Руси, — залезая в карман и извлекая сигару, сообщил Леманн. — Хотите?

— Спасибо, я предпочитаю сигареты.

— Вольному воля, — сказал он по-русски, демонстрируя умение вставить к месту поговорку и сильный акцент, и продолжил опять по-немецки, закурив: — Не для публики изображаю и не для выражения восхищения на встречах с русскими. Для собственного развития почитываю, и не только популярные книжонки, но и серьезные исторические труды. Очень интересно изучать опыт модернизации страны. И дело не только в современной политике, с ее пятилетними планами и государственным управлением экономикой, хотя рост промышленности очень впечатляющ… Я Русью интересуюсь еще с молодости. Вот вы никогда не задумывались, как ваша страна повлияла на историю Германии?

— Это про необходимость союза с Австрийской империей? Вместе бы весь мир захватили? Слышал я эти разговоры, только все это мечты задним образом. Мы всегда сильно умные и знаем лучшее решение через годы. Тогда слишком много было проблем и противоречий во взаимоотношениях. Балканы, поддержка Австрией Турции, таможенные тарифы на нашу сельскохозяйственную продукцию. Да и просто экономическое и политическое соперничество. Поумерил бы аппетиты император Австрийский — глядишь, и договорились бы, но наш Каган был ничем не лучше и совершенно не понимал слова «компромисс». Очень проблематично дружить сильным соседям. У них всегда имеется друг к другу масса претензий. И по поводу давно прошедших войн и границ, и по поводу торговых и дипломатических отношений. Лучший вариант — дружить через соседа с его врагом.

— Хорошо сказано, — согласился Леманн, — но не всегда соответствует жизни. Если имеется серьезная платформа для переговоров, то существуют варианты. Простейший — это обоюдные гарантии на случай нападения на дружественное государство. Именно «на него». Если оно начинает первым, договор теряет силу. Очень способствует миру на континенте. Особенно если в эту систему включается несколько заинтересованных государств. Это мир для всех. Пусть и не очень дружественный… э… холодный, но без окопов от Балтийского до Черного морей и миллионов жертв.

«А вот такого тезиса я еще не слышал, — с уважением подумал. — Похоже, он на мне проверяет свои будущие предложения. Совсем не глупая идея. Вопрос в реализации».

— Но я, собственно, не об этом, — говорил между тем Леманн, — Русь дважды убивала возможность Германии стать великой державой. В первый — было очень давно, в семнадцатом веке, когда была захвачена и аннексирована Восточная Пруссия. Я знаю, — отмахнулся он пухлой рукой, смахивающей на окорок, — все возражения и причины. Каждый делал то, что ему было выгодно, и вступление в войну на стороне Польши было не лучшим вариантом. Тогда, естественно, этого знать никто не мог, не так давно русские войска били все кому не лень, но в результате были потеряны большие территории, богатые города на Балтийском побережье и множество населяющих эту землю людей. Часть, надо отдать должное русским, свободно покинула свои земли, но переселились они все больше в Богемию и Моравию, привлеченные льготами. Габсбурги использовали их для заселения пострадавших в Тридцатилетней войне провинций. А вот для Берлина люди и доходы с земель были потеряны навсегда. А потом она десятилетиями вмешивалась в немецкие дела, стремясь держать Германию раздробленной.

— Ну, — закатывая глаза, возражаю, — если на историю смотреть подобным образом, то Пруссия существует на землях славянского племени пруссов, да и Бранденбург — не исконно немецкая земля. А уж в Ливонии немцам и вовсе нечего было делать совсем. Пригласили их поляки помогать против язычников — вот и служили бы честно, согласно вассальной присяге. Русь вернула себе древние славянские земли, — он усмехнулся на такое определение, — мы разве что остановили длительный, но ничем не обоснованный «Дранг нах Остен».

Сказать «указали на место» было бы неудобно, так что я подобрал более вежливое выражение.

— Никто на первых порах не мешал Пруссии переключиться на другое направление. А вот если бы этого не произошло, она, закрепившись в Ливонии, потом обязательно занялась бы и Польшей. Для начала — Познань и Померания. Потом, вполне возможно, и что-то другое. Это ведь легко увидеть по поведению Австрии, захватившей Южную Польшу и Силезию.

— Вы правильно ловите мысль, — довольно сказал Леманн. — Осязаемо увеличившись в размерах, обретя уверенность в силах и имея более многочисленное население, Пруссия вполне могла объединить и остальные немецкие земли. Тогда уж Бавария с Тюрингией, и та же Силезия, стали бы нашими. Совсем другая ситуация! Политически и экономически страна встала бы на один уровень с другими Великими державами!

— М-да, — подумав, сказал я, — странно звучит, но чего Не бывает. Вот я только никак сообразить не могу, а когда это Русь пруссаков или, шире, северных немцев вторично обидела? До двадцатого века никаких серьезных столкновений у нас не было. Даже сделали в свое время изрядную глупость и не сообразили, к чему приведет германский союзный договор.

— А не было войн, — отрицательно помотал Леманн головой, — было гораздо хуже. — Наверное, мой взгляд был достаточно красноречив, и он сердито воскликнул: — Да! Именно так! Пока Европа, вплоть до середины девятнадцатого века, тонула в крови бесконечных войн, пытаясь хоть как-то выйти из тупика, в который сама себя загнала, и для этого устраивала буржуазные революции, Русь сидела в стороне, собирая бывшие земли Орды, и не слишком вмешивалась в европейскую политику.

— У нас было чем заняться с Турцией, — пробормотал я.

— Били, снова били и опять били, — отмел он возражения. — И, между прочим, благодаря завезенным голландцами технологиям. Потом, убедившись, что имеется новый, более продвинутый игрок, лихо сменили основного торгового партнера и стали не менее старательно дружить с Англией.

На острове шла промышленная революция, и Англия крайне нуждалась в постоянном поставщике сельскохозяйственной продукции. Достаточно близко была бывшая Восточная Пруссия, а весь юг, вплоть до Крыма, был уже распахан, и зерно нуждалось в покупателях. То есть прекрасно нашли друг друга две заинтересованных стороны. Вы десятилетиями кормили Англию, — обвиняющим тоном заявил Леманн. — Из Кенигсбергской гавани ходили целые караваны судов. А ведь эти доходы могли быть немецкими! Ну ведь и поставки из России шли бы через немецкие порты Прибалтики, — уже более спокойным тоном, закончил он. — Как минимум пошлины.

Ваши помещики тоже не все были контуженные на голову военные. — Он улыбнулся, показывая, что шутит. — Деньги — вещь заманчивая. Они скупали или отнимали у мелких крестьян землю, чему очень способствовало вовремя проведенное законодательство, превращающее общинную собственность в частную. Стали очень быстро расти имения.

По вашим же статистическим данным, почти шестьдесят процентов наиболее плодородных земель принадлежали средним и крупным хозяйствам. Конечно, земля не одинаковая, на юге урожай лучше, и почва более плодородная. Вот и внедрялись новейшие сельскохозяйственные технологии по всей Польше и Восточной Пруссии. — Он усмехнулся и поправился: — Висленской и Балтийской губерниям. Не только зерно поставлялось на Остров. И не одной Великобританией заканчивался мир. По производству сахара Русь к войне вышла на первое место в мире. Да много чего везли. Вы ведь до сих пор покрываете до трети потребностей англичан во множестве вещей и продуктов, несмотря на не очень дружественные отношения. Один раз ввести блокаду, — его глаза блеснули азартом, — и станет британцам довольно кисло.

— Или они найдут другого поставщика, — скептически сказал я. — Сыграем на руку тем же американцам, освободив рынок для них.

— Русские вербовали лучших английских специалистов и строили новейшие фабрики и заводы, — не обращая внимания на возражение, гнул он свое. — Еще и получали ссуды в Великобритании под это дело. Никто тогда в Европе и представить себе не мог, что его ждет! Русь начинала с копирования английских и французских товаров. Низкий уровень цен в стране, разоряющееся крестьянство, которое шло на фабрики и заводы, позволили завалить Запад и Восток множеством товаров не очень высокого качества, но по низкой цене. Причем качество со временем повышалось, а рынок уже был захвачен демпинговыми ценами.

Долго он мне еще будет рассказывать о второй русской модернизации? — сохраняя внимательное лицо, размышлял я. Знаю я все это. Не хуже него знаю. И в университете обсуждали, и отец мне много объяснял в свое время, как Окаянный сбрендил. И про железные дороги, которые первоначально строились для вывоза зерна и прочего крайне интересного за границей добра, и только потом военные всерьез задумались о значении для армии перевозок. Централизованное планирование и государственные интересы в этой сфере проявились достаточно поздно, и все было ориентировано именно на экспорт. Зато железные дороги невольно дают толчок целому комплексу отраслей, связанных с ними. Металлургия, добыча угля, производство собственной техники — локомотивов и вагонов, а там уже недалеко и до собственных грузовиков. С одной стороны, железные дороги позволяли транспортировать промышленные грузы, а с другой — формировали спрос на металл.

Появились судостроительные верфи, а потом вместо торговых кораблей строили уже военные суда. Да много чего… Вся проблема была в том, что большую и быструю прибыль давала всегда легкая промышленность, и основные деньги частные лица вкладывали в нее. А государство даже не пыталось серьезно расширять и модернизировать принадлежащие ему предприятия. Поэтому при замечательных темпах развития мы потом едва не оказались у разбитого корыта, не имея в достаточном количестве возможности производить стрелковое оружие и боеприпасы. И это при том, что с артиллерией, по старой памяти, сложности не было. Только толку от пушки, если снарядов нет?

— Вот это, — вежливо дождавшись окончания монолога, в котором он разоблачал русскую торговую экспансию, не давшую возможности расширить Германию, сказал я, — и было одним из серьезнейших противоречий в наших отношениях и не давало надежды на союз. Вы мечтаете об обратном варианте. Когда Германия первой стала бы подражать Англии и раньше начала бы промышленный рывок. Но тогда ситуация просто стала бы зеркальной. Ваши товары на нашем рынке. Впрочем, — подумав, добавляю, — в сельскохозяйственном смысле мы бы вас все равно затоптали без особых сложностей. Чисто за счет площадей и объема продукции. Да и низкую цену не стоит забывать. Просто вы начали позже, идя по той же дороге. А насчет очень удачного захвата Балтийской, — нажал на слово, — губернии и последствий — для меня эта мысль достаточно нова и интересна.

Надо же сделать ему приятное, трезво подумал. Все-таки он сейчас был вполне искренен. Насколько может быть искоренен политик. И не забыть еще обязательно помолиться за предка — Ульриха и Багатура Меча Ислама. Большое дело, оказывается, сделали для будущего. И так нам весело было на фронте, а если бы немцы еще умудрились за собой сохранить Восточную Пруссию…

— Вот так принимают решение, совсем из других соображений, — сказал вслух, — а последствия бывают очень занимательные, и не те, на что рассчитывали. Я убежден, что так далеко они не заглядывали, как и мы сегодня неспособны предсказать точно, что случится через десять лет.

— Ладно, — после паузы сказал Леманн. — Историю уже не изменить, надо думать о будущем.

Я поспешно достал из кармана блокнот и приготовился записывать. Не стоит потом из-за расхождения в формулировках дожидаться скандала. Это мне не бедуинский шейх, речи которого все равно надо старательно выжать, удаляя воду и добиваясь отсутствия лишних красот, не имеющих никакого значения для читателей.

— Орудия производства всегда в кармане, — добродушно констатировал Леманн. — Умеете стенографировать?

— Конечно.

Про себя я решил не изображать статиста, записывающего все подряд в умилении от стандартных откровений, а попробовать его атаковать, спровоцировав на нестандартные высказывания. Брошюру с двадцатью пятью пунктами программы я могу прочитать и самостоятельно. Гораздо важнее услышать нечто неординарное. Когда еще такая удача придет…

— Спрашивайте. Не зря же мы катаемся!

— В чем разница между Эрнстом Леманном и Людвигом Мерцем?

— Спросил бы лучше, в чем сходство. — Он затрясся от смеха. — К большому моему сожалению, — успокоившись, продолжил, — мы, сходясь в главном — необходимости возродить Великую Германию, объединив все немецкие народы, и пробудить национальное сознание, — кардинально расходимся в путях к этому. Уже не секрет, что Мерц, идя на поводу у крупного капитала, исключительно на словах продолжает поддерживать программу партии. Он выступил против национализации конфискованных еще после войны земельных владений аристократических фамилий и передачи их крестьянам. Если мы хотим спасти Германию, нам следует позаботиться, чтобы наши крестьяне хранили верность земле.

Ага, сказал я сам себе, не пытаясь перебить. Вот и вылезла политика. Только что он хвалил укрупнение крестьянских хозяйств и пользу от этого для экономики страны, а сам готов дробить участки для получения объединения двух партий и дополнительных голосов на выборах. В этом случае Народная станет крупнейшей в рейхстаге и сможет сформировать правительство.

— Людвиг, — проникновенно поделился Леманн, — ведет курс на раскол партии, не желая принять неприятную для себя реальность. За ним стоит только малая часть партийцев, и в основном обеспеченные материально люди — владельцы предприятий, юнкера и немногочисленные военные.

Нельзя забывать о главном нашем козыре — рабочем классе и его чаяниях. Мы могли бы назваться либеральной партией, но выбрали другое название — народные социалисты. Мы пытаемся пробудить в народе его лучшие качества и при этом не зацикливаемся на определенной группе населения.

Все равны: рабочие, крестьяне, предприниматели — в рамках существующих и принимаемых законов. Государство будет выполнять требования одинакового соблюдения прав не только владельцев, но и работающих на них, в обязательном порядке, а значит, и участие рабочих и служащих в распределении прибыли крупных коммерческих предприятий. Именно это я и называю социализмом. Социализм — это учение о том, как следует заботиться об общем благе. Он не отвергает частной собственности и не отрицает роли личности и значения патриотизма. Наш социализм носит национальный характер. В германском государстве, каким я его вижу, не будет места инородцам, нам не нужны будут паразиты — ростовщики, спекулянты и все, кто неспособен заниматься плодотворным трудом. Чтобы обеспечить каждому способному и старательному немцу возможность получить высшее образование и занять руководящее положение, государство должно заботиться о всестороннем широком развитии всей нашей системы народного образования. Программы всех учебных заведений должны быть приведены в соответствие с требованиями практической жизни. С самого начала развития сознания ребенка школа должна целенаправленно обучать его пониманию идей государственности. Мы требуем, чтобы особо талантливые дети бедных родителей, несмотря на их положение в обществе и род занятий, получали бы образование за счет государства.

— Но ведь вы тоже небедный человек и бывший офицер.

— Именно поэтому я прекрасно знаю, о чем говорю, — снисходительно пояснил Леманн. — В Империи всегда была глубочайшая пропасть между бедными и богатыми. Между офицерами, превратившимися в замкнутую касту, и обычными солдатами. Ни при каких условиях офицер не мог жениться на девушке младше него по положению. Это был скандал, обязательно заканчивавшийся увольнением из рядов армии. И не суть, насколько она была хороша собой или умна. Офицерский корпус отгородился от остальных честных немцев непроницаемой стеной происхождения из потомственной аристократии.

Как выяснилось, герцоги с моноклем в глазу победить в войне оказались неспособны. Наши аристократы как раз наглядно доказали, что полностью оторваны от действительности, и не успевали вовремя среагировать на изменения обстановки, тупо продолжая действовать по устаревшим довоенным планам. Войну выиграла не демократия — мы на собственном примере уже убедились, как она отвратительно работает и насколько продажны политические деятели, — а экономика, огромное количество призывников и возможность продвижения по службе из самых низов людей с мозгами. Не усвоить этого важнейшего урока — значит поставить себя заранее в проигрышную ситуацию. Нет! Я всегда подчеркивал данный момент и буду настаивать на полном уничтожении сословных перегородок в обществе и предоставлении возможности подняться до самых больших высот выходцу из народа.

Именно поэтому тебя крупно недолюбливают в армии, продолжая записывать, подумал я. Кому охота расставаться со своим привилегированным положением. Армия обязательно вмешается, при первом твоем незаконном действии. Неудивительны вечные пассажи про законный путь к власти.

— Я не призываю ко всеобщей уравниловке, — помолчав, заговорил вновь Леманн. — Кто докажет на деле свою полезность в политике, экономике и армии, тот всегда может рассчитывать на внимательное отношение к себе. Такие люди ценны сами по себе, а я никогда не забываю людей, которые сделали мне добро и настаивали, даже в ущерб своей карьере, на мерах по улучшению жизни в стране. Никогда не забываю, что бы потом ни происходило!

Какая двусмысленная фраза, восхищаюсь мысленно.

— Сейчас наша основная задача — не бороться с Мерцем, а набирать очки в сражении против канцлера Вебера. Хотя я и не могу занять пока пост президента, но на выборах в октябре Народная партия получит большинство и место канцлера. Не применять экстремистских мер, как предлагает Мерц, а легально и законно взять власть — вот чего мы добиваемся.

Экстремизм — это он про что? — не дошло до меня. Пока что единственная попытка путча была предпринята как раз Леманном десять лет назад, и только после ареста он вдруг стал страшно миролюбив. Не иначе, в тюрьме не понравилось. Вклиниться с вопросом не удалось — он продолжал гнуть свое:

— Многие из тех, кто голосовал за нынешнего президента, во многом согласны с нами, укоренившееся чувство лояльности побудило их все-таки отдать свой голос за старого вояку. До тех пор пока в рейхстаге сидит неустойчивая коалиция, ничего хорошего Германию не ждет. Парламентское большинство колеблется в соответствии с настроением момента. Четкого политического курса нет уже много лет. Повсюду я вижу зигзаги, компромиссы и уступки. Депутаты и партии предают свои принципы, глядя на грозящих пальцем глав соседних государств, не желая понимать, что национальные интересы предпочтительней и важнее сиюминутных выгод и уступок. Придя к власти, я смогу это сломать. Имея большинство, мы сможем этого добиться. Соединить всех немцев в одно целое — это была когда-то задача, которую мы, как народные социалисты, ставили перед собой, задача, которая для нас сегодня яснее, чем когда-либо.

— Объединение немецких народов ведь подразумевает и присоединение Австрии? Как к этому отнесутся там?

— Австрийской империи пришел конец, когда была подписана капитуляция. То, что там существует, только формально является монархией. Если в этом будет необходимость, мы даже сможем сохранить за Императором титул и содержание. Вот его вмешательство в политику имеет смысл прекратить. Собственно, по новой Конституции он и не имеет на это права, являясь скорее декоративной фигурой. Решение будет принимать народ Австрии, Баварии, Богемии и других земель.

Ага, записывая, понял я. Курс на раскол Империи и попытка договориться с отдельными ее частями. Сомнительное дело. Начиная играть на поле сепаратизма, недолго получить обратку.

— К сожалению, Габсбурги доказали свою полную несостоятельность. Мне, как представителю народа, воевавшего за Империю, обидно это осознавать, но пришло время других идей. Народная партия имеет мощнейшую поддержку и в Австрии, так что мы смело можем говорить о правильности нашего курса.

Я не считаю, что мы проиграли окончательно. Австрийская империя — да, она проиграла войну, армия потерпела поражение. Но время показало, что поражение Империи дало возможность без давления Вены искать новые пути и пересмотреть прежние цели.

Народная партия Австрии стремительно набирает вес в стране и уже потеснила социал-демократов, стоящих там у власти. Рано или поздно мы все равно придем к хорошо всем знакомому и правильному общему курсу. А там уже и до добровольного объединения недалеко.

— Выборы? — быстро спрашиваю. — Референдум? Очень ведь сложно сказать, как все повернется. Сегодня Германия и Австрия по населению практически одинаковы. Да и Франция может неодобрительно посмотреть на подобные действия. Парижского договора никто не отменял, а там четко зафиксирован запрет политического объединения двух немецких государств, хотя расплывчатая формулировка позволяет говорить об экономическом. Где гарантия, что французские войска не будут введены на территорию Германии или Австрии? Италии тоже не захочется расставаться со своими новыми владениями, да и Венгрия очень подозрительно относится к подобным лозунгам, имея в Воеводине большое количество этнических немцев.

— Одним из важнейших условий для подъема Германии является пересмотр Парижских соглашений и прекращение выплаты дани, ложащейся тяжелым грузом на нашу экономику.

Ишь какие слова подобрал, восхитился я.

— Мы вовсе не стремимся к новой войне. Вполне можно отстаивать свои позиции экономическими методами, не прибегая к вооруженной агрессии, но, для того чтобы застраховать себя от нападения со стороны наших недружелюбных соседей, необходима дееспособная и реформированная армия. Не менее важно и продолжение наших дружественных отношений с Русью. Нам нечего искать на востоке — вполне хватает и внутренних проблем. Двадцать лет существуют границы, разделяющие два близкородственных народа, немалое число немцев по-прежнему проживает в других странах. Только сплотившись, можно добиться, чтобы обновленную Великую Германию уважали. Одна нация, одно государство и один вождь — вот наша первейшая цель!

— И тут, — подкалывая его, сообщил я, — мы в очередной раз возвращаемся к вашему противостоянию с Людвигом Мерцем. Он не желает согласиться на роль второго плана и, по моим наблюдениям, не столь уж беспомощен. Вполне способен поломать всю вашу игру, а выйдя из партии и уведя с собой значительную часть финансирования — еще и поставить Народную партию (ну не говорить же «лично тебя») в крайне сложное положение.

Он выбросил в открытое окно машины остатки сигары и серьезно сказал:

— Рано ли поздно это должно было случиться. Мы начинали вместе и партию создавали совместными усилиями, но два амбициозных человека, и с изрядным честолюбием, не могут ужиться в одной партии на равных, как не могут спокойно сидеть в одной берлоге два медведя. И мне, кроме всего прочего, крайне не нравится его желание вернуть Империю в том виде, как она была, изъявив покорность австрийскому монарху. Это очень опасная тенденция и ведет к повторению прошлых ошибок. На самом деле он желает, став премьер-министром при Императоре, двигать его политику в правильном, с точки зрения Мерца, направлении, но это — чрезвычайно опасное заблуждение. Верховная власть не любит ограничения своих полномочий.

— Вот этот, последний абзац, — ткнув толстым пальцем в мои записи, указал Леманн, — будьте любезны не цитировать от моего имени.

— А если я напишу, что это слова от высокопоставленного лица Народной партии, пожелавшего остаться неизвестным, и не в данном интервью?

— Это уже лучше, — благосклонно кивнул, — но как-нибудь потом.

— Я думаю, не надо объяснять, — продолжил Леманн, — что любые экономические реформы (а без них не обойтись) всегда бьют на начальном этапе по большой группе населения. Человек не задумывается о будущем, его волнуют сегодняшние проблемы. Еда, жилье, дети, здоровье, отдых. Любое ухудшение вызывает негативную реакцию. Поэтому серьезные преобразования в экономике и политике возможны только при наличии сильной власти. Нельзя, имея неустойчивое большинство, предпринимать радикальные шаги — обязательно правительство свалят. Только при условии твердого правительства, не связанного обязательствами с левыми партиями, можно твердо проводить курс на улучшение жизни и думать на дальнюю перспективу. Я называю это «диктатурой развития». Как русский, вы должны прекрасно понимать, о чем я говорю. Мы давно и четко говорим об этом для всех желающих услышать, и поддержка народом нашей партии не только не падает, но и растет. Люди устали от вакханалии демократии, которая живет лозунгами и обещаниями, не претворяя их в жизнь. Я свои обещания выполню!

— Подъезжаем, — предупредил, не оборачиваясь, водитель.

— Сделай круг вдоль квартала, — приказал Леманн, — мы еще не закончили. Неудобно будет, если соберутся встречающие у закрытой двери, а мы все не выходим.

— Ну, — спросил он уже меня, — а где вечный вопрос любого иностранного корреспондента? Уж от вас его обязательно стоит ожидать. Вы ж большой специалист по Иудее.

— Уже задаю, — послушно соглашаюсь и мысленно себе аплодирую. Все-таки я был прав в этом смысле — отсюда и знания про меня. — Если Мерцу явно они нагадили в суп, и он буквально ни одной фразы не способен произнести, чтобы не разразиться филиппикой про засилье евреев, вы на этом вопросе внимания не акцентируете, но при этом все время подчеркиваете: «немецкий народ». Я бы сказал, Леманн гораздо более практичен и не стремится к обострению. Это ведь тоже способ пополнить партийную кассу, только из другого источника. Я не прав?

— Нельзя игнорировать факт непропорционально большого влияния этого народа на незрелые умы некоторой части немцев через газеты и средства информации. Нельзя не замечать, что в большинстве они придерживаются левых взглядов. И уж никак нельзя закрывать глаза на дистанцирование части евреев, проживающих в Германии, от местного населения. Этот вопрос необходимо решать.

Как, собственно, появляются народы? Уж простите, я человек достаточно прямой и долго занимался сельским хозяйством, поэтому и ассоциации соответствующие. Давайте возьмем простую вещь — животноводство. Скрещивание различных пород дает новую породу. Для появления определенных признаков проводится случка животных с определенными качествами. Потом они получают медали на выставках как аристократы данной породы. Если порода длительное время не скрещивается с другими породами (с близкими признаками хотя бы), то появляются генетические болезни. Внешне это может проявляться в надломе хвоста, неадекватном поведении, неизвестных болезнях и тому подобном. Порода может просто вымереть. Но это животные…

Теперь берем, к примеру, славян. Идет длительное ассимилирование финно-угорских народов и всяких норманнов (читай, скрещивание различных пород). Оно дает появление нового этноса — народа «русские». Какое-то время идет развитие, потом начинается внутри породное скрещивание. Племена древлян, полян и прочих вятичей превращаются в общий народ, но это не может продолжаться бесконечно, хотя и довольно длительное время. Развитие прекращается. Второй толчок — приход злых мунголов. Начинается скрещивание с другой породой. Потом добавляются в общий котел литовцы, и образуется новая порода. Она тоже называется «русский», но это уже совсем не тот русский, что раньше. Произошло заимствование старого названия, но при совершенно новых замечательных признаках и абсолютно новых качествах. С расширением территории происходит новое и новое скрещивание с новыми породами. Развитие продолжается. Заняты огромные территории. Идет внутривидовое скрещивание с близкородственной породой булгар, которая и раньше в этом участвовала, но не массово. Добавляются народы, долгое время отделенные границей. Немцы, поляки. Это дает новый толчок и подъем на короткое время. Польская порода ведь близкородственная, да и большого смешивания не происходит. Только лучшие экземпляры — аристократы (дворянство).

Ясное дело, это большое упрощение. Но историю любого этноса можно очень просто описать в подобных терминах. Согласно моей животноводческой гипотезе — развитие от соседей. Очень хороший пример неразвитости бушменов. Можно еще вспомнить австралийцев. Нет смешивания — нет развития. Бушмены, как и австралийцы, наиболее древние народы. Культура самодостаточна, никаких новых идей, и даже воинственность отсутствует напрочь. Идет исключительно внутрипородное скрещивание. Численность достаточно высока, чтобы гибели не происходило, но идет медленное вырождение.

На тему о пользе скрещивания и цикличности. Для повышения урожайности зерновых создают специальное поле, засеянное высокоурожайным сортом. Потом идет скрещивание с местным сортом, урожайность вырастает очень сильно. Проблема в том, что эффект временный. Точно я не помню, но три-четыре года — и урожаи падают. Требуется новое скрещивание для повышения урожайности. Кто сказал, что на людях это не работает? Только отследить это практически невозможно. Да и люди существа более сложные, чем пшеница. Больше разнообразие, больше количество, более длительный эффект.

Еще одно. Не все будут скрещиваться с другим народом. Часть — потому что, проживая в лесу/степи/горах, просто никогда не увидят чужака, за исключением купца, а кто его допустит до любимой дочери, у которой уже жених с рождения сговорен? Часть — по религиозным или расовым признакам, часть — по экономическим. Остаются горожане, солдаты, аристократы. Эти могут и встретить чужаков, и породниться, и, при случае, изнасиловать. Каков их процент в средневековом обществе?

Животноводческая концепция, заметьте, к расовой не имеет ни малейшего отношения, говорит: скрещиваются народы, живущие рядом, а они в девяноста девяти случаях из ста не очень отличаются друг от друга. Общие условия жизни, сходство культуры, и контакты существуют длительное время. Как экономические, так и брачные. Качественный скачок идет постепенно, и надо проехать тысячи километров, чтобы увидеть наглядно расовые отличия. Или уж когда народы разделены широким морем и длительное время контакты отсутствовали.

Есть еще один фактор. Народности могут быть родственными, но живущими в разных ландшафтах. Лес-степь-лесо-степь-горы. Вырабатывается разный тип. В одном случае требуется расщепление молока и иммунитет от малярии, в другом еще что-нибудь. Поэтому и скрещивание дает разный результат. Помните — для новой породы требуются определенные качества. А ведь тут искусственного отбора нет. Природа сама отсеивает.

А вот евреи живут везде. И они часто расово очень отличаются от местного населения. Даже занятия их нередко те, которых по религиозным или экономическим причинам не желают брать на себя местные народы. Вот и получается изумительная двойственность. При многократном скрещивании они могут передать чужому народу свои лучшие (и худшие) качества, но в первом или втором поколении не являясь близкородственными с немцами, — и ничего хорошего от такой ассимиляции не произойдет. Они и сами это прекрасно знают и стараются отгородиться, выдумывая разнообразнейшие правила, направленные на выделение из народов, в среде которых проживают. Отсюда простой вывод. Третье поколение вышедших замуж или женившихся на немках евреев, если в прошлом у их предков все браки были с немцами, может стать частью германского народа. Первому и второму лучше забыть об этом и задуматься о том, что теперь у них есть собственная страна. Предпочтение будет оказываться в любой ситуации представителю коренного народа, а не чужакам. При приеме на работу — в особенности, и на государственной службе — обязательно.

— Я именно прагматик, — после паузы сказал он, — и не собираюсь, как призывает Мерц, измерять черепа для проверки расовой близости. Сотни лет совместной жизни невольно толкают людей на разнообразнейшие и не всегда красивые поступки. У кого-то жена гуляла налево, кто-то и сам не прочь доказать свою мужественность или, уж назовем своими словами, изнасиловал приглянувшуюся еврейку. Так что знать наверняка происхождение до седьмого колена никто не может. Я не собираюсь искать польские или чешские корни у части немецкого народа, они уже давно все немцы, хотя и разного происхождения.

Поэтому с приходом к власти Народной партии будут четкие правила, кто есть кто. Третье поколение будет официально признано немцами. Уж при нашей германской аккуратности и бюрократии вполне прослеживаются родственные связи по записям в церквах браков, рождений и смертей. Остальные должны будут доказать свою полезность для новой Германии в прошлом. Награжденных военными наградами за прошлую войну дискриминировать в правах не будут. Они это заработали честно. Но это все. Богатство, образование или семейные связи значения не имеют. Не немцы, и это не только евреи, будут лишены гражданства и смогут проживать в стране как гости, на правах иностранца. Государство в первую очередь обязалось заботиться о трудоустройстве и жизни граждан Германии. Если невозможно прокормить все население государства, то лица, принадлежащие к чужим нациям (не граждане государства), будут высланы из страны.

Машина мягко остановилась. Секретарь, или кто он там по должности, выскочил наружу и открыл дверь перед Леманном.

Ничего не скажешь — личность. Пусть не слишком многим приятная, но с собственными мыслями и идеями. С глубоким убеждением в единственно правильной политической линии. Где-то даже симпатичная, хотя дураку понятно — то, что говорят до выборов, и то, что делают, получив большинство в парламенте после выборов и сформировав правительство, очень часто не совпадает по множеству показателей. Роль личности в истории нельзя отрицать. Но личность проявляется, только когда существует возможность. Тут интересный момент: чтобы состояться как такая личность, будущий лидер должен быть человеком достаточно беспринципным. Сегодня говорит и делает одно, завтра — совсем другое. Во всяком случае, он мне понравился. Очень удачно вышло с интервью.

Мы стояли у большого здания с колоннами, украшенного огромными флагами. Преобладали русские государственные, зеленые с белым кругом, в центре красная звезда, но наблюдались и трехцветные германские, а также различающиеся по цвету, но очень похожие на наш по дизайну флаги Народной партии. Красный, в центре белый круг и свастика.

Всегда занимал вопрос: немцы просто бессовестно слямзили фасон или долго трудились над оригинальной формой и расцветкой? Русский ведь тоже имеет не такую уж давнюю историю. Мудрый Магди Салимов просто взял гвардейский военный стяг и убрал с него номера полков и названия. Он всегда стремился к упрощению, а старый штандарт Каганата, с тризубом, был бы в Республике не к месту. А так — хорошо и приятно. Воспоминания доблестной молодости, знакомый зеленый цвет и не менее знакомая звезда цвета пролитой за свободу крови.

Леманна со свитой встречали какие-то рязанские рожи с приветствиями, и я, в легком недоумении по поводу происходящего, повинуясь приглашающему жесту своего говорливого клиента, пристроился сзади к входящей в особняк банде националистов. Охрана на входе нехорошо посмотрела на мою не особо богатую одежду, но останавливать не стала.

Уже через несколько минут я понял, почему на меня так странно поглядывали. Это был посольский прием по поводу Нового года. Нашего, русского посольства. Мужчины ходили в смокингах, женщины в вечерних платьях, и если не считать формы представителей Народной партии и парадных мундиров военных, я был единственный в затрапезном виде. Пошутил, что ли, Эрнст так оригинально, притащив меня сюда? Зато не надо разыскивать русских соратников. Сейчас, отбирая у проплывающего мимо официанта с подноса бокал с выпивкой, думаю, слегка настроюсь на деловой лад и пойду отлавливать свое прямое начальство. Где-то здесь оно должно присутствовать.

— Позвольте ваше приглашение и документы, — вкрадчиво попросила очередная рязанская рожа, возникая рядом.

— Кого я вижу! — радостно закричали у меня за спиной. — Гражданин Темиров, где ты шлялся все это время?

От неожиданности я чуть не поперхнулся, так и не успев распробовать бесплатное угощение.

— А ты, любезный, шел бы отсюда, — сказал он охраннику. — Раньше надо было спрашивать у гражданина Руси паспорт. На входе.

Рязанец тихо исчез, оставив нас.

Я обернулся и обнаружил Арама под руку с девушкой. Мое дивное видение с вокзала. Старый козел успел охмурить раньше. Не сказать, что я пытался, но обидно.

— Моя дочь, — гордо сказал собутыльник, — Любка.

Ошибочка вышла, догадался я. Замечательный человек Арам, такое чудо создал. Если по леманновской квалификации она еще не русская, то дети ее будут русскими. Бред какой-то. Возьми любого ребенка, воспитай его соответствующим образом — и будет он себя считать той же национальности или религии, что и приемные родители. От родных достанутся, по наследству, разве что хронические заболевания. Кем себя человек считает, тем он и является. Происхождение никак не влияет на образ жизни и мысли, если постоянно об этом не напоминать. Вот тогда и начинают из самозащиты противопоставлять себя большинству или изображать большего немца, чем любой немец. Не дави на человека, а относись к нему по делам его — и будет он трудиться на благо своего государства честно. Глупейшая теория у Леманна.

— Берислав, — представляюсь и жму сильную ладонь. Протянутая рука не оставляет никаких сомнений, что именно требуется сделать.

Да, эта будет из очень продвинутых и страшно эмансипированных. Поцелуй ручки может принять за попытку оскорбления. Вот и одета была тогда очень современно. Никаких длинных юбок и вычурных шляпок. Сейчас и не подумаешь, глядя на это замечательное платье, как она смотрится не на приеме. Я с изрядным усилием отвел глаза от глубокого декольте и попытался прикинуть, сколько ей лет. Не больше двадцати пяти. Это она чуть-чуть переросла мою теоретически возможную дочку. Видимо, это я старый козел, а Арам старше, чем я думал.

— Тебя третьи сутки ищут по больницам и моргам, — серьезно сказал Мясников. — Приехал и испарился. Бедная служба безопасности посольства уже тихо ненавидит твою жуткую персону.

— Я вроде не обязан докладывать, — пожав плечами, отперся я от претензий, — тружусь не покладая рук и ног в самой гуще народной, выясняя настроения немецкой улицы.

— Да я заметил. Трудно не обнаружить в толпе коричневых рубашек столь выделяющуюся личность. Начинаю верить в сказки, что про тебя рассказывают.

— Это ты о чем?

— Про доблестного работника разведки, — с насмешкой сказала Любка, — работающего под прикрытием удостоверения журналиста, пролезающего без мыла в любую щель и в промежутках между попойками устраняющего неугодных нашему правительству личностей.

— Это нехороший юмор, — отказался, а про себя подумал, что не иначе как отсюда родилась Ахметова идея про сценарий. Надо будет потом его порасспросить, откуда слух пошел. Он-то — не наивная девочка и знает меня не первый день. — Если люди, с которыми я общаюсь, всерьез будут думать подобным образом, вместо нормальной работы появится масса сложностей. И самое противное, что чем больше я вслух буду отрицать подобные глупости, тем меньше мне поверят. Нет уж. Чем хороша моя работа — не надо торчать за рабочим столом с восьми до шести, и начальство никогда не знает, где я нахожусь. Сам себе хозяин.

— До определенной степени, — с ехидцей сказала она.

— Мы все свободны только до определенной степени. Каждый зависит от окружения. Дети от родителей, родители от начальства на работе, и даже от очередного закона в США. Разрешили ввоз наших бездорожников в Штаты — будет лишняя таньга[30] для человека на конвейере. А казалось бы, где конгрессмен Хольт и его связь с заводом в Курске. Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Вот когда у тебя ничего нет и плевать на всех, тогда и будешь свободным. И то при условии, что не боишься умереть.

— А вы боитесь? — опять с насмешкой.

А вот подобные заходы меня всегда раздражали. Это пусть мальчики желторотые оправдываются и прыгают по ее первому жесту. Захотелось осадить.

— А я боюсь — и не стесняюсь этого. Все боятся. Еще никто не вернулся обратно с рассказом, как ему хорошо.

Тут меня понесло, и невольно вспомнились еще времен медресе разговоры. Когда в тебя насильно вколачивают палкой Святую книгу, невольно появляется желание назло преподавателю выяснить разные грязные подробности. Тоже способ учить — потом все это сохраняется, вместе с памятью о порке.

— В наше время рационализма и материализма, — проникновенно поведал я, — начинаешь задумываться о разных странных вещах. Вот раньше просто верили, а теперь читаешь и глубоко задумываешься. Сказано в Коране, сура пятьдесят шесть — девятнадцать: «Обитатели рая будут пить райское вино, которое не будет пьянить». Неприятно звучит. Что за радость такая странная? Его ведь не для утоления жажды употребляют. Или еще лучше… «Для богобоязненных есть место спасения — сады и виноградники, и полногрудые сверстницы, и кубок полный. Не услышат они там ни болтовни, ни обвинения во лжи… Мы ведь создали их творением и сделали их девственницами, мужа любящими, сверстницами…» Вот какого шайтана мне понадобятся на том свете сверстницы? Помер я, скажем, лет в восемьдесят, а там меня поджидает полногрудая ровесница. — Я демонстративно передернулся. — Ладно еще любимая жена, а то подсунут роту требовательных девиц. Заняться им в раю нечем, живут на всем готовом, вот и будут мне дырку в голове делать своими сварами. Нормальному мужчине, даже погибшему за веру, семидесяти двух девственниц не потянуть… гм… если им ртов не заклеить.

Любка попыталась прожечь меня гневным взглядом, но я был заранее готов к подобной реакции и оделся в пожаростойкую броню.

— Может, пойдем поближе к столам? — нервно спросил Арам, неуклюже пытаясь не дать ей высказаться по поводу хама.

— Да! — обрадовался я. — Здесь еще и кормят? А то я голодный.

— Вы идите, — со страшным холодом в голосе, от которого воробьи должны замерзать на лету, сказала Любка, — а я подойду к… — Она назвала чье-то совершенно неизвестное мне имя.

— Это было грубо, — попенял Арам, когда Любка удалилась, излучая спиной негодование.

— Сура шестьдесят три — одиннадцать, — вздохнув, процитировал я: — «Но Аллах никогда не отсрочит человеку смерти, если настал его смертный час. Аллах знает все ваши деяния и воздаст вам за них!» Меня накажут потом, и в обязательном порядке. Если бы ты знал, как достают эти бесконечные намеки, что ты пишешь по указаниям сверху и под гражданским пиджаком у меня обязательно просвечивают погоны УПБ. Или военной разведки. Но я и сам сознаю, что зарвался. Потом передашь, что сожалел и извинялся. Честно.

Мы шли, лавируя между гостями, в направлении столов с закуской. Многие оглядывались с любопытством на меня. Уж очень нестандартно смотрелся на общем фоне. Мне в таких одежках место в рабочих кварталах, а не среди дипломатов. Так я и одевался соответственно. На официальный прием не рассчитывал. Плевать. Пережили многое — и это переживем.

— Ну да. Бывает, и режет цензура, но уж про заграничные дела я практически без оглядки на начальство пишу. Это — не замалчивание отдельных недостатков при строительстве самой большой в Европе домны. Пусть отдел промышленности и сельского хозяйства старается правильно соответствовать моменту. А я вот могу себе позволить высказывать собственное мнение. И все, кому надо, прекрасно знают о статьях в «Заграничном обозрении». На одних военных известиях быстро ноги протянешь от недостатка питания. Между нами говоря, жлобы в «Красной звезде» сидят жадные и платят совсем недостаточно. Вот и кручусь понемногу.

— Момент, — сказал Арам, настороженно пошевелив носом, — это ты не про очерки «Мусульманский мир от Китая до Мекки»? Так там совсем другая фамилия у автора.

— Валеева — моя мать, — сознался. — Надо было псевдоним — вот и сделал ей приятное.

— Так тебе положена белая чалма,[31] — обрадовался Арам. — Или зеленая? Святой человек.

— Да к шайтану эти глупости! И так проживу, без внешних признаков совершившего хадж. Насмотрелся я на тамошнюю нищету и веру в собственное превосходство перед любым чужаком. До сих пор помню слова вроде бы умного человека: «Нет оправдания перед Богом, — говорил он, — для мусульманина, остающегося в граде неверных, разве что он через него лишь проезжает. В стране ислама он находит прибежище от неудобств и зла, которым он подвержен в христианских странах, не имеет возможности самому очиститься или же бывает вынужден жить среди свиней и иметь дело с другими неподобающими вещами. Опасайтесь! Опасайтесь вступать в их страны! Вы должны искать прощения и пощады от Бога за такую ошибку».

Очень зауважал после этого собственных предков. Оказалось, что жители Земли делятся на три сорта: те, что имеют мозги и не живут по предписаниям тысячелетней давности, а достаточно умны, чтобы брать полезное у соседних народов, не впадая в уничижение перед заграничной мудростью и придерживаясь веры. Те, что имеют мозги, но не имеют религии, и те, что имеют религию, но не имеют мозгов. Я предпочитаю быть в первой категории, и если бы от меня зависело, всех желающих пускал бы посмотреть реально на замечательную жизнь в песках Аравии. Когда очередной долбаный ваххабит закрывает лицо рукой, чтобы не осквернять себя даже не видом иноверца, а мусульманина, не принадлежащего к его секте. Женщинам приказано полностью закрываться при людях, не разрешается работать и независимо общаться. Другими словами, при ваххабизме женщина лишается всех прав и практически не признается человеком. Я не любитель суфражизма,[32] но всему есть границы.

Мне уж любой Иван гораздо ближе и роднее, при всей его необразованности. Давно не осталось на свете единой уммы.[33] Все выделяются в отдельные народы, и никаких арабов вообще не существует. Бедуины кочевые есть, а арабы — исключительно название. Вообще не народ, а отдельные враждующие племена. Как было при Пророке — мир ему, — так ничего не изменилось.

Это уж если не вспоминать, что сирийцы всегда подчеркивают, что они не арабы, а местные жители, принявшие ислам. Египтяне — в основной массе потомки древних жителей страны и были когда-то коптами, а мусульмане Афганистана, Турции или Персии вообще никогда арабами не были и всегда отстаивали свою особость. Чем на этом фоне мы, русские, выделяемся, я уж не знаю. Общего у нас только «Аллах Акбар!». Наше счастье, что Русь оказалась на периферии мусульманского мира и поднялась на постоянном противостоянии с Турцией и Европой.

— Тебе писать надо, — убежденно сказал Арам. — Если уж Любка зачитывалась твоими идеями про отдельный путь для Руси и упорное подчеркивание, что мы евразийцы и не должны подражать ни Западу, ни Востоку, а упорно идти отдельной дорогой, то забудь про этих свихнутых народников и делом займись.

— Может, и напишу…

1825 г.

Солдатские сапоги стучали по каменистой дороге. Скрипели повозки, ржали лошади. Нормальные звуки, вечно сопровождающие передвижение войск. Ничто не изменилось с тех пор, как эти места топтали древние ассирийцы и проходили греческие фаланги. Над дорогой висела густая пыль, поднятая множеством ног, колес и копыт. Она оседала на белых и серых льняных солдатских рубахах, скрипела на зубах. Наверное, глядя на это зрелище со стороны, турецкие соглядатаи были в глубоком убеждении, что на помощь русским движется могучая армия.

На самом деле напуганный проблемами с продовольствием, когда на месте было очень сложно что-либо достать, а хлеб приходилось привозить даже из Крыма, генерал Веревкин собрал огромный обоз. Две тысячи телег, называемых в здешних местах арбами, огромные отары овец и табуны рогатого скота, скученные в огромную колонну, шли в сторону Карса, окруженные со всех сторон войсками. Впереди следовали конные разъезды Вольного Терского войска, по сторонам шла пехота. Всего девять батальонов пехоты из Сводного Гвардейского корпуса и не больше двух с половиной тысяч всадников.

Это как всегда бывает. Если жители мусульманских провинций в пределах русских владений, державшиеся Алиевой секты (шииты), настороженно относились к посулам турецким, их при власти халифа ничего хорошего не ждало, а в областях, населенных суннитами, уже замечалось брожение. Горцы готовы взяться в очередной раз за оружие при первой неудаче саклавитов. Повсюду требовались русские войска, и снять большую часть гарнизонов или линейных застав Терского и Кубанских Вольных войск было нельзя. Местные жители только этого и ждали. А сидеть и дожидаться, в каком месте границы в сотни верст турки изволят напасть, было крайне глупо. Лучшая оборона — это нападение. Армия под командованием Кобылкина ушла осаждать Карс, а подкрепления из Руси только сейчас подтянулись.

— И долго нам еще? — спросил знакомый угрюмый голос.

— Шестьдесят верст, — с готовностью ответил другой. — Верст пять уже от границы отмахали.

Первый тяжело вздохнул. Прямо сейчас ляжет и помрет от усталости. Не знал бы его прекрасно Салах, обязательно бы поверил. А так — даже и оборачиваться не надо. Здоровый парень и прекрасно два перехода пройдет без остановки и отдыха, с полной нагрузкой. Два неразлучных приятеля — Зануда и Всезнайка. Иногда страшно хочется прибить обоих, но, во-первых, с высоты своих двадцати четырех лет, сержантского звания и медали «За отвагу», полученную за штурм Хивы, он их воспринимал как неразумных детей, которыми они и являлись, еще ни разу не побывав в бою. С этим вообще была большая проблема. Последний курс выпустили досрочно и кинули на Кавказ для пополнения. Замечательно звучит — Сводный Гвардейский корпус, если не знать, что больше половины, а скорее, три четверти состава — вот такие молодые ребята, не обстрелянные и не понюхавшие жизни.

Во-вторых, как-никак ближайшие родственники, и мать его обязательно со свету сживет, если что случится. Лучше бы их отправили куда-то в другое место, но пройти мимо, когда он их обнаружил в строю, было никак невозможно. На кого еще могут рассчитывать солдатские дети, как не на своих, да еще и на настоящих братьев? Вот и забрал к себе во взвод, на свою голову.

— Быстрое наступление на Карс и взятие его обеспечит наши границы многим лучше, чем любые другие действия, — уверенно излагал Тарик, явно отвечая на очередное высказывание приятеля, которое Салах, отвлекшись, прослушал. — Стратегическое значение Карса понимали уже самые древние народы, проживающие здесь, и вечно сражались за обладание крепостью. Самое первое название города — Карас-Калак, Город дверей — указывает на значение, какое он имел в эпоху чужеземных нашествий на Грузию и Армению.

Салах понял, что что-то пропустил, и навострил уши. Показывать, что знаешь меньше молокососа, не хотелось, но почему не выслушать. Начнет глупости нести — всегда оборвать можно.

Тарик с детства читал все, что попадало ему под руку, и лучшим подарком для него была не хорошая еда или сладости, как для любого воспитанника солдатского училища, а новая книжка. Не то чтобы там плохо кормили — уж за воровство по голове никого бы не погладили. Инспектором солдатских воспитательных учреждений был генерал Алимов, сам происходивший из солдатских детей, и за порядком следил очень строго. Воровство если и имелось, а где на Руси его нет, то в минимальных размерах. Но сытная пища не всегда достаточна. Ребенку хочется чего-то вкусного или сладкого, а кто попадал туда, не имея родственников, и денег не имел до тринадцати лет. Только потом начинали выдавать самый мизер. Первое жалованье всегда было праздником, хотя его и хватало-то на два пряника.

Об этой книжной слабости Тарика знали все, и даже начальство относилось с уважением. Не мешает основным обязанностям — и прекрасно. В свободное время пусть делает что хочет. Все лучше, чем вытаскивать очередного сопляка за ухо из борделя или кабака. Сколько ему Салах перетаскал в свое время книг от всех знакомых и из городской библиотеки, страшно вспомнить. Потом, как подрос, Тарик уже сам ходил.

— Во времена династии Багратидов Карс был столицей Армянского Царства. Потом им владели персы. У них отняли византийцы.

— Это греки?

— Ага. Потом были туркмены-сельджуки, одно время в городе правили армяне, и опять навсегда стал турецким.

— Чего это навсегда? — спросил еще один недовольный голос. — Теперь наш будет!

— Ну до сего дня, — поправился Тарик. — Как сказал шейх Закавказских провинций Мер Сеид, — и почесал, как по писаному: «Бог устами Пророка (мир ему) заповедал народу повиновение добродетели и могуществу, а действия Кагана русского есть благость и милосердие… Я, верный служитель Аллаха, потомок святых имамов Милонега и Акбара, спешу вразумить вас. Да не подвергнусь сам гневу Божьему! Принесите покорность Кагану, и тем, исполнив заповедь Корана, спасите себя от гибели».

— Аллах Акбар, — поддержали правильные слова остальные хором.

«Ихний шейх, — скептически подумал Салах, — точно то же сказал своим воинам. Богу нас один, а вера разная. Ну да пускай, бодрее будут».

— Считается, — продолжал вещать Тарик, — что власть Султана турецкого огромна и все ему подчиняются беспрекословно. Ерунда. Каждый пашалык делился на санджаки, а санджаками управляют беки, и власть султана и пашей чисто номинальная. Обыкновенно бек, происходя от древнего знатного рода, искони наследственно пользовавшегося в санджаке деспотической властью, пользуется безграничным и безусловным повиновением населения, и нередко сильнее вышестоящего паши. Турецкие паши даже и не пытаются подчинять своей власти подобных беков, доставлявших постоянные беспокойства грабежами и разбоями как соседям, так и нашим русским владениям.

— Помню, — оживился Керим, — а как же! В последний раз на официальный протест паша вежливо ответил, что виновный в беспорядках бек слишком силен, чтобы можно было с ним справиться. А на словах передал, что если тому беку русские голову отрубят, и всем его людям заодно, то никто плакать и жаловаться на их действия в Истамбул не станет.

— Вот, — подтвердил Тарик. — Мы и будем их бить поодиночке, пока они там разберутся, кто старше по положению и званию. Чем больше разброду в стане врага, тем лучше для нас. А взяв Карс, мы отвлечем часть сил турецких с Дуная и поможем нашим товарищам и австрийским войскам. А заодно и обеспечим русские границы от набегов.

— Стратег, — хмыкнул Джават, — сходи вон с нашим родственничком правильными военными планами поделись.

Салах резко притормозил и пристроился рядом с шеренгой.

— Ты у меня, пес смердячий, будешь на привале яму выгребную для всех копать, — сказал он сквозь зубы рыжему парню. — Я тебя научу сначала думать, а потом говорить.

Джават моргнул и не посмел возразить: сам прекрасно знал, что нечего подкалывать. Тем более что Салах это и на свой счет принять мог. А что он этих разговоров не любит, рыжий еще с детства хорошо усвоил. Можешь нудеть сколько хочешь, но не вздумай трогать больное место. За такие вещи в казармах училища «темную» делали. Не любят там про родителей вспоминать. Слишком многие про своих отцов сказать ничего не способны, а иные и про матерей. Нередко, желая избавиться от лишнего или нежеланного ребенка, будущих гвардейцев подбрасывали к казармам. Потому и имена у многих давали в тринадцать лет официально, а фамилии вообще выдумывали уже в училище, при выходе в армию. А до того жили нередко и с кличкой, и не всегда приличной на слух. Имя и фамилию заслужить требуется. Кто ты по происхождению — никого не волновало. Кроме офицеров воспитанием с раннего детства занимались и имамы-саклавиты, и выходили из училища правоверные, не признающие никого, кроме Аллаха и своих воинских командиров.

Тем более что и сам не слишком чистый. Хотя потому и вечно норовил намекнуть про Темировых брату. А кто ему Тарик, как не брат? А Салах что — нет? Сводные по отцу. Одно название, что он Ахманов, а они Темировы. Вот у первого, что помер, и у Умилы тоже, Ахманов отец был. Был, да погиб. А Лесьер приехал вроде бы утешить вдову, да и подарил ей на память еще двоих детей. Ахмана, да еще через пять лет этого идиота в придачу. Сказать по правде, не забывал и всегда обеим своим женщинам деньгами помогал, но если у Салаха с Тариком хоть фамилия была, дети Ирины так и остались Ахмановыми.

Вечно Джавата это мучило, и при каждом удобном случае напоминал, что и они ничем не лучше. Вон официальный старший сын Темирова уже в бригадирах ходит, а они вроде как посторонние. А Салах плевать хотел на родного папашу — и не потому что среди солдатских детей так говорили, а просто и видел его в лучшем случае раз в два года, так что и чувств никаких не испытывал. Есть ли, нет ли. Иншалла. Сам себе дорогу пробьет и не хуже, чем другие, будет.

А про Ирину он мать еще в детстве спросил: «Не обидно было? Как постарела, так и забыл про тебя». А она усмехнулась, по голове погладила и сказала: «Подрастешь — поймешь. Я их сама свела. На что баба жить должна была? На сержантскую пенсию быстро ноги протянешь, вместе с дитем. Нам, солдаткам, в таких случаях только на панель идти. Лучше уж так. Для подруги не жалко — он мужик хороший и руки, как ее муж, по пьяни распускать не будет. Да и вспоминать Лесьер чаще про наш городок будет. Аты, Салах, не злись и помни — к отцу можешь относиться как угодно, но подарков от него не жди и не проси. Захочет — сам даст. А Тарик с Ахманом и Джават — твои родные братья. Их можно и поучить, как старшему, словом и кулаком, но обижать без дела нельзя. Всегда помни».

Можно только порадоваться, что на Умилу это не распространяется. Совершенно она Салаху как сестра не требуется. Вот как жена — да. Вроде и сама не прочь, возраст давно подошел, а на других не смотрит и письма пишет. Вернется с войны — обязательно поговорит. Еще бы звание офицерское выслужить — и вообще прекрасно будет.

Мимо рысью пронеслось несколько всадников.

— О, сарбазы, — сказал один из немногих настоящих ветеранов, к мнению которого Салах прислушивался. Керим успел еще с персами повоевать, когда он учился премудростям военного дела в училище. — Кто бы мне объяснил, какого шайтана мы должны для всех этих гяуров стараться? Армяне, болгары, сербы… Теперь еще и греки. Нам что, холодно или жарко, если их турки поубивают? Да ладно, сержант, — не дождавшись ответа, попросил, — пусть парень поведает нам мудрость книжную и газетную. Только без этих бредней про «надменные ответы султана» и «братство славянских народов». Какие они нам, к шайтану, братья? Другому Богу молятся. Давай тогда эфиопов защищать — говорят, они тоже христиане.

— Да никто не собирается их защищать, — искоса глянув на Салаха и дождавшись разрешающего кивка, осторожно сказал Тарик. — Вернее, не потому что нам приспичило кого-то оборонить от султана. Здесь все сложнее. Вот десять лет назад забрали Восточную Армению у Персии, и теперь Каспий — русское озеро целиком…

— Ты мне будешь рассказывать о персах, — пробурчал Керим.

— …и образовали на ее месте Область Армянскую. Она теперь между нами и персами как… э… пограничная зона. Если какие проблемы случатся, будет время подтянуть войска. Армян столько резали шииты, что они испокон веков на Русь тысячами прибегали. У нас в Каганате, — с гордостью подчеркнул Тарик, — никогда не трогали иноверцев. Плати джизью и спи спокойно. А тем, кто еще и воевать готов, всегда льготы давали. В Гиляне два полка из армян стоят регулярных, всегда набор рекрутов идет спокойно. А на Кавказской линии есть целые заставы в Вольных войсках…

— И это большая новость, — вновь недовольно бурчит критик. — Там, в Вольных, хоть один нормальный саклавит имеется?

— В Семиреченском, — мгновенно ответил Всезнайка-Тарик. — И на Дону есть.

— Да сколько их там, на Дону, — отмахнулся Керим. — Всех давно в Сибирь или на Кавказскую линию перевели.

— А теперь представьте себе, — не обращая внимания на недовольство, заявил Тарик, — что Ахалцихский, Карсский и Баязетский, а за ними — Арзерумский, Ванский и Мушский пашалыки так и называются — Турецкая Армения. Там населения больше миллиона. — Кто-то присвистнул удивленно. — И налоги будут, и войско можно сделать вполне серьезное. А уж если объединить Восточную и Западную области и назвать это Армянским Царством и дать внутреннюю автономию, то они сдохнут, а будут на нашей стороне всегда. Чем плохо? Вон армянский архиепископ Нерсес — как уж вертится. И в церквах за Кагана молятся и за победу русского оружия. Плохо, что ли, когда местные жители не со злом, а сами угощают войска?

— Вино у них хорошее, — сообщил всем известное еще кто-то из слушателей. — А жрачки нормальной и нет почти. Ни каши, ни щей. Даже хлеб не такой.

— Вот и будет Нерсес католикосом армянским, — Керим недовольно харкнул на дорогу, показывая, что он думает о христианских священниках вообще и армянских христианах в частности, — а на троне будет Каган. Во веки веков, пусть живет он вечно!

— Это что, — с искренним испугом в голосе спросил Джават, — нам придется выучить еще дополнение к титулу?

Взвод дружно заржал. Любимое издевательство сержантов в училище было — заставлять провинившихся титуловать Кагана по полному списку, не отступая от правильного и утвержденного ни на букву. С каждым присоединением новой территории, еще от первого Кагана, к десяткам названий прибавлялись все новые и новые. Надо было обладать недюжинной памятью и изрядным усердием, чтобы точно заучить всю сотню с лишним именований и не путаться, что княжество, что ханство, а что вольный город или территория.

— Ну хорошо, — согласился Керим. — Нам армяне в помощь. Воевать они умеют, видел. А в Европе мы что потеряли? Встали на Серете — и нечего на юг ходить. Мало нам этих мамалыжников, давай освобождать всех подряд. Пусть сами себя освобождают или австрияки для них стараются.

— Так нам очень требуется, чтобы турки сюда большую армию прислали? — удивился Тарик. — Пусть на Балканах торчат и за свои земли воюют. Нам же легче. А как там дело идет, и насколько это важно, создать независимые государства на дороге между Русью и Турцией, из окрестностей Карса все равно не видно. Месяц пройдет, пока новости дойдут. Так что у нас — свои дела, а на Балканах — свои.

— Политика, большая политика, страшно огромная политика. Это генералам хорошо рассуждать. Наше дело — «пали» и «коли». Хотелось бы, чтоб все ихние расклады сбывались хоть раз, — сказал недовольно Керим и опять плюнул на дорогу. — Наше дело — кровь проливать и не витать мечтами. — Потом подумал и выдал:

О, как страшно смерть встречать

На постели господином,

Ждать конца под балхадином

И всечасно умирать!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы нашей!

Сабля, водка, штык гвардейский,

С вами век мне золотой!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы нашей![34]

— Послал бы ты хоть раз в газету свои писания, — сказал Салах.

— А зачем? Это я для души, а не для поместных умников стараюсь. Мне их признание — без надобности, — и Керим с выражением прочитал:

Луна плывет над Араратом.

Но воин наш не упоен

Ночною роскошью полуденного края,

С Кавказа глаз не сводит он,

Где подпирает небосклон

Казбека груда снеговая…

На нем знакомый вихрь, на нем громада льда,

И над челом его, в тумане мутном,

Как Русь святая недоступно

Горит родимая звезда.[35]

* * *

— Зачем мы это делаем? — с недоумением спросил Тарик.

Корпус сошел с дороги уже в виду крепости и по большой дуге, верст в восемь, огибал ее. Недавно прошел сильный дождь, землю размыло, и приходилось постоянно вытаскивать телеги из грязи.

— Кроме стратегии еще существует и тактика, — упираясь плечом в борт арбы, просветил его Керим. — Учись соображать тем, что у тебя в голове. Целее будешь. Стратегия у генералов, а нам полезнее соображать, что вокруг происходит, и особенно что может происходить.

Ворота Карса растворились, и оттуда полился бесконечный поток конницы.

— Вот и наши лучшие друзья, делибаши,[36] — довольно сказал Керим. — Тысячи четыре, не меньше. Не уподобляйся им. Подошли бы мы поближе — тут нам и настал бы конец.

Мимо пронеслись хазаки, армянские и грузинские конные отряды, рассыпаясь в лаву. Загремели выстрелы. Со стороны осадного лагеря показались ряды драгун. С гиганьем и воем две рати сшиблись в свалке. Привычно развернулся и пошел в атаку во фланг турецкой кавалерии уланский полк. Какое-то время вся огромная масса колебалась, подаваясь то вперед, то назад, потом турки кинулись вправо.

— Батальон, — заорал голос майора, — …товсь!

Рядом впереди телег поспешно бежали другие батальоны и строились в неровные ряды.

Турки продолжали скакать, надеясь проскочить между преследующими их всадниками и подошедшими гвардейцами, пока те не опомнились. У всадников, преследуемых по пятам противником, просто не было другого выхода.

— Строиться, шайтановы дети! — орали сержанты. — Только мушкеты и патронные сумки! Вперед, парни, для этого мы и родились! Кончай молиться, становись в строй! Давай! Становись!

— Заряжай!

— Патрон!

— Порох!

Тарик поспешно делал все, что полагается, мучаясь мыслью, что способен с перепугу перепутать последовательность действий. Двадцать заученных навсегда движений — пятнадцать секунд на выстрел.

Турки неслись уже совсем рядом, но, вместо того чтобы атаковать, как первоначально собирались, вынуждены были бежать от русской конницы и, пытаясь проскочить к воротам, подставлялись под залп.

— Пали! — заорал майор.

Вспышки выстрелов, падающие кони и люди, клубы порохового дыма, щиплющие глаза. Напротив шеренги солдат несется сплошная масса — целиться не требуется. Куда ни выстрелишь, все равно пуля найдет жертву.

— Заряжай!

Опять привычные движения. Рядом кто-то ругается по-черному, выронив патрон на землю. Одни и те же действия. Заряжать — стрелять. Где-то орет сержант, и даже не приходит в голову, что это Салах. Руки сами делают привычную работу.

— Пали!

— Пали!

— Пали!

Сколько осталось на том поле турецких убитых, никто потом не считал. Несколько сотен — это точно. Их просто закапывали в огромных ямах местные армяне, согнанные на работы со всех окрестностей. Собственно, они сами и не слишком против были. Со стороны Арзерума шло огромное войско Магомет-паши, и вряд ли оно стало бы церемониться со здешними жителями, заподозренными в симпатиях к русским. А так — вроде под защитой, да еще и на убитых изредка найти что ценное можно. Многие армяне прибыли под Карс целыми семьями и использовались в строительстве батарей и траншей.

А вообще, как оказалось, Веревкин не зря осторожничал. Почти вся русская армия при появлении гонца с известием о подходе подкреплений тихо снялась и ушла навстречу Магомет-паше, оставив только осадные орудия, три полка конницы и армянские добровольческие дружины. Если бы в Карсе знали, сколько им противостоит человек, все могло бы кончиться совсем по-другому. Гарнизон в крепости насчитывал до восьми тысяч бойцов, из которых две были регулярной пехотой, а остальные — конница и ополчение. Выведи комендант всех в поле с нескольких направлений — и крови русской пролилось бы намного больше.

Осада с уходом основной армии ложилась на вновь прибывших. Что внутри, что снаружи сидело почти равное количество солдат, и все зависело от того, прорвутся ли турки через преградившую им дорогу армию Главнокомандующего Закавказья Кобылкина или нет. Восемнадцать тысяч при семидесяти орудиях — и против них, по слухам, от шестидесяти до семидесяти тысяч. Правда, не меньше трети были недисциплинированные иррегулярные курдские отряды, стойкие в бою, но легко впадающие в панику при малейшей неудаче, так что шансы отбить врага были.

Нельзя было осажденным дать понять, что русские слабы и неуверенны. Необходимо поддерживать турок в убеждении, что вся армия торчит под стенами.

С первыми лучами восходящего солнца все батареи открыли огонь по крепости. Предместье Карса начали засыпать ядрами. В ответ из крепостных сооружений и башен открыли огонь десятки турецких орудий.

Под прикрытием артиллерии турецкая пехота вышла из слободки и атаковала траншеи с передовыми русскими постами. Батальон гвардейцев, стоявший впереди под градом пуль и ядер, обстрелял противника. Залп дали почти в упор, потом сошлись в рукопашной. Все новые толпы турецких ополченцев и солдат выходили из распахнутых ворот и устремлялись в бой.

— Это что? — спросил кто-то неуверенно, наблюдая сражение. — Мы так и будем смотреть, как их там убивают? Наших бьют!

— Наших бьют! — взревел весь батальон и, не дожидаясь команды, рванулся на подмогу.

Если турки еще не знали, как это бывает, то по всем городам русским, где находились солдатские училища, при этом вопле моментально разбегались участники и даже свидетели столкновений. Детки солдатские не разбирались, кто прав и кто виноват, сразу встревая в драку на стороне своих. Бились они при этом беспощадно, не чураясь грязных приемов и свинчатки в кулаке. «По-другому нельзя, — снисходительно пояснял начальнику училища очередной драчун, пойманный на горячем. — Мужики вон какие здоровые! Надо сразу насмерть бить — в следующий раз бояться будут».

Начальники обычно сажали провинившегося в карцер, автоматически превращая в героя в глазах всего училища, и со вздохом, сев в пролетку, ехали договариваться с полицмейстером, замять дело с очередными побоями. Они не хуже своих воспитанников все понимали. В гвардии офицеры все были из бывших солдатских детей и прошли ту же школу жизни. Солдатские дети могли перейти в другие полки при освобождении офицерской вакансии. В гвардейские из обычных офицеров — никогда. Потому и поддерживали друг друга всегда, что каждый знал про каждого. Кто, откуда, как учился и чем отличился в дальнейшем.

А уж среди воспитателей и вовсе чужаков не было. Все больше ветераны и старики, но прекрасно знавшие внутренние официальные и негласные порядки. Вслух этого не говорили никогда, но такое поведение даже одобрялось. Считалось, что таким образом вырабатывается агрессивность и взаимовыручка. А вот за кражу били смертным боем и не прощали никому. Разница в поведении существенная.

Салах бежал в толпе и, не особо расстраиваясь, прикидывал — разжалуют или еще что придумают командиры потом? Первая заповедь нарушена — приказа не было. Потом они врезались в турок, и стало вообще не до особых мыслей. Первый слаженный удар штыками был удачен, потом они просто завязли в клубящейся массе. Тут не было нормального строя, всяк старался кто во что горазд. Били штыками, ножами, ятаганами, кулаками и чем попало. Под ногами катались, вцепившись друг другу в горло, падающему разбивали голову прикладом и шагали через еще теплый труп товарища дальше. Бить в живот, в горло — ни в коем случае не в грудь: штык может попасть в кость или застрять. Пока вытащишь, самого угостят острым железом. Прикладом в ненавистные оскаленные рожи, ногой, камнем…

Турки не выдержали и побежали к предместьям. Радостно воющая свора гвардейцев вцепилась им в спину и бежала вслед, убивая всех подряд. Напрасно немногие офицеры пытались остановить своих людей. Для многих гвардейцев это был первый бой и первая победа. Теперь они в страшном возбуждении лезли прямо вверх по склону холма, догоняя врага. Что солдаты хорошо усвоили из наставлений и жизненного опыта — это нельзя дать врагу опомниться и собрать силы.

Генерал Веревкин напряженно смотрел на совершенно незапланированное побоище и, обнаружив, что гвардейские батальоны на плечах отступающих уже ворвались в ворота и там идет очередная свалка, сообразил, что, если сейчас поддержать атаку, можно ворваться в крепость. Если приказать отступать, больше тысячи человек полягут под стенами Карса под обстрелом. Он рискнул и бросил в атаку все подразделения, что у него были под рукой. Под барабанный бой, вперед, к распахнутым воротам быстрым шагом отправились еще четыре гвардейских батальона. Обтекая их с флангов, вперед понеслись драгуны и побежали армянские дружинники.

— Куда? — заорал Салах, хватая Керима за плечо. Тот мгновенье смотрел на него налитыми кровью глазами, потом перестал вырываться. — Ворота наши! Куда бежишь?

— Ротного убили, — сообщил ветеран. — Надо всех кончать!

— Третья рота! Все сюда, — срывая голос, заорал опять Салах. — Сержанты, навести порядок! Вон оттуда, — объяснил он, когда удалось собрать почти всех уцелевших, не более полусотни, показывая рукой на башню, нависающую над предместьем, — сейчас откроют огонь, и будет нам кровавая баня. По стене не пройти, там прохода нет. Атакуем через вход на улице.

Говоря, он перезаряжал пистолет, подобранный у убитого. Его мушкет был после ударов по дубовым головам турок никуда не годен. Весь приклад в щепки. Потом еще за казенное оружие отвечать придется. Да уже без разницы. Семь бед — один ответ.

— Третья рота, слушать мою команду! За мной!

— Слушать сержанта! — взревел Керим. — Вперед, дети смерти!

Еще минуту назад неорганизованная толпа раскололась на взводы и послушно завернула в переулок. По дороге к остаткам роты присоединялись и другие. Раз направляются куда целеустремленно, значит, знают куда. Они бежали к башне, которая не только по высоте превышала городские стены, но с нее было прекрасно видно, что делается на улицах, и даже возможно обстреливать цитадель.

Выстрелы ударили в упор. Прямо перед Салахом упали двое, сзади тоже раздавались крики боли. Остатки бегущей роты дружно взревели что-то совершенно непечатное и нечленораздельное — и ударили в штыки на пытающихся организовать сопротивление и преградить дорогу местных ополченцев. Опять падают тела, рядом мелькнуло изумленное лицо Тарика и турок в роскошной одежде, бьющий брата ятаганом. Салах выстрелил в ненавистное вражеское лицо из пистолета и шагнул в выбитые двери, куда вбегали солдаты. Оглядываться некогда. Потом… Все потом… Даже брат потом. Или успеют, или все лягут.

Прыгая через ступеньки за спинами в знакомых серых солдатских рубахах и не обращая внимания на трупы в мундирах русской и турецкой армии и на вообще непонятно чьи тела, он поднялся наверх, на смотровую площадку. Отсюда весь город был как на ладони. Солдаты под командованием измазанного грязью и кровью незнакомого сержанта, судя по петлицам, из четвертого батальона, разворачивали пушку так, что теперь она смотрела на улицы, а не из крепости. Опытных артиллеристов среди них не было, но начальные знания давали в учебной программе.

Картуз[37] закладывают в дуло — это вам не мушкет, в котором особо умные не досыпают заряд, чтобы уменьшить отдачу, здесь все точно заранее рассчитано. Парни дружно помогают, проталкивая заряд до упора банником внутрь, протыкают сумку через специальное отверстие для запала. Теперь ядро — их много заботливо приготовили турки для своих нужд. Сержант вопросительно оглянулся на Салаха.

— Хорошо бы положить вон туда, — показывает он на пробирающийся по улице конный турецкий отряд.

— Давай, — соглашается Салах.

— Аллах Акбар! — не задумываясь, привычно говорит сержант и подносит фитиль к запальному отверстию.

Пушка подскочила, выпустив большое облако порохового дыма, а ядро, под разочарованные крики наблюдателей, проломило крышу на соседней с целью улице.

— Первый блин комом, — бодро говорит сержант и направляется ко второму орудию, которое поспешно разворачивают, — прицел надо снизить.

Из пятнадцати пушек башни они смогли, надрываясь, в короткое время перетащить и направить в сторону города пять более легких, и орудия заговорили, очищая улицы предместья от противника. Там шли кровавые схватки, и гвардейцы теснили противника от дома к дому. Свежие части, воодушевленные удачным штурмом, выбили турок уже до самой реки. Теперь только она отделяла атакующих от цитадели Карса.

Башня продолжала греметь пушечными выстрелами, возвышаясь над городом как страшная карающая рука, окутанная пороховым дымом от непрерывной стрельбы. Люди работали на пределе сил, забыв об отдыхе. Одна пушка стреляет — вторую уже перезаряжают. Пороха и ядер для осады турки приготовили предостаточно, и не время их было беречь.

Они старались, поддерживая братьев-гвардейцев, перебирающихся по плоским крышам домов и обстреливающих сгрудившихся у моста врагов. Половина ядер никуда не попадала, разнося стены и крыши домов, но вторая часть наносила существенный урон турецким войскам, заставляя их нервничать и отходить. Натиск русских был так силен и неожидан, что началось поспешное бегство. Сам паша с частью кавалерии подобрался к воротам и поспешно бежал, прорвавшись сквозь немногочисленные сотни хазаков. Большинство гарнизона, потеряв командование, стало бросать оружие и сдаваться. Немногих еще сопротивляющихся теснили из дома в дом, устилая улицы трупами.

Уже не только башня Салаха, но и все остальные были захвачены, о чем говорили орудийные выстрелы по городу и цитадели. На защитников Карса устроили настоящую охоту. Их находили и убивали, зажимая между отдельными опьяневшими от крови отрядами на узких улочках, где и повернуться было трудно. Били штыками, не разбирая, кто в форме, а кто подвернулся под руку. Иногда в горячке убивали даже тех, кто сдавался и молил о пощаде.

— Кто командир? — спросил громкий голос.

Салах обернулся и с недоумением уставился на полковника. Секунду он пытался понять, откуда в башне взялась толпа посторонних артиллеристов, поспешно распределяемых сержантами к его (именно его) пушкам. Потом сработала навсегда затверженная дисциплина. Он вытянулся перед старшим по званию в уставной стойке и доложил:

— Третья рота второго гвардейского батальона Сводного корпуса. Офицеров нет, все убиты. Сержант Салах Темиров.

— Молодец, Темиров, — довольно сказал полковник. — Вы свое дело сделали, теперь мои пушкари цитаделью займутся. Отдыхайте пока.

— Рад стараться, — вяло пробурчал Салах выученную еще в детстве стандартную формулу. Напряжение и азарт разом отпустили, сил не было. Руки дрожали, ноги были как из ваты. Солнце давно перевалило высшую точку — получалось уже не меньше трех пополудни. С самого утра он не ел, не пил и только стрелял. Раньше как-то не вспоминалось, а теперь моментально напомнил о себе еще и живот.

Он повернулся к свои парням и стал привычно отдавать команды. Надо было идти вниз, выяснять, кто жив, кто ранен, искать, что пожрать, и куда вообще подевался остальной батальон. Они свою работу выполнили — пора заняться насущными делами. Уже на лестнице их догнал восторженный крик. Над цитаделью подняли белый флаг. Победа!

* * *

— Да, — сказал Тарик виновато, — я помню, руку надо держать прямо. Когда дерешься, коли штыком, потому что, если согнешь руку в локте, противник запросто рубанет тебя по запястью.

Плохо помнишь, с тоской подумал Салах. Мало тебя, умника, муштровали. Брат сидел прямо на земле возле импровизированного госпиталя. Руку ему прижгли от заражения и забинтовали, и Тарик беспрерывно, сам того не замечая, укачивал ее, как ребенка. Закрываясь от удара, он подставил свой мушкет, и ятаган турка отрубил ему три пальца на правой руке и кусок четвертого. Лезвие просто скользнуло по металлу. Один удар — и все кончилось. Не застрели Салах турка в следующий момент, второй удар оставил бы Тарика без головы. Но и так не слишком весело. Ему только восемнадцатый пошел — что теперь будет?

Брат сидел бледный от потери крови и пока еще не очень соображал, что произошло. На фоне кучи отрезанных рук и ног, выкидываемых из палатки хирурга неподалеку, он еще хорошо отделался. Страшно несло кровью и дерьмом. Это в сказках человек героически улыбается и произносит длинные красивые речи, когда в него попадает пуля. В жизни пуля, пробив тело, на выходе иногда делает дырку величиной с обеденную тарелку, а люди, умирая или просто от боли, невольно опоражнивают под себя все содержимое кишечника. На поле боя всегда воняет не только железом, порохом и кровью, но еще и фекалиями. А возле госпиталя, из которого выносят живым после операции одного из трех, еще и гноем из ран, и слышны вопли людей, которых режут по-живому.

— Ты молодец, — сказал Салах вслух, — я тебя видел в бою.

— Я боялся, — застенчиво сознался Тарик.

— Побеждает не тот, кто не знает страха, — отмахнулся Салах, — а тот, кто стоек под огнем и идет вперед. Мы их задавили на одной ярости и воле к победе. Такую крепость можно месяцами осаждать — и все без толку. А тут… В нашей победе есть и твоя доля. Пусть маленькая, но мы солдаты, и если стоит один, будут стоять и все.

«Что я несу? — подумал он. — Это нам с детства вдалбливали в голову в училище, он тысячу раз слышал, найти бы нормальные слова… Не перед строем новобранцев распинаюсь… Это надо пройти несколько серьезных схваток, чтобы научиться просчитывать — как, кто, куда и почему. А не только за себя, но и еще на весь взвод прикидывать — вообще не каждый способен научиться».

— Кто здесь Салах Темиров? — спросил нетерпеливый голос.

Они обернулись, и Салах встал, приветствуя офицера:

— Я Темиров.

Какой генерал, он переспрашивать не стал. В батальоне остался из старших командиров дважды раненный командир первой роты, остальные погибли. Теперь высокое начальство с поместными закисшими мозгами (достаточно взглянуть на эту брезгливую рожу) будет разбираться, кто там без команды вперед рванул без прикрытия со стороны своих офицеров. Как бы шею не намылили за грехи тяжкие. Слишком многие его хорошо рассмотрели и слышали. Ну хоть своими действиями он вполне заслужил прощение — есть свидетели, но вполне заслуженного ордена точняк не дадут.

— Генерал желает тебя видеть, — обрадованно сообщил майор в чистенькой форме и с адъютантским шнуром. — Где тебя носит. — Он брезгливо прикрыл нос белоснежным платком, изображая страдания от неприятных запахов.

— Джават, — сказал Салах.

— Так точно, — послушно ответил тот, кося глазом на офицерика. Джават, что было для него совсем не характерно, все время угрюмо молчал и даже не ныл, как обычно, но сейчас явно хотел высказать все, что думает по поводу щеголеватого вида начальства, не побывавшего в бою. Тем не менее благоразумно смолчат. Кто окажется прав в подобной ситуации и кто именно получит порку за пререкания со старшим по званию, он прекрасно усвоил еще в училище.

— Помоги Тарику дойти до наших.

— Я сам могу, — возразил Тарик.

— И проследи, чтобы он нормально устроился! — не слушая возражений, отрезал Салах.

* * *

— Ну здравствуй, герой, — воскликнул генерал Веревкин, по-отечески обнимая Салаха. Офицеры в комнате уставились на сержанта как на диковинного зверя. Кто с удивлением, кто с одобрением.

— Здрам желам, господин генерал, — выкатывая глаза и стараясь произнести как можно молодцеватее, как написано в уставе, ответил Салах. От волнения и неожиданности столь теплой встречи получилось невнятно.

— Вот, — показал на него генерал торчащей вокруг стола, заваленного официального вида бумагами и схемой Карса, многочисленной свите, — на таких солдатах и держится наша Русь!

— Живота своего не пожалеем за Кагана и Веру, — опять выдал Салах выученную еще в детстве формулу. Мозги в таких случаях в действии не участвуют. Рот сам говорит, что положено и что желают услышать начальники. Сам он в это время лихорадочно прикидывал, что дальше будет. Полковник-артиллерист, похоже, приличным человеком оказался — не как суки штабные, себе приписывать захват башни и стрельбу по городу не стал.

— Нормально говорить умеешь? — с усмешкой спросил Веревкин.

— Так точно… То есть да. Могу. У меня в роте сорок два человека уцелело. Наградить бы надо отличившихся.

— Вот, — наставительно сказал генерал офицерам, — о товарищах своих думает. Солдатская косточка. Не за себя просит. Берите пример. Так и надо действовать. Благодаря таким, как он, мы заняли крепость и цитадель малой кровью. Захватили сто пятьдесят орудий, тридцать пять воинских знамен и взяли в плен две тысячи триста двадцать человек. Это не считая огромных продовольственных запасов. Теперь всю армию можно кормить полгода!

Лица офицеров во время речи стремительно скучнели, а при упоминании продовольствия стали совсем тоскливыми. Если уж солдаты знали про этот вечный навязчивый пунктик генерала Веревкина, то всем командирам он уже давно плешь проел своими выкладками.

— Завтра проведем общую благодарственную молитву, — слегка успокаиваясь, поведал Веревкин, — во славу русского оружия.

— Аллах Акбар, — пробормотали нестройно присутствующие. Что-то буркнули даже полковник Вольных и армянин, тоже торчащие здесь. Уж их в любви к Аллаху трудно заподозрить.

— Список отличившихся представишь по команде, — сказал Салаху Веревкин. — Мы своих героев обижать не будем, — под дружелюбные усмешки сказал он. — Медаль, я смотрю, уже имеешь.

— За взятие Хивы.

— И там отличился. Молодец… А офицеров что, в роте совсем нет? — неожиданно заинтересовался генерал.

— Да, почитай, один командир батальона, но он ранен и исполнять обязанности неспособен. Есть еще прапорщик Агилов. Остальные все погибли или в лазарете.

— Ну, — глубокомысленно сказал Веревкин, — если уж прапорщик батальоном командует, то тебе с ротой на сорок два стрелка грех не управиться. Во взводе не намного больше, и жалоб не слышал.

Салах подумал, что еще вчера генерал про него и не мог ничего слышать, но изобразил на лице радость и внимание.

— Был сержантом — стал прапорщиком! Не в первый раз доблестного солдата в офицеры производят на поле брани. Служи честно и добросовестно… гм… генералом станешь.

— Позвольте попросить, — с замиранием сердца быстро сказал Салах, опасаясь, что его сейчас выставят вон.

— Ну?

— У меня брага при штурме искалечили. Правую руку турок ятаганам разрубил. Стрелять теперь никогда не сможет. Он всегда учиться любил — помогите. Не надо мне звания, дайте письмо рекомендательное в инженерное училище, что во Владимире открыли. Чтоб платить за обучение не требовалось.

— Имя?

— Тарик Темиров. Третья рота второго гвардейского батальона, Сводного корпуса.

Генерал посмотрел на адъютанта, и тот поспешно записал.

— Еще раз молодец, — сказал тихо Веревкин только для Салаха, — никогда не забывай брата и друга. Жизнь — она такая… Сегодня ты поможешь — завтра тебе. Будет ему протекция от меня. Зайдешь завтра вечером представляться по поводу звания и должности — напомнишь о бумагах. А там уж как Аллах решит. Иншалла… А от звания, — уже громко заявил для всех, — никогда не отказывайся. Удача любит смелых. Что твое — бери и храни. — Он махнул рукой, отпуская новоиспеченного офицера.

— Надо все обставить красиво, — услышал Салах уже за спиной, — залп из всех орудий в крепости после общего молебна. Ваши священники тоже, — это уже явно хазаку и армянину. — Потом церемониальный марш корпуса…

* * *

Салах наткнулся на Керима сразу, как только подошел к месту, где должна была квартировать его рота. Солдаты расположились в домах, и большинство уже спало мертвым сном, набив предварительно желудки подвезенной из оставленного лагеря за стенами пищей. Уж это у Веревкина всегда было в лучшем виде. Голодных в его частях не водилось сроду. Сам лично проверял качество еды и следил за подвозкой на позиции.

Керим сидел на остатках разбитой баррикады, поставив рядом с собой заряженный мушкет, и задумчиво глядел в небо. Метров на сто дальше по улице горели костры, и там сидели остальные, еще не завалившиеся отдыхать и не шарящие втихаря по домам в поисках чего-то ценного. Мародерство в русской армии никогда не поощрялось, но на военные трофеи обычно офицеры смотрели сквозь пальцы. Тоже понимали, с кем дело имеют. Солдат должен сражаться, и наказывать его за добытые у врага или у мертвых трофеи нельзя.

Вид у ветерана бесконечных стычек на Кавказе, которому было не больше тридцати, был страшно задумчивый.

— Оду на взятие Карса сочиняешь?

— Что-то вроде, — хмыкнул Керим. — А честно — просто на звезды смотрю и радуюсь. Только вот после такого и понимаешь, как прекрасно жить на свете. Очень остро чувствуешь все. Каждый шорох, запах и еле заметный ветерок.

— Ты — поэт! — с легкой завистью сказал Салах. — У тебя ненормальные реакции. Меня больше заботят ноги. Лечь и вытянуть. Устал.

— И это прекрасно, — потягиваясь и зевая, сказал тот. — Если бы мы на войне все время со страхом ждали, что будет завтра… Если бы постоянно думали о смерти, через месяц бы наверняка спятили все до одного. Мы регулярно заняты множеством повседневных дел, и иногда некогда вообще думать об очередном сражении. Особенно когда бесконечно маршируешь. С одной горы на другую, потом на третью. Уже мечтаешь встретить злого горца и сцепиться с ним, лишь бы не идти опять. Уже забыл, как в прошлый раз чуть не обделался, когда твоему соседу ядром голову оторвало. Вот немного левее — и это была бы твоя голова. Чувство страха притупляется, и я подозреваю, для этого и существуют бесконечная маршировка. Поэтому и вечно заставляют солдат заниматься никому не нужной работой. Чтобы жизнь медом не казалась, хотели от муштры поскорее в бой и мысли дурные в голову не приходили.

— А я, — злорадно сказал Салах, — плевать отныне хочу на левой-правой. И ездить теперь буду на гнедом жеребце, в стороне от строя, поплевывая вам на головы. Тебе в особенности. Ты почему сидишь, а не вытянулся по стойке «смирно», когда с прапорщиком разговариваешь? Отныне я командир этой зачуханой роты и буду гонять вас беспощадно и невзирая на знакомство.

— Курица — не птица, — еще шире зевая, заявил Керим, — прапорщик — не офицер, а первая ступенька в карьере. — Они понимающе улыбнулись друг другу. — Всегда знал, что пойдешь выше. Такое дело надо обмыть в тесном кругу.

— Потом организую… Ты давай иди к нашим, собери всех, и обсудите, кому за сегодняшнее дело награда положена. Завтра список отличившихся передать выше требуется. Пока они там еще не забыли и себя орденами не обвешали. А я посижу и только потом, во всем блеске славы и новой должности, приду.

Керим кивнул, соглашаясь. В традиции солдатских детей было на общем собрании решать, кто заслужил орден, а кто обойдется. В своей среде человека лучше знают. Офицеров на такие выборы не пускали и мнения не спрашивали. Тут не имели значения должность и звание. Если солдаты принимали решение, что офицер достоин, они могли и отказать кому-то из своих и потребовать вручить более достойному, с их точки зрения. Обычно количество награжденных было не слишком велико, но тем выше было впечатление от такого признания.

Если же большие начальники награждали за подвиг через голову товарищей по роте, к таким знакам отличия относились с заметным пренебрежением. Солдатская медаль «За отвагу» иной раз ценилась у понимающих выше ордена «Мужества» или дополнительных «Мечей» на награду. Ордена и медали специально делали без применения драгоценных металлов — обычное железо в серебряной оправе. Различались одинаковые только датой, выбитой на обратной стороне, степенями и прикрепленными «Мечами». Гражданские награды, а были и такие, в гвардейских корпусах вообще не надевали никогда. Могут и засмеять.

— Гумага, — специально коверкая слово, подтвердил Керим, — необходима. Разве ж у нас на Руси без официальной гумаги с печатью что делается?

Салах уселся на освободившееся нагретое место и наконец с наслаждением вытянул гудящие ноги. Звезды его не занимали — он еле сдерживался, чтобы с радостными воплями не начать прыгать. Жизнь прекрасна!

Он вытащил из кармана кисет, высыпал немного табака на обрывок газеты. С этим делом на Руси всегда было прекрасно. Правительственные «Известия» распространялись по самым глухим деревням: безграмотные были большой редкостью, и относились к ним с изрядным пренебрежением — как кубошм. Коран надо читать и знать, а без нормального умения читать это невозможно.

Он привычно скрутил самокрутку, мимоходом подумав, что теперь придется переходить на сигерелы. Нехорошо выделяться — другие офицеры не поймут. У каждого звания есть свои льготы и привилегии, а есть и обязанности с этикетом. Если во внеслужебное время можно и пошутить с подчиненными, то в строю они должны помнить, кто командир. По-другому нельзя. Мигом на шею сядут и ножки свесят. Нет в армии ничего важнее дисциплины и знания, где твое место.

Он уже приготовился закурить, но сунул цигарку в карман и настороженно прислушался. Слух поймал странный звук, как будто скулила собака. В другое время Салах бы и внимания не обратил, но это мог быть раненый, и недалеко. Снял с пояса штык и двинулся в ту сторону, где, возможно, был человек. Лучше бы это был офицерский бебут,[38] но еще утром он об этом и не мечтал, так что прекрасно обойдется тем, что имеется.

Медленно и осторожно, стараясь создавать как можно меньше шума и не спотыкаться на камнях и разнообразнейшем бытовом мусоре, попавшем на улицу, когда солдаты тащили из домов все подряд, пытаясь воздвигнуть на дороге заграждения, Салах прошел до угла следующего дома и остановился, прислушиваясь. Теперь он уже не сомневался — это не пес какой, подвывающий с голода. Всхлипывал возле выбитых дверей дома человек. Он шагнул вперед, держа руку со штыком наготове, и, обнаружив, кто плачет, от растерянности чуть не развернулся срочно в обратную сторону. Было уже поздно: тот его заметил.

— Ты чего, Джават? Случилось что?

— А то нет, — размазывая слезы по грязному лицу рукавом, вызывающе переспросил тот. — Как будто не знаешь. Что теперь с Тариком будет — кому он такой нужен?

Салах сел прямо на землю и обнял брата.

— Может, это и к лучшему, — сказал он. — Сколько наших сегодня погибло, а он живой.

— Да, к лучшему?! А сам не хочешь попробовать без правой руки жить?

— К лучшему, — твердо сказал Салах. — Не для него эта жизнь. Я для войны рожден и другой жизни не знаю и не хочу, ты тоже еще можешь стать хорошим солдатом, а он — нет. Ему бы учиться и профессию хорошую иметь. Среди войны это невозможно. Слишком умная голова, чтобы подставлять ее под пули. Вот ты знаешь, что такое геометрия и где она применяется?

— Нет, — шмыгая носом, сознался рыжий.

— И я не знаю. И знать не хочу. А ему это интересно. Решать для удовольствия задачки по землемеренью. Скажи кому, так подумают — ненормальный. Наш интерес — выпить, закусить да к бабам в самоволку сбегать. Или спился бы Тарик, или сложил бы очень быстро голову. И то и другое мне совсем не нравится. А так… Мне обещали для него бумаги выправить. Будет учиться на казенный кошт в инженерном училище.

— Правда? — совсем по-детски спросил Джават. Так он когда-то малолеткой спрашивал, когда Салах обещал его взять с собой на ярмарку, приходя навестить домой из училища. Наверное, он тогда казался ребенку большим и все умеющим дядькой.

— Правда. Такими вещами не обманывают. Генерал обещал, а я уж не забуду напомнить. Все, — сказал он строго. — Приведи себя в порядок — и в роту. Еще не хватает, чтоб тебя хватились и искать начали. Иди прямо к Тарику и расскажи ему. И чтоб рот до ушей и в глазах счастье было, понял?

— Понял, — послушно сказал Джават.

— Возьмешь мой мешок — там бутылка араки,[39] дашь ему выпить. Сам не смей! Пусть спит. Левая рука у Тарика есть, ноги и голова целы. Будет у нас в семье собственный чиновник, в больших чинах. Ты вот так и останешься солдатом, а он попрет наверх. Образованные сейчас в цене.

— А ты?

— Я потом подойду, — пояснил Салах. — Мне сейчас нельзя — они там спорить будут, кому медали положены.

Джават понял и уже нормальным голосом провозгласил:

— С повышением вас, господин офицер!

— Иди уже, — потрепав его по голове, сказал Салах, — щенок. Может, еще поймешь с возрастом, что получить повышение можно родом, умом и кровью. И еще удачей, ниспосланной Аллахом, — она никогда не помешает. Без нее не бывает ничего. А нытье не поможет.

«И все-таки брат, а не сосед по улице, — довольно подумал, глядя в спину удаляющегося Джавата. — Вот уж не думал, что так переживать будет. Кровь не водица, ее не обманешь. Кто сказал, что мы хуже тех Темировых? Род силен единством. Еще неизвестно, чей клан сильнее будет через сотню лет. Иншалла…»

Февраль 1932 г.

Армяне и их Царство… Сто лет прошло, а они существуют, и неплохо живут. Последний удачный проект Каганата.

Святополк Третий, уже зная о поражении Турции на Балканах и признании по договоренности между европейскими державами независимости Болгарии и Сербии, разразился пятнадцатого сентября 1826 года грамотой, обращенной ко «всему любезно-верноподданному армянскому народу».

«Все сословия армян, — говорилось в ней, — доказали чувства благодарности на многократных опытах. Они отличались примерным постоянством и верностью и посреди смутных обстоятельств пребыли тверды и непоколебимы в своем усердии к нам и к престолу нашему, жертвуя имуществом своим и самой жизнью на пользу службы нашей и общего блага. Да сохранится это свидетельство в честь и славу их в памяти потомков».

Дополнение в свой титул Святополк также не забыл добавить. Сначала вообще хотели составить герб Царства из трех древних гербов — одноглавого орла Арзасидов, агнца Божия времен христианства и двух львов — герба Малой Армении. Что-то там не заладилось — и решили проще: на голубом поле изображена серебристая снеговая вершина Арарата; ее окружают серебряные облака. А над Араратом — тризуб каганов. Простенько и со вкусом. У них теперь тоже Республика, а герб остался прежний.

Я старательно читал Андроника Манукяна, разыскивая подробности штурма Карса, но это ж надо понимать, что имеешь дело с армянином. Он страшно дотошно (от слова тошнить) описывал подробности всех стычек, где присутствовал хоть один его соплеменник, но иногда забывал рассказать о серьезных вещах. Это я даже не от обиды за собственного родственника — как раз эпизода со взятием башни он не мог не упомянуть, все-таки в штурме участвовали армянские сарбазы и добровольцы, — но ведь даже об одном из решающих сражений на дороге к Карсу было сказано скороговоркой. Ну побили нехристей, велика важность. Подумаешь, при соотношении один к четырем наваляли турецкой армии по самое не могу и гнали потом двадцать верст без остановки.

Зато для понимания жизни на Кавказе очень полезно прочитать у Андроника подробности армянских погромов, когда Указ Святополка о даровании им Царства попал в Истамбул. Резня была знатная, и только угрозы еще не подписавших мирный трактат Руси и Австрии продолжить военные действия и двинуть войска к столице заставили турок утихомириться. В глубинке это еще долго продолжалось, так что армяне побежали со всех сторон в свое Царство-государство. Их там особо никто не ждал. Денег на обустройство переселенцев у Руси не было. У нас лишних денег никогда нет. В любом веке и при любой власти сами вечно с хлеба на квас перебиваемся.

Тут-то армяне и вспомнили свои обиды — и отыгрались на местных курдах и азербайджанцах. А что? У них дома теплые, и отомстить не мешает. Не тем, так этим. Все равно мусульмане. При этом саклавитов они очень уважали и при виде звезды на одежде или русской военной формы расплывались в умильных улыбках и норовили угостить местной подозрительной кислятиной, которую вином можно назвать чисто по недоразумению.

Хотели еще и в Аджарии всерьез проредить местных грузин-мусульман, но тут уж русские быстро порядок навели. Не их территория — не замай. А так навели навечно тишину у себя дома и остались практически единственными жителями в Царстве. Русские гарнизоны не в счет, да и немного их было.

Кто кого больше поубивал — турки с курдами армян у себя или наоборот, — еще интересный вопрос. Армяне люди очень смышленые и храбрые, особенно когда они воюют, защищая непосредственно свое жилище и страну. Все имеется. И упорство, и смекалка, и подвиги ратные. Патриотизм всегда на высоте. Однако если армянину дают оружие, он уверен, что оно дано ему, чтобы резать турок, и когда над ним отсутствует контроль, он жесток не меньше, чем его угнетатели.

Времена были старинные, телеграфов, фотоаппаратов и статистиков не имелось, а иностранные корреспонденты все больше на Балканах сидели. Там гуляли двухсоттысячные армии, палили пушки, разъезжали Император, Каган и Султан, не считая разной мелочи из балканских недогосударств.

А на Кавказе было никому не интересное бедное захолустье. В русские газеты так вообще ничего не попало. Когда лезгины или чечены с гор спускаются и грабят, попутно убивая крестьян и сжигая дома, кого-то это волнует, кроме соседей? Вот и здесь не трогало.

А дальше жили — не тужили. Армяне — народ работящий, да и ничего хорошего от своих ближайших соседей ждать не могут. Единственная надежная опора — Русь. Хоть и не единоверцы, но крепко связаны. И общими интересами, и торговлей, и многие свободно жили на Руси всегда с древности. Всю Австрийскую войну маленькая, но хорошо обученная и с высоким моральным духом армянская армия защищала свои дома и продержалась практически одна, если не считать технических подразделений и небольшой дополнительной помощи из призывников Закавказья и Вольного Терского войска. Правду сказать, особых боев и не было, все в основном происходило в Европе, но стреляли и убивали вполне по-настоящему, и две попытки наступать турки предприняли, хоть и не особо большими силами.

Мимо окна с топотом пробежал взвод солдат. Я вздохнул и захлопнул тетрадь. Знал бы Белов, чем я занимаюсь в Вене, — непременно бы убил страшным и особо извращенным образом. Мне полагается с высунутым языком бегать по улицам и с недовольными криками «Пресса!» получать пинков под зад в очередном оцеплении, пытаясь прорваться к действующим лицам, а я, как нормальный человек, сижу в теплой пивнушке. Пишу лично для себя и заглатываю очередную порцию алкоголя, вместо того чтобы мерзнуть и, стуча зубами от холода, царапать очередное особо важное сообщение о происходящем.

И так все уже ясно. Какой идиот утверждает, что в рядах партии народников полно бывших офицеров и обстрелянных солдат? Да они даже читать не умеют! Кто мешал взять брошюру с заманчивым названием «Уроки Октября», изданную к десятилетней годовщине свержения Кагана и переизданную к двадцатилетию? Совсем ведь недавно это было. В тексте все ясно и достаточно подробно разжевано для будущих поколений путчистов. Первым делом обрезать связь (почта, телеграф, телефоны и радиостанции), потом блокировать казармы с нераспропагандированными воинскими частями, на закуску перекрыть дороги (вокзалы и автостанции) — и бери голыми руками рейхстаг, резиденцию императора Австрийского или Зимние палаты Кагана. Полицию и внутреннюю охрану можно в расчет не брать. Немножко стрельбы — парочка погибших героев даже хороша для примера и последующих репрессий.

Ясен пень, прежде чем это все проделывать, надо иметь кому поручить и достаточное количество вооруженного, а главное, проверенного народа. Раздавать на улицах винтовки — нарываться на крупные неприятности. Неизвестно еще, как себя поведут все эти добровольцы, и не понесутся ли грабить ближайшую ювелирную лавочку.

Но, поглядев по сторонам, самокритично признал: не я один такой умный. Зальчик битком набит, и много хорошо знакомых лиц. Наш круг журналистов-международников очень узок, даже серьезным изданиям накладно содержать большой штат за границей. Многие умники практикуют работать сразу на несколько газет и не забывают еще на радио отметиться. Так что рано или поздно обязательно сталкиваемся — на очередной пресс-конференции или вот как сейчас.

Почти полный набор имеется: толстый и громогласный Френк Филиппе из UP,[40] страшно интеллигентный Уолл и Брэдли из нью-йоркской «Times», лощеный Пьер Глас из французской «Petit Parisien». Это люди серьезные и обычно глупостей не пишут. Другое дело, что печатают. Политика редакции существует не только при диктатурах. Филиппе как-то жаловался, что за океаном не любят плохих новостей и все неприятное, включая пикантные истории про похождения Леманна в будуарах актрисок, безжалостно режут. Еще с десяток знакомых и полузнакомых лиц.

Вон тот уже заметно поддатый венгр умудряется одновременно печататься по всем газетенкам Восточной Европы. А эти двое блондинов — немцы, из больших любителей народников, и неразлучны как сиамские близнецы, даром что вечно ругаются на почве — кто партии более ценен: Леманн или Мерц. Родная обстановка. Степнова только нет. Обиделся. Он в Австрии не первый год сидит, а тут на усиление меня присылают. Неприятно. Ищет сейчас сенсационный материал. Весь в мыле, бедняга, — так отличиться желает и меня на место поставить.

Если верить некоторым писакам на слово, мы проводим все свободное время так — попивая шнапс и рассуждая про законы общества, пролетариат и искусство. Со страшно одухотворенными лицами. Дружески обсуждая последние известия из первых рук. Ага, как же. Если зацепишь серьезный источник — делиться нельзя, самому пригодится. А в картинной галерее я был в первый и последний раз в Дрездене, после подписания капитуляции Австрии. Эти жуткие толстые голые рубенсовские бабы меня навсегда отвратили от художников. В детстве не приучили — тогда в медресе и вообще на Руси к запрету на изображение людей серьезно относились, а потом уже и не особо занимало. Так что дуб дубом и не особо этого стесняюсь. Не про высокое искусство пишу. В голове при виде очередного полотна с аристократическими портретами или, хуже того, новых веяний символизма и прочих кубизмов моментально возникает: «Налетай, торопись — покупай живопись».

Так что сидим здесь не от душевных разговоров. Торчать на мосту, на пронизывающем до костей ветру и под мокрым снегом — кого хочешь достанет, да и опасно это. Пули летят далеко, одну совершенно постороннюю женщину с дыркой в голове я уже без удовольствия наблюдал утром. Пришла на променад поинтересоваться свежими новостями — и словила по собственной глупости. А место было хорошее: с него прекрасно видно все происходящее даже без моего верного бинокля.

Стрельбой меня давно уже не удивишь, но ужасно хотелось бы выяснить, кто все это устроил. Леманн еще под Новый год намекал про что-то нехорошее и не от него исходящее, но верить в таких случаях политику на слово… М-да… Нема дурных в нашем роду и, надеюсь, не появятся.

Что мы, собственно, имеем? Детектив со многими неизвестными. Даже не понять, сколько их там, за ширмой, кукловодов, сидит. Тут даже ответы от главных действующих лиц не помогут, за невозможностью прямо на месте точно оценить количество вранья. Значит, и действовать надо как в детективе. Мотив. Кому выгодно.

Версию с поиском женщины отметаю сразу. В наше время женщин-политиков не водится, а устроить войну между Англией и Францией за возможность встретиться с королевой и поцеловать ее в лилейную шейку — хорошо исключительно в авантюрных романах Дюма. В жизни такие типы страшно честолюбивы и амбициозны, крайне практичны, очень циничны и потеряли остатки совести и иллюзий на подъеме к вершине власти в бесконечных компромиссах.

Хорошо смотреть на всю эту реал-политику со стороны и осуждать с негодованием. Да, без всяких сомнений, политика — дерьмо, и занимающиеся ею люди уже таковые, иначе бы не пошли в эту воняющую кашу. Но где взять других? Честные и бескорыстные предпочитают стоять в стороне и возмущаться. Не хотят пачкать чистых рук. А запачкать придется непременно, и они это прекрасно осознают.

Что я знаю конкретно? Канцлер Бауэр неожиданно для всех объявил о полном роспуске всех политических партий, кроме правящих социал-демократов. Причем в правительство входили только правые, в союзе с Христианско-социальной партией (католики), и коалиция уже изрядно шаталась из-за нерешаемых проблем в экономике. Попутно в штаб-квартире Народной партии провели неожиданный обыск. Всему миру были продемонстрированы запасы оружия, как будто никто не в курсе, что и шуцбунд,[41] и хеймвер[42] имеют свои, не подконтрольные никому, кроме руководства партии, вооруженные отряды. Регулярные столкновения между ними всем посторонним уже приелись. То красные кого убьют, то коричневые. А уж драк во время демонстрации не счесть.

Ага! Надо покопаться в статистике и дать цифры. Это всегда производит на читателя положительное впечатление. Сразу видно, журналист трудился в поте лица, старательно считаю поштучно, как будто нет полицейских рапортов и сводных таблиц. Что-то у меня было… Где мой верный блокнот? Нашел…

После окончания войны в Австрии было совершено 376 политических убийств. 22 совершили левые экстремисты, 354 — правые экстремисты. Левые получили 248 лет тюремного заключения, правые — 90 лет и 730 марок штрафа. 10 левых экстремистов казнено, ни один правый террорист не был казнен. Хорошо, но не то. Интересны последние годы. Что здесь творилось в первые пять лет, во всеобщем бардаке и переделе границ, сейчас уже не столь важно.

Лучше бы Бауэр показал найденные при обыске документы. Вот это могло бы быть интересным. А занимательно звучит статистика, задумался я, раньше не обращал внимания, а что происходит в Австрии, не сильно трогало. Первые правительства были правыми при мощном левом движении, а потом все больше сдвигались в сторону центра. Еще подключить в новый кабинет Католическую партию — и ни вашим, и ни нашим. Лепота. Русь должна постоянно молиться за господина Бауэра и его здоровье. При таком раскладе объединения никогда не будет… О! Вот и еще один интересант нарисовался. Или даже не один… Правительство, военная разведка, МИД Руси. Офигеть от количества возможных подсуетившихся!

Ладно — это я трогать не буду, не для того меня держат, чтобы клеветать на собственную страну. Ничего не знаю, а предполагать можно что угодно. Что Луна сделана из сыра, и рыбы по ночам летают и поют на разные оперные голоса. На фиг…

На улице ударило орудие, на слух не меньше 75 мм. Жалобно зазвенели стекла в окнах. Толпа чудаков на определенную букву, с журналистскими удостоверениями, понеслась, топча посетителей и друг друга, к выходу. Сенсация! Проверить, сколько покойников образовалось! В дверях бара возникла пробка с руганью. Я махнул, подзывая кельнера, и он понятливо притащил очередную рюмку. Не буду я смотреть на это. Прекрасно представляю, как выглядит дом после артобстрела с близкого расстояния. Обгорелые продырявленные стены с пустыми зияющими окнами и кучи битого кирпича. Это если крупнокалиберного орудия не подвезут. Тогда — вообще одна куча мусора с торчащими из нее перекрученными кусками арматуры, и все покрыто копотью. Час назад видел грузовики со снарядами, так что понятно было, к чему идет. Выковырять народников из мощных муниципальных зданий винтовками не так уж просто. А теперь положат несколько снарядов в окна, и будет боевикам полный песец.

Между прочим, хорошее дело эти жилкоммуны, неплохо бы и Салимову с полезным опытом ознакомиться. За последние десять лет в Австрии много в больших городах понастроили для нуждающихся. Оно и понятно — после отделения ненемецких провинций множество австрияков переехало, лишившись собственности и работы, на Родину.

Братья-славяне, в дружной компании венгров и итальянцев, земли австрияков у себя национализировали и провели аграрные реформы, наделяя граждан чужим куском, выдранным у австрийцев из глотки. А бывших чиновников дружно уволили по принципу «национальность не та, и вообще они нас страшно угнетали». Вот для таких, потерявших все, и старались, строя жилье за государственный счет. А среда достаточно беспокойная и вечно недовольная. Самое гнездо Народной партии.

О! Еще одна хорошая тема. Даже от мятежей бывает польза. Вечная проблема: повторяться не хочется, а перепрыгивать однажды удачно взятую планку регулярно можно только на спортивных соревнованиях. Обязательно за спиной зудят: «Исписался», «Пьет как лошадь — и забыл, как ручку держат», «За него негры в редакции работают, а он только подписывает репортажи».

— Добрый день, — вежливо сказал мне на английском языке очень странный, уже пожилой господин в удивительном для здешнего заведения дорогом костюме и брюках гольф при красном галстуке. — Я — Руперт Элисон из газеты «Herald Tribune». Можно присесть?

Если учесть, что в зале теперь пустовала половина мест, то любопытная заявка. Что-то ему надо. Ну давай послушаем, решаю, показывая гостеприимно на стул.

За окном не переставало периодически бухать, и дальше мы уже продолжали под занимательные звуки.

— А чего вы не побежали со всеми? — интересуюсь, когда Руперт уселся напротив и уставился на меня.

— Я уже несколько староват для этого, — серьезно сказал он, — но более важно, что не знаю немецкого.

— Да? — сильно удивляюсь. — Тогда очень рад за профессионализм вашей газеты. Вроде она в городе Париже выходит, — как у вас насчет французского?

— С французским у меня хорошо. Мать француженка, — невозмутимо доложил странный тип. — А газету основал Джеймс Гордон Беннет-младший в качестве европейского издания в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, и выходит она на английском языке.

— Младший — это хорошо звучит. Наверняка был и старший, сделавший много-много миллионов, так что теперь можно их выбросить на ветер. Сколько у вас читателей в гордой Франции, категорически не желающей учить чужие наречия?

— Не слишком много, но это только ответвление большой газеты, и основной читатель у нас живет в США. Он всерьез начинает интересоваться не только делами в своем штате, но и что в мире происходит. Когда-то сидел редактор и сам писал статьи, в соответствии с собственными взглядами и предпочтениями. Кто умер, кто родился и чем плох новый мэр данного городка. Такие газетенки к концу века все больше скончались, да и времена изрядно изменились. Мир стал меньше с появлением телеграфа, радио, телефонов и доступных по цене машин. Возникла необходимость знать не только о происходящем за забором или в ближайшем городке. Невозможно успеть во все стороны маленькому коллективу, а при этом требуется заинтересовать читателей. Больше тираж — больше доходы. «Herald Tribune» расходится по всей стране, и в прошлом году в США наши продажи ежедневного и воскресного выпуска занимали четвертое и третье место.

Сказано было с гордостью, и меня впечатлило. Но почему бы не продолжить столь душевную беседу хорошим советом. Знаю я прекрасно, как работают редакции и что им требуется.

— Желательно, — говорю, — в красках расписать ужасное убийство в темном парке, и будет вам увеличение тиража.

— Не без этого, — миролюбиво соглашается, — но вы путаете нас с «The New York Herald» и «The New York Tribune». Это их специализация в основном.

— Виноват, — покаялся я. — В этих ваших однообразных названиях трудно разобраться постороннему иностранцу.

— Так вот, — невозмутимо сообщил Руперт, — в связи с тем что свежая информация выдвинулась на первое место, чрезвычайно возросли требования к оперативности отклика прессы на текущие события. Возникла идея создать для начала рубрику «Международный обзор». Я из Парижа не могу охватить всю Европу, да, честно говоря, и не стремлюсь. Всю жизнь специализировался на одном направлении — Франции, — и проблематично без знания основных европейских языков. Редакцию абсолютно не устраивает обычная перепечатка из других газет. Требуется, как у нас говорят, эксклюзив. Нечто неповторимое и особенное.

— Почему именно я? Вы ведь не случайно подошли.

— Безусловно, нет. Вы себе сделали своими статьями с Востока достаточно известное имя. Люди читали с интересом, и определенная аудитория вас хорошо приняла.

Это он про евреев, догадался я. А что, неплохой дополнительный бонус для продаж. Сколько там ихнего брата — под пару миллионов, не меньше. Понятно дело, вообще, а покупать будут на сем ью или на дом, но плюс сотня тысяч дополнительных покупателей — очень неплохой навар.

— Ну как, интересно?

— Да, конечно. Нас, журналистов, хлебом не корми, дай поучить жизни окружающих. Вот только как будет с тем, что я, возможно, напишу что-то, не соответствующее американским представлениям? Эта ваша идея-фикс про изоляционизм и Хью Лонг с ему подобными?

— Разумеется, все люди предвзяты. Абсолютная объективность — недостижимая цель, ведь любая проблема имеет слишком много граней, одни и те же события — слишком много способов рассмотрения. Одно дело — гражданин страны, совсем другое — даже долго в ней живущий. Иногда невольно принимаешь точку зрения большинства, подпуская местные события слишком близко к сердцу, или, напротив, заранее отторгаешь по каким-то своим причинам. Поэтому есть идея — печатать в этой рубрике и отзывы на нее от читателей.

Ага, соображаю. И на этой почве устроить дискуссию и в очередной раз повысить тираж. Плохие отклики — тоже отклики. Совсем не глупо.

— Цензуры не будет, — сказал Руперт. — Это я твердо обещаю. Но при этом все-таки желательно обзор происходящего в Европе, а не критика Лонга. Для этого имеются другие, гораздо лучше знакомые с темой.

— Ну почему сразу нужно меня подозревать в обливании помоями сенатора, — удивился я. — То, что я знаю (а набрался все больше от Насти, крайне восторженно отзывающейся об этом интересном типе), смотрится вполне симпатично. Строительство дорог и мостов, общественных зданий, борьба с безработицей и раздача бесплатных учебников детям, снижение налогов на бедных и повышение на корпорации — звучит неплохо, и результат имеется. Странно для политика, избранного демократическим путем и никогда не выполняющего своих обещаний. Лонг делает, о чем говорит, и простые люди его поддерживают. Такими темпами он скоро и в президентское кресло усядется. Умеет себя подать. Одна программа перераспределения богатств чего стоит! Как ни относиться к призыву делиться, но ведь Лонг прав. Если повышается зарплата за счет увеличения и контроля правительства над доходами больших фирм, значит, у людей на руках появляются лишние деньги, и они будут покупать, подстегивая тем самым работу тех же самых фирм, которых вроде обделили. Больше товаров произведенных и проданных — больше доход.

— Кстати насчет дохода, — добродушно улыбаясь, спросил Руперт. — Сколько вы получаете?

Я понял, что тему сенатора он обсуждать не собирается. Ну не очень-то и хотелось. Интересно было посмотреть на реакцию. Говорят, что Лонга все американские газеты дружно ненавидят. Ну если мужик, без всякого стеснения, мочится у всех на глазах на репортера после очередной гадкой статьи, ничего удивительного. Мне бы тоже не понравилось, но я бы такому умнику просто оторвал все хозяйство. Ну так я — варвар с дикого Востока, а не американец.

— Я бы сказал, нескромный вопрос, — говорю, отвечая. — Кто ж такое обсуждает? Нормально получаю, на посидеть в баре хватает.

— Хорошо, — серьезно сказал Руперт, — а вот такая сумма устроит? В долларах.

Мне понравилась озвученная цифра. Приблизительно столько я получил в прошлом году за все, включая работу на стороне как внештатника, но на всякий случай недовольно скривил лицо. Хуже точно не будет.

— Ладно, — кивнул он, — плюс еще двадцать процентов на представительские расходы. Но это предел.

— Отлично, — согласился я. — Договорились. Еженедельный обзор. Если будет что срочное, я готов стараться, но это уже за отдельную оплату.

Мысленно я собой восхитился. Как будто у меня будет время, если не халтурить, успевать и в США, и на Русь бесконечно писать. Совсем это не просто еженедельно клепать что-то серьезное. Не каждый день устраивают для моего удовольствия мятежи с расстрелами из артиллерийских орудий. Надо будет попросить артиллеристов привязать парочку народников к стволу и выстрелить, на манер англичан при разгроме сипаев с картины Верещагина. Классные получатся фотографии! Непременно оторву еще одну премию за сенсационность.

— Вам придется открыть счет в Берлине в АР,[43] — предупредил он меня. — Так будет проще.

— У меня есть, — гордо сознался я и на вырванном из блокнота листке накорябал точные данные. Наличие счета в банке сразу вызывает у собеседника уважение. Не шушера какая. Правда, забыл сказать своему нанимателю, что там лежит пара десятков пфеннигов, оставшихся от моего жалованья после оплаты съемной квартиры.

— Что касается Лонга, — сказал Руперт, когда мы обсудили тонкости общения, оплаты и пересылки текстов, — то он, уж простите за предвзятость, демагог и очень опасный человек. Да, люди видят прогрессивное налогообложение сверхсостояний и общественные работы, но не желают слушать о коррупции, занятии постов по протекции или такой вот мелочи…

Лонг основал свою газету «Луизианский прогресс» (Louisiana Progress). На газету обязывали подписываться всех, кто благодаря Лонгу получал работу. Компании, желающие получить контракты у штата, должны были давать в газету рекламу. Их обязывали!

Боюсь, что на следующих выборах в тысяча девятьсот тридцать шестом году он, если будет продолжать говорить людям то, что им нравится, имеет высокие шансы стать президентом. И вот тогда он себя покажет. Не хуже, чем в своей родной Луизиане, где, уничтожая старую администрацию, он сажал на ее место новую, еще более жадную и беззастенчивую в средствах. Не хочется думать, что это может кончиться диктатурой, но уж очень похожи его порядки и поведение на кое-что, происходящее в Европе сегодня.

— Может, это и хорошо для США? Двадцатый век — век страшной войны, оформляющихся национальных государств, изменения мышления и, как это ни ужасно звучит, еще и век диктатур. Только сильная власть может сломать инерцию и попытаться вывести свою страну из Депрессии. Уже понятно, что без государственного вмешательства в экономику мир ничего не ждет. Тенденции, схожие во многих странах, и это неспроста. Не заинтересованы богатые в изменении существующего положения. А если так и будет продолжаться, то вот то, — я ткнул в сторону улицы, где в очередной раз выстрелило орудие, — может оказаться сущей ерундой. Чем хуже жизнь, тем больше желающих будет изменить государственный строй силой. И армия не останется в стороне. В ней тоже служат люди, с разными взглядами и убеждениями. Ваша Гражданская война была уже больше шестидесяти лет назад, а наша только двадцать, и я даже врагу не пожелаю испытать на себе, что бывает, когда соседи, прекрасно жившие рядом много лет, стреляют друг в друга. Гораздо лучше богатой верхушке заранее дать бедным что-то добровольно, чем потом висеть на фонаре в одном ряду с собственными детьми.

— Очень может быть, — сказал Руперт медленно, — что на определенном этапе сильная рука необходима. Проблема в том, что такие люди уходить не желают. Они, скорее, зальют страну кровью, чем признают необходимость уступить власть другому. Если вначале они бывают даже полезны, то рано или поздно отсутствие критики со стороны и независимой критики заставляет их уверовать в свою непогрешимость. Чужое мнение становится нетерпимым, а там уже и недалеко до бессудных убийств. Как бы дерьмово ни выглядела система демократии, она дает возможность легальной оппозиции указывать на ошибки правительства и контролировать его действия. Как бы ни противно звучало, но частный бизнес необходим. Всеобщая бюрократизация и централизация очень скоро приведет к тому, что развитие прекратится. Слишком много потребуется согласований по инстанциям на любое действие. У любого начальства исчезает заинтересованность в действиях — ведь за неудачу он отвечает не карманом, а головой. И уйти при такой системе некуда. Любой изгнанный автоматически превращается во врага, потому что все уже централизовано и место никто уступать не желает. Такому человеку особенно нельзя поверить, если он публично раскается. Это еще подозрительнее. Не затаился ли до срока? Лучше решить проблему радикально. Выстрелом в затылок.

— Паранойя, возникающая от вседозволенности. И где выход? — спрашиваю.

— Где-то посредине. Наличие частной собственности при законном вмешательстве государства в экономику на важнейших направлениях — раз. Создать механизм, при котором легальная оппозиция имеет право существовать, говорить и действовать, — два. И самое главное — сменяемость руководителя. Четко оговоренный срок. Пять — десять лет, и все. Нельзя, уйдя, занимать государственные должности, — он подумал, — в течение того же срока. Любые попытки изменения закона приравнивать к измене Родине и карать немедленно. Если он заранее знает, что не вечен, то есть шанс, что не переступит определенной черты. Могут ведь и под суд отдать. Значит, чрезвычайно резких действий не будет. Миру нужна эволюция, а не революция. Постепенное движение в лучшую сторону, а не моментальное, с мгновенным сломом всех законов. Людям нужна стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Это я не как журналист, а как обычный человек говорю. В любой системе есть свои плюсы и минусы, но диктатура рано или поздно приведет к большим проблемам в жизни и экономике.

— Такой тонкий намек на наши порядки?

— Вам, как русскому, это должно быть лучше меня понятно. На примере вашего собственного последнего Кагана. Он ведь хотел как лучше для государства. Ну и для него лично. Результат вышел сомнительным и не устроившим большинство населения. Оказалось, что интересы государства, как его понимает высшая власть, расходятся с интересами общества. О чем оно ему сообщило самым недвусмысленным образом, установив Республику. Недаром вы его называете Окаянным.

Он сказал Cursed — проклятый, но это вечная проблема передачи смысла на других языках.

— Вот только как бы не вышла смена одного считающего себя во всем правым на другого. Глядишь, и потомки назовут нынешнего Кровавым. Ничего, что я так прямо?

И почему у меня вечно проблема с критиками? Сам я могу сколько угодно говорить о недостатках в собственной стране и ругаться с шибко большими патриотами без мозгов, но когда мои же мысли озвучивает иностранец, хочется послать его по широко известному адресу. В данном случае — чья бы корова мычала: сам начал подкалывать с Лонгом.

— Лет через двадцать посмотрим, — не стал я изображать негодование таким выпадом в сторону Салимова. — Пока он еще достаточно удачно балансирует между интересами частников и государственными.

* * *

В зале собралось за сотню корреспондентов всех основных газет мира. Люди были жутко возбуждены, но никто толком не в курсе, зачем сюда всех собрали. Почти всем позвонили и пригласили на пресс-конференцию, где Бауэр сделает чрезвычайно важное сообщение. Если он нас собрался порадовать новостью о подавлении мятежа, так несколько запоздал. Уже не оригинально.

Вчера я весь день провел по моргам, куда свозили трупы. Официально сказали про «почти тысячу погибших с обеих сторон», но достаточно знать арифметику, без высшей математики, чтобы понять, что их намного больше. Я так насчитал не менее трех, и это только в Вене. И очень сомневаюсь, что это все. Ни одного солдата или полицейского я в общих длинных рядах убитых не обнаружил, а погибшие точно были, и не единицы. В больницы привозят только неопознанных, а многих и вовсе не доставили. Сам видел, как из разбираемых развалин извлекли человека, и родственники сразу забрали.

Любопытно, что попадаются тела с характерными огнестрельными ранениями, и никто этого не скрывает. Пленных расстреливали, и достаточно массово. На прямые вопросы офицеры и солдаты не отвечают, но слухи пошли уже в первый день. Так что специально ходил проверить. Убедился. Теперь мне осталось с подробностями описать в очередной статье, с приложением фотографий. Нам, журналистам, без подобной вещи — как без рук. «Лейку» с собой таскаю специально и еле спас от загребущих рук здешних армейцев: лиц они светить не хотят — стесняются. Вот те, что из хеймвера, — как раз наоборот, гордятся. Попроси сфотографироваться в позе охотника с ногой на трупе — за милую душу. Напечатать такое — и больше никогда не пустят в уютную Австрию. А ведь напишу! Для того и бегал. Мы для красного словца не пожалеем и отца, а уж этих козлов — без сомнений. Классный кадр получился.

Наконец притащился мрачный Бауэр, и зал настороженно затих. Канцлер сделал многозначительную паузу и без вступления начал зачитывать текст нового закона…

Запрет Народной партии, незаконных вооруженных отрядов в любой партии, временное введение военного положения, роспуск парламента и вообще куча всего. Вывод из всего однозначный — правительство не собирается делиться властью или устраивать перевыборы.

Потом он сделал еще одну многозначительную паузу и сделал заявление:

«Я клянусь, что бы ни случилось, не жалеть сил на восстановление чести нашего народа.

Я торжественно обещаю, что сейчас более, чем когда-либо, я буду прилагать максимум усилий для достижения понимания между народами Европы. У нас нет территориальных претензий в Европе!.. Австрия никогда не нарушит мира первой!»

Он сунул небрежно бумаги в карман и, развернувшись, отправился восвояси, даже не подумав ответить на вопросы.

Появился пресс-секретарь правительства, попросивший всех присутствующих сообщать исключительно о фактах, не пытаясь их интерпретировать. Мысленно я пообещал сообщать исключительно о фактах. Надеюсь, они ему не понравятся. Такое почти неприкрытое предупреждение не выкобениваться, а то последуют неприятные действия, прямо напрашивалось на соответствующую реакцию. Не вижу теперь смысла смягчать историю про расстрелянных и сглаживать углы, проводя понятные параллели в истории. Хотят фактов — будут им факты. Все равно хорошо это для меня не кончится. С другой стороны, я аккредитован отнюдь не в Австрии, а в Германии, и плевать хотел на недовольство здешнего начальства.

Дурачье. Одной прокламацией народников вроде этой: «Час пробил. Все к оружию! К черту переговоры с правительством! Они позволяют ему выиграть время и стянуть против нас войска. Австрийская пролетарская революция началась, ее исход может быть решен только оружием!» — можно было вызвать сочувствие, но такое впечатление, что австрияки просто растерялись от масштабов происходящего. Никто не ждал серьезного сопротивления, и привлекать армию пришлось уже по ходу дела, без подготовки и желания. У меня так и осталось ощущение, что это была провокация, подставляющая под удар всю партию. Не понять чья. На фоне предстоящих выборов в Германии и свары Мерц — Леманн вся эта история страшно дурно пахнет.

Подошел Пьер Глас и в легком удивлении спросил:

— А что, подобные законы уже не требуют утверждения у императора Франца? Запросто можно вводить военное положение?

— Браво! — воскликнул я, остро сожалея, что сам не сообразил. Всегда воспринимал его должность как чисто представительскую — ведь по Парижскому соглашению в Австрийской Конституции прописали парламентскую монархию с самыми минимальными правами у монарха, но есть ситуации, где без его утверждения ничего не делается. Например, как сейчас. Изменение Конституции, а запрещение партий и введение военного положения, даже временного (русским не требуется объяснять, как любой временный закон со временем превращается в постоянный), требует подписи высшей власти. Как минимум это очередное нарушение соглашений, причем открытое и недвусмысленное.

— С тебя причитается, — довольно сказал Пьер.

— Запросто и прямо сразу. Ты ведь католик? — быстро спрашиваю.

— Да. А что?

— Во дворец нас все равно не пустят, Бауэр уже все сказал. Поехали в собор Святого Штефана к архиепископу Венскому и примасу Австрии кардиналу Кристофу Кёнигу. Попросишь благословения. Ты ведь состоишь в UNC,[44] не забыл?

— Вообще-то нет, с меня достаточно и Федерации ветеранов, но мысль понял. Не тебе же ручку целовать архиепископу — может заподозрить в лицемерии. В ваших привычках было все больше ссылать представителей нашей конфессии в Сибирь. А мысль хорошая, — уже на лестнице сказал он, — с кем еще говорить, как не с неофициальным главой Христианско-социальной партии, но слегка отдает жульничеством.

— Э, — отмахнулся, — почему слегка? Очень даже. Но как еще пролезть в столь ответственный момент к таким людям? Только с молитвой на устах. Поддержка Франции никому не помешает, а я — в качестве очень дружелюбного соседа с Востока.

Пьер тихо заржал.

— Нет, правда. Теперь объединение немцев очень энергично поломали сами немцы, и нам это выгодно. Он это прекрасно понимать должен, и замечательная причина высказать открыто свои взгляды.

— Открыто у политика? У кардинала? Спорим, он скажет что-то вроде: «Немцам нужен мир… Немцы хотят мира… Никто из нас не собирается никому угрожать».

— Ну, — рассудительно сказал я, — никто ж не помешает нам потом снабдить его слова своими комментариями. Ты, главное, вспоминай «Аве Мария», или что там прописано исполнять при встрече с высшим духовенством. Я помню исключительно традицию бить их по тонзуре острой саблей. Но здесь нет какой-то особой нелюбви или предвзятости. В этом смысле мы, русские, всегда блюли полное равноправие и применяли одинаковые меры к недовольным служителям всех Богов подряд. Католическим ксендзам, православным попам, иудейским раввинам, суннитским муллам, монгольским ламам и китайским буддистам.

1876 г.

Трактир был из приличных, где скатерти на столе и еда для солидных людей, а не чай с водкой и на закуску сухарики. Да ничего удивительного, в центре города и рядом с гостиницей. Сюда заходят обсуждать серьезные вопросы деловые люди, а не извозчики с рабочими. И все бы хорошо, но и цены будут повыше, а он и так уже чувствительно поиздержался. Единственное, придется проверить, что еще в карманах осталось, и переходить на режим строжайшей экономии.

Знал бы заранее, как будут отсылать от одного чиновника к другому, — никуда не торопился. Хотя зачем выдумывать — все равно понесся бы, сразу по получении письма. Такая удача бывает нечасто. Что его проект был признан лучшим, ничего не давало, кроме морального удовлетворения, а вот приглашение, поступившее от правления Восточной железной дороги, открывало радужные перспективы. Все равно на месте ожидает множество непредусмотренных проблем.

Кто бы мог подумать, что обычная поездка превратится в форменное издевательство, не понять, когда это закончится.

Ладно, мысленно сказал себе Равиль. Аллаху лучше знать, как правильно. Придется набраться терпения, несмотря на страстное желание заорать в очередном кабинете и постучать кулаком по столу. Пользы от такого поведения ни на копейку — в очередной раз посмотрят как на молодого и неуравновешенного типа. Взятку, что ли, дать? Так неоткуда. Завтра опять сидеть полдня в приемной, дожидаясь неизвестно чего. Бюрократы паршивые. Буду ходить, а куда денешься?

Кроме как путеводитель читать, и заняться нечем… Маньчжурия… свыше миллиона квадратных верст слабо заселенной территории. Собственником всего этого является Вольное войско. Амурские земли передали в ведение Дальневосточного губернаторства, за что хазаки уже полстолетия обижаются, а то бы еще больше было. Когда-то с большим трудом удалось выбить из этих скопидомов отчуждение земель на пятьдесят саженей с обеих сторон железной дороги и места для поселков работников.

На территории войска имеется 61 хазачья станица, 446 хазачьих поселков и 553 хазачьих хутора. Всего население — 533 тыс. (в том числе приписанных к хазачеству 37,3 тыс. коренных). Это те, кто жил еще до их появления в здешних местах, и китайцев с маньчжурами среди таких — по пальцам посчитать. Халхи, монголы, дунгане. Те, кто очень не хочет возвращения старых порядков и цинской власти и будет держаться за русское подданство зубами.

Все население хазачьих областей невойскового сословия подразделяется на две основные социальные категории, обладающие различным правовым статусом и имеющие разное социально-экономическое положение.

К первой категории относятся так называемые разночинцы, живущие оседло. В основном это лица из числа пришлого населения, поселившиеся самостоятельно с разрешения войскового атамана или переселенные правительством. Имеют право приобретения недвижимости на территории войска. Земли в собственности не имеют — все больше арендуют. Ограничены и в правовом, и в имущественном отношениях, занимают более низкое положение на социальной лестнице. На этих людях, помимо общих для всех жителей области, лежат и юридически узаконенные дополнительные обязанности, главной из которых является ежегодная уплата в станичные кассы налогов. Тут многое зависит от состояния разночинца или размера арендованной земли.

Вторую категорию составляют иногородние. Они не имеют в своей собственности земли и другой недвижимости. Эта люди либо ведут хозяйство на арендованных у войска или частных землевладельцев землях, либо нанимаются на различные работы. В основном они занимаются ремеслом.

Интересно, но его касается мало. Он, скорее, попадает в очень специфическую категорию служащих железной дороги, и подчиняются они собственному начальству.

— Вы разрешите подсадить к вам людей? — вкрадчиво спросил половой, ставя на стол тарелки. — Очень приличные люди. И вам полезно будет. Из Маньчжурии.

У них хорошо поставлена информация, понял Равиль. С гостиничной прислугой общаются и все знают.

— Конечно, — согласился он, видя переполненный зал. — Всегда рад компании.

Через минуту появился низенький полный человек, страшно напомнивший Равилю приказчика из ювелирной лавки, где он приобрел подарок матери. Чисто внешне. Этот вел себя совсем по-другому, показной вежливостью не утруждаясь, моментально заполнив собой все окружающее пространство, да и одет он был в полковничью форму. Хазакская фуражка с желтым околышем в руке. С рычанием в голосе пришелец воскликнул:

— О! Казимир, у нас будет роскошное общество!

Следом за громогласным военным тихо просочился хорошо одетый человек с породистым аристократическим лицом и расчесанными на пробор волосами. Прямо на лбу у него был поставлен штамп: «Большие деньги». Тут даже не важны были золотые часы на толстой цепочке, торчащие из кармана, глаза прямо резало качество ткани и западный вид костюма. Немногие себе могли такое позволить.

— Равиль Темиров, — вставая, представился парень. Русые волосы, страшно давно подстриженные в кружок, как он ни старался, вечно торчали во все стороны. Давно пора привести себя в порядок, но тратиться душа не лежала. — Следую в Харбин по приглашению руководства Восточной железной дороги. — Тут он не удержался и похвастался тем, что распирало вторую неделю: — Буду строить железнодорожный мост через Сунгари.

— А что, — с изрядным удивлением спросил полковник, — у них своих инженеров уже совсем не осталось? Надо вызывать аж из Руси?

— Имей совесть, Аврум, — сказал Казимир, — не смущай молодого человека. Это я тебя знаю и с твоей хамской манерой говорить гадости прекрасно знаком, а он может и не понять подобного юмора. Наши умники из Управления зря ничего не делают. Видимо, вы многообещающий специалист и успели показать себя, — сказал он Равилю. — Не обращайте на него внимания. Он так по-солдафонски шутит. Я — Казимир Рощинский. Предприниматель, — добавил после паузы. — А он…

— Полковник Маньчжурского Вольного войска Аврум Саркелов, — взревел раненым медведем хазак и уже нормальным голосом обиженно сказал: — На дуэль, что ли, тебя вызвать, морда ляхская, за такое отношение к моей открытости и чистосердечности? Так жалко. Убью ведь на хрен.

— Это он опять изображает старого тупого солдата, — театральным шепотом сообщил Казимир, усаживаясь и положа ногу на ногу. — А на самом деле душу имеет тонкую и ранимую.

— Вообще-то я весьма зол, — сообщил Аврум. — Бессмысленно потраченное время. Неладно стало жить на Руси с восшествием на престол Абдульвахида.[45] После коронации он специальным указом подтвердил за всеми Вольными войсками навечное закрепление всех земель, которыми они владеют, а сам что творит? Переселенцев нам на голову посылает и обязывает выделять земли.

— Аврум!

— А я правду говорю, и не стоит меня затыкать, — окрысился тот. — Сам все прекрасно знаю. И про то, что «Каган русский есть монарх самодержавный и неограниченный, повиноваться власти Его не только за страх, но и за совесть. Сам Бог повелевает», и про то, что служба наша ответственна и даже почетна. Не нам, потомкам ветеранов солдатских полков, всю жизнь границу держащим и своими руками расчищавшим лес и осушавшим болота, два с половиной столетия честно прослужившим, в глаза тыкать верой и полицейскими слухачами. Совсем во Владимире перестали понимать, откуда благосостояние прирастает. Ишь, выдумали передать из юрта (общий земельный пай) Иванам землю. Мало нам было отчуждения земли вдоль железки и городов.

— Ну не в трактире же об этом шуметь! Договоришься один раз до доноса. Простите, — очень вежливо спросил Рощинский Равиля, — но наш провожатый что-то странное сказал про вас. Мне показалось или вы застряли в городе Дальневостоке?

— Я не понимаю, что происходит, — сознался Равиль. — Сюда добрался без проблем, а вместо того чтобы просто купить билет и ехать дальше, неожиданно пригласили к самому губернатору. Вроде бы ошибка с проездными бумагами и документами. Вместо него вторую неделю вижу чиновничьи рыла — и не отпускают, и не говорят, в чем проблема.

— А! — усмехнулся Рощинский. — Это очень просто и понятно. У здешнего начальства большие контры с Вольным войском и Восточной железной дорогой. Подробности вам сейчас ни к чему, но при малейшей возможности они друг другу делают разнообразные гадости. Ваш случай — из простейших. Завтра просто и без затей сядете на поезд, следующий на юг, и с чистой душой следуйте к месту работы. Мост через Амур построили без вас. На губернаторскую канцелярию плюньте и разотрите. В Харбине, никуда не заходя, идете в Управление железки и обо всем рассказываете.

— И все? — с изумлением спросил Равиль.

— Не все, — серьезно сказал полковник, — совет правильный, но в будущем не рекомендуется без нужды заезжать в губернаторство. Во всяком случае, пока на своем месте сидит Низимов. Лучше сделать крюк и ехать через железнодорожную ветку по югу и напрямую в Читу. Дольше, но спокойнее будет. Впрочем, если хотите, можете посидеть и дальше в гостинице. Месяца два. Зато никаких претензий от властей.

— Весело, — растерянно сказал Равиль. — Они на верхах что-то не поделили — и за мой счет удовлетворят самолюбие.

— А давайте я не буду рассказывать, как это бывает на Руси и в других местах, — улыбнувшись краем рта, предложил Казимир. — По нынешним временам опасно.

Подошел половой и начал расставлять заказанное новоприбывшими гостями. Они, без сомнения, покушать любили и бумажника перед посещением не проверяли. Холодные закуски, салаты, борщ, блинчики, пельмени. Венчал все графинчик с прозрачной водкой.

— Ты выпьешь? — спросил полковник Равиля, непринужденно переходя на панибратское «ты».

— Немного.

— Правильно, — согласился тот, — много мы и не будем. Так… для настроения. Для нормального разговора. Мы ведь тоже завтра в Харбин, и не в лучшем настроении. Гань-бэй! — провозгласил он, опрокидывая водку в рот.

— А?

— Это по-китайски «рюмки досуха!». Хорошо, — сказал с удовольствием, одним махом заглотнув свою порцию. — Так я о чем? Ага. Вот ты молодой, образованный и наверняка неглупый. Все это местничество, бессмысленное выяснение отношений между министерствами и властями на местах и бюрократические заходы не для страны, а для удовлетворения собственного поганого честолюбия, безусловно, тебе не по душе. Но ведь это старательно насаждается сверху, и не первый год. Чем дальше, тем хуже. Тебе нравится цензура, это совершенно неприлично поощряемое доносительство и попытка вернуть все вокруг к средневековым религиозным нормам? Когда судят не по уголовному кодексу, а по шариату и начинают различать свидетелей — кто из них правоверный, а кто нет. Одному сплошное доверие, а другой подозрительный тип заранее?

— Тебя просто заело, что это, в конце концов, и хазаков коснулось. Раньше-то помалкивал, — буркнул Казимир. — А я говорил…

— Молчи уж, разночинец. Тебе на сходе голос не положен. Интересно послушать, что нам молодое поколение скажет. Они там собираются в своих университетах и выясняют в жарких спорах, кто виноват и что делать. Нет?

— Да, — сознался Равиль. — Но это ж не противоправительственные разговоры. Многие, как раз наоборот, думают, что правильно делается. Конечно, когда окружные власти получают сразу административные, судейские, полицейские и частично финансовые функции — это очень часто ведет к злоупотреблению, но вы посмотрите вокруг! Обнищание крестьян, образование крупнейших компаний, беззастенчиво эксплуатирующих народ и использующих детский труд. Проникновение иностранного капитала, утрата людьми уверенности в завтрашнем дне, а как относятся хозяева к рабочим, все знают. Плохо. Штрафами и долгами по рукам и ногам вяжут. Иностранные товары встали на пути развития собственно русской промышленности и сделались основной причиной ее застоя и деградации. Таможенные барьеры — не самое плохое дело. Огромный разрыв в доходах населения, и, давайте честно скажем, банками и компаниями руководят отнюдь не саклавиты. На кого, собственно, мог Каган опереться? Местные мечети всегда выполняли роль строительных блоков власти, совмещая функции политического клуба, правительственного учреждения, полицейского участка и учебного заведения. Поэтому и приоритет исламского права перед светскими законами и государственными судами.

На Руси ислам всегда был больше чем просто религия. Он пронизывал абсолютно всю жизнь страны. Исламские законы охватывают быт, государственно-политическую идеологию, административную, судебную, военную и фискальную сферу деятельности. Шариат регулирует все поступки мусульманина не только с правовой, но и с морально-этической стороны. Кадий — мусульманский судья — судил и разбирал правонарушения правоверных, только основываясь на нормах шариата.

— И это голос молодого поколения. Еще десяток лет, может, два — и ой как весело будет. Они уже не помнят, что так было не всегда. Старые нормы попирают и насильно внедряют порядки, заимствованные у заметно отстающей Турецкой империи.

— Вечная проблема власти, — пробормотал Казимир. — Она боится и хочет чинности и благолепия, как в старину завещано. А люди не понимают, к чему привести может.

— А можно узнать, в чем я неправ? — запальчиво поинтересовался Равиль.

— Ваши побуждения прекрасны. Забота о народе — это тоже характеризует вас самым лучшим образом, но есть важнейшая вещь, которую стоит обдумать всерьез: мир не стоит на месте. Он развивается и прогрессирует. Не всегда это движение нам понятно, и мы видим последствия уже задним числом. Важнее другое — история нам ясно говорила минимум дважды: не пойдешь по пути модернизации — страну с аппетитом скушают соседи.

— Как Польшу, — хмыкнув, сказал Аврум.

— Очень хороший пример, — невозмутимо подтвердил Казимир. — Что такое модернизация вообще? Усовершенствование, отвечающее времени. И это в первую очередь развитие промышленности, сельского хозяйства и, что немаловажно, торговли. Без торговли нет богатства. И тут начинает мешать… э… современное толкование законов, ранее на Руси никого не заботящее. Моментально все исходящее от «неверных» объявляется ересью и встречает самое яростное сопротивление. И это начинает напоминать тормоз. Такую заимствованную западную штучку, не описанную в древних книгах.

Еще двести лет назад почти все страны были аграрными и мало что производили на продажу. Все больше для собственного потребления. Те, кто не сумел измениться, постепенно скатываются вниз даже в политическом плане. Русь в свое время умудрилась заинтересовать новым максимальное количество людей и не брать не глядя все подряд, а прежде всего смотреть на собственные нужды. А для этого пришлось привлекать и голландцев, строящих первые заводы, необходимые для армии в первую очередь, а потом уже и для населения. Это на тему об иностранцах. Расплевались мы с голландцами, стали дружить все больше с англичанами, а заводы никуда не делись, и пушек, отлитых на них, благодаря которым ту же Польшу захватили, у Руси уже не отобрать. И что для нас более важно, развитие экономики всегда, я подчеркиваю — всегда, ведет к повышению уровня жизни в стране. Не только голландец получает прибыль, но и все население в целом. Появляются новые виды работ, а значит, и заработок. Привозят новые вещи не из-за границы, а производят на месте. В процесс втягивается огромное количество людей. Сейчас ругаемся с Великобританией из-за Азии, никак не можем договориться полюбовно — где уже наше, а где ихнее, но завезенные за десятилетия английские технологии и построенные заводы тоже не растают в воздухе. Да, иностранцы на нас хорошо нажились, но без них ничего бы не было. Может, и Руси бы не было.

— Поляки бы скушали, — пояснил Аврум, разливая из бутылки.

— Зря смеешься, мы русских тогда неоднократно били. Это уже после Кагана Багатура мощь несравнима была.

— Осталось объяснить, — хмыкнув, посетовал Аврум, — почему Великая Турецкая империя, дошедшая до Вены, отливающая замечательные пушки и энергично торгующая с Западом, превратилась в дерьмо. Чем она хуже нас?

— Так вот, — пояснил Казимир внимательно слушающему Равилю и игнорируя полковника, — все вроде кажется понятным и легким. Вот здесь и таится ловушка. Та самая, что повалила Турцию и грозит теперь нам.

С развитием страны серьезно меняется ее характер. Люди оставляют привычный образ жизни и уходят в города. Там их ждут другие занятия и другой образ жизни. На начальном этапе большинство вполне довольны. Имеют свой кусок хлеба, и иногда даже вкуснее и больше, чем раньше. При этом я не утверждаю, что это касается всех, — сразу обрезал он возражение, — но многим стало легче. Однако это на первом этапе. А потом человек смотрит по сторонам и понимает, что можно жить еще лучше. И это вполне оправданно. Человеку всегда мало, а то бы мы по новомодной теории так и не слезли с деревьев. Но вот чем мы отличаемся от обезьян и что совершенно не устраивает меня в этих бреднях, если уж не вспоминать про Бога, — так это то, что человек хочет не только жрать и спать…

— И баб… — серьезно сказал полковник.

— И это тоже. Он еще ищет в жизни прекрасное. Природу, книги, идеи… любовь, в конце концов. Значит, есть что-то здесь, — Казимир постучал себя по голове, — чего не объяснишь одними инстинктами. Душа.

Но, возвращаясь к нашему разговору, — общество сдерживают определенные рамки. Законы, религиозные предписания и отношения, связывающие все население снизу доверху. В Европе были сословия и разнообразные пережитки феодализма. У нас тоже свои собственные радости имеются. Ну к примеру, неравноправие перед законом. Имущественное, по вере и юридическое. Чтобы общество развивалось дальше, необходимо снять барьеры, как когда-то сняли таможни между различными частями страны. Товарооборот сразу увеличился. Всем стало гораздо лучше. Для покупателей снизилась цена, купцы получили больше свободы и меньше взяточников, встречающих на каждом повороте, а с ростом торговли и государство приобрело больше в качестве налогов. Все в выигрыше. Вы понимаете, — озаботился он, — что я очень упрощаю?

— Я все-таки университет окончил, — слегка обиделся Равиль.

— Ну тем лучше. Есть интересы общества, и есть интересы отдельных групп населения. Купец хочет продать дороже, покупатель купить дешевле. Рабочий получать больше, а фабрикант платить меньше. Для того чтобы это регулировать, существует власть в лице правительства и Богом данного Кагана.

Равиль отметил, что сказано без иронии, но не про Аллаха, а Бога вообще, и возмущаться не стал, как и в прошлый раз. Не настолько он религиозен и понимает, с кем имеет дело. Они называют Бога другими именами.

— Умный правитель должен вовремя сообразить, что лучше для общества и страны, — продолжал Казимир, — и своевременно изменить законы на более выгодные большинству. От ошибок никто не избавлен, но поэтому его и называют умным. Иначе придет срок — и общество не спросит его мнения. Полыхнет, как в Европе в пятидесятых годах, и могут полететь головы. Там теперь так и пишут: «буржуазные революции». Победили буржуа — по-нашему, купцы с промышленниками, — и сменили законы на более выгодные для себя. Сегодня мы имеем серьезный скачок в развитии Франции и Австрии. Еще недавно мы были впереди, а гляди, уже на пятки наступают. Получается, сделано было правильно и своевременно. А вот у нас…

— Слово, являющееся противоположным «умному», не произноси, — с издевкой в голосе сказал Аврум. — Это уже пахнет оскорблением величия.

— А вот в Китае, — невозмутимо продолжил Казимир под радостное ржание своего приятеля, — этого вовремя не сообразили. Захотели отгородиться от вредных влияний с Запада. Так и жили, не почесываясь и заявляя, что им неинтересны чужие товары и идеи. Всех инакомыслящих по тюрьмам рассажали и на каторгу загнали. Пока не пришли чужаки и не начали отнимать землю. Сколько раз Русь заключала с Китаем самые честные договоры? Три?

— Ну ты вообще, — с восхищением сказал Аврум. — А что, нам было смотреть, как земля пустует, и выкорчевывать пни на болотах? Маньчжуры сами угнали все население на юг, а потом еще устраивали выжженную землю, чтоб никому не досталось.

— Да-да, — подтвердил Казимир, — и всего-навсего дважды посылали войско — вышибить хазаков за Амур.

— Какие это солдаты, — с презрением возмутился Аврум, — нормальный хазак десятка этих узкоглазых стоит.

— Это вы в паре работаете? — с интересом спросил Равиль. — Для лучшего понимания?

— Да нет, — пожимая плечами, ответил Казимир, — чистая импровизация. Полковник искренне считает, что китаёз надо гонять не саблями, а плетками, и имеет к этому серьезные основания. Ни выучки, ни приличного оружия, и полностью отсутствует желание сражаться. Степняки гораздо опаснее. В китайском народе нет ни крепости, ни храбрости, только многолюдство и чрезмерное богатство. А раз нет серьезной опасности и имеется что взять, то они имеют право…

— Мы, — подчеркнуто сказал Аврум, — не стоит отделять себя. Мы все подданные Руси.

— Мы, — послушно повторил Казимир, — имеем право взять то, что нам нравится. Землю. Она гораздо удобнее в обработке, и климат лучше, чем в Сибири. По единственному и важнейшему праву — сильного. Так вот: не стоит обижаться, когда и к тебе потом применят тот же принцип. Это самая обычная жизнь. Кто вовремя не возьмется за ум, того непременно разденут, и жаловаться некуда. Договоры выполняются обеими сторонами, пока они выгодны. Хочешь мира — готовься к войне. А позволить себе сильную армию может только богатая страна. Такое прозаичное и неинтересное дело, как бюджет страны, получаемый из прямых и косвенных налогов. Больше товаров — больше продаж, больше производства — будут деньги в казне. А что мы имеем реально? Снижение налогов на саклавитов с целью получения их поддержки, ну ладно, государственная необходимость. А вот повышая налоги на иноверцев с целью пополнить карман, как будто джизьи недостаточно, добиваются прямо противоположного результата.

— Не понял, — честно сказал Равиль. — Это еще почему?

— Потому что, повышая налоги на бедных, добиваешься их массового отъезда из страны. Им уже нечего терять, кроме долгов. Началось это еще при отце нынешнего Кагана, когда он испугался…

— И кто-то говорит, что у меня язык длинный, — пробормотал Аврум и приготовился вновь разливать по рюмкам.

— Мне хватит, — поспешно сказал Равиль.

— Правильно, — одобрил полковник. — Никогда не пей через силу. Это делают для удовольствия и компании, а не чтоб нажраться, как свинья.

— …народных восстаний в Германии и Франции и стал поспешно сворачивать либеральные реформы. Кроме официальной статистики, которую, впрочем, у нас и не печатают, есть еще данные въезда в другие страны бывших граждан Руси. Тонкий ручеек эмигрантов уже превратился в полноводную реку. До миллиона еще не дошло, но к этому идет. Когда у нас ввели равный рекрутский набор для всех? — спросил он у Аврума.

— В одна тысяча восемьсот двадцать седьмом году, после турецкой войны, — автоматически ответил Равиль.

— Ого! — удивился полковник. — Этому учат в университетах инженеров?

— Нет. Просто наш род из солдатских детей. Я такие вещи в детстве много раз слышал.

— Э, — обрадовался полковник, — свой человек.

— Тогда тем более, — перебил его Казимир, — вы оба легко сможете посчитать, на сколько меньше человек призовут. Или призовут, но совсем в другой стране. Про утекшие налоги и рабочие руки я уж молчу, но это должно быть легко понято. Вот уже минус в политике, и очень серьезный. А кроме этого есть и другие ограничения для иноверцев. Их ставят в условия, когда они невольно чувствуют раздражение и обиду. Потому что власть старается не допустить до выступления, и ей кажется, что, консервируя нынешнее состояние, она делает благо. На деле правительство воспитывает слой людей, всегда готовых поддержать антигосударственные группы и идеи.

Не менее глупо и обложение дополнительными налогами компаний, принадлежащих иноверцам. Если очень хочется, есть масса возможностей облегчить жизнь подданным. Начиная от жесткого контроля условий труда и кончая профсоюзами. Введение прогрессивного налога на доходы с целью заставить вкладывать излишнее в производство, а не тратить на личные прихоти. Да мало ли возможностей! Давить деловых людей — это ставить собственную промышленность в крайне неудобное положение. Вот едем мы с вами в Харбин. Что вы знаете о Маньчжурской области и что там творится?

— То есть? — всерьез удивился Равиль. — А чего в ней такого особенного, кроме Вольного войска?

Собеседники переглянулись и дружно рассмеялись.

— А увидите, как приедете, — сказал Казимир. — Не буду портить впечатление. Сюрприз. Пока что поймите простую вещь — ваши мытарства в какой-то мере спровоцированы этим замечательным направлением государственной политики — давлением на иноверцев. Губернатор желает выслужиться. Участки железной дороги, — пояснил он, глядя на недоумевающее лицо Равиля, — строятся отдельными подрядчиками. Для ускорения. Трассу разметили и поделили.

— Я знаю.

— Вот только вы не сподобились заглянуть, какие компании занимаются Восточной железной дорогой. Должны были слышать, — с легкой усмешкой пояснил он, — такое имя — Самуил Поляков.

Банк Полякова был из известнейших в стране, и то, что он вкладывал деньги в железные дороги, ни для кого не было секретом, но раньше Равиль о подобных вещах совершенно не задумывался.

— Наш излишне «умный» губернатор старательно вставляет палки в колеса иноверцам. Выслуживается, в свете современного направления. За Амур ему хода нет, вот и старается здесь, как может, напакостить. В результате довольно неплохая идея построить вторую ветку на Дальневосток, а новый железнодорожный мост для того и требуется, зависла в инстанциях. Плохо даже не то, что Низимов в глазах Кагана выглядит замечательно и облечен изрядными властными полномочиями. Жаловаться на него бесполезно, и помяните мое слово, пойдет высоко и наломает дров еще и там, уже на государственном уровне.

Очень плохо, что тормозится развитие и освоение Дальнего Востока, Маньчжурии, и это на Сибирь тоже влияет. Что толку, если сюда переселят крестьян из Руси, если они будут связаны единственной одноколейной веткой с европейской частью страны? Многие просто загнутся от невзгод. Надо же первые годы их снабжать и кормить, пока не обустроятся. Не забыли еще, с чего началось наше знакомство? С недовольства нашего героического полковника вмешательством во внутренние дела войска со стороны Владимира. Они вовсе не обязаны заботиться о приезжих и следить, чтобы те не перемерли, отдавая собственные земли. А ведь с них спросят! И будут очень ясные намеки в правительственных «Новостях» и ярковыраженной саклавитской «Красной звезде» об их вине, а правительство очень удивится и начнет применять разнообразнейшие неприятные меры. Очередное бессмысленное стравливание, и причем с одним из наиболее боеспособных войск, в немалом количестве поставляющем кавалерийские части. Тут уж недолго и до разгрома собственной армии.

— Я бы попросил не преувеличивать, — наливая очередную рюмку, посоветовал Аврум.

— Поживем — увидим, — миролюбиво сказал Казимир и продолжил: — А имеем мы на сегодня наплевательское отношение и громкие лозунги, приятно ложащиеся на сердца… хм… ответственных лиц в столице. Нельзя этого делать по приказу и рывком. Надо прокладывать дороги, и не только одноколейку. Нельзя зацикливаться на крестьянстве, а если уж так болит за них сердце, передай в вечное пользование Уссурийский и Амурский районы. По закону они принадлежат… хм… Кагану, после того как было создано Маньчжурское Вольное войско и хазаки ушли с бывших границ. Сами власти этого требовали, а теперь давят не пойми зачем, имея уже частично незаселенные угодья.

А важнее — одновременно с переселением из европейской части Руси поддерживать и другие отрасли в Сибири, Вот в Маньчжурии уже нашли запасы каменного угля. Его легко добывать даже открытым способом, без шахт. Уже нет необходимости завозить из Донбасса — бери на месте! Выгодно по цене всем. А бессмысленная переписка идет уже третий год. Не хотят позволить иноверцам еще и этот промысел. А своих и не находится. Прибыль — она потом бывает. А для начала надо серьезно вложиться. Нельзя устраивать «очаговую» модернизацию. Или она «сплошная», или ее нет. Где уголь, там металл, где железные дороги, там не только новые поселки и торговля, но еще и воинские перевозки. Это мы имеем внутри страны, — помолчав, добавил Казимир. Он отодвинул тарелку, достал сигерелу из серебряного портсигара и задымил. — А внешняя политика тоже не слишком блистает. Вроде бы где связь? А прямо на глазах. Не дай бог война — и достаточно в двух-трех местах на тяжелых перегонах и тех же мостах взорвать пути, и будет гигантская пробка до самой Читы или даже Волги.

— Война на Дальнем Востоке? — удивился Равиль. — С Китаем, после того что вы оба говорили о его отсталости?

— Когда Каган испугался заимствования революционных идей и не стал вмешиваться, а Австрия беспрепятственно присоединила Германские государства севера, никто и не подумал, насколько возрастет мощь Империи. Главное — не занести к себе заразу и подрывающие наше исконное благолепие идеи. Сегодня имеем очень серьезного противника. Вот и на Востоке, совсем бод боком у нас, Великобритания, забыв старую дружбу, выкармливает государство Микадо. Для японцев просто напрашивается путь в Китай, к его ресурсам и богатствам.

После нашего присоединения Маньчжурии и опиумных войн Китай нуждается в союзнике. Для Цинской династии это неминуемо плохо кончится, но рано или поздно нам придется серьезно столкнуться с Японией. Если мы к тому времени не заселим и не сумеем прочно встать на Востоке, получим еще одну большую проблему. При страшной упертости русской дипломатии и вечном отказе идти на разумный компромисс, вытекающем из нашего высокомерия, и вере, уж простите меня за неприятные слова, в собственную исключительность, основанной не на фактах, а на молитвах, и сложности переброски войск в наши края — последствия могут быть очень серьезными для всей страны.

— И где выход?

— В полном юридическом равноправии всех граждан, независимо от вероисповедания, — твердо заявил Казимир.

— Ага, — довольно заорал Аврум, размахивая вилкой с куском котлеты. — А я уже устал ждать, пока дойдет до этого. Слово-то какое подобрал! Ю-ри-ди-чес-ки! Нет уж. — Он бросил вилку на стол и показал кукиш: — Я вот и есть одна из групп интересантов общества. Обладающий правом не платить прямых государственных налогов: поземельного, подушного и джизьи. Не жизнь, а малина. Только я за нее двадцать лет с коня не слезал и истоптал всю Сибирь, от Кореи до Тобола. За свой счет приобретая строевого коня, амуницию и снаряжение. И не дай бог хазаку на смотре не продемонстрировать полного набора, вплоть до гвоздей для подковывания копыт, по утвержденному хрен знает когда списку. И при этом столичные хлыщи будут нос воротить и заявлять, что мы — ездящая пехота на беспородных, шерстистых и плохо кормленных скакунах. Даже атакующие не как положено, лавой, а сомкнутым строем. Ему только паркет в столице протирать, чистоплюю! В наших местах только так и можно. Против большой банды вместе, и на местных конях, способных на длинные переходы при минимальной кормежке!

Он явно что-то свое выкладывал, наболевшее.

— Так что не моги даже думать, — уже спокойнее сообщил Аврум, — что ты должен пользоваться правами без обязанностей. Давай, двадцать лет отслужи (а это еще послабление нам изрядное: раньше всю жизнь под погонами ходили), а потом будь юридически равным.

— Иногда я думаю, — задумчиво изрек Казимир, — что если бы жизнь повернулась по-другому и Польша проглотила Русь, ты бы с такой же энергией боролся за равные права, арендуя у меня землю. А я тебя нагайкой, чтоб не возмущался!

Аврум зашелся от хохота, так что слезы выступили на глазах. С трудом успокоившись, помахал обернувшимся на него соседям, что все в порядке.

— Мечты, — сказал он, икая от смеха, — никогда поляки не могли справиться с соседом. Только на Червонную Русь и хватило во времена княжеских усобиц, и даже при мунголах дальше Смоленска не заходили. А мы вам — не те несчастные беженцы, набежавшие с Запада после крестовых походов и шею под сапог подставляющие. Не бьют — уже прекрасно. Мы на Волге и Северном Кавказе еще до Владимирской Руси жили. Было время, и славяне нашим предкам дань платили, когда никаких руссов в проекте не было. Да и потом воевали не раз. Святослав — да, разгромил хазар, но чтобы поляки на нас хвост поднимали?

— А в чем разница? — вкрадчиво спросил Казимир. — Сибирские хазаки, из набежавших столетия назад беженцев, от маньчжурских гордецов чем отличаются? А от тех, что на Руси живут и хазаками не являются?

— Характером, языком. Да и обрядами.

— Да ничем! Для мусульманина — вы суть одно. Один Бог, на одном языке молитесь. А внутри общины можете лаяться сколько угодно. Это все воспитание. Двести лет бесконечной войны и службы Кагану. А травили бы вас, как собак, двести лет — непременно бы власть ненавидели.

— Ой, мало вы, ляхи, гремели цепями по шляхам сибирским, — хватаясь за голову, провозгласил Аврум. — И ста лет не прошло, а такие идейки в голове бродят. Плохо тебе живется? Нам запрещено вне территории войска торговать, а ты вон как развернулся. За все надо платить. Одни платят кровью, другие деньгами. Никогда не будет равенства. Даже в этих… демократиях… оно исключительно на словах. Не равен богатый бедному и здоровый больному. Не равен адвокат, досконально знающий законы, крестьянину. За одно и то же преступление совсем разный срок получат.

— А дать тебе от казны на обзаведение, вместо того чтобы из своего кармана платить, и, сколько там полковнику полагается, тысячу десятин земли в частное пользование — так, чтобы продавать и покупать можно было, — согласишься?

— А вот это прямой путь к расколу войска по имущественному принципу. Часть превратится в помещиков, часть в батраков. Ничего хуже и придумать нельзя! Мне землю не за красивые глаза дают, а потому что офицер регулярной армии, выходя в отставку, пенсию по выслуге или инвалидности получает. А нам — шиш! — Он продемонстрировал свой немалых размеров. — Вот и идет компенсация по чинам, кровью и потом за службу полученным от войска. Не от властей владимирских. Участок пожизненный, детям в наследство не оставишь. Продать тоже нельзя. Служи, сынок, как папа твой, Руси и войску. А если юрт в частную собственность раздербанить, кому тогда вообще служить захочется? Проше пана, на общих основаниях. С казенным конем, оружием и прочими радостями, три года.

Равиль понял, что спор этот не впервой и они выясняют старые счеты. Да и заметно было, что без обиды говорят — скорее, в шутку, но подобный разговор легко мог кончиться чем угодно. Даже дуэлью. Люди в запале иногда такое скажут, что потом сами жалеют, а назад уже слова не возьмешь.

— Простите, — сказал он поспешно, — но вот завтра вам, Казимир, да, собственно, всем католикам разрешат в Привисленскую губернию вернуться. Поедете?

— Ни в жисть, — убежденно сказал Аврум. — Золотые прииски на Желтуге, земля под Харбином, торговля с Китаем…

— Упрощаешь, — поморщился тот.

— А что, уедешь?

— Пожалуй что и нет. Да не потому, что ты думаешь. Великое дело — продать компанию. Найдутся желающие. Просто Польша — это уже абстракция. Идеал, который недостижим. Эдакое Беловодье для русских, где все прекрасно и ждут тебя райские кущи. И не стоит портить себе иллюзии детства. Ничего особенного там реально нет, и никто с распростертыми объятиями не дожидается. Дедам нашим хотелось обратно. Отцы уже вспоминали по привычке, а мы чисто машинально поминаем. Уже кладбища наши здесь, и не слишком дети разумеют польский. Деревенские — еще туда-сюда, а городские только по-русски и говорят. Мои дети уже, кроме веры, ничем отличаться не будут от любого жителя Руси. Если когда и поедут — разочаруются.

Наша Родина — уже Сибирь. Если в широком смысле — Русь-матушка. Перемолола она нас, иногда несправедливо, а иногда — точно так же, как литовцев-аушкайтов или булгар, которых не осталось совсем. Не славяне уже — русские живут на земле, растворив в себе другие народы. Ни то и ни се, но ничем не хуже. И стали мы одной из составляющих Руси. Еще и поэтому остро чувствуем несправедливость отношения к себе. Мы такие же. Мы работаем, платим налоги и в армии служим, а нас все время отталкивают и говорят: утрись и не лезь со свиным рылом в калашный ряд. А вдруг тебе в голову взбредут мысли о мятеже? Вот регулярно напоминать и не пущать — как раз и появятся. Назло.

А вере мы не изменим. — Он перекрестился. — Слабые духом давно отпали. Желающие сделать карьеру и пытающиеся обойти закон, запрещающий иноверцам службу в государственных органах, всегда найдутся. Только Руси это не на пользу. Такие люди изначально, по натуре, подлы и, предав раз, способны предать и опять.

«Среди людей есть такие, у которых на языке то, чего нет в их сердцах. Они говорят, что уверовали в Аллаха и в Судный день. Но на самом деле они не веруют и не входят в число верующих»,[46] — вспомнил Равиль.

— Для пользы Отчизны требуются не выслуживающиеся, а полезные, — убежденно сказал Казимир. — Пусть делом доказывают способности, а не тем, как правильно молиться. Говорят постоянно: «Сунниты молятся, саклавиты воюют, иудеи торгуют, а христиане вечно плачут. Ортодоксы — по отсутствующему у них государству, а католики — по потерянному». Может, и было такое давно, но сегодня — чушь. В любом народе есть разные люди. Поставь всех в одинаковые условия и посмотри, что выйдет. Всегда в элите будут и те, и другие. А если представителей какого-то народа больше, то стоит задуматься, правильно ли воспитывает детей другой. А то если в генералы можно попасть, исключительно будучи саклавитом, это не значит, что он лучший. Конкуренция отсутствует. Саклавит Муравьев, своим трудом поднявшийся в заместители к самому Полякову, достоин восхищения. Мне ему кланяться не зазорно. Он обошел всех и совершенно точно не глупее иноверцев.

* * *

— Что, так и сказал? — развеселился Муравьев. — Ну уважили старика, давно такого удовольствия не получал.

Назвать начальника Управления ВЖД пожилым было сложно даже на взгляд Равиля. Худой и жилистый, он был страшно энергичен и долго на одном месте сидеть не мог. Все время бегал по кабинету и только небрежно отмахивался на попытки молодого инженера воспитанно встать. К большому удивлению Равиля, после Дальневостока опасавшегося новых проблем, на этот раз уже со стороны собственного начальства, приняли его практически сразу. Муравьев действительно знал свою работу и прекрасно представлял, с кем имеет дело, но, что важнее, не изображал из себя небожителя и всегда был в курсе происходящего.

Для начала он дал несколько четких указаний и рекомендаций и подтвердил все предыдущие договоренности о назначении нового инженера в группу строительства моста. Заодно и подписал направление на жительство в один из казенных домов от Управления. К этому делу здесь относились очень серьезно, и для административных чинов строились особняки, окруженные садом, а простым железнодорожникам выделялись двух-трехэтажные дома из красного кирпича с водопроводом, центральным отоплением и канализацией. Район так и назывался «Красным». Про замечательные условия жизни на железке Равилю еще в дороге все уши прожужжали. Удовольствие, между прочим, не из дешевых, но многие ценные специалисты клевали на отличные условия жизни.

А вот потом Муравьев принялся расспрашивать о мытарствах в дороге и умело поставленными вопросами очень быстро выяснил всю подноготную его появления в Харбине, включая знакомство в трактире.

— Ну что вы, — благодушно сказал Муравьев, — какой Рощинский аристократ? Дед его был из мещан и до самой старости еле-еле писать на польском умел, а по-русски из принципа не говорил. Но мужик — кремень. Я-то лично не знал, но разговоров наслышался много. Из самых настоящих католических фанатиков, способных на костер взойти за право молиться по-своему. Так что сослали всю их семейку за мятеж не зря. Почти наверняка на них кровь была, но тогда особо не разбирались. Кто под горячую руку попал — на дерево, с петлей на шее. А прочих — всех скопом по шляху в неведомые края.

Тогда как было? Этапы шли все время, возиться с ними некогда. Пригоняли на пустое место — топор в руки, один на всю семью, и еды, чтобы до весны прожили. Крутись, как можешь. Бывало, мерли как мухи, не привычные и к климату, и к трудам. Особенно те, что как раз из аристократов и в руках ничего тяжелее пера гусиного раньше не держали. А Рощинские — нет…

Так обжились, что многие завидовали. Но дед — тот особо фантазией не блистал. Ему бы сидеть в лесу, и чтоб не трогали. Не знаю, как у них раньше принято было, но набрались моментально от соседей-хазаков их традиций. Отделиться от семейного хозяйства мог только старший сын, а младшие всю жизнь батрачили на отца, и он их поучал по поводу и без повода палкой. Все приговаривал: «За битого двух небитых дают». А старший, как подрос, сам отъехал и сына своего в школу отдал. Теперь большой человек Казимир. — Он уважительно покачал головой. — Купец-миллионщик. А через него в войсковую казну деньги немалые идут. Разночинцы все платят. И слово его в Маньчжурии весьма ценится. Вы с ним знакомством-то не пренебрегайте. Заходите как-нибудь по-простому. Только вот что… — Муравьев сделал паузу для внушительности и погрозил пальцем: — Мне тоже не слишком нравится, когда призывают к правильному поведению, а про заветы Милонега и Акбара забывают. Где это слыхано — Коран на русском чуть ли не еретической книгой именовать, да как у суннитов пять раз в день на молитву призывать? Согласно Корану истинный правоверный обязан дважды молиться — на рассвете и через два часа после захода солнца. Остальное — позднейшие наслоения. Усердие хорошо, но чрезмерное мешает. Пословицу про «заставь дурака Аллаху молиться, он и лоб расшибет» не на пустом месте придумали. Однако разговоры эти политические хороши для дома, но никогда не на рабочем месте. И упаси вас Аллах с подчиненными вести излишне вольные речи.

— Я понимаю, — согласился Равиль, мысленно себя обматерив. Нашел перед кем распускать язык. Впредь надо сначала думать, а потом уже говорить. В голове прозвучало раньше совершенно невинное замечание из коронационной речи: «Мне известно, что в последнее время слышались в нескольких земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии земства в делах внутреннего управления и изменении существующих законов. Пусть все знают, что я, посвящая все силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял мой незабвенный покойный родитель». Так недолго и до доноса в жандармерию.

— Вот и хорошо. Ступайте устраивайтесь. Завтра с утра приступайте к работе.

Равиль вышел из Управления слегка обалдевший от множества указаний и наставлений. Очень не хотелось ударить лицом в грязь, но начало было положено хорошее. Жизнь была прекрасна, и даже небо гораздо более синее, чем с утра.

— Куда изволите? — спросил извозчик, дежуривший у входа.

— На Пристань, — назвал район Равиль. — Улица Садовая.

— Знаю. Хорошее место, — помогая загружать имущество в пролетку, сказал извозчик. — Вы, стало быть, новый в наших краях?

— Сегодня приехал.

— А не желаете город посмотреть? Приезжим всегда интересно.

— Если недолго, — согласился Равиль.

Почему нет? Пока что он видел только Вокзальную площадь и здания вокруг нее. Управление ВЖД, Русско-китайский банк, дом Железнодорожного собрания, если верить большой табличке на входе. Архитектура вполне привычная, как и замощенная булыжником площадь. Ничего примечательного — как будто и не Маньчжурия, а центр Руси. Никакого особо сюрприза он не заметил.

— Город Харбин основан десять лет назад, и называли его первоначально станция Сунгари-первая, — сообщил извозчик.

Они неторопливо ехали мимо самых обычных помещичьих особняков с колоннами, лепниной и атлантами, мимо продавцов матрешек и самоваров, миновали вывеску, разрисованную медведями, — «Трактир «Генерал Топтыгин».

Не иначе как мнит себя чичероне,[47] понял Равиль.

— Путеводитель я тоже читал, — ехидно сказал он. — Сколько проложено километров дорог и построено разнообразных предприятий вроде мельниц, маслобоен или по производству макарон, могу там посмотреть. Что Харбин на самом деле слово «Ха-эр-бинь» и переводится как «высокий берег», тоже знаю.

— А вот и нет! — ничуть не обидевшись, воскликнул извозчик. — Знающие люди утверждают, что от маньчжурского слова «харба», означающего «брод», «переправа». Раньше в районе Харбина была переправа через Сунгари. А затем русские присоединили к маньчжурскому слову «исконно русский суффикс принадлежности» — «ин». Ну навродя как в «сестрин», «мамин». Настоящие харбинцы всегда говорят с ударением на первом слоге — Харбин.

— То есть ты — настоящий?

— Из-под Твери я. А кто тут коренной, — философски спросил извозчик, — коли десять лет всего прошло с первого здания? Разве что раньше было две фанзы китаёз, так хазаки всех повыгоняли. Кто сопротивлялся — тех вообще в реке топили, за милую душу. Кто там станет разбираться — хунхуз-грабитель или просто мимо проходил? Враз кончат, если документа нет. Они с этим делом строгие. Раз цинский ампиратор сказал всем уходить, так нечего против власти бунтовать.

Он гыгыкнул, и Равиль догадался, что это смех такой. Очень волнуют хазаков указы китайского начальства. Другое дело земля. У них делят юрт от общего количества. Больше территория — больше каждому достанется.

— Вообще-то опять появились. На строительстве железки китаёз много было. Тысячи. Они работать могут много, а денег не шибко просят. А Управление оказывает строителям бесплатную медицинскую помощь, выплачивает пособия по временной нетрудоспособности, а в случае гибели рабочих — оказывает помощь их семьям. У себя дома в жисть столько не получат. Иным даже выгоднее угробиться на работах. Прямые родственники не временное разрешение на жительство от компании, а нормальный документ получают. Их уже выгонять не будут. Теперь целый район имеется — Нахаловка. Там строились как попало рабочие. Странное зрелище: деревянные русские избы — и по соседству китайские дома с загнутыми крышами. А есть еще Китайская улица. Сплошь нелегалы жительствуют. Вот туда лучше ночью не заходить. Притоны разные, выпивохи, и вообще место нехорошее. Один раз уже с полицией чистили — так опять набежали. Войсковой атаман предлагал спалить все к шайтану, да Управление железки носом крутит. Как бы кого не того не постреляли, под горячую руку. Вполне приличные подданные в бардаки бывалоча заходят. — Он опять гоготнул.

«Бум», — загудело сверху. «Бум».

Равиль поднял голову. Заслушавшись пояснениями, он первоначально пропустил, куда они подъехали. На громадной высоте в мрачном каменном здании многопудовый колокол, как мячик, летал взад и вперед, далеко выступая за стену. Не язык раскачивали, а именно сам колокол. К тому, что, как он понял, было католической мечетью (раньше видеть не приходилось), со всех сторон шли люди, одетые по-праздничному. Прямо у ворот многие стояли на коленях. Один вообще лежал на полу у входа, раскинув руки крестообразно.

— Ему плохо? — спросил Равиль, удивленный, что к человеку никто не подходит.

— Нет, это он так молится, — сплюнув, ответил извозчик. — Куда Аллах смотрит, мне не понять. Костел каждый день открыт, и вечно в нем торчат, а сегодня у них еще что-то торжественное. Ну как? — с гордостью спросил, как будто сам все это зрелище устроил для гостя.

— Впечатляет. Никогда раньше не видел.

— Вот и у нас в Твери эдакой глупости не водилось. А здесь я уж насмотрелся. На базар пойдешь — так там половина вот таких, и балакают вроде по-русски, а ничего не разберешь. Ну чисто в другую страну попал. Хорошо, хоть не в дерьмовый Китай.

— А что? — напрягся Равиль, вдруг сообразив, чего по дороге не видел ни разу. — Мечетей в Харбине вообще нет?

— Почему нет! — рассудительно сказал извозчик, понукая лошадь двигаться дальше. — Есть. В Нахаловке есть, на Пристани и в Старом городе. Еще на русском кладбище в пригороде. Хуаншан называется, прости меня Аллах за это непотребство. По-китайски значит «Желтые горы». Там раньше фанза была — так и осталось название. Всего, значит, четыре. А больше нет совсем. Кроме Старого города еще пригородные поселки имеются. Тоже Харбин считается. Есть Модягоу, там богатые купцы живут, Славянский городок, Алексеевка, Госпитальный городок, Корпусной городок, Саманный городок, Московские казармы, Сунгарийский городок и Затон. Это вообще уже нищета. Так ни одного честного не то что саклавита, даже суннитов нет. Церкви стоят, синагоги. Много, да кому надо их считать. — Он опять недовольно плюнул.

Да уж, сюрприз удался, думал Равиль, разглядывая прохожих и дома под продолжающийся рассказ про застройку города по утвержденным планам и наглое заселение Нахаловки и Затона приезжими из Руси и китайскими нелегалами. С открытием регулярного движения по железной дороге Харбин стал привлекать внимание дельцов самого разного толка, кинувшихся «делать деньги» на девственных просторах Маньчжурии.

Со всех концов страны набежали коммерсанты, подрядчики, биржевики, спекулянты, а также и простой люд — рабочие, ремесленники, лавочники, прислуга и т. п. Особенно быстро богатели люди, занимавшиеся подрядами на строительстве дороги и работавшие в лесообрабатывающей промышленности, торговле. Не всегда это кончалось хорошо. Нередки были случаи, когда зарвавшиеся деляги так же быстро теряли состояние, как и нажили. И над всей этой сворой постоянно нависали сразу несколько инстанций, стремящихся наложить тяжелую лапу на доходы.

— И тогда он написал донос, — увлеченно излагал извозчик перипетии местных интриг, — самому шейху аль-ислами в столицу, что навродя ему лесопилку открыть не дают, потому что правоверный, а здешние жители ненавидят его за исполнение святой обязанности пять раз в день молиться. А хазаки — тоже не дураки, сразу сообразили, чем пахнет. Не успело письмо дойти, как отгрохали за счет казны войскового атамана мечеть в Нахаловке и доложили по инстанции о своей замечательной заботе о духовных нуждах населения, без различия доходов и веры. — Фразу он произнес без запинки, как выученную наизусть. — Во Владимире подумали и отписали, что Вольное войско вправе распоряжаться своими угодьями, если не будет мешать честным саклавитам. Ну не дословно, но что-то вроде.

Так после этого сказано атаманом было: «Кто сор из избы выносит да напраслину возводит, тому нечего делать ни в Харбине, ни в Маньчжурии. Чтоб никто не смел покупать у ябеды ничего. А то и покупателю кисло станет». Бойкот называется. И не покупали, пока не разорился. А как сел в поезд, так уже под Читой зашли в поезд желтолампасники и, под гогот сибирских хазаков, что порядок охранять должны, разложили прямо на перроне и выпороли, у всего поезда на глазах. Потом жалуйся не жалуйся, никого не найдут. Все прекрасно поняли и в столицу больше не пишут. Лучше уж к Муравьеву с жалобой.

Аллея, по которой они ехали, была засажена яблонями. Во дворах обязательно много зелени и деревья множества пород. В палисадниках росли ягодные кусты и целые клумбы цветов. Астры, георгины, бальзамины, левкои, сирень. Были улицы березок, отдельно тополей, ореха и других. Тот, кто это планировал, имел вкус и старался ничего не делать по одному шаблону.

— Приехали, господин инженер, — сказал извозчик, останавливая пролетку. — Вот ваша будущая квартира.

Откуда он знает, что инженер? — удивился Равиль, вручая честно заработанный за поездку и озвучивание сплетен дирхем. Хотя да. Пристань. Здесь только из Управления селят, не далее как четверть часа назад он же и рассказывал.

— Премного благодарен, — воскликнул извозчик и поволок чемоданы в дом.

И это тоже Русь, оглядевшись по сторонам, подумал Равиль.

Из палисадника дома напротив выглядывали две девицы, причем одеты были совсем не по-русски. В цветастых блузках и без косынок на голове. Что местные хазачки вели себя достаточно свободно, не оглядываясь на грозные предписания из Владимира о чинном поведении лиц женского полу, он уже понял.

— Сосед новый, — не особо понижая голоса, сказала та, что повыше, и обе рассмеялись. Интересно будет потом познакомиться.

Март 1932 г.

Самолет плюхнулся на землю не самым лучшим образом. Вроде это называется «дать козла». Внутренности в очередной раз екнули и попытались вылезти наружу. Кто бы там ни сидел за штурвалом, лучше ему пройти курсы повышения квалификации. После страшной тряски от этой самой… турбулентности, выдуманной летчиками, чтобы оправдать свое неумение, еще и это. Я не выдал наружу все, чего еще не переварил, по одной простой причине — нечего. Нормально поесть не дали. Пришли добрые молодцы с усталыми глазами и в черных костюмах, показали бумагу о высылке из самого свободолюбивого и свободного на свете государства — Австрийской империи.

Кто они такие — спрашивать не стоило, в любой стране лица в подобных организациях одинаковые. Зашиваются, бедняги, защищая закон и порядок от разнообразнейших зловредных типов вроде меня. В другой обстановке они бы мне, обязательно под пиво, рассказали о своей тяжкой доле, и как дома почти не бывают. Вечно приходится отлавливать недовольных. Ты их ловишь, ловишь, а они, как плесень, снова и снова на пустом месте заводятся.

Я не особо удивился — чего-то в этом роде ожидал еще неделю назад, сразу после публикации статьи и красивых фотографий. Странно было, что сначала со мной еще беседы проводили на тему правильного освещения событий. Ага. Разбежался я предъявлять свои писания в пресс-службу. Где это видано? Пусть в своих газетах вычеркивают, что им не нравится, а мне голову не морочат. Обязательно теперь поплачусь читателям даже в США, как зажимают прессу и лишают мир честной информации.

Занимательно, что еще и в нашем посольстве намеки делали и изображали большие глаза по поводу обиды канцлера и его окружения на русских. При чем тут вообще русские? Или не делайте открыто гадостей, или не обижайтесь, когда о них сообщают. Вот, положа руку на сердце, про меня в свое время могли нечто подобное написать? Еще как! И между прочим, и писали англичане, хотя и не лично про меня, а про работу Ярославской добровольческой бригады в ущелье между Чечней и Грузией… Ой, мама дорогая, уже забыл, как оно называлось. Короче, плевать хотели мы в тот момент на всяких писак, считая себя правыми, но фотографироваться на фоне сожженного аула — это ненормально. Таким не гордятся, и потомкам любоваться на трупы ни к чему.

Немцы — что дети. Оторвут лапки у муравья или крылья у бабочки и с интересом смотрят. И северные, и южные. Жестокие, беззастенчивые и любят поиграть в войнушку. Спокойно жить не могут. Я успел скататься перед Австрией на местные маневры и полюбоваться на замечательное зрелище единства народа и армии.

На представление собралось не меньше трехсот тысяч зрителей, жаждущих понюхать вонь от артиллерийских орудий и потных носков. Масса энтузиазма и приветственных криков. И казалось бы, жители трех сотен мелких государств, не считая крошечных графств, епископств и вольных городов, должны вести себя по-разному, но все дружно заходились от счастья при звуках маршировки. Это что-то труднообъяснимое, но характер у народов все-таки существует. Анекдоты про типичное поведение не на пустом месте рождаются.

Так что я вежливо выслушал нотации, не проявляя недовольства, а ведь вполне могу послать всех по известному адресу, хотя, как вежливый человек, проделал это не вслух, а мысленно. Я вообще не в Австрии аккредитован, и меньше всего волнует недовольство дипломатических чиновников. «Красная звезда» как раз все целиком напечатала, и пока оттуда не раздалось грозного рычания главного редактора, накрученного из Кремля, мне как-то фиолетовы чьи-то расклады. Я достаточно пожил и повидал, чтобы не реагировать на значительные слова о благе государства Русского или какого еще. Тут они свои шкурные интересы пробивают. Наши чиновники из МИДа давно уже не смеют вякать самостоятельно и, получая указания из Владимира, совсем другим тоном разговаривают.

Пассажиры оживились при виде длинного здания аэропорта и начали вставать. Компания подобралась замечательная. Почти все с легкой печатью интеллекта на челе. Глупые сейчас бегут к границе ножками, в надежде на хороший прием. Выкидывать назад их не будут, что да, то да, но проигравшие никому не интересны. А вот эти типы почти наверняка из среднего эшелона АНП (Австрийская Народная партия). Те, что сами не стреляют, но сидеть на месте опасаются, во избежание санкций от обидевшегося имперского правительства. Слишком жареным запахло. Стрелять перестали, но аресты продолжаются. Военное положение позволяет задержать любого без предъявления обвинений. Пьер сказал, что уже под Инсбруком целый лагерь для перевоспитания имеется, но туда нас даже близко не подпустили.

Будут теперь продавать соратникам с германской стороны границы связи и знакомства, пополам с интересной информацией. Ничего особо хорошего им не светит, но на хлебушек хватит. По мне, самые противные — других подстрекают, а сами в жизни ничего делать не будут. Теоретики как правильно построить общество, не утруждая ручек. И совесть у них спит как здоровый младенец. Всю грязную работу делают другие. Даже семьи не взяли, их дома все равно трогать не будут. Они ж европейцы, про круговую поруку и кровную месть вспоминают, только когда инородцев касается.

Я бодро прошел мимо дисциплинированной очереди с напряженными лицами, но ни один не посмел возмутиться.

Скандал новым эмигрантам сейчас ни к чему, да и любому понятно: раз иду, значит, имею право. А право вещь такая — сколько возьмешь, столько и будет. На Востоке в таких случаях принято громко орать, демонстрируя свое более высокое положение, а здесь сойдет и простая целеустремленность. Им и в голову взбрести не может, что я сам себе что-то разрешил.

Дождавшись, пока очередного приезжего проверят, помахал паспортом под носом таможенника. Все равно всех вещей — один чемодан, я ж не на всю жизнь ездил, а осмотреться. Давно уже научился быть готовым ко всему и держать в прихожей тревожный чемоданчик. Как говорят на Руси: «От тюрьмы и сумы не зарекайся», — так я готов всегда к любому повороту событий. И к срочной командировке, и что отправлюсь за решетку. Были прецеденты. Не везде столь гуманны, чтобы высылать сразу. Пара смен одежды, зубная щетка, бритва и еще кой-чего по мелочи. Веса немного, но на первый случай хватает.

А эти пусть стоят и стерегут достояние семьи и бабушкины цацки. Замотанный пограничник глянул на штампик в паспорте и махнул, разрешая пройти. Глаза у бедняги красные, как у упыря, небось всю ночь проверяет чемоданы у многочисленных беженцев. Четыре рейса за сегодня — это я точно знаю. А кроме Вены есть еще и другие самолеты. Из Венгрии с Италией прибывают. Бегут народники, как крысы с тонущего корабля, и австрийцы их легко выпускают.

Ничего не понимаю, вот они — враги, прямо толпами лезут через границу, но не трогают. Договор у них, что ли, с немцами? Если в Германии начнут бить социал-демократов, будет встречный поток, и заранее готовятся. Мы вас не трогаем, вы — нас. Такая занимательная разновидность политики.

На улице было холодно и промозгло. Солнце еле грело, и имелся натуральный гололед, когда слегка подтаявший снег покрывал замерзший ночью лед. Тут надо ходить осторожно — очень хорошие шансы переломать ноги. Прямо у здания дорожки расчистили, как принято у аккуратных немцев, но ближе к стоянке такси руки не дошли или просто не успели, слишком рано.

Проживая в последние годы в теплых краях, я успел подзабыть, какое это удовольствие — встать пораньше и общаться с машиной, не желающей ни в какую заводиться на морозе. Самая приятная история была, когда меня срочно вызвали в редакцию приблизительно в такую же замечательную погоду. Запрыгнув в машину, всю ночь простоявшую на улице, я радостно поехал в центр города и на первом же перекрестке обнаружил, что колеса не поворачиваются налево. Направо сколько угодно, а налево что-то мешает.

Это было тем удобнее, что случилось прямо на перекрестке, и я попытался протаранить ближайший столб с фонарем. Вдумчивое исследование показало, что просто снег, под вечер раскисший и мокрый, прилип с внутренней стороны и ночью замерз. Отколупывать его руками, сжимая мерзнущими пальцами саперную лопатку из багажника, потом пришлось два часа — уж очень хорошо примерз, и в крайне неудобном месте, а в тот момент я призвал на помощь исконную русскую смекалку и, выехав задом на дорогу, проложил маршрут так, чтобы поворот всегда был направо. Такой получился интересный рейс — вкруговую, как в лабиринте. Прямо и направо. Что удивительно, почти не опоздал. С тех пор с сильным подозрением отношусь к перепадам температуры и не ленюсь заглядывать под колеса. Снег — это замечательно в детстве, но не взрослому дяде на дорогом автомобиле.

Неожиданно замигал фарами «форд», стоявший на обочине, и, явно привлекая мое внимание, загудел клаксоном. Из американской машинки вылезла женщина в уже знакомой меховой куртке, на этот раз застегнутой, и меховой шапке а-ля хазак молодой, последний писк моды, и замахала приветственно рукой. Какого шайтана она здесь делает ранним утром. Неужели за мной примчалась в такую рань? Так мы перед отъездом успели поцапаться еще раз, на почве принесенной мной бутылки. Надо было с Арамом поделиться новостями по поводу его химии и отметить заинтересованность соответствующих лиц. Я все-таки подергал старые знакомства, и вполне удачно. К сожалению, нарвался не на Арама, а на его дочку. Так что особо приятных воспоминаний не осталось, и встречать меня она могла примчаться исключительно по веской причине.

— Что-то случилось? — настороженно спрашиваю у Любки.

— Нет, просто я вас дожидаюсь. Папа просил встретить, он о чем-то хочет поговорить.

М-да, подумал я. Или Арам спятил, или это действительно так срочно.

— У него день рождения, и он потребовал, чтобы я непременно доставила на праздник.

Сбрендил, догадываюсь. Так я не врач, чтобы прописывать лекарства.

— В семь утра это действие начинается, или я могу сначала съездить домой, помыться, поесть и выспаться?

— Вас же невозможно поймать, — с искренним негодованием воскликнула она. — Вы даже на работу не изволите являться. Там начальство аж кипит и плавится!

— У меня нет начальства, — закидывая чемодан на заднее сиденье и захлопывая дверцу, доверительно говорю. — Вернее, есть, но очень далеко — во Владимире. А эти типы из корпункта меня могут только о чем-то просить, но не указания давать.

Я залез в машину, где приятно гнала тепло в салон печка, и широко развел руками:

— Но если надо, какие вопросы! Поехали. Все лучше, чем платить из собственного кармана таксисту.

— Вы еще и жадный? — с интересом спросила Любка, заводя двигатель.

— Да вроде нет. Тут вопрос, на что тратить. На подарок не жалко, купить себе бездорожник — без проблем. Это мне по работе бывает необходимо. Здесь-то ничего, а на Востоке и дорог очень часто не бывает. Еду еще хорошую люблю, а вот шляться по приемам в специально пошитом смокинге — ненавижу. Дело даже не в самовлюбленных павианах, вечно толпящихся там и ссорящихся из-за места, как в последний раз в посольстве. Все выясняли, у кого ранг выше, как при местничестве в добагатурские времена князья. Иногда для работы посещать приемы необходимо. Просто я себя чувствую комфортно в старых брюках и застиранной до потери цвета рубашке, и никакого удовольствия от приобретения одежды, которая всем сообщает, что я весь из себя такой и эдакий. Кому надо — и так знает, а кому не требуется, я как-нибудь переживу без показного уважения. Вот, — я вытянул руку, показывая часы, полученные от родителей на тринадцать лет, — это память, и я ношу их очень давно. Наплевать, что приходилось чинить и сейчас есть более красивые и дорогие модели, меня не раздражает даже поцарапанное стекло. Привычная и удобная вещь.

— Вы сноб, только наоборот, — заявила Любка. — Желаете специально отличаться от общества.

Машину она вела уверенно и вполне по-мужски. Без особого лихачества, даже осторожно, на чистом автоматизме, совершенно не думая.

— Хе, — сказал я озадаченно. — Принципиально не желающий подражать принципам высшего света и подчеркивающий свою простонародность? Нет, я ничего такого специально не делаю, а просто поступаю, как мне удобнее. Если я правильно помню определение, снобизм еще подразумевает, что человек искренне считает себя интеллектуалом. — Я фыркнул от удовольствия. — Носителем истинны и «совестью нации». Браво! Такого про меня еще никто не говорил. Надо будет куда-то вставить и попутно оплевать таких умников. Со мной вообще опасно иметь дело — я очень часто ворую идеи откуда придется, за отсутствием развитой фантазии, и лезу во все дырки выяснять, что стоит за тем или другим вроде бы невинным замечанием. Обязательно бы пошел в полицию, если бы жизнь по-другому сложилась: они тоже вечно копаются в чужом грязном белье, а меня всегда мучило излишнее любопытство. Почему поступили так? А кто виноват в этом?

— И как, удается выяснить?

— Иногда да, а иногда этого никто не может. Люди вечно ищут заговоры и тяжелую руку спецслужб. В жизни все гораздо проще. Принимают новый замечательный закон — вроде бы умные люди, и совершенно не видят последствий. Потому что экономика — не наука, и просчитать ее нельзя, а что еще важнее, любая экономическая реформа задевает людей, и уж понять их реакцию и предсказать точно вообще ни один пророк не способен. Каждый рассматривает ситуацию в меру собственного ума, информированности и предвзятости. Ну вроде «наш народ верит в Пророка и любит Отчизну». Это ему с детства объяснили, и он всю жизнь в этом уверен. А народ предпочитает хорошо пожрать, выпить и на расчеты начальства совсем не похож. Ну это меня не туда понесло, но иногда вроде бы нормальные люди такое отчебучивают, что представить себе не могли даже ближайшие и прекрасно их знающие родственники.

А чего это я так разбушевался? Вредно мне рядом с ней сидеть. Хочется произвести впечатление. Попрыгать вокруг, расправляя перья и издавая красивое пение. Инстинкт самца. Так… надо с этим делом завязывать. Роль красавца-соблазнителя не для меня писана. Еще этих сложностей мне не хватает для замечательной жизни. Ничем хорошим не кончится.

— Когда я была в корпункте, — видимо поняв, что продолжения не будет, сказала Любка, — мне письмо для вас передали. В сумочке.

Я открыл вещь, без которой ни одна нормальная женщина из дома не выходит, и сразу обнаружил большой конверт с русскими марками. Адрес был незнакомый — просто почтовый ящик в Ялте. Фиг поймешь чей.

Я не стал особо мудрствовать, разыскивая ножницы, а просто оторвал клапан. Вывалилось несколько сколотых листков с напечатанным текстом. Я быстро просмотрел, потом с оторопью прочитал внимательно и посмотрел на вписанную сумму. Нечасто с неба прилетает такая радость. Деньги, как известно, идут к деньгам. Американцы осчастливили, теперь еще подарок появился. К последней странице прилагалась записка, написанная знакомым твердым почерком Васили:

«Берик, мы с тобой столько знакомы, я считала, что знаю, чего от тебя ожидать, но это нечто. Ты был обдолбанный, когда писал? Говорят, на Востоке предпочитают гашиш, но вроде за тобой раньше не замечалось. Выпить мог, но не до такой же степени!»

Я невольно хмыкнул. Много она знает, сколько я способен под настроение.

«Короче, чушь натуральная, но оригинально. Я даже консультировалась — не было еще такого. Умный поймет издевательство, глупый скушает так. И местами натурально разберут на афоризмы. Это хорошая находка, про выпивающего с врагами, принимающими его за соратника, и говорящего: «За нашу победу!»

Я попытался вспомнить, где я такое вставил, но быстро сдался. Обдолбанный я был — чистая правда.

«Кое-что переделать придется, для экрана не подходит, но ничего принципиального. Подписывай договор и присылай назад по адресу на конверте. Сумму я нарисовала такую, чтобы обязательно, как на тебя накатит, вспомнил и соорудил вторую часть. Можно про Китай или еще какую экзотику — прекрасная возможность послать персонажа с заданием куда угодно, а тебе и карты в руки, вставишь пару фраз на тамошнем наречии. Оригинал я непременно впарю в издательство, есть там знакомые. После фильма пойдет нарасхват. Цени и не забудь потом отблагодарить. Ты вообще скотина натуральная: месяц сидел в Одессе — мог бы и заехать по старому знакомству, повидаться».

Подписи не было. Да мне и не требуется. Даже если бы мне просто вслух прочитали, прекрасно бы разобрался, кто пишет. Так и слышу ее деловую речь. Когда ж мы познакомились? Ужас, сколько лет назад это было. Меня тогда регулярно навещали в госпитале Ахметовы родственники, откармливая фруктами и просто выгуливая. На самом деле «родственники» — сильно сказано. Один раз появилась его мать, а так все время приходила Василя.

Она произвела на меня неизгладимое впечатление своими могучими статями. У брата это сплошная мускулатура, а у нее перешло в роскошные объемы. М-да… Это не вспоминая про вечное желание сказать в глаза все, что думает. Стеснительностью там и не пахло. Не был бы я почти женат — обязательно бы приударил за девушкой, но заводить интрижку с женой друга было слишком уж некрасиво. А она посматривала со щекочущим самолюбие интересом, тем более что Ахмет отзывался обо мне в письмах в таких выражениях, что почему памятник так и не поставили, ума не приложу. Наверное, просто некогда было после войны.

Как бы то ни было, мы остались хорошими друзьями, а потом я еще неоднократно заезжал погостить. Первый раз после демобилизации — привез Ахмета домой, когда он свалился с тифом и пришлось не только почти три месяца его выхаживать, но и кормить все их замечательное семейство, включая двух старых теток, подрабатывая грузчиком в порту. Все побрякушки они уже продали, а не так и много было. Папаша их хорошо гулял и в карты играл — с размахом и широкой душой. Счастье еще, что помер аккурат перед войной, а то и дом бы проиграл. А так хоть жить было где. И ведь оба, что брат, что сестра, об этом помалкивали, и, когда она притаскивала в госпиталь гостинцы, я воспринимал это как должное. У хана много! Ага. После него осталась одна сабля наградная да ордена с медалями. Даже земля за долги ушла. Они еле концы с концами сводили.

Замечательные были времена. Кругом бардак, никто не знает, что будет завтра, по ночам стреляют на улицах и грабят. Никто не работает, сплошные митинги с громкими лозунгами и призывами. А профессии у меня нет, денег тоже, и бросить все и удрать домой исключительно совесть не позволяет. Выжили мы больше потому, что несколько их арендаторов подкармливали бывших хозяев по старой памяти.

Я ведь тогда даже не пил — все рыскал в поисках возможности заработать. Наверстал потом, когда Ахмет поднялся и перестал шататься от слабости при легком ветерке, и можно было на него с облегчением свалить проблемы, отвалив до родной хаты. Вот там я уже расслабился и с облегчением устроил веселую жизнь собственным родителям. Даже стараюсь не вспоминать и сегодня. Стыдно и неприятно. Слишком уж резкий переход был от вечного напряжения и смертей к почти нормальной жизни.

Василю многие не любят, и задело. Она слишком безжалостна и требовательна на работе и в общении с посторонними, но кто ее не видел в те дни, тому и не понять, откуда это взялось. Зато никому не говорит, а дети этих простых татарских крестьян, что просто из доброты душевной нам жратву приносили, все за ее счет учились. Как на ноги всерьез встала и первые свободные деньги завелись, сама к людям ходила, не дожидаясь просьбы, и выясняла, в чем они нуждаются. У них и мыслей не было о чем-то таком просить, дальше должности фельдшера мечты не распространялись. А теперь уже работает целый взвод учившихся в университетах, и даже известная художница имеется. Куда там Айвазяну — такие пейзажи крымские малюют, что даже мне нравятся. Уже и внуками Василя занимается, и про каждого помнит. Не по обязанности, а потому что так правильно.

Есть в ней что-то такое от природы… аристократическое. «Это мои люди!» Она и меня пыталась в «свои люди» записать, но я отбрыкался. Не люблю, когда мне помогают из самых лучших побуждений, забыв поинтересоваться мнением. Хвала Аллаху, сам умудряюсь жить, и неплохо. Но иногда зудит — а не строит ли она козни за моей спиной, чисто по-дружески, давя на того же Белова? Надеюсь, хватает ума не делать этого. А гонорар или книга… Это другое дело. Не будут смотреть и читать — не станет она насильно пропихивать. Не настолько бескорыстна. Выбрасывать денежку без смысла очень не любит.

— Буду теперь еще и известный сценарист, — сознаюсь, засовывая договор в карман.

— Что-то вроде «Владимирской Руси» Коршунова? — с легкой насмешкой в голосе спрашивает.

— Да нет… это будет рангом пониже, и дым пожиже. Не дорос до такого масштаба. Про козни англичан и нашего доблестного разведчика, умыкающего Военную Тайну. А кстати, что, Коршунов уже снял очередной шедевр? Я не думал, что так быстро.

— Обещают скоро показать. Мелькнуло недавно в «Известиях» про патриотическое воспитание молодежи и прочие бла-бла.

О Аллах, как время бежит, размышляю под ее рассказ. Скоро буду лицезреть на экране знакомые лица. Интересно, какое впечатление будет. Ведь совсем иначе воспринимаешь, когда с экрана героический тип с одухотворенным лицом и горящими пафосом глазами произносит что-то вроде: «За землю Русскую! За Веру! Аллах Акбар!» — и кидается в одиночку на копья врагов с тупыми лицами алкоголиков и дегенератов, и имеешь возможность сравнить с реальным человеком, который не просыхал даже на съемочной площадке. Но артист великолепный. Текст дать — что хочешь изобразит, но тупой как валенок. В нерабочее время и говорить с ним не о чем.

— Ну, — осторожно сказал я, — надеюсь, там не будет слишком много назидательности. Материал хороший, актеры тоже. Я почти месяц рядом болтался и смотрел, никогда раньше не видел процесса. Режиссер актрису доводит до настоящих слез бессмысленными придирками, а потом, очень довольный, снимает ненаигранную истерику. Коршунов — самая настоящая скотина, но результат должен смотреться на экране великолепно. И плевать ему, что все актеры его потом за подобные штучки лютой ненавистью ненавидят.

Стоявшая на обочине легковая машина неожиданно, не помигав поворотником, резко тронулась с места, выскакивая перед нами на дорогу.

— Чтоб ты… — энергично воскликнула Любка и резко ударила по педали тормоза. На обледеневшей дороге такие фокусы даром не проходят. Нас занесло, развернуло в противоположную сторону и вынесло на встречную полосу. Большая удача, что в столь ранний час никто в аэропорт не мчался. Могло очень плохо закончиться.

— Не получится, — внезапно осипшим голосом сказал я.

— Что не получится?

— Вот это самое пожелание. Мужчина так не может. Анатомия не позволит.

— Я как бы не имела в виду, — густо покраснев, заявила Любка.

— Я понимаю, — соглашаюсь, — езжай скорей отсюда, а то навстречу кто-то едет, фары светят.

— Мы уже перешли на «ты»? — послушно заводя заглохший «форд», поинтересовалась она.

— Ну… как боевые товарищи, чуть не угробившиеся в бою… Или не стоит?

— Можно, — разрешила она. — Не такая уж большая разница в возрасте.

А собственно какая, попытался прикинуть. Надо потом Арама спросить. Женщины таких вопросов не любят.

— Останови, — попросил я после разворота. — Что-то я видел, когда они выскочили на дорогу.

Вылез из машины и, проваливаясь в неглубокий мокрый снег, прошел буквально пяток шагов по четким следам. М-да… Не показалось. Прямо на земле лицом вниз лежал, раскинув руки, человек в длинном пальто и лакированных ботинках. В утреннем холодном свете прекрасно были видны на спине две дырки. Стреляли в упор. Я присел и повернул тело набок, проверил лицо — холодный.

— Его вообще не здесь убили, — уверенно сказала Любка у меня из-за спины.

— Почему?

— Так крови почти нет. И трупные пятна. Я все-таки на врача учусь. Нам такие вещи объясняли наглядно. От часа до трех прошло. На морозе еще дольше. Не стали бы они здесь часами сидеть, дожидаясь неизвестно чего. А вот когда… — задумчиво пробормотала. — Когда — это проблема. От температуры окружающей среды зависит, где лежал до того, как его… выкинули.

— Это уже не наша забота. Сходи к дороге, останови кого-нибудь и попроси вызвать полицию. Нам уезжать не стоит — свидетели, потом все равно могут заставить назад ехать. Да, — вспомнил, — запиши номер, чтобы они непременно позвонили. Немцы, конечно, люди дисциплинированные, но кто их знает. А так будут знать, что полиция заинтересуется их поведением, если не выполнят гражданский долг. И кстати, ты номер той машины не запомнила? А марка?

— «Трабант» обычный. А номер… не до того было.

Она ушла, а я старательно обшарил покойника, не забыв натянуть перчатки. Совершенно не требуется потом объяснять присутствие моих отпечатков пальцев в неподходящих местах. Уж очень любопытно было. Первая мысль — это кто-то из народников, только что прибывших в страну, — уж очень лицо знакомое, а вспомнить не получается. Где-то я его видел. Выходит, грохнули свои: ведь самолеты встречают, — да и не стал бы он садиться с незнакомыми людьми в машину. Не такси это было, точно не такси.

Не получается… Этикетка на пальто берлинская, ботинки тоже не австрийские, и вообще очень странные для этого времени года. Такие хороши в городе, а не на природе. Если принять на веру, что Любка говорила, то пришел в гости, или к нему пришли. Нет. У себя дома в ботинках никто не ходит. А стреляли не здесь. Пришел к знакомым — и с ходу убили? Чушь какая. Дырка в пальто и в спине. На выходе дело было. И не тащили его волоком: остались бы следы. Значит, не меньше двух, а скорее, трое-четверо участвовали. Это не грабеж — бандитам увозить труп никакого смысла.

В карманах вообще ничего нет. Бумажник еще ладно, но ни ключей, ни сигарет, ни бумажек. Абсолютная девственная пустота. Так не бывает. «Ну что, Берислав, — вставая, спросил сам себя, — покопаюсь всерьез в этой истории? Когда еще прямо под нос загадку подбросят?»

Мы сидели в машине и дружно курили. Нынче ни одна самостоятельная девица без этого не обходится. А я в подобных случаях чувствую себя замшелым ретроградом. Неприлично молодой девушке дымить — еще в детстве как объяснили, так в голове и засело. На улице позволить себе столь ужасную вещь могли только пожилые бабки и те, которым все уже до одного места. Лет в шестнадцать смотришь вслед такой и прямо ощущаешь ужасную порочность. А во время войны и после задымили все, и это перестало быть чем-то из ряда вон выходящим. Тогда вообще многое изменилось в отношении к слабому полу на Руси-матушке.

Появилась масса работающих женщин, заменивших на заводах и в конторах мужиков. Образованным стало позволительно устраиваться на работу, и вся наша замечательная система, с такой настойчивостью насаждаемая долгие годы, принялась расползаться прямо на глазах. Закручивать гайки в те годы было нельзя и опасно. Не будь переворота, с трудом можно было загнать в чан приличности лезущих через край или обрезать лишнее, но как взорвалось, уже поздно было переигрывать. Да никто уже и не хочет.

Прогресс. Без него никак. Сначала в экономике, потом в общественных отношениях, а потом, глядишь, он и к тебе в семью забрался и уютно там устроился. Жена зарабатывает ничуть не хуже тебя и начинает качать права, что ты тоже обязан заниматься детьми и домом. Она устает не меньше тебя, и это, вполне возможно, правда. Раньше папаша появлялся после работы и исполнял роль высшей инстанции в конфликтах — теперь дети прекрасно обходятся своими силам и и не особо волнуются по поводу рухнувшего авторитета родителей. Им важнее, что в школе внушают и в скаутских отрядах.

Придет время, и женщины выяснят, что они вообще без мужа прекрасно могут обойтись, и тогда станет модным жить без семьи. Одна радость — детей без нас, мужчин, еще способа делать не изобрели. Не хотелось бы на себе проверять правильность столь неприятных предсказаний.

— А почему ты в Германии учишься?

— При поступлении в университет на Руси проходят мандатную комиссию, — не поворачивая головы, ответила Любка.

— Ну и что? Потом все равно экзамены сдавать — ни разу не слышал, чтобы кого заранее срезали.

— А что там проверяют, знаешь?

— Э, — удивился я, — действительно без понятия. Уже не тот возраст. В мое время процент высчитывали по отношению к населению. Сколько-то там положено было принимать христиан, суннитов и иудеев и ни в коем разе не превышать. Но это уже потом, после экзаменов. Лишних просто не пропускали — хоть на десятку сдай. Отдельный конкурс получался среди иноверцев, кто лучше, а кто хуже. На саклавитов это не влияло. Мы шли чисто по результатам экзаменов.

— А мы живем при Республике, — с иронией сообщила она. — Официально закона нет, а неофициально проверяют имущественное положение. У кого родители богатые — либо должны платить за обучение, либо искать, где учиться в другом месте. Можно, например, в Германии. Но это только тем, у кого родители за границей работают. Самостоятельно не шибко пускают.

— Стоп. Еще раз. В высшие учебные заведения стараются принимать из бедных семей и при этом снижают отметки лучше подготовленным? Интересно звучит. Я всерьез оторвался от жизни в родной стране.

— Не так. Оценки никому не снижают, но заранее предупреждают, что если у твоих родителей доход выше определенного уровня, то лучше не идти в общем потоке. Есть отдельная группа за серьезные дирхемы. Все равно специально срежут на экзамене. Страна нуждается в специалистах, и тебе никто не мешает учиться, но если ты богатый, то платишь за обучение, а если бедный — он получает возможность за счет богатого. Вроде бы справедливо, тем более что принимают по-прежнему по результатам экзаменов, но, как всегда, гладко было на бумаге, а забыли про овраги. Есть ребята, — она помолчала, подыскивая слова, — которые хотят учиться, а есть — кто пытается делать себе карьеру за счет происхождения и выступлений на собраниях. Языком трепать — не трупы в прозекторской резать. А платные, естественно, вместе кучкуются и на остальных свысока смотрят. Они ведь действительно очень часто лучше подготовлены. Если у тебя папа профессор или с хорошими деньгами, так репетиторы будут совсем другого уровня, чем обычные подготовительные курсы. А в целом получился гадюшник натуральный, который еще осложнен нежеланием руководства серьезно расширять сеть уже существующих вузов.

Считается, что много средних специалистов — хуже, чем немного, но качеством хороших. Планы четко предусматривают, сколько требуется и почему. Выкладками со студентами не делятся, но если уж попали в универ, студенты будут держаться зубами. И не сказать, что зря. Качество преподавания и практика у нас на самом деле были лучше, чем в Берлинском, но у нас еще вечно подсиживали друг друга. Неприятно очень было. Я-то вообще ни нашим ни вашим. Не из детей фабрикантов, но и не из рабочей семьи. Болталась… как это самое в проруби. А немецкий я с детства знаю. В здешнюю школу ходила до всего этого. — Она неопределенно махнула рукой. — Папа тогда от своей компании с «Байером» работал по контракту, и мы в Гамбурге жили, так что и проблем никаких. Деньги за обучение почти такие же — что на Руси, что в Германии, разницы особой нет. Раньше немцы нормальные были, без этих массовых маршей и криков про несправедливый Парижский договор. Или я просто не замечала. Нигде нет полного счастья. Не одно, так другое. Ну да все равно уже почти закончила. Еще полгода — и все. Потом придется подучить нашу терминологию и парочку экзаменов пересдать, но диплом признается.

— И что, так везде?

— Точно не скажу, зачем зря врать, но в столице так. Не только на медицинском — везде. Вот в средних учебных заведениях и профтехучилищах, говорят, никаких проблем. Но надо ж понимать, что туда богатенькие сынки не рвутся. Там все больше из села, после того как землю потеряли, и рады зацепиться за городскую жизнь, получив профессию.

— А! — сказала она обрадованно. — Едут наконец.

По дороге в нашу сторону приближалась целая кавалькада. Две полицейские машины, «скорая помощь» не пойми зачем и легковая в уже тяжком возрасте, со следами столкновений на бортах и при отсутствующем бампере. Из нее вылез немолодой усталый человек с морщинистым лицом и, задав пару вопросов, направился на осмотр, прихватив с собой молодого парня в форме и не менее пожилого врача. Догадаться было несложно. Тот небрежно нес в руке типичный баул с медицинскими инструментами, а чтобы еще проще было, громогласно возмущался необходимостью ползать в снежной слякоти и осматривать труп, вместо того чтобы спокойно спать в тепле.

— Ну, — нетерпеливо спросила Любка топчущегося рядом розовощекого полицейского, — мы можем ехать теперь?

— Вот Груббер разрешит — и поедете, — он показал на пожилого, не дожидаясь ответа, — это Груббер. Он из крипо,[48] а мы только на подхвате. Хотите — валяйте сами спрашивать, а мне не по должности, только не советую. Очень не любит, когда ему мешают.

Мы переглянулись, и я пожал плечами.

Минут через десять Груббер вернулся и скомандовал… К сожалению, не отпустить нас восвояси. Сразу набежала целая толпа розовощеких, меня отвели в сторону, посадили в машину, и нас часа два отдельно спрашивали, явно желая найти нестыковки в показаниях. Вопросы, вопросы, опять вопросы и резкое возвращение уже к заданным, когда, по идее, бдительность уснула. Никакой грубости, но я долго не мог сообразить, в чем именно нас подозревают. Уж точно не в убийстве.

— Поехали, — говорю Любке, как освободился. Она, очень злая на вид, уже стояла у «форда», пытаясь прикурить очередную сигарету на ветру.

— Нет, — с возмущением воскликнула она, — чтобы я еще в свидетели пошла! Мимо надо проезжать — пусть кого угодно убивают. Полдня псу под хвост, а вместо благодарности — невнятные подозрения и странные вопросы.

— Если подумать, то как раз понятно, — «скромно» показал свой глубокий ум, забыв упомянуть, что дошло тоже не сразу. — Полицейские нашего покойника сразу узнали. И это дело им сильно не понравилось. Я бы сказал, очень сильно. Про документы спрашивали.

— А ты все-таки пошарил в карманах? — невинно спросила Любка. — Мне не показалось? Я им про твои карманные подвиги ничего не сообщила. Ну захотелось известному журналисту кошелек стырить — мне что, жалко? Вдруг поиздержался!

— Да не было у него ничего. Вообще! Оно и странно. Человек одет прилично, на руке золотые часы, а в карманах абсолютно пусто. Ладно бы деньги или ключи — ни удостоверения личности, ни платка носового. Убили не здесь… Меньше всего на грабителей тянет. Знаешь, где Бюловштрассе?

— В центре, а что?

— Туда едем. Дом семнадцать.

— Мыться и спать уже не хочешь?

— Полицейские его узнали и после этого засуетились. Копать надо срочно.

* * *

Дверь открылась сразу, будто хозяин дожидался за дверью.

— А, — глядя на меня сквозь толстые стекла очков, признал, — это вы. Есть новости?

— Простите, господин Лассе, — со всем возможным раскаянием сознался, — но я был страшно занят в последнее время. Мятеж в Австрии, понимаете ли…

— А, — оживляясь, сказал тот, — Вена. Замечательная архитектура. Когда я был там, в восемьдесят восьмом году, я сделал замечательные снимки — вы непременно должны посмотреть! И девушку с собой возьмите, — обнаружив наконец, что я не один, разрешил и, предоставив мне закрывать дверь самостоятельно, повернулся спиной и медленно пошел по темному коридору внутрь квартиры, шаркая старыми шлепанцами.

— Кто это? — страшным шепотом спросила Любка.

— Это великий человек, — тоже шепотом сказал я. — Нет, правда, — подтвердил на ее скептический взгляд. Старик смотрелся как живая мумия, замотанная в старые тряпки. В последние годы он жил страшно бедно, и посторонний никогда бы не подумал, что когда-то, и не так давно, его имя было очень известным, и даже монархи с ним общались накоротке. А сейчас в воздухе висел запах старости и пыли. Революции и войны многих довели не до самого лучшего состояния.

— Он один из первых фотографов и всю жизнь этим занимался. Последние пару лет только сил нет. Объехал всю Германию и Австрийскую империю. Нет такого места, где бы он не побывал и не привез оттуда снимков. Пейзажи, люди, здания, и не просто так — это настоящее искусство. Замечательно умел передать настроение. Многие его снимки использовали в рекламе и даже в книгах. Не за деньги работал, на одном энтузиазме красоту создавал и показывал. Люди узнавали про места, где они никогда не были, и многие даже ездили потом посмотреть специально. А фотографии всех представителей народов Австрийской империи, в национальных костюмах, или виды всех этих уже исчезающих особенностей немецких княжеств и герцогств — даже в музеях сейчас.

— Мне предлагали двадцать пять тысяч долларов за все, — гордо заявил старик, показывая, что слух у него в полном порядке, — но я отказался. Зачем мне деньги на том свете? Я хочу, чтобы эта коллекция сохранилась для всех. Да вот, — грустно добавил, — никто даже просто так брать не хочет. Место, — язвительно объяснил, — денег стоит. Разве ж сейчас до прошлого?

В комнате было еще страшнее. Ящики громоздились кругом чуть ли не до потолка, и место для прохода между ними сохранялось исключительно по недоразумению. Еще в углу стояла раскладная койка. Из тех, что на металлический каркас натягивают кусок брезента. Это и была вся мебель.

— Мне бы посмотреть фотографии лидеров Народной партии за последние пару лет, — попросил я, не дожидаясь, пока господин Лассе извлечет для показа красоты Вены. Ему только дай возможность продемонстрировать свои любезные сердцу замечательные виды — до вечера не успокоится.

— Ну два последних года я этим не занимался, — он развел руками, — но чем смогу — помогу, — и зашаркал в неведомом направлении в глубь квартиры. Картотека ему не требовалась, он и так прекрасно помнил, где что находится.

— Это все фотографии? — с ужасом в голосе спросила Любка, озирая жуткую обстановку.

— Не все, — успокоил я ее, — еще две комнаты, кухня, чулан. Возможно, еще где имеется, но я не в курсе. Шестьдесят лет бесконечно снимал. Попробуй представить. Он же начинал, когда пленок не было: с пластин снимки делали, а фотоаппарат десятки килограммов весил. Вот и накопилась, без всякого преувеличения, музейная коллекция, и серьезных денег стоит. Я обещал кое с кем поговорить, чтобы взяли на сохранение. В личном знакомстве с Леманном есть и свои положительные стороны, а тут началось в Австрии, пришлось срочно улетать, — и так и не поймал нужного человека. Неудобно получилось.

— А какое отношение имеют народники к пейзажам?

— Во-первых, он, когда ездить перестал, переключился на фотопортреты, а людям было приятно, что такой известный человек их снимает. Так что никогда не простаивал без работы. Это уже возраст, — понизив голос, объяснил. — Еще недавно бодро прыгал и виды снимал. Вот с началом Депрессии как совпало, сразу куча болезней и проблем. А во-вторых, я уверен, что где-то видел нашего безвременно усопшего знакомого, а у меня не так много знакомых в Берлине.

— Вот, — вручил мне толстый альбом с фотографиями старик, — ищите.

Мы с Любкой поделили поровну кипу фотографий и стали просматривать, под его неумолкающее журчание о непонимании современной молодежью важности сохранения исторических документов и свидетельств. И во всем он прав, но назвать меня сильно молодым может только такая старая развалина. С другой стороны, я еще о-го-го! Так и лезет иногда наружу детское желание смотреться перед симпатичными барышнями покрасивше. Ничего не могу с собой поделать — мне все кажется, что я только вчера из дома вышел и с горящими от энтузиазма глазами помчался на призывной пункт добровольцем. Прекрасно помню свои мысли и ощущения. Казалось бы, давно поумнеть должен был, ан нет. Разные глупые иллюзии давно испарились, но характер никуда не делся. Все куда-то скачу и что-то надеюсь обнаружить новое и интересное.

— Он? — неуверенно спросила Любка, показывая фотокарточку, где красовались трое еще молодых мужчин. Тот, что посредине, с худым треугольным лицом и прищуренными глазами, очень смахивал на покойника. На обороте дата — 1923 г.

— Это, — мимолетно глянув, заявил Лассе, — достаточно известный камрад. Карл Трехов. Странно, что вы его не узнали. Хотя он не очень любит светиться. Не всегда полезно, когда тебя узнают на улице. В его представлении он — не мускулы, а ум.

— Это как? — не понял я.

— Экономический советник у Леманна. Планирование программы приведения Германии в надлежащий вид и за кулисами налаживание связей с промышленниками. С одних членских взносов любая партия очень быстро останется без денег. Тут главное — палку не перегнуть и договариваться без прямых угроз. Не всегда удобно высшему слою лидеров открыто общаться с Круппами и тому подобной публикой, а этот как раз посредничает. Хорошее происхождение, связи в высшем обществе, и при этом социалистические взгляды. Дикое сочетание, но чего в наше странное время не бывает.

— А больше про него ничего не знаете?

— Вертится что-то в голове, но не дается, — сознался старик. — Раньше я много сплетен знал, теперь почти забыли и не навещают.

— Большое спасибо и за это.

— Может, чаю? — просительно сказал старик. Ему не хотелось оставаться одному, да и гости нечасто бывают.

— Я помогу, — правильно поняв мой взгляд, встала Любка.

Они ушли на кухню, а я вытряхнул из карманов всю мелочь, наскреб почти полсотни марок. Тратить их в Австрии было особо не на что, вот и пригодились. Воровато оглянувшись на дверь, сунул все бумажки во внутренний карман пальто, валявшегося на одном из ящиков. Он нечасто выходит, но кушать тоже что-то надо. Вот и будет на пропитание. Просто так не возьмет ни за что, а жить на пенсию в Германии совсем не просто. Потом найдет и очень удивится. Мозги у старика пока на месте, и вывод, откуда деньги взялись, сделает достаточно легко, но я не сознаюсь. Не в первый раз играем в эти игры.

Sic transit gloria mundi,[49] говорят в таких случаях. Я ведь помню его фотографии с детства: наряду с приключенческими книгами, читаемыми под партой и бурно обсуждаемыми, они шли в медресе на ура. Чужие страны, экзотические места, странные аборигены. Мы мечтали посмотреть мир. Кто как, а я сподобился.

Хотелось бы, чтобы на старости лет и мне кто-то помог не по обязанности, а просто так. Ведь выкинут все это добро после смерти в мусор, и никто не подумает даже в запасник музея спрятать.

* * *

— Я себя чувствую грабителем, — сказала Любка, бдительно осматривая пустую лестницу.

— Тогда уж воровкой, — возразил я, продолжая ковыряться в замке. — Грабеж — это очищение чужих карманов при помощи грубой силы. В темном переулке. А мы собрались заглянуть в чужую квартиру без спроса. И вообще еще неизвестно — найдем ли там что интересное. Так что не уверен, что простое проникновение, без выноса ценностей, а токмо в целях обнаружить сенсацию, попадает под это определение. Есть!

Я толкнул дверь, услышав щелчок повернувшегося запора, и мы быстренько зашли, захлопнув ее за собой.

— А на самом деле я тебя с собой не звал — даже напротив, отговаривал.

— А все репортеры так ловко обращаются с отмычками? — заинтересованно спросила она, игнорируя очень толстый намек.

— Понятия не имею, — чистосердечно сознался. — Курсов домушников для журналистов не кончал. Это тяжкое наследство моего бурного периода взросления. Тогда Каган очень обеспокоился нравственным воспитанием молодого поколения. Вечером на улицу выходить нельзя, читать только предписанное учительским советом, пить нельзя, курить нельзя. Ходить исключительно правильно одетым, согласно указаниям соответствующего отдела образования. Короче, ничего нельзя, а что можно, то с сотней оговорок и подзаконных инструкций. Как он не догадался женщин окончательно запереть и запретить выход на улицу, чтобы не наводили на страшные мысли парней и женатых мужиков, — не представляю. Наверное, просто не успел, очень занят был молитвами. Так наши учителя еще и домой приходили, с проверками. Вот и пришлось научиться обходить разнообразные препятствия. Особенно по части входных дверей. Ночью возвращаешься и проникаешь в дом очень тихо, без стука и звонка. Еще открывание замков, где хранилась запретная литература и заграничные произведения со старых времен.

— Жуткие картинки с голыми женщинами? — понимающе спросила Любка.

— И это тоже, но все больше книги. Тогда запрещали такое, что сегодня смотрится страшным наивом. Главное, немусульманские идеи не должны просочиться в умы подростков. Как раз таким образом они и проникают легче всего. Запретное — всегда страшно привлекательно, а в написанное в газетах мы не верили в принципе. Все знали про цензуру. Как оказалось, не вполне справедливо. Многое было правдой. На Западе тоже нет всеобщего счастья.

Так, осматриваясь, подумал — как и ожидалось, ничего особенного. Квартира слегка пыльная, но посещаемая. Маленькая кухонька, кабинета в наличии не имеется, комната с огромной кроватью и, что изумительно, зеркалами на потолке. Это он, похоже, собой любовался в ответственный момент. А ночью, видимо, еще и свет зажигал.

Кто бы мог подумать, что Лассе такую замечательную наводку даст. Я к нему совсем не за этим заявился, но старый конь борозды не испортит. Хорошее дело — знакомства. Сидели чисто из вежливости, как воспитанные люди, чай с сухариками употребляли, и тут у него и всплыло неожиданно.

Замечательный и всем нужный господин Трехов страдал маленьким недостатком. Он мальчиков любил. Далеко не платоническим образом. То есть это были уже не дети — не педофил какой. Подавай ему мускулистых красавцев с нордическим профилем и томным взором, а не мелкоту несовершеннолетнюю. Беда в том, что закона о мужеложстве никто не отменял, и хотя многие догадывались о его веселых развлечениях, точно этого не знал никто. Он этого не афишировал и, снимая очередного типа на ночь, паспорта не предъявлял. Обходился наличными.

А вот Лассе его как-то случайно засек. Бродил, как водится, в поисках очередной натуры в виде нестандартного дома — и видел, как добродетельный Карл привел гостя совсем не в свою квартиру. Уж в лицо он его прекрасно знал, а слухи давно ходили. Тогда это фотографа несильно волновало, но адрес в памяти отложился. Сразу не вспомнил: не вчера это было, и похождения народников его меньше всего волнуют, — но вот решил обрадовать меня. То есть точно Лассе знать не мог, постоянное это логово или нет, но зачем менять квартиры слишком часто? Всего пара лет и прошла. Номера квартиры он, естественно, не знал, но фотографию окон предъявил моментально, и вычислить по ней этаж и какая по счету дверь, было уже не так сложно.

Район был не из слишком зажиточных, по улицам гуляли проститутки и алкаши, так что явно не его официальный адрес. Оставалось только надеяться на удачу. Второе правило репортера: иди на авось и надейся. Первое — это не забывай тех, кто дал интересную подсказку. Что бы тут ни обнаружилось, а для Лассе с его коллекцией я обязательно постараюсь найти место. Людям надо стараться делать добро в ответ на их участие. Особенно когда это ничего не стоит.

— И что мы ищем? — с интересом спросила Любка.

— Любые бумаги. Счета, письма, документы. Да и вообще стоит смотреть все интересное. Вдруг у него под кроватью чемодан с валютой? Пригодится. Купим себе по квартире во Владимире. Ну разделяться не будем и начнем все-таки с кухни. Некоторые очень любят прятать ценности в муке или сахаре с солью. Еще под бельем в шкафу и в бачке унитаза. Так что будем последовательны. Я иду по кухне по часовой стрелке, ты — наоборот. Внимательно все рассматривай и перчаток не снимай. Не хватает еще потом с полицией объясняться.

— А вдруг это вообще не его квартира? — на полном серьезе спрашивает.

— Его. Ты ж меня два часа ждала, выслушивая старые байки пожилого джентльмена. А куда я ходил?

— Куда?

— С соседями пообщался. Искал свою жену. Ну надо было что-то сказать? Якобы подозреваю в измене и проследил, как сюда ходила. Один и тот же жилец уже пятый год проживает. Появляется редко, платит аккуратно.

— То-то от тебя пивом несло потом.

— Это издержки моей профессии. Приходится наводить взаимопонимание ускоренным способом. Про жену надо обязательно поведать мужику. А про стерву-разлучницу лучше рассказывать с рыданиями женщине, и непременно консьержке. Они все знают. Да здесь их не водится — сплошные извращенцы и наркоманы. Место такое… специализированное.

В мусорном ведре было девственно-пусто: жилец приличный, ничего после себя не оставляет, даже объедков. Так что я поставил его рядом со столом и принялся высыпать туда все подряд из банок на кухонных полках, вороша на предмет посторонних вещей.

— А ты думала, я шучу? — заметив Любкин взгляд, спрашиваю. — Никогда не держи свои побрякушки в перечисленных местах. Туда первым делом наведаются воры.

Она молча пожала плечами и начала открывать ящики. Покойник неплохо устроился. Если уж у него на полке стоит коньяк, то с многолетней выдержкой, а кофе… Я понюхал — не иначе бразильский. Если уж развратничать, так со вкусом. Брать не стоит: заметут на выходе, кражу пришьют. А жаль.

Это она что разглядывает? Любка стояла с недоуменным видом, держа извлеченные из очередного ящичка наручники. Что им делать на кухне — непонятно, но зачем используются, приходилось слышать. Она брезгливо кинула назад и оглянулась на меня. А я ничего не вижу и стою боком. Что-то мне чем дальше, тем больше начинает казаться, что не такая уж она и эмансипированная, как желает представляться. Скорее изображает, чем является. Нормальная русская барышня, с желанием самостоятельности и всего к этому прилагаемого. Работа, машина, одежда на собственный вкус, а сигареты и дерзкие речи — мелочи жизни. Молодая еще, жизнь не мяла по-настоящему.

Ничего интересного не обнаружив, мы перебрались в спальню. Чемодана с деньгами под кроватью не оказалось. Между полом и доской места хватало разве что на плоскую коробку конфет. Монументальная вещь — это ложе. Бедные грузчики, заносившие его в узкие двери. Тяжелое, из натурального дуба (вроде бы) и крепкое. Последнее понятно зачем, но комментировать вслух не стоит. И под матрацем ничего не было, и под подушкой, и в настольной лампе, и в тумбочке. То есть были презервативы и какие-то подозрительные таблетки без всяких надписей, но все не то.

— Есть, — сдавленно сказала Любка. — Под рубашками было.

Она протянула руку. На ладони лежали три стандартные фотопленки.

— Документы какие-то, — посмотрев на свет, сказал я. — Ничего не разобрать, надо отпечатать сначала. Слишком мелко.

— Поедем к Лассе? — возбужденно спрашивает. Глаза горят: не надо быть врачом, чтобы поставить диагноз — наблюдается острый приступ золотой лихорадки.

— У меня есть все необходимое дома. Не стоит впутывать старика. Больше ничего?

— Пусто.

— Ну давай еще заглянем в туалетный бачок и вентиляцию для очистки совести. А потом ты поедешь домой.

— Это еще почему? — с возмущением спрашивает. — Я тоже хочу знать, ради чего рисковала!

— Просто это долгая история. Несколько часов. Сотня фотографий, еще разбираться, что к чему.

— Вот вместе и разберемся, — отрезала.

На улице уже был поздний вечер. Фонари уже горели на почти пустой улице, где даже и гуляк особо не наблюдалось, погода отвратительная. Нормальные люди предпочитают сидеть у себя в теплой квартире. Из ближайшей подворотни доносилось нестройное пение:

Einigkeit und Recht und Freiheit

für das deutsche Vaterland!

Danach lasst uns alle streben

brüderlich mit Herz und Hand!

Einigkeit und Recht und Freiheit

sind des Glückes Unterpfand;

blüh im Glähnze dieses Glückes,

blühe, deutsches Vaterland.

(Единство, право и свобода

для немецкой Отчизны!

Давайте все стремиться к этому

братски, сердцем и рукой!

Единство, право и свобода —

залог счастья.

Процветай в блеске этого счастья,

процветай, немецкая Отчизна!)

Опять Deutschland, Deutschland über alles, хорошо еще, не маршируют, по своему обыкновению, мимоходом подумал, беря под руку Любку и неторопливо направляясь к машине. А как же! Мы конспираторы. Возле места преступления примет не оставляем. Исключительно за пару кварталов в чужом дворе. И не бегаем. Идем спокойным шагом.

На перекрестке стоял одетый не по сезону мальчуган, посиневший от холода, и вяло пытался всучить немногочисленным прохожим газету.

— Сенсация! — оживился он при виде нас. — Коварное убийство. Последние подробности.

Я сунул ему монету, только чтобы отвязаться.

Любка посмотрела на первую страницу и залилась смехом.

— В чем дело?

Она ткнула пальцем в заголовок и, не переставая смеяться, заявила:

— Мы зря старались!

Аршинными буквами прямо на первой странице было написано: «Убийство верного соратника Карла Трехова! Эрнст Леманн обвиняет!»

— Сенсация, — давясь от смеха, просипела Любка. — Ты будешь первый, кто поведает об этом происшествии читателям…

1908 г.

— Со времен Кагана Багатура, пусть память о нем не сотрется в наших сердцах… — бубнил Стрепетов, прохаживаясь по классу привычно. Он бесконечно раздражал все поколения учеников, выслушивающих эту повторяющуюся тягомотину из года в год, но своими придирками и вечной готовностью поддакивать начальству очень нравился. Зато ученики прочно приклеили ему кличку Трепач. Не то от фамилии, не то просто так — за нудность и повторяемость. Никто уже не помнил — прозвище бережно переходило от старых учеников медресе к новым.

— …провозглашался принцип «Пиши, как говоришь!».

Берислав провел рукой по щеке. Страшно раздражало, что ничего не растет ни на подбородке, ни под носом. Он даже два раза в день пытался бриться, в глупой надежде ускорить рост микроскопических волосков, но пользы не было ни на копейку. Конечно, никто ничего не говорил, но ему казалось, что все прекрасно видят и втихомолку посмеиваются. Не вышел, мол, из детства, молоко на губах не обсохло, и прочее в таком роде. Приходилось компенсировать свою ущербность разными идиотскими выходками, причем сам прекрасно понимал, что именно дурацкие, но авторитет надо было поддерживать и кулаками тоже. Вечно одна история. Переезды, переезды. Приходишь в новое медресе, где все прекрасно знакомы, — надо и поставить себя, иначе никак. Заклюют.

Еще хорошо, что при росте сто восемьдесят сантиметров он имеет вес под девяносто, и это совсем не жир. Иной раз дашь по лбу — так стараешься вполсилы, чтобы одноклассника не пришибить. Обычно пару раз показательно набить морду вполне достаточно для изрядного уважения. Вот здесь уже третий год, и все в полном порядке. Еще немного — и придет срок окончания медресе, и уже без разницы, что отец опять засобирается переезжать. Надоело. Придется выдумать причину не ехать. В университет, что ли, податься? Никакого контроля не будет вообще, да вот не тянет совсем учиться. Обрыдло все. Путешествовать хочется, да и после того как брательника забрили в солдаты на сходке студентов, мать ко всему, что оттуда исходит, относится с большим подозрением и ищет любые пути для того, чтобы не выпустить из-под руки свободно жить.

— Однако! — фальцетом вскрикнул Стрепетов.

Радогор вздрогнул от вопля и чуть не выронил с колен книжку, которую он с увлечением читал. Берислав ухмыльнулся. Его лучший друг в таких случаях моментально забывал, где он находится, и только отточенные давней практикой рефлексы не позволяли со стороны заметить, чем он, собственно, занимается.

Когда Берислав только заявился в медресе, заранее готовый устроить драку, он первым делом столкнулся с Радогором, уже тогда державшим класс в кулаке и не слишком обрадованным появлением нового однокашника. Столкновение было неизбежно, и оно состоялось уже на второй день. Как ни странно, они друг друга после этого зауважали и, сидя потом рядом, зажимая разбитые носы, с симметричными фингалами под глазами, вполне нашли общий язык. Интересы были схожи — путешествия и желание повидать другие страны. Отсутствие заинтересованности в прилежной учебе и страстное желание при случае подколоть очередного учителя, показав всем вокруг его тупость, не менее сближало. Притом что учителя про обоих говорили, что они могут учиться, если хотят, но вот предпочитают отсутствовать на уроках. Если не физически, то мысленно.

Вообще они были страшно похожи телосложением, и со спины их нередко путали. Только один был блондин, а другой брюнет. И Радогор предпочитал читать, с точки зрения Берислава, разные глупости про похождения сыщиков и воров, наплевательски относясь к действительно интересным кровожадным индейцам и книгам, где описывались походы русской армии в разные страны.

— …там, где образование уже давно распространено и сделалось всеобщим достоянием, — продолжал свою повторяемую из года в год и давно выученную наизусть всеми речь Стрепетов, — даже самый внешний вид молодых людей стал приличнее, и по улицам уже более не шатаются толпы праздных детей, как бывало лет тридцать тому назад. В семейном кругу они с большим уважением относятся к власти родительской и оказывают больше почтения своим родителям и наставникам.

Сзади кто-то фыркнул от смеха. Стрепетов замолчал и обвел подозрительным взглядом класс. Берислав уставился ему прямо в лицо, продолжая размышлять на крайне волнующую его тему: как это, если Дарина вдруг появится на улице в короткой юбке и без надоевшего платка на волосах. То есть на самом деле он ее уже видел в таком виде, но исключительно дома и для него одного — похвастаться. Впечатление было замечательное. А на улице ни одна девушка в таком виде показаться не посмеет. Могут и побить сильно дурные. Это только для будущего мужа можно продемонстрировать сногсшибательный фасон, и то с оглядкой, чтобы никто не заметил. Вот в деревне все ходят более свободно одетые, чем в городе, и ничего.

— Тем не менее, — выделяя голосом для лучшего усвоения материала, провозгласил Стрепетов, — наличие разнообразнейших диалектов русского языка не позволяло правильно писать. Именно с этой целью была проведена реформа к однообразному произношению и написанию.

Берислав невольно поморщился. Когда он приехал из Сибири, над ним долго посмеивались. Та же история была и с проживанием возле Днестра. Совершенно машинально он подхватывал местный говор и незаметно для себя начинал употреблять местные словечки и выражения. На новом месте его не всегда понимали, приходилось переучиваться. А письменный везде одинаковый. Ну и что, что ошибки? В Средние века вообще по-другому говорили, а при определенном навыке любой прочитать способен. Буквы — они не меняются.

Стрепетов, продолжая усыпляюще бормотать, вдруг быстро пошел по проходу в их сторону. Берислав пихнул локтем друга, но было уже поздно.

— И чем у нас занимается на уроке господин Науялис? — спросил Стрепетов, замерев у парты в позе ищейки, учуявшей добычу. — Ага, — с торжеством вскричал, вырывая книгу. — Руки на стол!

Радогор с каменным выражением лица встал и положил ладони на стол. Ему к этому не привыкать.

С выражением обрадованного садиста Стрепетов начал лупить деревянной линейкой по пальцам, одновременно приговаривая:

— Школа обязана заботиться о нравственно-религиозном воспитании детей, и учитель всем своим воспитывающим воздействием на школьников должен взращивать в них те добродетели, которые им помогут честно добывать себе пропитание в этом мире. Ибо то хорошее, чему школьники научатся, не столь важно, как то, какими хорошими они станут, то есть порядочными, полезными, годными на всякое хорошее дело. Для этого необходима крепкая школьная дисциплина. А для всякой дисциплины главное — повиновение законам и распорядкам школы. Такого повиновения необходимо при любых обстоятельствах требовать с несгибаемой последовательностью и мужской строгостью, в сочетании с дружественной и доброжелательной симпатией.

«Вот сука, — подумал Берислав, — «доброжелательно»… Встречу я тебя после выпускного в темном переулке. Ты у меня еще узнаешь, что такое доброжелательно бить так, чтобы все печенки местами поменялись, а снаружи никаких следов».

— Изучение религиозных дисциплин, а с другой стороны — литературной классики и истории сформирует здоровое национальное самосознание, дух благочестия и верности Кагану (мир ему и здоровье), — не унимался идиот.

Дверь открылась, и мужской голос позвал:

— Господин Стрепетов! На минуту!

— Жизнь требует также в любом деле порядка и пунктуальности, — наставительно сказал тот. — Порядок должен царить и в школе, в тетрадях и книгах, в одежде и в работе. Сидеть тихо! — приказал всем и вышел.

Радогор сел и с трудом сжал красные пальцы. Лицо было спокойным, но руки у него дрожали.

— На перо поставлю, — одними губами, без голоса сказал он.

— Нельзя, — так же тихо ответил Берислав. — Сразу вычислят. На каторгу захотел? Потерпи, недолго осталось.

Еще не хватало, чтобы он это всерьез. Науялис вполне мог сорваться и натворить дел. Он с ножом обращался как натуральный уркаган. И самого Берислава учил. Оказалось, что махать клинком тоже надо уметь, и зарезать запросто можно и кухонным ножом, и перочинным при умелом обращении. Это было даже красиво, если не знать, что, если ударить в определенную точку, человек истечет кровью в считаные секунды, и спасти его уже может только оказавшийся на месте врач, да и то не факт. Ножом не пугают — им убивают. Подойти вплотную — и в шею или сердце. Берислава дома такому не учили никогда. Вот показать пару приемчиков, как скрутить буйного или вырубить с одного удара, — без проблем. Родственники, когда приезжали, любили повозиться в шутку, а с Салаховой стороны всегда офицеры в роду были не штабные.

С той ветвью рода вообще интересно было. Вроде кровные, а местами и нет. А все равно родственники. Салах на старости лет напросился заведовать солдатским военным училищем и почти десяток приемышей усыновил. Мало ему было своих трех дочерей — желал передать имя по наследству. Все они были Темировы, и ни один на другого не похож внешне. Зато если со своим старшим братом Бериславов отец Равиль вечно ругался, у этих в семье было полное взаимопонимание, и стояли стеной против любого чужака.

— Все выходят во двор, — озабоченно сказал Стрепетов, вернувшись.

— Да что случилось-то?

— Общее собрание, — не отвечая на вопрос, сообщил учитель. — Быстро!

Во дворе всех построили по классам. Нервно бегали учителя, пытаясь заставить стоять смирно ничего не понимающих талибанов.[50] Минут через пять вышел директор. Он извлек из папки бумагу, нервно прокашлялся и начал читать:

— «Объявляем всем верным Нашим подданным:

Следуя своему слову и договорам, Русь не может остаться в стороне, когда Австрия предъявила Сербии и Болгарии заведомо неприемлемые для государства условия и отвергла доброжелательное Наше посредничество в прекращении военных действий на Балканах…»

— Война, — сказали сзади Берислава восторженно.

— Не понравилось австриякам, как их союзника лупят болгары с сербами, вот и вмешались. Фигня, что христиане, — славянская кровь себя кажет!

— На что они вообще рассчитывают? Мы ж их стопчем запросто, да и с Францией договор имеется! Австрия одна против всех. Турции уже и так накидали, а всего вторую неделю, как началось.

— Молчать! — взвизгнул Стрепетов. — Не сметь прерывать!

— «…Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимыя меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров.

Вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятыя меры отнюдь не имеют враждебных ей целей, стала домогаться немедленной их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила Руси войну».

— К осени все закончится, мы ж даже медресе закончить не успеем!

— Ты еще помолись, чтобы подольше продолжалось, — сказал, не поворачиваясь, Радогор. — Все равно раньше восемнадцати не призовут.

— А если добровольцем? Все лучше, чем учиться. Не могут не дать добровольцу диплом об окончании раньше времени!

— Молчать! — взвился Стрепетов.

— Глаза бы мои тебя не видели, — громко сказал еще один голос, — надоел.

— «…Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженные родственные Нам по крови страны, но оградить честь, достоинство, целость Руси и положение ея среди Великих Держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные.

Да укрепится еще тесное единение Кагана с Его народом, и да отразит Русь, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага. Нас ждет джихад под флагом единственно праведного государства, и Аллах милосердный на нашей стороне!

На подлинном Собственною Его Кагана рукою подписано:

Абдульвахид».

А сейчас, — сказал директор, тщательно складывая бумагу и пряча в папку, которую сжимал в левой руке, — мы пойдем к мечети Багатура. Продемонстрируем всем, что и медресе полностью поддерживает столь правильное и необходимое для Руси решение. Будем молиться во славу русского оружия и победу над возомнившими о себе врагами Веры нашей.

— Неправильное построение фразы, — прокомментировал Берислав. — Подмена тезиса. Двойка. При чем тут Вера? Болгары с сербами в саклавизм, что ли, ударились?

— А вещи? — недовольно завопили из строя.

— Потом вернетесь и заберете, — твердо сказал директор.

— Заодно и проверят, кто смылся, — объяснил Радогор. — Они что, совсем дурные и думают, что отсутствие учебников меня остановит в столь важном деле, как невозвращение за парту?

— Ты замечанием не отделаешься, — злобно сказал Стрепетов. — Для вас ничего не изменилось. Дисциплину никто не отменял!

— Что значит «не изменилось»? — нагло поинтересовался Радогор. — А как же единый порыв и единение? Мы что, будем по-прежнему учить язык противника и даже не станем учиться обращаться с оружием? А вы, — осененный мыслью, изумленно воскликнул он, — господин учитель, даже не покажете нам пример славного служения Родине, отправившись в гарнизон и написав заявление об отправке в воинскую часть?

— Молчать! — прошипел Стрепетов. — И не рассуждать!

— А ты всерьез думал, напишет? — достаточно громко, чтобы учитель услышал, спросил Берислав. — Он только и умеет — ловить после одиннадцати на улицах талибов. С австрияками кишка тонка встретиться. Они ж не станут выслушивать нотации.

Класс дружно заржал. Привычку Стрепетова бродить вечером по улицам и ловить нарушающих предписание сидеть дома с заходом солнца все прекрасно знали. Каждый хоть раз, но нарвался. Внушением тут не кончалось — он еще обязательно писал директору докладную и морочил голову родителям. Если бы мечты и молитвы талибов были услышаны на небесах, Стрепетов давно бы скончался в страшных муках. А поскольку этого не происходило, большинство талибов твердо были уверены в отсутствии высшей силы и полной бесполезности выпрашивать у Аллаха помощь. Все равно не реагирует.

Конвоируемые учителями талибы наконец стали выходить из распахнутых ворот на улицу. Стройной колонны не получилось, несмотря на все крики и команды, но классы не смешивались. Больше из соображений старшинства, чем по указанию начальства. Субординация должна соблюдаться, и старшие классы младшим не ровня.

— Тебе-то это зачем, — изумился Берислав, обнаружив рядом единственного в их классе христианина. — Давно намаз не делал?

— А женское медресе тоже пойдет? — с надеждой спросил Михаил. — Можно будет нормально поговорить. Так же не подойдешь.

— Все пойдут, — уверенно сказал Радогор. — Без наших молитв победить ну просто никак. Да здравствует непобедимая дружба мужского и женского медресе, — диким голосом вскричал он. — Не пожалеем живота нашего, чтобы спокойно пообщаться без присмотра наставников. Да здравствует Каган Абдульвахид!

— Ура, — вразнобой вскричал строй, не разобрав, к чему он собственно призывает, а привычно отреагировав на знакомое имя.

* * *

Постукивая палкой, старик зашел в кабинет. Трость ему была больше нужна для представительности: вполне еще бодро передвигался. Лицо сморщенное, как печеная картошка, а глаза ехидные, и голова в полном порядке. Зато перед посторонними вечно изображал тяжкое здоровье и хватался за все части тела, рассказывая про свои несуществующие болезни. Особенно зятя этим допекал, требуя заботы и капризничая.

— Ты бы пошел и унял свою жену, — сказал он брюзгливо, — сил нет ее причитания слушать про ненаглядного Бериславчика. Где он ходит и куда запропал. Будто неясно где, и случилось сие неординарное событие не в первый раз. Очень даже приличный мальчик, и без дури в голове. Я в его годы к проституткам запросто забегал, а он всего лишь со сверстниками дерется.

Равиль молча встал и вышел.

— И сын у меня вполне удачный получился, — сам себе сообщил старик, с кряхтением усаживаясь на освободившееся место и рассматривая разложенные на столе чертежи. — Да и остальные дети неплохо живут. Засиделся я уж в этом доме. Пора Амину, что ли, навестить? Вот ее муж «обрадуется»! — Он захихикал, представив себе ошеломленную рожу зятя. Всегда его недолюбливал. А за что? Да, наверное, без всякой причины. Просто потому, что он вечно на дочку орет. И вообще сделал из нее прислугу. Обидно. Умная девочка была, а так прокололась с мужчиной. Сама захотела, сама и расплачивается. А это у нас что такое? — задумался он, разглядывая чертеж. — А! Понял. Механизация, итить ее. Прогресс, тудыть его. Специализация на марше, чтоб ее…

— Папа, — укоризненно сказал вернувшийся Равиль, — сколько раз я просил не ругаться в доме!

— Так машинально, сынок, — хитро улыбаясь, ответил старик. — Всю жизнь на стройках проработал. Это сейчас архитектор планчик нарисует, а прораб указания дает. Раньше за все сам отвечал, и не дай Аллах ошибиться. Моментально слух пойдет, и заказов не будет. Как в такой ситуации без этого? Если рабочего не послать, куда ему Аллахом на роду написано идти, он же подумает, что можно халтурить. Нет уж. Начальство должно быть гневным, но справедливым. Я еще у Чернышева учился. Все прекрасно знали: если он стал вежливым — не к добру. Времена такие были. Приходит из деревни вахлак, и надо его научить правильно работать. Можно ведь и палкой, но я рукоприкладства не люблю. Лучше уж сразу выгнать. Успокоилась? — спросил без перехода.

— Ты мог и сам ей то же самое сказать. Про медресе, молитву и все остальное.

— А ей говори не говори — бесполезно. Младший и обожаемый обормот. Пороть его надо, да и ее тоже.

— А меня ведь никогда, — с удивлением сказал Равиль. — Не помню. Один раз всего, но всерьез… так это за дело было…

— Воровать нехорошо, — наставительно сказал старик. — И не потому, что запрещают мулла или закон, а потому что чужое. Душу развращает. А честно, мне потом неприятно было, очень. Свою кровь кулаком, и мать твоя зверем смотрит. Да ты усвоил, и, хвала Аллаху, больше не потребовалось. А жена у тебя, прости за правду, вздорная. Уж мой возраст и семейное положение позволяет сказать это в глаза. Вот та, первая, мне нравилась. Еще бы не бегала по степям киргизских табунщиков долбаных лечить. Все равно от них ни пользы, ни навара. Не подцепила бы чуму — обязательно словила бы холеру. От них только это в подарок и можно получить.

— Папа! Сколько раз я тебя просил!

— Да я в жизни твоей жене ничего не сказал, — возмутился старик. — А ты — мой сын. Имею полное право. За детьми всегда хорошо смотрела и не различала, кто от нее, а кто от первой. Но лучше было бы ее запереть на женской половине и к Бериславу совсем не подпускать. Испортить могла.

— Но не испортила?

— Мне спасибо скажи. Я эти современные порядки не люблю, но есть в них и приятное. Сказал: «Женщина, молчи!» — она и заткнулась.

— Поэтому тогда ты меня послал, а сам промолчал?

— А ты дома — вот и выполняй свои обязанности мужа и отца. Чего непонятного? Кстати, пошли телеграмму своей невестке. Их все равно вышлют, а мужа теперь на фронт загонят, так не надо давать возможности отправить в какую дыру. Лучше не дожидаться указа. Да и жить на что-то надо. Молодой идиот. Как будто неясно, что в студенческом кружке обязательно найдется доносчик. Один ребенок на руках, со вторым баба ходит беременная, а ему реформы подавай!

— Папа!

— Что, уже пригласил? — не удивился старик. — Молодец. А что учу — терпи. Вот помру — сам крутиться станешь, без мудрых советов. — Он хихикнул. — Я в молодости тоже не любил противных стариков, лезущих в душу. Потом понял: каждый желает шишки набить самостоятельно, но все равно тянет указать на недостатки.

— Ну хорошо, — помолчав, сказал Равиль, — а прогресс тебе чем не угодил? Лучше кирпичи ручками носить на двадцатый этаж и слонами балку для моста тягать?

— При чем тут прогресс? — удивился старик. — А! Ты про то, что бурчал. Молодой ты еще. — Равиль сделал удивленные глаза. — По сравнению со мной, — пояснил старик. — Я-то еще помню, как раньше было. Ты при этом Кагане живешь всю сознательную жизнь, а дети твои уже другой и не представляют. Вы просто не видите изменений и не представляете, что происходит. Не по глупости, — сердито сказал он на кивки сына, — а сравнивать не с чем. Прогресс, прогресс… Да что вы соображаете! — воскликнул старик. — Ты деда своего помнишь?

— Смутно. Помню, как руку его боялся в детстве. Не человеческая, а клешня краба.

— А, рука… Он и одной всю жизнь работал — любо-дорого смотреть. Да и не так важно это. Умнейший человек был. Не потому что мой отец, а чистая правда. Еще тогда не хуже Пророка (мир ему) предсказывал.

— Что?

— Войну вот эту, — ткнул старик в сторону окна, где шумели люди. — Приехал к нам, после того как революция в Германии началась, Салах и сказал: «Коней седлать не будем!» Очень ругался. Не про германцев — про австрийцев, заодно и по русским умникам у власти прошелся. Хуже всего, что мы им дали объединиться, говорил. Дождемся через несколько лет проблем, да поздно будет исправлять.

Салах старший в семье был, но всю жизнь брата изрядно уважал. Он-то вечным майором остался, но как военные к шпакам относятся, сам знаешь. А солдатские дети всегда клан были и на гражданских свысока смотрели. Хоть в генералы выйди по чиновничьей линии — никакого уважения. Что такое профессор математики и зачем он нужен, Салах так и не понял, а уж неевклидову геометрию или непрерывность функции и ее дифференцируемость просто представить не мог. Геометрия для него исчерпывалась фортификацией, а математика — простейшей баллистикой. Зато в обычной жизни советы слушал. В отличие от некоторых. — Он посмотрел на сына с укоризной. — Как зашел разговор, — помолчав для внушительности, сказал старик, — отец ему и выдал — до сих пор помню, как будто вчера было. Про неизбежность и закономерность прогресса, и что из него проистекает.

Во времена нашего детства, — пояснил он на недоумение сына, — половина детей умирала, и очень много рожениц тоже. Плохо, очень плохо. Надо лечить и спасать. Училищ тогда пооткрывали фельдшерских, врачей выпускали да и стали здравоохранение развивать. Идея тогда была такая: больше подданных — больше богатства.

— А что не так? — спросил Равиль. — Рабочие руки…

— Так, да не так. На первый взгляд — только хорошо. На второй тоже. А потом выжившие дети подрастают и начинают искать себе дело. В селе бесконечно дробить участок не будешь, на прокорм не останется, а надо еще и город кормить.

— Но ведь прогресс дал возможность и прокормить больше людей. Поднял урожаи, появилась новая техника и удобрения.

— Правильно, — согласился старик. — Все так, но сегодня ресурс исчерпан. В будущем обнаружат новые методы возделывать землю и появятся неизвестные нам культуры, но не сегодня. Да и все равно нет для всех достаточно земли. Население растет очень быстро. Расширяться уже некуда. Все занято. А это значит, что лишние идут на фабрики. Что у них психология ломается и уже по-другому думают, позабыв обычаи, слишком резкий переход в другую среду, — еще ладно. Но у них свои дети имеются, а девать их уже некуда. Рук много, цена на работников падает, к их нуждам наплевательски относятся. И тут начинаются революции.

Равиль откашлялся.

— Помолчи! Знаю, что не ново для тебя. Ты только в разум прими, что он все это еще задолго до появления нынешних умников-экономистов говорил. И это еще не все. Он говорил так: проблемы начинаются в стране, когда быстро растет население. Старыми способами оно прокормиться не может, надо менять и искать новые. Народ уже неспособен жить по-старому. И есть из этого три основных выхода — эмиграция, революция и война. В каждом случае возможен выигрыш. Вопрос — для кого.

В первом — заселение новых территорий общими по происхождению, языку и вере с нами людьми. Они непременно будут сотрудничать с метрополией. Канада, даже отделившись от Великобритании, является ее стратегическим союзником. Чем отличается стратегический союзник от просто союзника? Тем, что такой союз основан на общих интересах, а не обусловлен какими-то сиюминутными экономическими или военными соображениями. Общность ценностей, а не материальная заинтересованность. Они могут ругаться, но подспудно знают, что они братья и обязаны поддерживать друг друга в серьезных вопросах. Точно как в обычной семье. Мурад хоть и паршивец, но твой брат. При серьезных неприятностях ты ему поможешь. И США в этом не отличаются. Они живут в едином мире, где сегодня правит Великобритания. Завтра американцы вытеснят англичан из колоний, но англосаксы все равно будут править. Понимаешь? Вывеска сменится, и все!

Второй выход достаточно неприятный — когда свои убивают своих и брат идет на брата. Это когда нет возможности найти себе применение, а французский король не хочет замечать проблем. Он их потом обнаруживает, когда голову сносят, а попутно еще сотням тысяч. Ну да не он один такой идиот. Верхушка всегда стремится сохранить свое привилегированное положение. Вот тогда и льется кровь рекой. Не одних, так других. А чаще и тех, и других. Лишние люди сгорают в огне братоубийственной войны. Иногда это еще и выплескивается наружу, в чужие пределы. Законы изменяют уже потом. Сначала придется походить по щиколотку в крови. А иногда и по колено.

И на это есть третий выход: война. Вот тебе и территории для заселения, вот и избавление от части чересчур активного населения. И не на плахе, а за Отчизну. Добровольно и с гордостью. Или совместить с гражданской войной, как когда австрийцы полезли наводить порядок на севере, заодно и наподдав французам.

В Англии, Франции и Германии резкий скачок роста населения произошел раньше. Собственно, у нас всегда рождаемость высокая была, иначе бы не заселили страну, но все уходило на восток и юг. На новые земли. А тут идет именно серьезный скачок, при отсутствии новых земель, благоприятных для заселения. И сегодня мы точно знаем: перепись от четвертого года говорит: сорок пять процентов населения Руси моложе двадцати лет. Это как раз те, не желающие жить по-старому. Степь киргизскую мы уже распахали и заселили, а проку нет. Пока железная дорога не ляжет, люди лучше жить не будут. Скорее, назад побегут недовольные. В Маньчжурии тоже население на порядок выросло. Сибирь может прирастать только на юге, и там до сих пор не везде нормальные дороги, то есть люди не слишком поедут. Даже под нажимом.

Спасибо большое за новую экономическую политику дорогому Кагану Абдульвахиду. Как мог, тормозил развитие страны. Ему это вполне удалось. Никакой агент иностранной разведки столько бы не натворил за всю жизнь, как он, не желая брать кредиты у иноверцев или позволить им строить заводы на Руси, развращая наш народ своим видом и возмутительными словами. Долгов у нас практически нет, заодно и экспорт в три раза упал. Дороги строятся не за десять лет, как Восточная железная дорога, а в год по чайной ложке. Мы запаздываем в развитии даже на военных заводах. Станки уже лет десять на новые не меняли. Ну да ты эти дела не хуже меня знаешь.

Эмиграция? Выпихнули из страны три-четыре миллиона иноверцев, так они вместо благодарности заимели на Русь хороший острый зуб. А уж назвать их народом с общими с русскими корнями никак нельзя. Тоже проделано не лучшим образом.

Вот и остается нам война. Сжечь своих детей, чтобы сохранить порядок. Тот, про который сказано: «Любая попытка ограничить власть самодержца или заменить существующий порядок правления, равно как и убедить других совершить вышеозначенное, или заявить открыто о подобных намерениях, либо укрыть лиц, виновных в сих преступлениях, содействовать им или не донести о них…» — наказуемо смертной казнью и лишением всех прав состояния.

Третья часть Руси находится на военном положении, то есть вне закона. Армия полицейских все увеличивается, и права их все расширяются. Тюрьмы, места ссылки и каторги переполнены политическими, к которым причисляют теперь и рабочих, требующих вполне нормальной вещи — профсоюзов и коллективного договора. Цензура дошла до нелепых запрещений, до которых она не доходила в худшее время пятидесятых годов, после европейских революций. Религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, Как теперь. Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска — и высылаются с боевыми патронами против народа. Во многих местах уже были братоубийственные кровопролития, и везде готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие.

Совсем спятили: выход человека из саклавизма или переход в другую веру приравняли к уголовному преступлению. Раньше такое было, чтобы крестились? Да по пальцам все случаи посчитать. А теперь чуть ли не массово. Назло.

Да что я рассказываю тебе! Мало нам истории с отправкой нашего собственного студента в солдаты за невинные разговоры о помощи бедным? Власть не любит особо ретивых помощников, бегущих впереди паровоза. А реальным чиновникам даже в голову не приходит мысль впереди паровоза бежать и идти на конфронтацию с властью. На борьбу могут идти только те, кто этой власти враги, а не наоборот.

Русь подошла к самому краю и уже занесла одну ногу над пропастью. Очень удачно началось на Балканах. Не мы, заметь, первые стрелять принялись. Мы исключительно выполняя долг, обязательства, договоры и прочее — присоединились.

Я не верю, что там думают, — он ткнул пальцем в потолок, — именно такими категориями, но в правительстве не дураки сидят. Каган, может, от возраста и впал в маразм, но кроме него есть и другие. Как тебе указ о распространении «словесно, письменно или печатно идей, которые, не являясь подстрекательством к бунту в вышеозначенном смысле, подвергают сомнению верховную власть или вызывают неуважение к государю или его престолу»?

Это ведь наказывается лишением всех прав состояния и каторжными работами на время от четырех до двенадцати лет, равно как и телесными наказаниями и наложением клейм. В наше время — клеймо! Этот документ фактически означает запрет на любую политическую деятельность! На любую, даже самую разумную, критику действий власти!

— И что теперь? — напряженно спросил Равиль.

— А все зависит от того, как пойдет. Если мы быстро победим — будет волна энтузиазма и проблемы никуда не исчезнут. Рано или поздно обязательно вылезут наружу. Если годик-два продолжится, вернутся наши дети с войны крайне злыми, привыкшими убивать, и устроят власти кровавую баню. А если очень долго и с большими потерями, нынешнее положение заморозится еще на поколение. И я не знаю, что лучше. Все плохо. Никому не стоит жить в эпоху перемен, а старикам особенно. Им убегать сложнее. — Он хихикнул. — Так что прогресс имеет и другую сторону. Очень неприятную и пахнущую порохом и смертью. А нам лучше молиться, чтобы мои внуки, твои дети и дети твоих братьев и сестры не легли в могилы. Больше все равно ничего сделать не способны. В Коране сказано: «У всякого народа, у каждой общины — предназначенный срок. Когда же этот предел наступит, то нет такой силы, которая могла бы ускорить или замедлить этот срок хотя бы на час».[51] Все в руках Аллаха!

* * *

Вся улица Владимирская была запружена от края и до края. Из боковых переулков постоянно появлялись новые люди. Все двигались в сторону главной городской мечети на площади. Толпа вела себя как единый человек, имеющий цель. Здесь смешались зажиточные и простолюдины, городские ремесленники и даже неизвестно откуда появившиеся деревенские жители. Лица были радостные, как на празднике. Шли и по дороге, и по тротуарам, заполняя все пространство от стен домов до противоположных.

Давно уже прекратились попытки сохранить строй. Талибов растащили в разные стороны, чему они не слишком сопротивлялись. Уследить в общем скопище, что они делают, никто не мог.

Женское медресе они все-таки обнаружили в самом начале и теперь шли общей кучей. Берислав пристроился сбоку от Дарины, привычно прикрывая ее от столкновений с людьми. Не то чтобы он их подозревал в каких неприятных намерениях, все это делалось чисто машинально. Мужчина должен защищать свою девушку. Все. Он защитник и никому не позволит ее обижать. В обычное время никто бы не посмел, в их районе его прекрасно знали и даже посмотреть бы косо не посмели, но тут была масса чужого народу.

С другой стороны шла Зарина, очень симпатичная, вечно стреляющая подведенными, как у взрослой, глазами по сторонам, и ее конвоировал Радогор. На его лице были написаны тяжкие раздумья: «Что я вообще тут делаю?» — и: «Не пора ли смыться?»

Рядом терлось еще несколько парней из их класса, перебрасываясь шуточками в надежде обратить на себя девичье внимание. И не без успеха. Зарина бойко ответила пару раз и явно прислушивалась.

Появившийся рядом шапочно знакомый парень из их квартала быстро что-то сказал Радогору. Тот посмотрел на него свысока и с непередаваемым презрением сказал:

— А что мне сделали пирожные?

Парень растерянно улыбнулся и отвалил в сторону.

— В чем дело? — заинтересовалась Дарина.

— Ничего хорошего, — хмуро ответил Радогор. — Кондитерскую Кранца знаете?

— Кто ж ее не знает! Очень приятные люди, и берут недорого. А задержишься позже обычного — никогда не станут шуметь или учителей звать.

— Уже стекла бьют и двери ломают. Хорошо еще, хозяева вовремя догадались смыться. Будет им сегодня праздник.

— За что?

— За то, что немцы, чего тут непонятного.

— Так они разве не наши подданные?

— А кого это волнует, — удивился Радогор. — Немцы. Бей, гуляй. Сегодня за это ничего не будет.

— Так надо что-то делать!

— Вот полиция пусть и делает, — твердо заявил он. — Никогда не при против толпы самостоятельно. У них полномочия, жалованье, а у нас будут сплошные неприятности. А дом Стрепетова, — мечтательно сообщил после паузы, — и я бы с удовольствием подпалил. Жаль, не австрияк.

Толпа шла все медленнее и уже почти остановилась. Сзади продолжали напирать.

— Мотать отсюда надо, — с тревогой сказал Берислав. — Чуете, скоро давка начнется, как на стадионе. В переулок или в подъезд. Ближе держитесь, — обернувшись, позвал он одноклассников.

— Закрыты подъезды, — озабоченно возразил Мишка, послушно пристраиваясь рядом. — Кому охота, чтобы перед домом или внутри нагадили. Если что, надо прижать руки к груди, встать на цыпочки, и толпа сама вынесет куда надо.

— Это куда ей надо, — возразил Божен, — прижмут к стенке, будешь искать лишние ребра. Берик прав, надо драпать, пока не стало поздно.

— Туда, — скомандовал Радогор, показав на стену сарая, выходящего боком на улицу. — Вместе!

Они выстроились почти по-военному. Впереди два наиболее здоровых, Радогор и Берислав, у них за спинами девушки, по бокам их прикрывают остальные, и двинулись напролом, распихивая людей силой и не особо выбирая методы воздействия. Можно и по почкам заехать, если шевелиться не желает и стоит на пути. Что такое давка — они хорошо знали. Полгода назад, на стадионе, на выходе поставили солдат и стали проверять документы. Толпа взбесилась и нажала так, что потом несколько затоптанных насмерть нашли. А покалеченных были десятки. Хуже всего, когда кто-то падал. Помочь ему было нельзя никак. Это было по-настоящему страшно, когда себе не принадлежишь и тебя тащит общим течением, а впереди ряд из десятков человек сминается в узкую щель, перекрытый воротами. Жандармов тогда вышибло давлением, и несколько хорошо заработало по мордам, да вот люди пострадали, и ничем им уже не помочь.

Они встали у стены, подсадили Радогора, который ловко зацепился пальцами за выступающую трубу и залез наверх. Потом подкинули Зарину. За спиной толпа неожиданно охнула и шарахнулась. Берислав уперся руками в кирпичи, прикрывая Дарину от напора, ощущая, как напряглись все мышцы под страшной тяжестью. Парни, уже не церемонясь, подхватили ее и подняли вверх. Один за другим торопливо, поддерживая друг друга, лезли, как обезьяны, по стене. Радогор лег животом на крышу, свесился вниз и протянул руку. Берислав поспешно ухватился, и его выдернули, как пробку из бутылки, одним рывком.

Он с облегчением встал и посмотрел вдоль улицы. На всем протяжении видимости она была забита людьми. Они продолжали двигаться вперед, но это уже никак не походило на демонстрацию. Все шли по инерции, медленно переступая, и многие тревожно оглядывались. Разговоры превратились в общий нестройный гул, и в воздухе витала тревога.

— Ужас, — сдавленно сказала Зарина. — Здесь весь город собрался. Там же места столько нет!

Берислав оглянулся и поспешно надел Дарине на голову свою чудом не пропавшую в давке фуражку. Свой платок она потеряла в давке и стояла простоволосая. По улицам так не ходят и с мужчинами не общаются. За шармуту[52] запросто примут. Девушка улыбнулась ему, спрятала прядь волос под головной убор и, сдвинув фуражку набекрень, шутливо отдала честь.

— Я вниз не слезу ни за какие подарки, — ни к кому не обращаясь, сообщил Мишка. — Лучше буду сидеть тут.

— И не надо, — сказал Радогор. — Молиться мы как-нибудь в другой раз станем.

Берислав невольно усмехнулся. Его в мечеть можно было загнать только силой. Те, кто истинно верят, не нуждаются в многочасовом выпрашивании милости.

— А будем мы отмечать это событие, как положено честным подданным вне зависимости от веры, — заявил Радогор, жестом фокусника извлекая из внутреннего кармана плоскую флягу.

— Водка? — под общее дружное одобрение предложения спросила Дарина.

— Она самая. Если на всех — совсем по чуть-чуть, но день такой. Сегодня можно.

Они сидели кружком на неудобной ребристой черепице. Толстый, вечно что-то жующий Фарид, любимец учителей зубрила Магомед, мечтающий при первой возможности удрать из дома от серьезно пьющего отца Божен. Белая ворона в их классе ортодокс-христианин Мишка, две девушки и Радогор с Бериславом. Стакана, естественно, с собой не было, наливали в крышку от фляжки граммов пятьдесят и пили по очереди за победу русского оружия. Про здоровье Кагана никто и не подумал вспомнить.

— Еще три месяца, — с тоской в голосе сказал Божен. — Даже удрать нельзя. Никуда не возьмут без бумаги об окончании.

— Не стоит так переживать, — с апломбом заявил Магомед. — Не кончится война так быстро.

— Это еще почему?

— Ну не идиоты же австрияки, — снисходительно пояснил он, — наверняка все просчитали заранее, иначе бы не стали вообще ультиматумов предъявлять. Стратегически думать надо. По населению они меньше нас с союзниками, а по экономике где-то наравне. Балканские страны — дело второе. Ими можно заняться в последнюю очередь. Угрозы для Вены не представляют. Сейчас они будут вышибать или нас, или Францию. Все силы на один фронт, пока мы мобилизацию не провели. У них расстояния внутри меньше, войска перебрасывать легче. А если удастся, один на один они сильнее. А Турция? Что им турки. Это можно и потом. Да и сговорчивее будут после войны, когда поймут, что сами никуда не годятся. Так что ничего хорошего в ближайшие месяцы не будет.

— Какого шайтана нам вообще это все надо? С австрийцами дружили бы лучше, — возмутился Фарид.

— Государствам, — наставительно объяснил Магомед, — требуется дружить через голову соседа. Особенно если он сильный. С той стороны границы всегда имеется куча претензий. Земля, торговля. Про таможенные договора слышал? Да просто престиж. Кто из союзников способен надавить на другого, заставив его следовать своей политике, тот и прав. А с франками нам делить нечего. Они Африку захватывают, а мы Азию. Никаких вопросов и претензий. Каждому свое. Вот и получается… То, что получилось. Нам проливы подавай, а у австрийцев ближайший друг — Турция. Потому что на Балканах у них общий враг — славяне. Религия тут никому не интересна. Гораздо важнее политические мотивы.

— Умник, — подтвердил Радогор. — Садись, десять. Нам важнее во всем этом, что жизнь изменится. Всех к шайтану послать — все равно скоро призовут. А после Победы прежнего уже не будет.

— Вот именно, — подтвердила Зарина. — Не верю, что ничего не изменится. Иногда и война к лучшему. Это вам хорошо, а я не желаю всю жизнь просидеть на женской половине и для мужа стирать-готовить. Я жить хочу красиво! — Она потянулась, демонстрируя обтягивающее грудь платье.

Дарина закашлялась, хлебнув свою порцию.

— Правду говорят, — сказала она, успокоившись, — в этом возрасте девушки взрослеют быстрей. Вы еще как дети. Будет, не будет. Помрет Каган — все равно что-то изменится. Ему уже недолго осталось, старенький — песок сыплется. Неизвестно еще, кто потом придет. Сын-то у него — вообще псих натуральный.

Она говорила и не особо выбирала слова. Щеки раскраснелись, глаза блестели. Берислав невольно подумал, что алкоголь в голову ударил. Доза-то совсем детская, но без привычки…

— Это не игра, если кто еще не понял. Не бандиты с полицейскими и не «пиф-паф, я тебя увидел, твоя очередь водить». Не встанешь и не скажешь: «Так нечестно, давай сначала!» Это не туристический поход с веселыми красотками у дороги и вручением орденов. Вся Европа на дыбы встала. Миллионы солдат будут стрелять. Друг в друга. В вас. Не в небо. Про родителей своих подумайте!

— А что, — с насмешкой поинтересовался Божен, — у нас выбор имеется? Хочу — иду по повестке, хочу — нет? На нас напали, а мы отсиживаться будем дома? Пусть другие воюют?

— А я все равно добровольцем пойду, — угрюмо сказал Мишка. — Мы, христиане, не хуже вас. Это наша земля и наша страна.

— Она не понимает, — объяснил Радогор. — Женщина. У них голова иначе устроена. Настоящий мужчина не пойдет на компромисс с совестью. У него есть идеалы и честь. Он знает, что взаимовыручка, братство и любовь к Отчизне не выдуманы писаками из правительственных газет. Даже учителя не смогут вытравить из нас, — под дружное ржание остальных заявил он, — понимания, что мы мужчины. Мы по природе своей авантюристы, добытчики и готовы рисковать. И не мучают нас вопросы «хорошо» или «плохо». Есть ситуации, когда нельзя поступить иначе. Это мужской мир. Оружия, крови и отсутствия милосердия к врагам. Мир настоящих поступков. Не слишком важно, где ты находишься — в песках Туркестана или на равнинах Венгрии, — ты должен честно выполнять свой долг и идти навстречу трудностям. Легкие дороги бывают только у приспособленцев, а они — не мужчины. У них цель в жизни отсутствует — лишь бы начальству задницу лизать и карьеру делать. А у нас имеется честь!

— Какие вы еще дети, — покачав головой, с тоской сказала Дарина. — Хоть ты меня понимаешь? — спросила она Берислава. — Ты-то видел, как это бывает. Ваши, из солдатских детей, они знают, как пахнет кровь не только врага, но и собственная. И что такое боль потерь, они чувствовали.

Ему не хотелось ссориться с девушкой, но и отмолчаться он тоже теперь не мог.

— Я не считаю, что женщина хуже, — осторожно ответил он, — но мы живем не в раю. Роли давно поделены, и непросто так. Это не ум или сила — это ответственность. Женщина рожает и хранит домашний очаг. Мужчина обязан ее защищать и принимать решение, от которого зависит их общая судьба.

Судьба государства — наша судьба. Мы, вот мы все, те, на ком все держится. Что называется, дети образованного класса. На наших родителях стоит страна. Крестьянам в подавляющем большинстве плевать, кто сидит наверху, лишь бы их не трогали. Фабрикантам — лишь бы прибыли получать. Когда другие идут умирать, уклоняться — последнее дело. Просто жить и жрать в три горла, когда рядом страдают, не по мне. Я не так воспитан. Именно потому что наш род всю жизнь служил Руси. Хороша наша страна или нет, в такой момент мы должны не раздумывать, а действовать. Честь — это когда ты сознательно жертвуешь личным благом для общества и не можешь иначе. Мы обязаны вести за собой. Потому что если не мы, то кто же?

— Рэволюционэр, — одобрительно сказал Божен. — Завтра поведет пролетариат на штурм губернаторского дворца. Там давно зажрались, перестали стесняться воровства и взяток — и совсем мышей не ловят. Пять раз в день на молитву, как сунниты, и по хрену, что вокруг происходит.

— Мы девушки бывалые и много чего слышали, — ласково сказала Зарина, — но мог бы и думать, прежде чем говорить.

— Извини, — сказал Божен, — вырвалось. Постараюсь следить за речью. — И продолжил горячо и быстро: — Я не желаю отвечать за всех. Я просто собираюсь сделать то, что правильно для меня. А высокие материи… Пошли они все… — Он уже успел забыть про свое обещание. — Достаточно наслушался в школе. Давайте просто выпьем за возвращение домой. Я желаю пройтись по улице, обвешанный орденами, с большими звездами на погонах. Поймать Стрепетова, поставить его по стойке «смирно» и долго-долго воспитывать. За Победу! — поднимая крышку фляги с остатками водки, провозгласил он. — Не только на войне. За Победу всегда и везде!

Март 1932 г.

Я дернулся и сел в кресле, вертя головой. Сердце бешено билось. Сразу даже не сообразил, где нахожусь. Правду мне когда-то говорили: вылей на бумагу воспоминания — и они тебя перестанут терзать по ночам. Все боялся про войну писать, а тут как нашло. Вот и пришли со мной попрощаться. Странно, но вроде одобряли и смотрели слегка снисходительно. Вроде это они старше и мудрее стали, а не живые. А может, и так. Когда-нибудь встретимся, и выясню точно.

Я уже и лица забывать начал, а тут — как наяву. Божен погиб под Кенигсбергом в том же году зимой, Мишка пропал без вести в 1909 году, при отступлении. Долго еще надеялись, что в плен попал, но он так и не вернулся. И никто не нашелся, способный сказать, где он похоронен. Магомед под самый занавес выхаркал легкие, сожженные газовой атакой. Фариду ампутировали обе ноги выше колен, и он застрелился уже после войны, не желая просить милостыню. На пенсию в те времена могла прожить разве что мышь. Зарина погибла, вытаскивая из горящего санитарного поезда раненых. Дарина — от шальной пули, уже после войны. Я еще и потому домой возвращаться не люблю. Когда их родители дружески приветствуют, случайно встретив, а в голове у них: «Почему ты остался живой, а мой ребенок — нет?»

Да разве они одни? Мой старший брат, двое двоюродных. Тетка, скончавшаяся от тифа. Большая часть моих однокашников по медресе. Все старшие классы добровольцами пошли, не дожидаясь повестки. А кто и не хотел, побоялся выглядеть в глазах остальных сволочью и не посмел уклониться. Как я теперь своих родителей понимаю! В жизни бы не отпустил своего молокососа на войну. Может, был бы ему еще год жизни до призыва. Хорошо теперь рассуждать, а тогда как услышал про брательника, так и побежал на фронт. У остальных, кто уцелел, потом хоть диплом был об окончании медресе, а у меня одна справка, с которой после войны никуда принимать не хотели. «Поучись, пацан, в школе предварительно!» Ага. Это я-то, весь из себя герой и офицер, за одну парту с малолетками, не нюхавшими окопной вони?

А Радогор и вовсе с войны не вернулся. Он-то думает, что давно живет нормальной жизнью, а сам до сих пор все кого-то режет, никак успокоиться не может. Мне капитанские погоны уже по выходе в отставку кинули, а он свои заработал еще там. Не фу-ты ну-ты — командир роты разведки фронта. Дальние рейды, ценные языки. Не в ближней нейтралке шарил — по заказам высоких командиров работал. Орденов столько, что до пупа висят и звенят при ходьбе, как кольчуга. Высоко пошел, да и недаром. Проверенный человек. Мне — так, по секрету — говорили, что его люди «совершенно случайно» каганскую семейку и грохнули. Мало ли что там пишут официально про самоубийство престарелого дурака: все равно все знают, что он не сам головкой вниз из окна прыгнул.

Не то чтобы жалко было — вся их фамилия только на навоз и годилась. Доказали своими делами, воруя из казны в военное время, но не понимаю я, когда и детей под нож. Впрочем, вопросы морали мы с ним не обсуждаем, даже когда встречаемся. Все больше про дела современные говорим. Не про литературу. Книг он теперь не читает — исключительно инструкции, уставы и приказы.

— Проснулся? — спросила Любка, заглядывая в комнату. — Иди кушать.

Вид у нее был несколько легкомысленный. В неизменных брюках и почему-то моей рубашке, кокетливо завязанной на поясе. И то — при моем росте висели бы полы до колен. Ходить неудобно.

— Не могу же я обходиться одним платьем, особенно на кухне, — заявила она, правильно поняв мой взгляд. — Желаешь высказаться?

— «Нет греха, в том, что они будут без покрывала перед теми рабами, которые им принадлежат, из-за сильной нужды в их услугах».[53] В смысле, я готов отдаться в рабство за кормежку.

— Вроде там про жен пророка сказано, — наморщив лоб, неуверенно ответила она, — но меня устраивают такие сравнения.

— Вроде, — пробурчал я, выползая из кресла. — Чему учат современную молодежь? Святой книги не знают.

— Нас ответственно обучают жарить яичницу с колбасой. И то потому что я догадалась сначала в лавку зайти: в твоей квартире, кроме засохшего хлеба, ничего нет.

Хорошо жить в Германии, умываясь, поведал я сам себе. А еще лучше в 1932 году. В начале века мне за подобное поведение точно бы голову оторвали. Или заставили срочно жениться, не спрашивая мнения. Чистое непотребство — всю ночь, наедине, в чужом доме, с незамужней девушкой. Что я все это время, как проклятый, трудился над проявкой фотографий, а потом пытался понять, что к чему в этой белиберде, а она сладко спала в одиночестве на диване, роли не играет. И что я не приглашал, а просто был поставлен в известность, что она никуда не уйдет, пока не удовлетворит своего любопытства по части таинственной находки, тоже. Позор нам! Без побития камнями не обошлось бы.

А претензии по части пищи совершенно не к месту. Я ведь две недели отсутствовал и рассчитывал еще дольше. Специально все скоропортящееся предварительно сожрал или выкинул. Мне еще только протухших продуктов и плесени после возвращения не хватает. Я предусмотрительный и служанок не имею. Или уже завел? А кроме яичницы она что-то готовить умеет? А убирать-стирать?

— Ну как?

Любка сидела напротив, подперев щеку ладонью, и внимательно наблюдала за моим страшно интересным процессом поглощения пищи. Наверное, женщинам это в голову при рождении вкладывают. Моя мать точно так же сидела и смотрела, когда я домой приезжал.

— Вкусно, — честно сознался я, не упоминая, что после вчерашней беготни и чая с сухариками я и подметку от башмака съел бы и назвал вкусной. — Слушай, а к Араму мы так и не поехали. Неудобно получилось.

— Я утром протелефонировала и объяснила.

— Э… что?

— Работа, и все такое. Ты очень меня попросил подвезти и помочь. Страшно извинялся. Обещал дорогой подарок.

— А я просил?

Она посмотрела осуждающим взором, и я осознал: Очень Просил.

— Так что там за таинственные письмена и о чем будет сенсация?

— Да все больше платежки и расписки. Не слишком сложно догадаться, что пожертвования в партийную кассу. В чем смысл фотографировать — до меня не дошло. Во-первых, надо имена проверить, во-вторых, поговорить с кем-то в банке. Тоже изрядные сложности. Там очень не любят делиться информацией о чужих счетах с журналистами. Короче, толку от всего этого мало. Ясно, что не зря он собирал и старался. Компроматом пахнет, но все это дело сложное и долгое. Я в Германии слишком недолго и связей хороших не наработал. Ну не идти же напрямую к Леманну с вопросами? Если он у него работал, наверняка и компромат на начальника. Будет очень странно, если прозвучат честные ответы на столь дурно пахнущие вопросы.

Еще стоит попытаться поговорить с полицейскими насчет происшествия — вдруг чего интересного скажут. Шансов мало, но все бывает. Пока все, но это не на один день, и ничего сверхъестественного в ближайшие часы не предвидится.

— Намек, что пора домой? А то у меня есть один хороший знакомый в банке — вполне способен помочь. Не требуется? — невинно спрашивает.

— Зачем тебе это надо? — раздельно спрашиваю, подчеркивая каждое слово.

— Ну… сама не знаю. Интересно. Если уж так случилось, почему нет?

Чего-то она недоговаривает, но устраивать допросы совершенно не ко времени. Мне еще надо мчаться на наш корпункт, строчить две статьи: в «Красную звезду» и для американцев, — и желательно дословно не повторяться. А сказать мне есть что, со злорадством прикинул, теперь уж выскажусь без оглядки на цензуру и австрийские власти. Выслали? Обидели меня? Я вам обязательно устрою!

— Давай так, — сказал вслух. — Сейчас у нас нет возможности все подробно обсудить. Мне надо бежать прямыми обязанностями заниматься. Расследования мне никто не поручал, и деньги не за это приходят. Тебе не мешает переодеться и пойти в свой Берлинский университет. Вечером, ладно? Я тебя очень прошу: прежде чем что-то сделать, вечером встретимся и нормально поговорим.

— Но не здесь? — подмигивая, спросила Любка. — Моя репутация и так скоропостижно погибла. Смотри, будешь прятаться — всем расскажу, где я ночевала и с кем. Шучу я! — рассмеялась. Не иначе выражение лица у меня стало изрядно кислое. — Тогда приходи ко мне. — Она назвала адрес. — Завтра, в шесть часов. Запиши!

— Я запомнил.

И что от тебя не отвяжешься, подумал, тоже.

* * *

— Браво, браво, — приветствовали меня бурными аплодисментами. Все уже сидели на работе в полном составе. Машинистка Мария, из русских немцев, совмещающая заодно обязанности секретарши, телефонистки и уборщицы. Зарплату, впрочем, получала не за четыре должности, а гораздо меньше. У нас штатное расписание, утвержденное аж в столице Руси, и совместительство не приветствуется. Поэтому здешний начальник, прекрасно зная невозможность найти на ее место работницу за эти деньги, всячески старался облегчить жизнь. Премии, подарки, физическая помощь и регулярное проведение оздоровительных сексуальных процедур. Несложно было догадаться по поведению. Да я и не осуждаю. Видел я ее мужа. Худая и противная глиста, не способная сказать двух слов без бумажки. Очень ценный работник в посольстве. Там такие крайне востребованы, без собственного мнения.

Работа — для посольских страшная проблема. В местные фирмы устраиваться на работу не одобряется во избежание неизвестно чего. Не приходилось слышать про желающих получить политическое убежище в Германии. Здесь так паршиво, что дураков нема. А прожить рядовым сотрудникам на жалованье достаточно сложно. А тут еще и валюты хочется подкопить к возвращению. Вот и держатся за место: не так много возможностей деньги зарабатывать. На все, даже самые маленькие, денежные должности вроде продавщицы в буфете или учительницы при посольской школе давно очередь имеется. Остается сплетничать и пить. Что и происходит с большим размахом. Главное, не в Берлине, а внутри. За забором.

Еще имелся хозяин здешнего бардака под названием корпункт. Вечно выпивший, но никогда не пьяный Руслан Зайцев. Очень жирный, но страшно трудолюбивый. Умудрившийся продержаться в Германии двенадцать лет и совсем не собирающийся возвращаться домой. Ему и тут было неплохо. Вечно куда-то бегает, что-то выстукивает на машинке и куда-то телефонирует, договариваясь о встречах или уточняя подробности.

Есть у меня подозрение, что он еще регулярно строчит не только в газеты заметки, но еще и в большое здание во Владимире, где следят за политической бдительностью. То есть, положа руку на сердце, когда тебя просят написать на конкретную тему, нема гордых отказываться. За границей больше не побываешь. Но одно дело, когда вежливо спрашивают о подробностях жизни в той стране, и совсем по-другому смотрится — когда на соседа и добровольно.

Третий в этой развеселой компании я. До поры до времени имеющий разрешение не отчитываться ни перед посольством, ни перед Зайцем. Моя деньга идет от «Красной звезды», а не из посольства, и мне живется замечательно. Сам себе начальник. В известности есть определенные преимущества. Единственное, что корреспонденцию отправлять отсюда удобнее, чем по почте. И звонить можно домой, на Русь, не из своего кармана.

— Вы это о чем? — настораживаюсь, прикидывая, откуда наша братия про Любку успела узнать. Моментально пойдут звонить по всей русской колонии, и мне потом долго оправдываться.

— Ты ж у нас свидетель, — пояснила Мария. — Я всерьез завидую. Ничего делать не надо, туда пошел — война началась. Сюда пришел — труп на дороге валяется. Не жизнь, а малина. Стучи себе по клавишам, рассказывая о впечатлениях.

— Встречать надо возвращающихся из командировки великих журналистов, — мысленно облегченно вздохнув, возражаю. — На меня покойники так и кидаются из кустов. Потом до вечера допросы, интересные мужчины в полицейской форме. Давно так весело не проводил время. А это тебе, — вручая ей опус, обрадовал. — Требуется обрадовать редактора многозначительными текстами. Начинай трудиться. Телетайп еще не загнулся?

— Это все?

— Ага.

Говорить про американцев я здесь не собираюсь. Белов знает и одобряет, а остальных это не касается.

— Да! Откуда известно, что без меня не обошлось? В вечерней газете не было!

— А в утренней есть! — кидая в меня сразу двумя, сообщил Зайцев. — Инкогнито сохранить не удалось. Полиция течет, как наш водопровод. Кстати, а кто была сопровождающая тебя девица? Раньше рядом никого не наблюдалось.

И что у нас тут? — игнорируя вопрос, начал изучать конкурентное печатное слово. Известный русский журналист Т. выслан из Австрии за острые заметки о происходящем в Империи… Несложно было дотумкать. А вот девушка именуется… Никак не именуется. Просто девушка. Уже хорошо, но никакой гарантии. Ой, пойдет скоро сплетня гулять. Надо Араму протелефонировать, пока он чего не подумал.

Чем дальше я читал, тем меньше мне все это нравилось. Вчера, собственно, ничего конкретного не было. Нашли труп. Страшно подозрительно, что русский мимо проезжал.

У них манера такая — чуть что, бюргеров резать, это все знают еще с войны. Никто не видел, но двоюродный брат лично знал человека, которому рассказывал свидетель. Что в Германии наши части не стояли ни во время, ни после Австрийской — никого не вразумляет. В Венгрии были? А там такой страх и ужас творился! В газетах писали про злобных мусульман, сжигающих костелы и массово отлавливающих невинных девиц в похотливых целях. Честно сказать, последнее не совсем вранье, было такое, хотя и не в огромных количествах. Ничего удивительного. В многомиллионной армии всякие экземпляры попадаются. Но как парочку особо не умеющих себя вести показательно повесили — никаких эксцессов. Тишь и благодать.

Сегодня и газета народников, с огромным возмущением, и газета социалистов, с неменьшей радостью, излагали подробности происшествия.

Социалисты подробно разоблачали тайные контакты Грехова с олигархами, не приводя ни одного доказательства, и ясно намекали, что перед выборами он стал лишним свидетелем. Бред. Есть способы устранения гораздо лучше, и я готов поспорить, что проделано все было в сильной спешке. Способ, место и даже фотопленки, которые мы обнаружили.

Народники были еще более занимательны. Машина некоего господина X был замечена у дома, где проживал замечательный во всех отношениях господин Грехов. Вообще-то таинственный X была в ресторане, но вполне мог бы успеть приехать оттуда вовремя, чтобы подстеречь возле входа невинную жертву. Его ухода с вечеринки никто не видел. Поиски этого самого X успеха не дали. Он прячется, а значит, вина доказана. Все это ужасно воняло. Откуда время убийства, если даже предположительно — час туда, час сюда? Очень смахивает, что обвинение уже вынесено заочно и в доказательствах совершенно не нуждается. Намеки были настолько толстые, что никаких сомнений: имя и портрет злоумышленника появятся в вечернем экстренном выпуске. Было в этом что-то странное. Не показался мне Груббер таким простым и моментально бегущим к газетчикам. Меня предупредил о молчании в интересах следствия, а тут такой откровенный слив в прессу, да еще и очень странный. Я и то увидел, что если не убийц, то тащивших тело не меньше трех должно быть.

— Ну как? — спросил Руслан.

— Чушь. И мне не нравится слишком большая информированность народников. Они пока еще указаний полиции не отдают и отчетов оттуда не получают. Я здесь очень мало, но такое бывает?

— Только если уже задержали, — помотал он отрицательно головой. — Но тогда было бы имя. А… — Он хотел сплюнуть, но оглянулся на Марию, со страшной скоростью барабанящую по клавишам, и не посмел. Она не постесняется и веником за гнусное поругание недавно наведенной чистоты. — Здесь вообще политика. Кому интересен виновник? Ищут крайнего и удобного для определенных обвинений. Все это сверху идет, и перед выборами полиция тоже не горит желанием ссориться с народниками. Я бы на твоем месте сбегал побеседовать с высокопоставленными людьми.

— А на своем не хочешь?

— А я так высоко не летаю. Перебиваюсь мелкими информационными сообщениями.

Зато много, подумал я, а курочка по зернышку клюет и в результате не меньше моего имеет. И трудов особых не стоит. «По сообщению Телеграфного агентства Руси». Утруждаться особо не приходится — читай местную прессу и творчески обрабатывай.

— Я покопаюсь в картотеке? — скорее утвердительно, чем вопросительно говорю и, не дожидаясь разрешения, направляюсь к старательно собираемым Зайцевым досье. Вот чего у него не отнимешь, так старательности. За годы своей работы он на каждого упоминающегося в газетах немецкого политического деятеля изготовил отдельную справку. Постоянно дописывал его последними достижениями. Очень удобно для статей и некрологов. Открываешь выдвижной ящичек — между прочим, сделаны его собственными руками, чем он гордится и не забывает похвастаться, — и смотришь на соответствующую букву. Родился, учился и все прочее, включая, из какой газеты и какого числа взяты сведения. Многие газеты так делают, но чтобы на всех подряд?!

Придется держать отдельного человека в редакции, а он сам прекрасно справляется. Архивист.

— С тебя причитается! — пискнул Руслан за моей спиной.

— Конечно, — не оборачиваясь, соглашаюсь. — Когда это я не поставил?

Списочек на три десятка имен, упоминающихся в тех самых квитанциях и расписках, у меня имеется. Торопиться особо некуда…

Так, ну этого я и без картотеки помню, но любопытно. На фронте с самого начала — солдат, командир взвода, командир роты. Мое зеркальное отображение. Четырнадцать раз ранен, в том числе сквозное ранение головы (лоб — затылок). Раньше не подозревал. У него если и были мозги, что очень сомнительно при таком ранении и сохранении полного сознания, то очень специфические. Хвала Аллаху, я этого счастья не удостоился! У меня с головой все в полном порядке. Как перепьешь, так о себе напоминает непременно. В остальное время я в нее старательно ем.

Офицер рейхсвера, подготовка нового устава пехоты. Уволился на вольные хлеба. Книги пишет, откуда его и знаю. Певец милитаризма и героизма. «Солдат метнул гранату с криком: «За Германию!» — и воткнул штык в живот выскочившего из окопа с дикими глазами грязного русского».

Про грязного — это не в том смысле. Немец тоже страшно извозюканный в грязи. Дожди идут, и это подробно описано на предыдущих трех страницах. Не захочешь — вымажешься, но получается такая интересная двусмысленность.

Статьи строчит. Ну честное слово, брат-близнец! Сотрудник Volkischer Beobachter.[54] Склепал очень известную «Revolution und Idee»,[55] в которой проповедует революционный национализм и необходимость диктатуры. Жена, дети. Что-то не поделил с Мерцем и удостоил его крайне прозрачной критики в очередной книге. Все. Негусто. И как понимать его имя в денежных переводах с изрядными ноликами? Ой, тяжко мне без экономического образования, и спросить некого. Ладно, идем дальше…

— Что-что? — переспросил я, неожиданно поймав краем уха конец фразы.

— Кто бы ни был виноват, — повторил с удовольствием Руслан, — обязательно назначат Мерца крайним. Этот самый X непременно окажется его приближенным. Цель ясная, как… только что промытое стекло. Убрать единственного соперника, который так раздражает и может вызвать раскол в партии. 13 октябре выборы. Требуется единство и сплоченность. «Тот, кто восстанавливает мир между людьми даже путем измышления какой-нибудь доброй неправды, не является лжецом»,[56] — процитировал он с наслаждением. — Повесят всех собак и поснимают с должностей. Травля уже началась. На что спорим, кто во всем виноват?

— Тогда реально Трехова убили люди Леманна. Логично?

— А вот этого я не говорил! Бывают и удачные совпадения. Так спорим, что виновник — лучший друг Мерца? Давай на бутылку нормальной «Столичной». Здешний шнапс уже обрыд до невозможности.

— С таким знатоком немецкой политики я не желаю иметь дела, — отказываюсь.

А мысль интересная. Надо проследить за вечерними газетами. Так… кто у меня в списке на очереди следующий? Эбелинг. Еще один идеолог партии, с простреленными мозгами…

* * *

— Садись, — приказал здоровенный жлоб поперек себя шире, с красной ряхой не то перепившего, не то с высоким давлением. Он был в длинном черном пальто, скрывающем руку, тыкающую мне в бок дулом пистолета. Прямо напротив нас резко затормозил черный «трабант», гостеприимно распахнув дверь. На улице уже темнело — засиделся я в трудах и заботах, выписывая особо занимательные факты биографий, а подозрительные личности, получается, заждались.

Вот такая здесь, оказывается, развеселая жизнь, в Берлине. Последний раз меня пытались украсть в Пуштуностане, и пришлось крайне невежливо объяснять всю глубину их ошибки прямо на улице. Но там мне никто бы не стал предъявлять претензий. Все было быстро, жестко и без игры накачанной мускулатурой. Местная власть очень любила русских из-за присутствия в стране кавалерийской дивизии, гоняющей местных любителей свергать короля, и крайне опасалась, что добровольные помощники из Республики не прочь попутно отхватить еще кусок территории. Север страны мы в свое время присоединили, и правильно сделали. Узбеки с прочими таджиками должны проживать не разделенными со своими сородичами. А пуштуны пусть сами выясняют отношения между собой и служат Руси буфером с английской Индией. Русским военным не понравилось бы, если меня, воспевающего их подвиги в центральной печати, грубо обидели.

А еще королевская власть крупно недолюбливала слишком борзых похитителей, забывших с нею поделиться. Набежали так называемые полицейские, отличающиеся от бандитов только наличием дубинок, и долго со вкусом били придурков. Единственный выживший потом долго каялся и плакал. Мне даже предлагали заняться лично его воспитанием, но я не садист и не получаю удовольствия от чужих унижений.

Я старательно вздрогнул и послушно пошел вперед, готовый лезть в машину. Это было даже интересно, чего от меня хотят эти странные люди. Это в Кабуле я был весь из себя богатый иностранец, а эти чего желают?

Жлоб совершенно успокоился, когда я, не поднимая крика, проследовал в указанном направлении. Типичный обделавшийся лох, в его скудном понимании. В машине на переднем сиденье сидел еще один тип, несколько более субтильного вида, но пальто они приобретали на одной распродаже. Когда рядом со мной втиснулся похититель, места сзади стало совсем немного.

— Где? — спросил восседающий за баранкой, не поворачивая головы.

— Что «где»?

— Бумаги где? — нетерпеливо спросил он.

Жлоб гытыкнул и поделился наблюдением:

— Ему тоже жить надоело.

Для лучшего впечатления он двинул меня кулаком в бок, и я невольно согнулся от боли, заодно доставая из ботинка выкидуху. Хороший такой, проверенный ножичек с душевной надписью «Gott sei Dank!»,[57] снятый больше двадцати лет назад с хладного трупа австрийского офицера. Я без него никуда не хожу, а современные брюки замечательно закрывают от посторонних взглядов. Мода такая — широкие и поверх. Очень удобная вещь — мой ножичек. Лезвие двенадцать сантиметров, из лучшей немецкой стали. Давно по прямому назначению не использовал.

Похоже, если мне хочется сохранить здоровье, не стоит особо стесняться. Особенно мне не понравилось слово «тоже». Звать полицию как-то не тянуло. Как бы она меня самого не утрамбовала. Чай, не дикие пуштуны, а цивилизованные немцы. Где кончаются пределы самообороны и начинается прокуратура, мне очень сложно сказать без присутствия адвоката. Приходится решать в меру собственного разумения.

— Все равно ведь скажешь, — небрежно заявил водитель. — Просто сначала из тебя сделаем отбивную, а девку порвем у тебя на глазах.

Ну, вот и все ясно сказано. Церемониться они не собираются, а мне с чего?

— Только не бейте! — испуганно блею и, искательно улыбаясь, поворачиваюсь к жлобу. — Я все расскажу! — И без особых сожалений воткнул ему лезвие в глаз. На войне, как на войне. Спросили бы вежливо — могли и договориться. А пистолет меня слишком нервирует. Как и рукоприкладство. Он изумленно булькнул и нервно вздрогнул. Проверять состояние здоровья веселого соседа я не стал: оно ему уже без надобности. Быстро, пока до шофера не дошло произошедшее, наклонился вперед и взял его левой рукой за лоб, откидывая голову назад. Лезвие ножа прижал к горлу. Слегка надавил, чтобы кровь потекла и клиент осознал всю глубину своего заблуждения.

— Кто послал? — ласково спрашиваю.

— Кремер, — судорожно глотая, доложил тот.

— А кто такой Кремер и какие бумаги от меня требуются?

Он попробовал шевельнуться, и я еще сильней нажал, давая почувствовать холод стали.

— Не слышу ответа!

— Мой командир, — поспешно покаялся чернопальтошник. — Он заместитель у камрада Штениса. — Тут он всхлипнул и добавил: — По улаживанию разных неприятных дел. — Наверное, я опять непроизвольно надавил. Все-таки нервы играют — пройдет мимо кто-то и крик поднимет при виде неординарного зрелища. Нехорошее место для разговора.

А вот имя Штенис точно было в списке. Вождь берлинских народников, пытающийся усидеть меж двух стульев. И Мерцу, и Леманну поклон, а сам крутит что-то свое.

— Вы взяли документы, и надо их вернуть, — объяснил водитель.

— С чего Штенис взял, что я вообще что-то у кого-то взял?

— Девка эта русская спрашивать начала. Имена называла. Неоткуда ей знать, если не нашли.

«Выпорю Любку, — с бессильной злобой подумал я. — Обязательно и без промедления. Просил же до вечера подождать. Еще и на фотки глянула, пока я спал. Никаких фамилий я ей не называл».

— Сначала вы ее навестили? — утвердительно говорю.

— Цела она! Дома у нее ничего нет, и у вас тоже. Кремер сказал — сначала вас привезти, потом разбираться будем.

Так. У меня дома они все уже перевернули. Благодарность вам, господин Темиров, за проявленную смекалку. Правильно сделал, что ничего не оставил прямо на столе. Убирать квартиру заставлю Любку за ее дурость. Как нашли — не проблема. Даже если имен у них сразу не было, по номеру машины вычислить на раз-два. Если уж знают, кто свидетели, то и напарника найти несложно. Про фотопленки не в курсе — ищут бумажные документы, значит, не она болтала. И что теперь? Резать глотки — совсем не приятное занятие, да и дергаться начнет. Хуже — всего кровью заляпает, а мне по улицам бегать. А чего, собственно, я должен ножками, если транспорт имеется?

— Оружие есть?

— Да.

— Медленно, очень медленно вынимаешь и отдаешь мне, держа за дуло.

Он потянулся и достал из внутреннего кармана стандартный «вальтер». Протянул назад.

— Молодец, — принимая, похвалил я. — Теперь пальто распахни, чтобы я видел…

Вроде не врет. Больше ничего. Какой замечательно послушный, прямо как я был не так давно. Не нравится мне это. И успокоился. Плохо. Как бы чего не выкинул. Я уже не мальчик бегать за разными прыткими, если выскочит.

— Как тебя зовут?

— Хельмут.

— Ремень с брюк сними, Хельмут, и мне отдай.

Он начал поспешно выдергивать ремень из петель, стараясь не шевелить головой.

— Замечательно. Еще дверь запри. А теперь поехали!

— Куда?

— А девушка что, не дома?

— А, — с облегчением сказал он, заводя двигатель. — Там.

Он вел машину медленно и аккуратно. Попытался болтать, но выслушивать про его планы и трудности у меня не было ни малейшего желания. Пара дополнительных вопросов по обстановке — и я его заткнул без сожалений. Только утром вспоминал Радогора, а сам ничуть не лучше.

Те, кто слишком долго и много видели смертей, обычно делятся на две категории.

Первая звереет и превращается в скотов — они уже не могут без крови. После войны по всем участвовавшим странам была сильнейшая вспышка преступности. Люди привыкли к убийствам и перестали бояться последствий, как и уважать закон. Оружие в руках очень меняет человека. Совсем по-другому себя чувствуешь. Сильным, смелым. Нет для тебя преград, и никто остановить не может. Только пуля.

Вторая возвращается к нормальной жизни, но стоит случиться чрезвычайному событию, как вся эта муть моментально всплывает. Нет у меня в душе уважения к чужому неприятному существованию рядом. Не трогай меня — и я тебя не трону. Нормальный человек должен думать: а что будет дальше — и в принципе не стучать ближнего и дальнего своего по башке топором или выпускать ему кишки ножом. А мне как-то фиолетово. Нет, в тюрьму попасть не мечтаю, как раз наоборот, но чего-то сдерживающего явно не хватает. Смахивает на то, что я не вполне нормален, но абсолютно комфортно себя чувствую. Впрочем, по бытовухе еще никого не прикончил и не собираюсь. Разве что по роже противной настучать, да и то нечасто. Надо ж иметь какие-то границы!

Ну а если не соображаешь, что бывшего фронтовика не стоит задевать без веской причины, — придется ответить. И буду я скакать на манер принца на белом коне, спасать красну девицу, вполне заслужившую собственным поведением серьезного воспитательного процесса. Уж хорошую оплеуху она, без сомнений, получит. Не потому я собираюсь работать спасателем, что весь из себя замечательный, а исключительно по той причине, что не хватило силы настоять на своем. Надо было послать ее, к шайтану, домой и самому лезть в чужую квартиру. Выходит, сам и виноват со всех сторон.

— Я это, — нетерпеливо сказал бывший шофер в потемневший глазок у двери. — Мы привезли журналюгу, — поспешно добавил он, правильно реагируя на толчок «Вальтером» в спину.

Замок заскрежетал, и дверь начала открываться. Мой шофер диким вепрем прыгнул внутрь, сметая с пути встречающего, и завопил: «Wasser!»[58]

При чем тут вода, я не понял, но раздумывать было некогда. Пуля попала ему в спину, и доблестного бегуна швырнуло на стену. Знал же, что вся эта покорность показная, но не ожидал такого идиотизма. Он что, думал, я стану кричать: «Стой, руки вверх»? Предупреждал я его словесно и пример предоставил в виде покойного жлоба, но до некоторых ничего не доходит. Судьба. «Аллах никогда не отсрочит человеку смерти, если настал его смертный час».[59]

Лапающему карман, из которого он никак не мог извлечь пистолет, второму немцу я выстрелил в голову. Это бывает, когда от неожиданности вгоняет в ступор. Тысячу раз проделывал, и вроде бы никаких сложностей, но в самый ответственный момент что-то там цепляется. На гаком расстоянии сложно промахнуться, и пуля, войдя в глаз, вышла из затылка, снеся половину черепа. Явно неподходящий экземпляр на роль идеологического лидера Народной партии. Наличествуют мозги, запачкавшие стену. Ему бы воспользоваться ими по назначению и постараться меня кулаком достать, но молодой еще и неопытный камрад. На войну не успел и в атаки не бегал. Оно и хорошо: в ближнем бою молодость может уделать опытность.

Я для спокойствия выстрелил повторно в моего недолговечного таксиста, скребущего пальцами полированный паркет. Зачем ему мучиться и мне на нервы действовать, отвлекая. Перешагнув через него (не вырастет уже, бедняга), не стал с диким воплем врываться в комнату. Если «язык» не соврал, должен быть еще один. А если пытался мне лапшу на уши повесить, то и больше. Вбегать — подставляться. А спешить мне некуда. Законопослушные бюргеры уже должны телефонировать в полицию. Не трущобы, чай, какие. Вполне приличный дом, и стрелять здесь в вечернее время запрещено.

Запасной обоймы у меня нет, зато есть запасной пистолет. Всегда лучше, когда много патронов. Меняем «вальтер» жлоба на «вальтер» шофера, становимся сбоку и осторожно толкаем ногой дверь. Очень удачно, что она была приоткрыта. Мне совсем не улыбается трогать ручку и проверять, пробьет пуля доску или нет.

— Русский, — сказал голос за дверью, — ты кино про ковбоев любишь?

— Я люблю хорошее кино, а про ковбоев или про любовь — мне без разницы.

— Ну тогда не будем устраивать дуэль под траурную музыку. Ты очень шустрый оказался. Я стрелять не буду, и ты тоже не сможешь. Заходи!

— Любка, — позвал я по-русски, — он там один?

Заодно и проверка. Есть она внутри или уже с Аллахом беседует о прегрешениях тяжких.

— Один. И он меня держит, — ответила вполне нормальным голосом.

— Один я, — ответил по-русски мужчина. — Извини, на вашем языке полноценно общаться не получится. Я все больше по военному справочнику учился. «Руки вверх!», «Где штаб?», «Как проехать в населенный пункт?». Так что дальше отвечай по-немецки. А хитрить не надо. Сказать сложно, а понять смогу.

— Он не будет стрелять, — сдавленно сказала Любка.

Я шагнул в комнату, настороженно глядя туда, откуда звучали голоса, и увидел почему. Низкорослый крепыш, со шрамом на щеке и плохо бритой мордой, стоял, прикрываясь Любкой и держа очередной «вальтер» у ее головы. Вид у девушки был растрепанный, но вполне здоровый.

— Сейчас ты медленно, по стеночке пройдешь в тот угол, — сообщил крепыш, — при этом пистолет опустишь и будешь вести себя абсолютно спокойно. Заметь, я даже не требую его бросить, всему есть границы. А мы вдоль противоположной стенки пройдем к выходу.

— Или?

— Или я ее застрелю.

— Очень глупо. Ты — ее, я — тебя.

— А что делать? Полезли вы в нехорошие игры, еще и мальчиков моих пострелял. Думаешь, я повернусь к тебе спиной? Так что не устраивай здесь очередного кинофильма. Отдай чужие бумаги, и будущее будет светло и прекрасно. А для гарантии она пройдет со мной.

«Ага, — подумал я. — Если у меня есть эти бумаги и я заглянул в них, то после всего этого уже не жилец. Даром что ни шайтана не понял».

— Я — журналист, — сказал вслух, постаравшись улыбнуться как можно паскуднее, и вытащил левой рукой второй пистолет. Если не дурак — догадается. — Нашей братии чем больше покойников, тем лучше. Сенсация! А если еще и невинная девушка погибнет — вообще отлично. Можно излить множество негодования на современные нравы, преступность и плохую работу полиции.

Он мгновение думал, потом лицо исказилось от ярости. Пистолет оторвался от Любкиной головы и пошел в мою сторону — что и требовалось. Я выстрелил. Потом еще и еще, каждый раз делая шаг вперед, пока не встал прямо над телом и «вальтер» не щелкнул бессильно.

Девушка вцепилась в меня, судорожно всхлипывая. Не слишком приятно, когда тебя тащит за собой, вцепившись в плечо, труп, старательно пачкая кровью. Да и у меня в ушах от выстрелов в помещении звенело.

Я обнял Любку, погладил по спутанным волосам и забормотал что-то успокоительное, не особенно задумываясь о смысле. Нотации про невыполнение обещаний читать не ко времени. Сам в это время лихорадочно прикидывал, что делать дальше. Бегать и скрываться глупо — не мой город. Да и смысла ни малейшего. Свидетелей нет, можно болтать что угодно, если не слишком завираться. Но ведь не оставят в покое. Пока мы вопроса не решим, все равно надо иметь запасной выход. Отправить ее на Русь?

— Где Арам? — спрашиваю.

— Он не раньше завтра вернется. По делам уехал в Гамбург, — шмыгая носом, отвечает.

Это тоже отпадает. Не хочется, но придется…

— Все? — интересуюсь, вытирая Любке слезы не слишком свежим платком, добытым из кармана брюк. — Успокоилась?

— Да.

— Надо звонить в посольство. Мы все-таки честные граждане Руси. Совершенно не требуется неприятностей с полицией. Ее уже наверняка вызвали соседи.

— А что говорить? — с интересом спрашивает Любка, поднимая голову.

— Правду. Всю правду и ничего, кроме правды. С одной маленькой поправкой. Ни в какую чужую квартиру мы не заходили и абсолютно точно ничего там не брали. Если спросят, где были после Лассе, — гуляли по городу. Он ничего не скажет: самому неприятности не нужны, да я и предупреждал. Так что ничего у них не найдется. А мы… Могу я пройтись с красивой девушкой по улицам без всякой задней мысли?

— Со мной можно, — согласилась она.

* * *

— Да ничего я не брал с его паршивого трупа, — с тоской заявляю, услышав обвинение в третий раз. — Хотите, на Коране поклянусь?

— Когда мусульманин клянется на Коране, это ровным счетом ничего не значит. Клятва на Коране перед неверным недействительна, — устало сказал Груббер.

Ему бессмысленный допрос надоел не меньше, чем мне. Предъявить нам все равно нечего. Чистая самозащита. Трое вооруженных людей в чужой квартире. Следы обыска, синяки у Любки, которые она после первого же неприятного вопроса предъявила, закатав рукав и сделав попытку с рыданиями задрать юбку. Мне в принципе не показалось, что она действительно в истерике. К приезду крипо вполне успокоилась и больше изображала на публику. Она желала сидеть рядом со мной, старательно цепляясь за единственного знакомого и пуская слезу, и категорически отказывалась побеседовать со следователем отдельно. Не самый глупый вариант поведения.

Был еще зарезанный жлоб в машине у подъезда, но я сразу покаялся чистосердечно во всем. Там, в машине, наверняка остались отпечатки пальцев — было не до того, чтобы все тщательно протирать, да и увидеть могли, как мы выходили. При большом желании можно долго нервы мотать, поэтому врать с ходу не стоило.

— Ой-ой, — изумился я, — нашелся знаток Святой книги. Еще речь про джихад, агрессивные желания и страшную жажду крови конкретно у русских. Заполировать противостоянием двух миров и нашей восточной ментальностью, которой цивилизованному человеку не понять, и будет замечательный образчик военной имперской пропаганды. Чем обвинениями бросаться, вспомнили бы про бесконечные нарушения договоров в европейской истории. Если не стесняетесь своих единоверцев обманывать, предъявлять претензии нам не стоит. «А с теми неверующими, с которыми вы заключили договор, и они не нарушали его и никому не помогали против вас, надо завершить договор до конца и соблюдать его».[60] У нас как говорят? Как аукнется, так и откликнется. В исламе разрешается обманывать только в трех случаях. Во-первых, на войне — врага, это называется военной хитростью. Во-вторых, чтобы помирить людей, и это очень правильно. В-третьих, можно соврать своей жене, делая ей комплименты, иначе лучше повеситься. Женщины ненавидят, когда им говорят правду. А любая другая клятва является харамом.[61]

— Какое счастье, — с чувством заявил Груббер, — что у вас отделили школу от религиозных учреждений. Сразу видно довоенную закалку. Насколько лучше беседовать с нормальными людьми, не знающими Корана наизусть. При желании в Коране можно найти все. Призыв к миру и согласию — и тут же воинственный боевой клич. Навязывание веры и предопределенность в отправке таких, как я, в геенну огненную. Восток — дело коварное.

— Если с пристрастием почитать книги христиан, там тоже много чего найти можно. Процитировать? Я хорошо учился в медресе. «Inimicus Crucis, inimicus Europae».[62]

Вошел очередной полицейский и, наклонившись к уху Груббера, что-то тихо сказал.

— Пусть заходят, — ответил тот. И, посмотрев на меня, добавил: — Вы ведь понимаете что это не конец, и те не успокоятся, пока не получат свое? А я ничем не смогу помочь.

Ага, помощь от полицейского. Чистосердечное признание утяжеляет наказание.

— Аллах знает все ваши добрые деяния и воздаст вам за них! — «обрадовал» Я его.

Вошли двое. Один представился третьим советником Русского посольства или чего-то в этом роде. Был он со страшно интеллигентным лицом, в круглых очках. Второй пробурчал что-то невразумительное про юридическую защиту и имел соответствующие габариты. Защитник сирых и обездоленных. Он назвал фамилию Иванов. Очень правильная фамилия. У нас, на Руси, Ивановых — как собак нерезаных. Каждый второй ихван со временем превратился в Ивана, а потом и в Иванова. Не умели мужики правильно произносить слабо звучащую букву «х», вот и стала фамилия самой распространенной в стране, без всякого глубокого умысла. Наверняка и в кармане соответствующее удостоверение имеется.

Некоторое время очкастый с Груббером препирались, выясняя, в чем нас обвиняют, потом следователь раздраженно махнул рукой и вышел.

— Не будет помилован тот, кто сам не проявляет милосердия к другим,[63] — сообщил я ему вслед.

— Мне бы хотелось побеседовать с госпожой Мясниковой наедине, — сказал интеллигент. — В другом месте.

Я посмотрел на Любку и кивнул. Она нехотя встала и, оглянувшись у двери на меня, послушно проследовала на выход. А собственно, куда? Во второй комнате и в коридоре покойники и толпа полицейских. Где он собрался беседовать? На лестнице?

— А я тебя только сегодня вспоминал, — сказал я, доставая сигареты. — Помяни старого знакомого — а он уже здесь.

— А ты как хотел? — удивился Радогор, прикуривая. — Дело, — он прищелкнул пальцами, — государственной важности.

— Я? — искренне изумляюсь. — Нет, я морально устойчив, Родину еще не продавал и вообще белоснежен как ангел, спустившийся с небес, но чтобы спасать меня прислали… хм… специалиста твоего уровня…

— Ты о себе слишком высокого мнения, — стряхивая пепел на пол, задумчиво сказал он. — Первая стадия мании величия. Нам гораздо интереснее герр Штенис. Пора шалуну дать по рукам. Короче, я человек занятой, разговоры разговаривать некогда, и желания выдирать зубы плоскогубцами для ускоренного взаимопонимания нет. Рассчитываю на старое дружеское знакомство. Тем более что ты меня вспоминал добром: я не икал. Где?

— Утром отдал консьержу в доме, с просьбой вернуть только мне, — дисциплинированно доложил. — Но ты уж тоже сделай одолжение — объясни, кого шантажировать будешь.

— Никого, — отрицательно помотал Радогор головой. — Тому не надо искать шайтана, у кого он за плечами. Но ты все равно не поверишь. Газетчики в жизни столько вранья наслушались, что уже никому не верят. В этом мы сходимся. Профессиональный заскок. — Он раздавил недокуренную сигарету и встал. — Поехали!

Трупы из коридора уже вынесли, но рисунки мелом, с пятнами крови, и следы на стене смотрелись живенько. Как на картине абстракциониста. Смелый мазок здесь, не менее красивый там. Искусствоведа еще сюда, и он подробно изложит, что именно хотел сказать художник. Много нового можно узнать про себя. Хорошая профессия — мели языком, употребляя сложносочиненные выражения и ссылаясь на неведомых авторитетов, и люди завороженно смотрят в рот, обнаруживая неведомые глубины на мели.

Любка действительно стояла на лестнице в компании третьего секретаря и нервно курила.

— Все, — сказал довольно очкастый. — Обвинений не предъявлено. Выезд из страны временно запрещен, но мы еще поборемся. Какое право имеют русских подданных, ни в чем не замешанных и подвергшихся нападению, так унижать? — Он был искренне возмущен несправедливостью полиции и явно не при делах. Его задача была — махать удостоверением и жаловаться по инстанциям. Науялис стоял с ничего не выражающим лицом и делал вид, что его не касается. Он человек маленький.

Я задумчиво посмотрел на него и мысленно дал зарок изобразить его в очередном сценарии в виде английского контрразведчика. Нельзя такого колоритного типа не вставить. С плоскогубцами в руках. Главное, чтобы потом не побил.

— А ты куда? — спросила меня Любка настороженно.

— Домой. Раз все кончилось…

— Нет! Я здесь одна не останусь! Мне страшно, — тоном ниже сказала она.

— Ну поехали, — без особой охоты соглашаюсь. Принц я или не принц? Спас или не спас? Теперь придется и в дальнейшем отвечать за девицу красную.

* * *

— А кто это был? — спросила Любка, когда, получив свой пакет, Радогор удалился в известном только ему, но, без сомнения, очень важном для защиты Отечества направлении.

Она ходила с веником и тряпкой, старательно наводя порядок. Злая немчура, разыскивая сокровенные документы, все перевернула и всерьез напакостила. Хорошо еще, вещей у меня не слишком много, не успел толком обжиться, но фотоувеличитель поломали напрочь, и его было жалко. Зачем было топтать ногами? Свиньи. А Любка показывает послушание или бдительность, что ли, усыпляет? Так у меня розог под рукой все равно нет.

— Ответственный товарищ, — пробурчал я. — Доходчиво объяснил, что сенсация Родине не требуется.

— И почему ты так просто сдался? — обвиняюще спрашивает. Руку уперла в бок, глаза мечут молнии. Вполне понимаю. Столько натерпелась, а зачем?

— Потому что я не хочу опять воевать. Одного раза больше чем достаточно на всю оставшуюся жизнь.

— Я не поняла, — растерянно говорит.

— «Вспомни, когда пророк втайне поведал одной из своих жен новость, — провозгласил я. — А когда она передала эту новость другой жене…»[64]

— А если не издеваться?

— Я все равно ничего точно не знаю. Так… предположения. И болтать об этом не стоит. Нам не нужна объединенная Германия, так?

— Так. Это я понимаю.

— В Австрии очень удачна попытка переворота, и правительство разгоняет все партии, а народников запрещает. Ты посмотри, как интересно получается… социал-демократы никогда не сотрудничали с Народной партией. Ни одного случая компромиссов на серьезном уровне. И в Германии, как в зеркале, абсолютное повторение. Да и неудивительно. Слишком программы схожи, и тянут избирателей друг у друга. Только Бауэр педалирует просто справедливость по отношению ко всем гражданам Австрии, а эти — исключительно к немцам. А католики в австрийском правительстве — это неприятный сигнал для Берлина. На севере в основном протестанты живут. В октябре выборы, и Леманн приходит к власти. Они никогда не договорятся. После мятежа — нет. А значит, Руси это выгодно. А скандал перед выборами в Народной партии — нет. Придут к власти местные социалисты с неустойчивым большинством, будут смотреть на юг за поддержкой.

Любка хотела что-то сказать, но вместо этого принялась вновь ставить на место стулья.

Объяснять, что, по моим предположениям, еще и деньги на партийные нужды народников приходили с Востока, я не стал. Радогор достаточно ясно намекнул. Салимову нет необходимости на кого-то давить. Леманн у него уже в кармане, как и оригиналы всех этих расписок и перечислений в партийную кассу. Наверняка есть негласные договоренности о будущем.

Наш Диктатор сделал ставку на родственную душу. И это не просто дурь. Связи между определенными политическими и экономическими кругами наших стран — не шибко большой секрет. Нам выгодно иметь возможность маневра. Германия — Русь, США — Русь, Австрия — Русь, Франция — Русь. Не получим там — возьмем здесь. Если существует не два противостоящих блока, а три или четыре, всегда договориться легче. А гегемон в Европе нам без надобности, как бы его ни звали. Даже Русь. Не потянуть нам сегодня противостояние, а оно неизбежно будет.

Вот и получается… Трехов — человек Леманна, но собирал на него компромат. Штенис искал документы, чтобы шантажировать Леманна слишком тесными связями с русскими. Может, за место в партийной иерархии боролся, может, с Мерцем хотел подружиться. Не особо важно. Интересно, кто реально стрелял? Да не очень. Если я правильно соображаю, кто угодно мог. У всех есть причины. А скандал Руси на этой почве при любом раскладе невыгоден. Не будет очередной премии за журналистику? Плевать! Не хочу крови. Если я потеряю возможность прославиться, но приобрету отсутствие объединенной Германии, мне плохо не станет. Меняю жизни неизвестных на свое личное благополучие.

Кто его знает, может, все это мои фантазии, но выглядит очень логично. Совершенно нет желания лезть глубоко, и вид старого знакомого не вдохновляет на подвиги. Он недаром сам пришел. Могли и надавить через редакцию. А я мог взбрыкнуть. А теперь ясно, что на очень высокий уровень уходит ниточка. Не надо даже слов — я понятливый.

Просто не верится мне в прогнозируемость подобных союзников. Неизвестно еще, как Леманн поступит, когда придет к власти. Слова до выборов и после у политиков очень часто расходятся.

А пока у него есть хороший повод и прекрасная возможность замочить своего соратника Мерца, смотрящего косо на Русь и рассуждающего про необходимость жизненного пространства для тяжело живущего немецкого народа. Мы мешать не будем, но потом получим единоличного вождя. Хорошо это или плохо? Поживем — увидим.

Я уже задремал, когда, тихо ступая босыми ногами, пришла Любка и залезла ко мне на диван под одеяло.

— Я все-таки не железный, — сказал я, пытаясь отстраниться от горячего, как печка, тела. — Ты уже не в том возрасте, чтобы жаловаться на темноту. Я ведь могу и отреагировать в чисто мужском духе.

— И это замечательно, — ответила она, прижимаясь еще теснее. — Сейчас выясним насколько.

Она обнимает меня и целует в губы. Глаза в полумраке смотрят с вызовом. Ну я действительно не железный! Привлекаю к себе и ответно целую. Потом спускаюсь ниже — к шее, ключице, груди. Нежно и медленно, чувствуя, как ее тело отвечает. Ладошки бегают по моему телу, и дыхание стало прерывистым. Вот теперь меня уже нельзя оторвать…

«Во влип», — подумал я, продолжая ласкать спину Любки. Ладонь скользит по лопаткам ниже, ползет по мокрому от любовного пота позвоночнику. Выросло на мою голову племя младое, незнакомое. Острое на язык, независимое в суждениях и поведении. При этом еще и…

Нет, чисто по-мужски, это приятно греет самолюбие. Я — первый! Мне приятно сознавать, что меня хотел именно тот человек… э… девушка, которая меня заинтересовала. Страшно заводит, когда чувствуешь искренне желание полностью тебе доверившейся женщины. Уже женщины. А мне что теперь делать? Знал бы заранее — выкинул бы моментально из квартиры еще в первый раз, когда она зашла осмотреться. Или сам бы сбежал.

— Я специально приехала утром тебя встречать. Папа, собственно, и не знал. Хотела нормально поговорить. Вела себя, как дура. Хочу одного — делаю совсем другое. Я когда тебя в первый раз увидела, — сказала Любка, повернув голову: лицо было слегка смущенное, но довольное, — так и подумала: а вот мой пришел. Я тебя вымечтала еще в детстве. Такая ерунда, пыталась представить своего будущего мужа. Высокий брюнет, хорошо сложенный, непременно герой войны и умный.

«Не про меня сказано, — подумал с сожалением. — Где она там ум заметила? В моих статьях? Хотя если считать, что занимаюсь творческой работой, а не кайлом в шахте машу, — можно и так назвать».

— Подбородок, глаза, нос и руки сильные. Может и подраться, и быть нежным.

Интересно я выгляжу: подбородок, нос и глаза имеются. А у кого их нет?

— И самое дурацкое, — она потянулась и поцеловала мой шрам на боку, — обязательно здесь должен быть шрам от пули.

— Это осколок.

— А я знаю. Я про тебя многое знаю. Но совпало! И смотреть ты должен был влюбленными глазами, — обиженно заявляет, — а не издеваться с этими дурацкими цитатами.

«Ой, — сказал я себе. — Так я еще и сам во всем виноват. Самолюбие задел, и тут уже пошла мощная реакция. Надо было сразу пускать слюну изо рта или строить из себя дебила — глядишь, и прошла бы мимо. Хотя насчет слюны — это я вполне успел, на вокзале. Интересно, она меня заметила там?»

— И не говори, что я тебе не нравлюсь, — обвиняющим тоном требует, прижимаясь грудью.

— Ты очень красивая, — серьезно говорю. — Страшно привлекательная и, прости меня Аллах, чрезвычайно возбуждающая. Ты ж по улицам нормально не пройдешь, чтобы все мужики вслед не посмотрели. Голова у тебя есть? Я ж тебе в отцы гожусь.

— И не вздумай теперь выдумывать разную чушь. Подумаешь, возраст, — это даже хорошо. Не о чем с мальчиками говорить. Мужчина должен быть с опытом жизни. Да и видно уже, на что он способен. Займешься моим воспитанием. В этом смысле… — она запнулась, — тоже. Чтобы на сторону не смотрел. Делить с другими девками я тебя не собираюсь. Слышала про…

— Клевета, — польщенно говорю. Оказывается, про меня уже баллады слагают. Ничегошеньки они знать не могут, дома я всегда был тих и благостен. — Вечно разные завистники болтают.

— Не принципиально. Что раньше было — прошло. Ты — мой. Точка.

«Я что, вообще дурак? — с легким недоумением подумал. — Мне такая девушка прямым текстом без намеков все объясняет, а я еще думаю».

Что там положено сделать настоящему мужчине? Построить дом, родить сына и посадить дерево. Давно пора приступать к намеченной предками программе. Дом у меня есть, хотя я в нем и бываю не чаще двух дней в году. Сам не строил — отец ставил, но он уже давно на мои деньги перестроен и отремонтирован.

Деревьев я в жизни много насажал. Не то чтобы очень хотел, но программа трудового воспитания в медресе всегда была замечательной. Осталось родить сына, а самостоятельно не получится.

Мы живем в новые времена, осененные гением Салимова, причем если и имеется в этом ирония, так минимальная.

В тридцать восемь — командовать фронтом, не дожив до сорока — стать Диктатором Всея Руси и просидеть на своем месте двадцать лет не только на штыках, но и при согласии подавляющей части населения, — не каждому дано. Не ангел он, и не все довольны, но полное счастье для всех бывает исключительно в Раю. Сумел навязать стране свою волю и убедить, что именно его направление правильно, — честь и хвала генералу.

Давно надо было порядки старые ломать и перестать по каждому случаю в мечети разрешение спрашивать. Так что чего хотели — то и получили. Сегодня для девушки сделать предложение парню — вроде бы уже и не извращение. Не то что раньше, когда многие до свадьбы своих супругов вообще ни разу не видели. А я внимательно ознакомился и вполне доволен осмотром. Ой, чую, ждет меня интересная жизнь. Это только называется — остепениться. На самом деле тут и начинается веселье. Не в сказке живем или любовном романе, где все кончается свадьбой.

До конца занятий в университете еще несколько месяцев. Знаю я, как обычный быт убивает любую любовь, тем более заочную. Если совместная жизнь ее не напугает, поедем к моим родителям знакомиться. Вот уж счастье будет!

— В Берлине розги продают? — спрашиваю вслух.

— Не знаю, а зачем?

— Воспитывать буду! Подавно проверенной методике.

Любка радостно взвизгнула и полезла на меня с поцелуями.

Ну не все же время заботиться о Родине и глобальных проблемах, есть и личные дела. Не менее важные. Будем продолжать род Темировых, как завещано предками. Энергично и с удовольствием.

Примечания

1

Коран. 2:178.

2

Майсир — азартные игры (араб.).

3

Коран. 4:43.

4

Гуш-Мидбар — пустынный блок (ивр.).

5

Мораг — цеп, Гадид — урожай (ивр.).

6

Хаджи — совершивший хадж, паломничество в Мекку.

7

«Меж границ». Слова Хаима Хефера (подстрочный перевод).

8

Слова Михаила Ножкина.

9

Хедив (перс, господин, государь) — титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции. После провозглашения английского протектората над Египтом египетские правители приняли титул султана.

10

Хошемиты (Хашимиты) — потомки Хашима ибн Абдад-Дара, деда Пророка Мухаммада, включая самого Пророка.

11

Аль-Хамид — Абу-Хамид Мухаммад ибн-Мухаммадаль-Газали (1058–1111), исламский богослов и философ персидского происхождения. Один из наиболее авторитетных учителей, входит в число основателей суфизма.

12

Низам аль-Мульк — Абу Али аль-Хасан ибн Али ибн Исхак ат-Туси (1018 или 1019/1020 — 14 октября 1092), персидский государственный деятель на службе у сельджукских султанов, один из выдающихся деятелей средневекового мусульманского Востока.

13

Коран. 41:44.

14

Шахада — исламский символ веры, свидетельствующий веру в Единого Бога (Аллаха) и пророческую миссию Пророка и Посланника Мухаммада. Необходимое и достаточное условие для принятия ислама. «Я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха» — означает, что человек, произносящий эти слова, обладает знанием и убеждением в том, что никто не достоин поклонения, кроме одного Аллаха, у которого нет сотоварищей. «Я свидетельствую, что Мухаммад — Его раб и Его посланник». Произносящий подтверждает свое убеждение в том, что Аллах послал своего пророка Мухаммада ко всем людям с радостным известием и предупреждением, который призывает к единобожию, поклонению одному Аллаху и подчинению только «Господу миров». Человек, произнося это свидетельство искренне ради Аллаха, становится мусульманином.

15

Тюрки — язык, использовавшийся различными (преимущественно, но не исключительно) тюркскими народами.

16

Город основан на месте проживания едисанской орды. Междуречье Днестра и Южного Буга. Первоначально назывался Едиса. Со временем название трансформировалось в Одессу.

17

Стихи Юлии Друниной.

18

Гази — борец за веру (араб.).

19

Делать шхиду — дословно: становиться шахидом. Здесь: сделаться правоверным мусульманином.

20

Тарп кат — синоним суфийского братства (ордена).

21

Коран 6:145.

22

Лунный год — 354 дня.

23

Джизья и харадж — дополнительная подушная подать, обязательная Для всех немусульман, и налог на землевладельцев-немусульман.

24

Коран. 4:34.

25

Братья (араб.).

26

Неверный (тюрк.).

27

Возжигающий огонь, огнепоклонник (слав.).

28

Германия превыше всего! (нем.).

29

Незамужние девушки волосы заплетали в одну косу, а уже после замужества переплетали ее на две косы.

30

Таньга (деньга) — дирхем делится на 100 таньга (от «тамги»). Слово «тамга» — тюркского происхождения и имело несколько значений: «тавро», «клеймо», «печать». Со временем приобрело новые значения — «документ с ханской печатью» (денежный) налог.

31

Цвет чалмы говорит о количестве хаджей в Мекку: обладатель белой чалмы Ходил в священный город один раз, зеленой — дважды.

32

Суфражизм — от suffrage (избирательное право) — движение за предоставление женщинам избирательных прав. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни.

33

Умма — арабское слово, означающее «сообщество» или «нация». В исламе слово «умма» обозначает «сообщество верующих» (уммат аль-му’минин).

34

Стихи Дениса Давыдова, однако с внесенными автором изменениями: слово «нашей» вместо «царской» и слово «гвардейский» вместо «гусарский» у знаменитого поэта.

35

Стихи Дениса Давыдова.

36

Делибаш — обрекший себя на смерть (тур.).

37

Картуз — стандартная сумка с порохом.

38

Бебут — кинжал с легкой кривизной лезвия, позволяющий колоть и рубить.

39

Арак, арака — алкогольный напиток из сока финиковой пальмы. Распространен на Востоке.

40

United Press — в те годы крупнейшее информационное агентство США.

41

Schutzbund — Союз обороны.

42

Heimwehr — Союз защиты родины.

43

Американско-русский банк.

44

Union Nationale des Combattants — правая французская организация ветеранов войны.

45

Раб Единого (араб.).

46

Коран. 2:8.

47

Чичероне — гид, экскурсовод (итал.).

48

Крипо — уголовная полиция в Германии (от Kriminalpolizei).

49

Так проходит мирская слава (лат.).

50

Талибаны — ученики, дословно: ищущие знания (араб.).

51

Коран 7:34.

52

Шармута — девушка легкого поведения (араб.).

53

Коран. 33:55. Полностью текст выглядит так: «На женах пророка нет греха в том, что они будут без покрывала перед своими отцами, сыновьями, братьями, сыновьями своих братьев и сестер, перед верующими женщинами и теми рабами, которые им принадлежат, из-за сильной нужды в их услугах. Бойтесь Аллаха и повинуйтесь Ему в том, что Он приказал вам, и не преступайте пределов, установленных Аллахом. Поистине, Аллах ведает о всяком деянии и свидетель всякой вещи! От Него нет ничего тайного!»

54

«Народный обозреватель».

55

«Революция и идея».

56

Хадис от Умм Кульсум бинт Укба из собрания Сахиха аль-Бухари.

57

Слава Богу!

58

Дословно: «Вода!». Это все равно что «атас» по-русски. Считается, что пошло от моряков, обнаруживающих течь в трюме.

59

Коран 63:11.

60

Коран. 9:4.

61

Харам — запретная (араб.).

62

Враг Христа (т. е. христианской церкви) — враг Европы (лат.).

63

Слова Пророка в хадисе от Джарира бин Абдуллаха.

64

Коран. 66:3. Полностью текст таков: «Вспомни, когда пророк втайне поведал одной из своих жен новость. А когда она передала эту новость другой жене, и Аллах открыл пророку, что она разгласила тайну, то пророк рассказал ей часть из того, что Аллах открыл ему, а часть не упомянул по великодушию. Когда пророк рассказал ей про это, она спросила: «Кто тебе сообщил это?» Он ответил: «Мне сообщил Тот, кто Своим знанием объемлет все, и ничто не скроется от Него». Проще сказать: не доверяй тайн женщине — разболтает. Не каждого навещает лично Аллах, рассказывая подробности сплетен.

Content

Марик Лернер
Мусульманская Русь

Примечания