Аллен Даллес

Тайная капитуляция

Глава 1

«Необходима строжайшая секретность»

За несколько дней до окончания Второй мировой войны в Европе, вечером 2 мая 1945 г., Уинстон Черчилль неожиданно для всех появился в палате общин. Там царила атмосфера напряженного ожидания. Однако премьер-министр не спешил вмешиваться в кипящие споры. Раззадоривая, по своему обыкновению, аппетит и разжигая тревогу ожидания, он просматривал свои записи, прежде чем попросить разрешения спикера сделать краткое заявление. Затем, без цветистых фраз и риторики, излагая только говорящие сами за себя голые факты, он спокойно объявил о первой крупной капитуляции немцев перед союзниками. Около миллиона человек сдались в Северной Италии. Здесь с нацизмом и фашизмом было покончено. Война на всех европейских фронтах приближалась к концу.

«Фельдмаршал сэр Гарольд Александер, – сказал Черчилль, – только что объявил, что наземные, морские и воздушные силы под командованием генерала фон Витенгофа, германского главнокомандующего Юго-Западным направлением и группой армий «С», согласились на безоговорочную капитуляцию. Акт о капитуляции был подписан во второй половине дня воскресенья 29 апреля в штаб-квартире союзных войск в Казерте двумя немецкими полномочными представителями и генерал-лейтенантом У.Д. Морганом, командиром штаба в ставке союзных войск. Условия капитуляции предусматривают прекращение враждебных действий с полудня по среднему гринвичскому времени 2 мая».

По залу пробежал удивленный шепоток. Члены парламента поняли, что премьер-министр держал эту важную новость в секрете с 29 апреля, когда, как он сам объявил, была подписана капитуляция. И он говорит о ней только теперь, спустя три дня. Чувствуя, что депутаты ждут объяснений, Черчилль добавил, что до последней минуты сохранялась некоторая неопределенность. «Пока не было достоверных сведений о том, что германское верховное командование отдало реальные приказы войскам, фельдмаршал Александер воздерживался от соответствующего заявления».

Затем премьер-министр сделал краткий обзор итальянской кампании. На долгом пути вверх по Апеннинскому полуострову многонациональная армия – американцы, японо-американцы, британцы и войска доминионов, французы, поляки, бразильцы, итальянцы и другие – бок о бок сражалась против упорного врага в трудных условиях гористой местности. Этой армии выпала честь первой принудить немцев к безоговорочной капитуляции. Капитулировавшие войска, сказал Черчилль, состоят из жалких остатков двадцати двух немецких дивизий и шести дивизий итальянских фашистов. Теперь войскам союзников открылись территория всей Северной Италии вплоть до Изонцо, австрийские провинции Форальберг, Зальцбург и Тироль и отдельные участки Каринтии и Штирии. Занят весь южный фланг германских позиций в Альпах. Если у нацистов и были какие-то серьезные намерения удерживать эту горную крепость, то теперь ключ от нее вырван из их рук.

Когда Черчилль завершил свое выступление благодарностями в адрес фельдмаршала Александера, генерала Марка Кларка и подразделений всех стран, входивших в состав союзных сил в Италии, один из членов палаты общин поинтересовался обстоятельствами капитуляции. Он спросил, по собственной ли инициативе сдался немецкий генерал. Черчилль ответил утвердительно и добавил: «Некоторое время переговоры велись сугубо приватно. Надежда на успех то появлялась, то пропадала, но в последние два дня было ясно, что дело идет к концу. Впрочем, у меня и тогда не было уверенности, что в последнюю минуту все не развалится. Поэтому была необходима строжайшая секретность».

С конца февраля 1945 года, без лишней огласки, возглавляемая мною миссия Управления стратегических служб в Швейцарии и немецкие генералы в Италии обменивались эмиссарами и посланиями. На протяжении двух решающих месяцев командующие сцепившимися в схватке противоборствующими армиями поддерживали секретные сношения через мой офис в Берне в поисках возможности закончить бои на итальянском фронте, надеясь, что это послужит прологом к общей капитуляции нацистов в Европе. Мы дали этой операции кодовое название «Восход» и лишь позже узнали, что Уинстон Черчилль, который пристально следил за всеми событиями, уже назвал ее «Кроссворд».

Нашему быстрому успеху препятствовали упрямство и безумие одного человека – Адольфа Гитлера. Несмотря на безнадежное положение своих войск, он не соглашался ни на какие капитуляции ни на каких участках фронта. Его генералы с полным основанием боялись расстаться с жизнью за всякую несанкционированную попытку прекратить кровопролитие. Это означало, что не могло быть и речи о парламентерах с белыми флагами, об открытых или официальных переговорах. Вместо этого секретная разведывательная организация взяла на себя функции установления первых контактов и ведения активных переговоров с противником вплоть до момента, когда акт о капитуляции был готов к подписанию. С согласия фельдмаршала Александера мы стали каналом, по которому поддерживалась связь между союзниками и германским верховным командованием.

В то время уже существовало американское Управление стратегических служб, более известное по аббревиатуре УСС, с ясно очерченным кругом обязанностей и кадровым ядром, готовым действовать в операции по подготовке капитуляции. Этим мы обязаны проницательности и инициативе Уильяма Дж. Донована, создателя и директора УСС.

Донован был прирожденным лидером. Неуемная энергия и беспредельный энтузиазм сочетались в нем с огромным мужеством и работоспособностью. Благодаря своей способности убеждать собеседника Донован был прекрасным переговорщиком.

Донован сделал блестящую военную карьеру во время Первой мировой войны, стремительно поднявшись до полковничьих чинов в славной 69-й дивизии «Сражающихся ирландцев». За воинскую доблесть он был награжден «Почетной медалью Конгресса» и намертво приклеившимся к нему прозвищем Дикий Билл. Между двумя мировыми войнами он стал известным в Нью-Йорке адвокатом и в 1933 г. выставлял свою кандидатуру от республиканцев на пост губернатора против Герберта Лемана, который назвал кампанию Донована самой чистой из всех, что он видел. Но 1933 г. не был счастливым для кандидатов-республиканцев, и Донован пришел вторым, что стало потерей для американской политики, но большой удачей для американской разведки.

Интересы Донована не ограничивались юриспруденцией и политикой. В предвоенные годы он уже вовсю занимался изучением военных вопросов и планировал создание такой разведывательной организации, которая понадобится Америке, как только она вступит в войну, – он уже чувствовал, что это неизбежно. Он всегда предпочитал получать сведения из первых рук и, если где-то возникал вооруженный конфликт, при первой же возможности приезжал туда. Так, он специально ездил в Эфиопию во время итало-эфиопской войны в 1936 г. и в охваченную гражданской войной Испанию в 1936–1937 гг.

Когда в сентябре 1939 г. разразилась Вторая мировая война, Донован был одним из немногих американцев, кто понимал изменившуюся природу современной войны. Еще в 30-х гг. он предвидел глобальный характер грядущего конфликта. Уже тогда он был убежден, что «нетрадиционная», или психологическая, война, как мы сейчас это называем, займет важное место в будущих битвах.

Он полностью разделял взгляды Уинстона Черчилля в отношении ошибочной стратегии времен Первой мировой войны. «Тупая резня политики истощения», как прозвал ее Черчилль, ярко проявилась в англо-французских наступлениях 1915, 1916 и 1917 гг., – за эти три года Франция и Британия потеряли цвет нации. «Битвы, – писал Черчилль, – выигрываются кровопролитием и маневрами. Величие генерала в том, чтобы основной составляющей победы были маневры и как можно меньше – кровопролитие». Он добавлял: «На войне есть много видов маневра, и лишь часть из них производится на поле боя. Есть маневры с глубоким обходом фланга или заходом в тыл. Есть маневры во времени, в дипломатии, в механике, в психологии, и все они отделены от поля боя, но часто играют на нем решающую роль, и цель всех этих маневров – найти для достижения главной цели пути более легкие, чем одно только кровопролитие».

Донован также отвергал идею кровавой окопной войны. Следует принудить противника, считал он, сражаться там, где он слаб, а мы сильны. Следует использовать его слабости и самим определять поле битвы. Он чувствовал, что необычная война и специальные операции обеспечат нам преимущество недовольства в стане врага, проявляющегося в бурном подпольном движении во всех, контролируемых нацистами и фашистами странах.

Донован стремился заставить своих соотечественников осознать опасность, с которой они столкнулись, когда нацистский колосс начал перекраивать карту Европы. К счастью, ему доверял президент Франклин Делано Рузвельт. Кроме того, Донован был в особенно хороших отношениях с секретарем президента по военно-морским вопросам Фрэнком Ноксом. У него часто возникали разногласия с членами Объединенного комитета начальников штабов по поводу роли разведки и проведения особых операций, но и у них он пользовался уважением и в конце концов добился сотрудничества.

Вскоре после падения Франции, жарким августовским днем 1940 г., в разгар «Битвы за Британию», Донован прибыл в Вашингтон, чтобы изложить перед Конгрессом свою точку зрения на закон о военном обучении. Неожиданно его вызвали в Белый дом. Там, на совещании у президента Рузвельта, он обнаружил государственного секретаря Кордела Халла, военного секретаря Генри Л. Стимсона и военно-морского секретаря Фрэнка Нокса. Полковник Донован понятия не имел о причинах вызова. Первым заговорил секретарь Нокс. Не мог бы Донован отправиться в Великобританию и представить президенту отчет о ситуации в этой стране, особенно в отношении следующих вопросов: будет ли Англия в одиночку сражаться с Гитлером, как обещал Черчилль? И есть ли у нее для этого средства? Если они продолжат сражаться, какую наиболее эффективную помощь может оказать им Америка? Донован должен был также собрать информацию о деятельности нацистской «пятой колонны» в Европе, и это, в частности, служило прикрытием для его главной миссии.

Судьба Британии висела тогда на волоске. Франция запросила пощады, и было подписано перемирие. Британия пережила Дюнкерк и спасла большую часть личного состава своих вооруженных сил, но, что касается военного снаряжения и необходимых для ведения войны денежных средств, то здесь она была в отчаянном положении. Президент США должен был решить, и быстро, прибегнуть ли к ленд-лизу, передаче Британии устаревших эсминцев и другим планам помощи. Президент желал получить оценку Донована – не шансов Британии на победу, а ее готовности сражаться, если она получит нужные средства.

После серии переговоров в Лондоне с британскими лидерами Донован вернулся в Соединенные Штаты. Он выразил президенту твердую уверенность в том, что Британия будет сражаться, какими бы призрачными ни были шансы на победу. Донован не брался предсказать, победит ли Британия, но президент мог рассчитывать на решимость британцев. Донован, кроме того, предложил ряд мер для поддержки обороноспособности Британии. Позже эти меры были в основном приведены в действие Управлением по делам ленд-лиза.

Находясь в Британии, он также ознакомился с организацией и методами английской разведки. Донован был убежден, что американское военное планирование и национальная стратегия в целом будут, как никогда прежде, зависеть от разведки и что структура американских спецслужб должна быть полностью перестроена. Британцы также сообщили ему все, что знали об операциях нацистской «пятой колонны», которые сыграли огромную роль при захвате Польши, Бельгии, Голландии и Норвегии. Донован знал, что у Соединенных Штатов не было ни адекватной защиты от вражеской «пятой колонны», ни какой бы то ни было подготовки к наступательным действиям в подобных операциях. Он отчетливо ощущал, что нам необходимо быть во всеоружии на этом фронте.

В сотрудничестве с Эдгаром А. Маурером из чикагской «Дейли ньюс» Донован опубликовал серию статей, чтобы открыть Америке глаза на опасность «пятой колонны». Эти материалы, авторами которых были указаны Донован и Маурер, появились с благословения секретаря Нокса и распространялись по всем странам мира ведущими американскими агентствами новостей.

Поездка в Англию убедила Донована еще и в том, что Средиземноморье скоро станет важнейшим для союзников театром военных действий и что исключительно важно сохранять контроль за линиями коммуникаций в этом регионе. Поэтому он активно включился в разработку операции, которая осенью 1942 года привела к успешной высадке во Французской Северной Африке. Это было именно то, что он отстаивал! Заставить нацистов и фашистов сражаться как можно дальше от родных земель и баз снабжения, вынудить их растягивать линии коммуникаций, чтобы они оказались уязвимыми для растущей морской и воздушной мощи союзников.

Донован не собирался после поездки в Англию долго задерживаться в США. Он убедил Рузвельта в обоснованности своих взглядов и в том, что Средиземноморью суждено стать решающим театром военных действий. Когда 1 декабря 1940 г. Донована вызвали в Вашингтон и президент предложил ему отправиться во вторую миссию, чтобы получить стратегические оценки экономической, политической и военной ситуации в Средиземноморье, он сразу согласился. 6 декабря 1940 г. Донован почти на три с половиной месяца отправился в поездку, во время которой покрыл 22 000 миль пути, преимущественно по воздуху, перемещаясь из одного конца Средиземноморья в другой.

По возвращении в апреле 1941 г. в отчете президенту Донован особо упирал на необходимость внедрения своих идей относительно нашей разведслужбы, и в частности касающихся психологической и политической войны, саботажа и партизанской войны. Донован рассматривал эти средства ведения войны как единое целое и представил план создания организации, которая смогла бы привести их в действие и руководить ими. В специальном разделе его отчета излагалось все, что ему удалось узнать о британских командос во время средиземноморской поездки. Он отмечал, что имперский генеральный штаб после Дюнкерка поставил себе первоочередную задачу – создание специальных сил из британских партизан. На основании этого факта Донован убеждал президента придерживаться аналогичных принципов в США. Чтобы создать, обучить и экипировать армию, способную нанести Германии поражение в открытом бою, требовалось, по мнению Донована, не менее двух лет. Тем временем Америка должна готовиться к использованию методов нетрадиционной войны.

В ту же пору, выступая в Филадельфии, Донован сказал: «Наши ориентиры были неверными. Мы говорили о помощи Британии так, словно она попрошайка у ворот, тогда как на самом деле Британия наш щит, за которым мы имели возможность обуться-одеться и выйти наготове, – и еще она была нашей лабораторией».

Президент Рузвельт назначил специальный комитет при кабинете в составе военного и морского секретарей Стимсона и Нокса и министра юстиции Роберта Джексона, чтобы рассмотреть идеи Донована и рекомендовать план действий. В результате появился Указ от 11 июля 1941 г., подписанный президентом Рузвельтом в качестве президента и главнокомандующего армией и флотом Соединенных Штатов, об образовании Службы координатора информации под руководством Донована. В обязанности координатора входило: «собирать и анализировать всю информацию, имеющую отношение к национальной безопасности; отыскивать в поступающей информации взаимосвязи и представлять результаты президенту, а также тем департаментам и правительственным чиновникам, которые будут указаны президентом».

Заметим, что этот указ не увязывался напрямую с ведением нетрадиционной войны, хотя и предоставлял добавочные полномочия для осуществления, как отмечалось в документе, «дополнительных мероприятий, которые могут способствовать получению информации, важной для национальной безопасности». Несомненно, именно так это было истолковано Донованом. На момент подписания указа мы были формально нейтральными. До Перл-Харбора оставалось еще пять месяцев.

После Перл-Харбора был издан новый указ, по которому Служба координатора информации преобразовывалась в Управление стратегических служб с Донованом во главе. По этому указу, подписанному президентом 13 июня 1942 г., УСС подпадало под юрисдикцию Объединенного комитета начальников штабов. УСС получило, в дополнение к функциям сбора и анализа информации, полномочия «планировать и осуществлять специальные операции по указанию Штаба объединенного командования США». Теперь замыслы Донована по координации сбора стратегической информации были реализованы.

«Специальные операции» на языке разведки означали информационную войну, применение командос, поддержку партизан и использование скрытыми методами всех слабостей империй Гитлера и Муссолини в своих интересах. С включением раздела «специальные операции» в устав УСС вначале была создана разведывательная организация в Соединенных Штатах, объединившая под одной крышей работу по сбору сведений и контрразведку с поддержкой деятельности подпольных групп Сопротивления, саботажа и вообще почти всего, что могло помочь нации, но для чего не приспособлена регулярная армия. Мало кто из людей, которые сегодня горячо оспаривают мудрость таких мероприятий, может вспомнить, под каким высоким покровительством было принято это решение около 25 лет назад и какое внимание уделялось организации УСС и, позднее, ЦРУ.

Донован пригласил самых различных людей из всех слоев общества помогать ему в этой работе: военных и гражданских, администраторов и учителей, банкиров и юристов, бизнесменов и библиотекарей, писателей и издателей, спортсменов и миссионеров, перевоспитавшихся взломщиков сейфов, барменов и капитанов буксиров. Он искал людей, которые уже знали что-то полезное. Не было времени учить этих мужчин и женщин искусству разведки – война не ждала. Ему были нужны те, кто уже обладал специальными знаниями, и он находил их где только можно. Бармена брали не потому, что он хорошо смешивал коктейли, а потому, что он свободно говорил по-итальянски и был как дома на горных перевалах Апеннин. Миссионера – потому, что он знал обычаи и диалекты племен, живущих в Бирме. Специалиста-гравировальщика – потому, что агентам Донована были нужны отлично сделанные документы, чтобы пересекать линию фронта.

По одному из первых организационных планов Донована следовало разместить разведывательные аванпосты в важных дружественных и нейтральных районах Европы. Не тратя лишнего времени, он сумел протолкнуть свой план через Государственный департамент, который распорядился разместить офицеров УСС в Швеции, Швейцарии, Испании, Португалии и Танжере. Часть из них была назначена в американские дипломатические учреждения в этих странах, что, естественно, встретило определенное сопротивление со стороны профессиональных дипломатов, но Донован упорно шел своим путем. Остальные имели более сложные прикрытия.

Я попал в один из первых наборов Донована. Вскоре после Перл-Харбора он предложил мне сотрудничать с УСС и обрисовал свои взгляды на роль УСС в будущей победе. Мы обсудили ситуацию в Европе, особенно в странах, оккупированных нацистами и фашистами, где появились признаки волнений среди недовольного грубой диктатурой населения. На этих районах можно было опробовать его теории информационной и психологической войны. В этом плане меня не пришлось долго уговаривать, поскольку я был полностью согласен с его подходами в целом и понимал важность предстоящей работы.

Донован был моим старым другом. Я был хорошо знаком с ним перед войной, когда он работал в Вашингтоне в Департаменте юстиции, а потом юристом в Нью-Йорке. Донован знал, что в начале Первой мировой войны я учительствовал в школах по всему свету, а потом служил дипломатом в Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии. В Швейцарии моей подлинной задачей было снабжать Вашингтон сведениями о происходящем в Германии, Австро– Венгрии и на Балканах.

Первоначально Донован хотел, чтобы я поехал в Лондон работать вместе с ним и Дэвидом Брюсом над укреплением наших связей с британской службой разведки. Но в конце концов я убедил его направить меня в менее броское место, где, однако, мой прошлый опыт должен был сослужить добрую службу, – в Швейцарию.

Глава 2

Миссия в Швейцарии

2 ноября 1942 г. я вылетел в Лиссабон, первый промежуточный пункт на пути к месту службы в Берне, где меня зачислили специальным помощником министра при американской дипломатической миссии (теперь – посольстве). Моей настоящей задачей, однако, был сбор информации о противнике и негласное оказание возможной поддержки силам Сопротивления, борющимся против нацизма и фашизма в областях, прилегающих к Швейцарии и находящихся под властью Гитлера или Муссолини.

Перед отправлением меня тщательно проинструктировали о целях поездки и предупредили, что я могу не добраться до места службы. США уже находились в состоянии войны с Германией, и я, конечно, не должен был пересекать территории, контролируемые нацистами. В то время единственным способом попасть из Америки в Швейцарию было лететь в Лиссабон, а затем добираться через Испанию и вишистскую Францию в Женеву. Но, уже покинув Нью-Йорк, я узнал, что секретная американо-британская операция «Факел» по высадке в Северной Африке была запланирована на первые дни ноября. В Вашингтоне мы прикинули, что сразу же после высадки нацисты немедленно оккупируют всю вишистскую Францию. Их вынудит к этому военная необходимость держать под контролем французские порты на Средиземном море. Тулон могли оставить французскому флоту.

К несчастью, самолет, которым я летел в Лиссабон, из-за плохой погоды на пару дней задержался на Азорах. Я потерял драгоценное время. Высадка была близка. Из Лиссабона я вылетел в Барселону. Остаток пути через Испанию и вишистскую Францию предстояло проехать поездом. Только 8 ноября я сел на поезд в Барселоне. По пути из Барселоны к французской границе я встретил нескольких друзей-швейцарцев, и мы вместе обедали в Порт– Боу, на последней приграничной остановке, когда к нашему столику подошел швейцарский дипломатический курьер, хороший знакомый моих друзей. «Слышали новость? – воскликнул он в сильном возбуждении. – Американцы и британцы высадились в Северной Африке».

Я находился в нейтральной Испании и еще мог либо при необходимости вернуться, либо двигаться вперед в надежде, что нацисты будут несколько дней собираться с мыслями и решать, что им делать. Однако следовало учитывать, что для начала они могли захватить линии коммуникаций во Франции и останавливать поезда для обысков. Я знал, что мой маршрут проходит вблизи мест, где расквартированы значительные группировки немецких войск. Если нацисты поймают меня в вишистской Франции, лучшее, на что я могу надеяться, – это интернирование до конца войны. Дипломатический паспорт мне мало поможет. Это было трудным решением, но я двинулся вперед. Когда мы переехали границу, в городке Верьер, в вишистской Франции, меня встретили так, будто я был частью американской освободительной армии, которая пришла избавить их от нацистов. Французы были словно в бреду. Они почему-то считали, что американская армия придет из-за Средиземного моря со дня на день. А получилось так, что им пришлось ждать почти два года.

В ту ночь, пока поезд нес меня через Францию, я решил при первых же признаках немецких проверок попытаться выскочить на одной из остановок и укрыться в деревенской местности, а потом установить контакт с французским Сопротивлением и в конце концов, может быть, перебраться через границу в Швейцарию нелегально – «по-черному», как мы это называли.

В Аннемассе, на последней остановке во Франции, где все пассажиры должны были сойти, чтобы предъявить паспорта для проверки, я увидел, что кто-то в гражданском, явно немец, наблюдает за работой французских пограничников. В Вашингтоне мне говорили, что на этой границе могут быть агенты гестапо. Я оказался единственным среди пассажиров, кто не прошел досмотр. Гестаповец аккуратно записал в блокнот мои паспортные данные, а через несколько минут французский жандарм объяснил мне, что только что получен приказ из Виши задерживать на границе всех американцев и англичан и докладывать о них прямо маршалу Петену. Я отвел жандарма в сторонку и произнес самую страстную и, по-моему, самую проникновенную в жизни речь по-французски. Лафайет с Першингом перевернулись бы в гробах, услышав, как я доказываю жандарму, что пропустить меня совершенно необходимо. У меня действительные паспорт и виза, и нет оснований меня задерживать. Я уверял его, что у маршала Петена сегодня масса забот и без меня. Я как бы невзначай показал ему содержимое моего бумажника. Но ни патриотические речи, ни подразумеваемое предложение подзаработать, похоже, на него не подействовали. Он отошел позвонить, оставив меня стоять на платформе. Я начал приглядываться к обстановке, надеясь осуществить свой план и смыться, пока меня не схватили. Это выглядело делом непростым.

Наконец, где-то около полудня, когда поезд вот– вот должен был отправиться в Женеву, жандарм подошел ко мне, спешно указал мне жестом на вагон и прошептал: «Allez passez. Vous voyez que notre collaboration n'est que symbolique». («Проходите. Вы видите, что мы сотрудничаем [с немцами] лишь символически».) Гестаповца нигде не было видно. Позднее я узнал, что каждый день, ровно в полдень, он уходил в ближайшее кафе выпить пива и пообедать. Ничто, включая высадку в Африке, не могло нарушить немецкого распорядка дня. Французские власти изобразили желание звонить в Виши, поскольку им было приказано так делать, но, как только гестаповец оставил свой пост для полуденной сиесты, они стали вольны действовать на собственное усмотрение – и действовали. Через несколько минут я легально пересек французскую границу. Я оказался одним из последних американцев, кому это удалось, – вплоть до освобождения Франции.

В Берне я нашел квартиру на Херренгассе, в восхитительно красивом, старинном районе швейцарской столицы возле собора. Эта мощенная булыжником улица со сводчатыми галереями шла вдоль гребня горы высоко над рекой Аар, рядом с тем местом, где я жил и работал 24 года назад в конце Первой мировой войны. Тогда я, молодой дипломат, приобрел в Швейцарии первые навыки работы разведчика. Между моей квартирой и рекой, на обрывистом берегу росли виноградники, которые идеально укрывали посетителей, не желавших, чтобы кто-то видел, как они входят в мою парадную дверь на Херренгассе. С террасы наверху открывался захватывающий вид на всю гряду Бернских Альп.

Я пробыл в Швейцарии всего несколько недель, когда одна весьма уважаемая и популярная газета, встревоженная необычными обстоятельствами моего приезда, опубликовала статью, где меня называли «личным представителем президента Рузвельта», прибывшим со «специальным заданием». Такое лестное обозначение моей миссии, при всей его туманности, распространилось повсеместно, и, даже если бы я захотел его опровергнуть, вряд ли мне бы это удалось. Публичное отречение просто придало бы рекламу сообщению. Конечно, в результате к моим дверям потянулись поставщики информации, всякого рода добровольцы и искатели приключений, шпионы – профессионалы и дилетанты, хорошие и плохие. Донован придерживался принципа, что его основные представители не должны уходить в подполье, по той весьма убедительной причине, что делать это бесполезно, а лучше дать людям знать, что занимаешься разведкой, и рассказать, где тебя найти. Добровольная услуга швейцарской газеты воплотила данный принцип в жизнь в кратчайшие сроки, хотя и не совсем на тех условиях, которые мне нравились.

Объемы моей работы стремительно росли, и я начал отчаянно нуждаться в подкреплении. Было очевидно, что теперь, когда все швейцарские границы перекрыты зонами нацистской и фашистской оккупации, я не мог рассчитывать на поддержку из Вашингтона. Поэтому я взял себе в помощь нескольких американских чиновников, находившихся в Швейцарии, чьи первоначальные задания в той или иной степени устарели после изоляции Швейцарии. Это были мужчины и женщины из различных американских правительственных департаментов – например, Совета по экономической войне. Но большинство помощников, которые проработали со мной в Швейцарии следующие несколько лет, я нашел среди американцев, по разным причинам проживавших в этой стране в частном порядке и застрявших там после внезапного закрытия границы. Кто-то работал в печально умиравшей Лиге Наций в Женеве. Кто-то лечился в Швейцарии. Некоторые просто путешествовали и оказались в ловушке, застигнутые врасплох войной и нацистской оккупацией вишистской Франции.

Один из них, Геро фон Шульце Гаверниц, сыграл огромную роль в том специфическом предприятии, которому посвящена эта книга. Гаверниц – натурализованный американец, немец по происхождению, у которого в Швейцарии были деловые интересы и семейные владения. Он остался там после начала войны во многом потому, что надеялся рано или поздно каким-то образом послужить делу освобождения Европы от гитлеровской диктатуры. Гаверниц был высоким, красивым мужчиной, слегка за сорок, привлекательный внешне и умеющий быстро приобретать друзей. Все годы Второй мировой войны, что я провел в Швейцарии, мы постоянно работали вместе, и он был моим ближайшим соратником, когда дело касалось взаимодействия с антигитлеровским Сопротивлением.

Отец Гаверница был известным немецким профессором-политологом, членом последнего германского рейхстага от либерального крыла. В до– гитлеровские времена он помогал составлять Веймарскую конституцию и посвятил значительную часть жизни воплощению в жизнь идеи американо-британско-германского сближения как самого верного пути к международной безопасности. Я был с ним хорошо знаком в 1916 г., когда работал в нашем берлинском посольстве перед вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну.

Благодаря своей семье и личным качествам младший Гаверниц обзавелся прекрасными связями с членами подпольной оппозиции Гитлеру в самой Германии. Пока Америка была нейтральной, он часто ездил из Швейцарии в Германию и наладил эти связи. Одного его имени было достаточно, чтобы обеспечить нам выгодные позиции в установлении контактов с участниками главного заговора против Гитлера, кульминацией которого стало неудавшееся покушение 20 июля 1944 г. По своему темпераменту, убеждениям и манере общения Гаверниц идеально подходил для работы с немцами в трудной психологической ситуации, которая, как правило, возникает, когда в военное время пытаешься что-то втолковать своему противнику.

Гаверницем во многом двигала его убежденность в том, что нацизм не настолько глубоко проник в сознание немцев, как были склонны считать многие, что были люди в Германии, даже на высоких военных и гражданских постах, готовые поддержать любое реальное предприятие, которое позволило бы избавиться от Гитлера и нацистов и положить конец войне. Он подружился со многими видными немцами и австрийцами, которые искали в Швейцарии убежища от нацистских преследований, а также с антифашистами из Германии, посещавшими Швейцарию. Двумя наиболее примечательными людьми, с которыми он меня познакомил, были Ганс Бернд Гизевиус, сыгравший драматическую и опасную роль связного между моим офисом и заговорщиками «20 июля», и д-р Вильгельм Хёгнер, мой бесценный советчик по внутригерманским делам, который, между прочим, был прокурором по делу «некоего Адольфа Гитлера» после неудавшегося мюнхенского путча 1923 г., и поэтому стал одной из первых жертв нацистских преследований. Прочие противники Гитлера в Швейцарии снабжали нас полученной от оставшихся на вражеских территориях друзей информацией о положении дел в оккупированной Европе, включая кое-какие жизненно важные сведения о расположении немецкого секретного арсенала ракет «Фау-1» и «Фау-2» в Пенемюнде на Балтийском море.

Разведывательные данные, какими бы ценными они ни были, конечно, никому не нужны, если не переправить их в руки тех, кто может извлечь из них пользу. С самого начала одной из моих главных забот была связь между моей миссией в окруженной со всех сторон врагами стране и центрами УСС, которым я был подотчетен, – Вашингтоном, Лондоном и Ставкой союзных сил в Казерте, в Италии. Наши агенты во Франции, Германии и Италии находили способы проникать через швейцарскую границу, но информацию, которую они, рискуя жизнью, собирали для нас, следовало немедленно отправлять в разведцентры, расположенные за тысячи миль.

Пока Франция не была очищена от немцев и мы не смогли вновь пользоваться услугами официальных курьеров, переправлять секретные рукописные материалы из Швейцарии в Соединенные Штаты было, конечно, рискованно. Поэтому приходилось полагаться на кодированные дипломатические сообщения, отсылаемые через швейцарские коммерческие радиостанции. Это был быстрый канал связи, но он не позволял посылать длинные обзоры и аналитическую информацию, так как наши немногочисленные шифровальщики могли обработать ограниченное количество слов в сутки. У нас была также трансатлантическая радиотелефонная связь с Вашингтоном, которую швейцарцы оборудовали скрамблером – устройством искажения речи. Мои телефонные отчеты ограничивались обзорами газет и другими несекретными материалами. Они, несомненно, были доступны для самих швейцарцев, но, как мы надеялись, не для немцев, если только те не побеспокоились о том, чтобы перехватывать их и снимать скрамблинг, что, как мы всегда полагали, они умели делать[1].

Примечательная операция, которая облегчила нам связь с партизанами в Северной Италии и переправку людей и припасов в Швейцарию и обратно, была проведена в местечке под названием Кампионе. Это итальянский анклав площадью около 15 квадратных километров на озере Лугано, до которого можно добраться на лодке из города Лугано и полностью окруженный швейцарской территорией и пространством озера. В нормальные времена самым прибыльным здешним бизнесом было содержание казино, на что швейцарцы, не разрешавшие азартные игры в собственной стране, смотрели сквозь пальцы.

Нам стало известно, что гарнизон Кампионе состоял из шести карабинеров, чья верность фашизму была не столь велика, чтобы рисковать собственными головами в борьбе против шестисот антифашистски настроенных местных жителей, которые, как мы узнали, охотно утопили бы их в озере. Как-то темной январской ночью 1944 г. в Кампионе по воде было тайно переправлено оружие для 20 человек и несколько сотен ручных гранат. Изумленные карабинеры сдались без звука. Кампионе радостно отпраздновал свое вступление в союз с Южной Италией короля Виктора-Эммануила, сотрудничавшего с союзниками, а наши агенты устроили в анклаве свою точку, установив рацию для связи с партизанскими соединениями в горах и организовав тренировочный лагерь для партизан, который мы не могли открыть в Швейцарии. После обучения партизаны уходили из Кампионе, пересекая на берегу примерно 300 метров швейцарской территории, чтобы оказаться в контролируемой немцами части Италии и присоединиться к антифашистским партизанским отрядам.

Население Кампионе не просчитало, однако, как следует экономические последствия своей революции. Отрезанные от фашистской Италии, они столкнулись с финансовыми проблемами и обратились ко мне за помощью в таких масштабах, о которых я даже заикнуться не мог. Впрочем, кризис был преодолен благодаря мудрой затее самих руководителей Кампионе. С нашей помощью они организовали выпуск специальной серии марок, посвященных объединению анклава с Итальянским королевством. Марки, естественно, стали мечтой всех коллекционеров. Их было продано столько, что ими можно было бы оплатить письма всех кампионцев до седьмого колена. В результате удалось выручить достаточно денег, чтобы покрыть бюджетный дефицит. Все жители были теперь при деле, безостановочно рассылая письма по всем странам мира, поскольку коллекционеры желали иметь погашенные марки.

К середине лета 1944 г. успешное вторжение союзников во Францию положило конец нашему сотрудничеству с французским Сопротивлением, которое теперь имело прямой контакт с военной администрацией союзников. Эта работа занимала большую часть моего времени с момента прибытия в Швейцарию. Мы с коллегами проводили целые дни с руководителями, бойцами и курьерами отрядов маки и других организаций Сопротивления, пробиравшимися из Франции в Швейцарию и обратно в тяжелые месяцы 1943-го и начала 1944 г. Мы передавали им деньги, устраивали сброс на парашютах оружия и припасов, обсуждали планы их взаимодействия с союзниками при движении тех через Францию. Группы, с которыми мы работали, из департамента Верхней Савойи, примыкающего к Швейцарии, помогали расчистить путь для американского продвижения на север после высадки на побережье Южной Франции в июле 1944 г.

Подобным же образом мы работали и с итальянскими партизанами. Руководители партизан проходили через горный участок границы в Тичино, италоговорящем кантоне Швейцарии, и обращались к нам со своими просьбами и планами. Мы сбрасывали с самолетов припасы для их осажденных горных баз.

Положение итальянских партизан было трудным. Немцы долго держали оборону у Монте– Кассино и упорно цеплялись за каждую пядь земли при отступлении, поэтому на протяжении двух трудных зим (1943/44-го и 1944/45 гг.) партизаны на севере Италии не могли действовать в прямом контакте с войсками союзников, все еще не продвинувшимися к районам, где они окопались. Какие-либо активные действия, кроме спорадических налетов на немецких оккупантов, были для партизан равносильны самоубийству.

Моя работа в тот период в основном заключалась в моральной и финансовой поддержке, необходимой партизанам, чтобы продержаться до прихода союзников. Итальянский темперамент – вот что осложняло задачу. В оккупированной Северной Италии все антифашистские политические партии, включая коммунистов, объединились и сформировали Комитет освобождения Северной Италии (КОСИ), и мне приходилось иметь дело с лидерами этого Комитета. Самым известным среди руководителей КОСИ и одним из основных идеологов военных операций был Феруччио Парри, первый послевоенный премьер-министр Италии. В подполье его звали «генерал Маурицио», а мне и моим коллегам он был известен как Артуро. Это был ученый и политик с толстыми очками на носу и непокорной шапкой волос, преждевременно поседевших в результате длительного заключения и дурного обращения в фашистской тюрьме. Парри был человеком, которого боялся Муссолини, – бескомпромиссно честный, страстно преданный делу свободы, но очень темпераментный. Его штаб располагался в Милане, и, хотя мы поддерживали связь через секретных курьеров, Парри, чтобы повидаться со мной и моими британскими коллегами, время от времени сам неосмотрительно посещал Швейцарию, рискуя быть задержанным на постах пограничного контроля.

В конце 1944 г., в то время, когда моральный дух партизан особенно нуждался в поддержке, мы организовали визит миссии КОСИ с Парри во главе в Ставку союзных сил в Казерте. Маршрут их был единственно возможным на то время. Вначале они нелегально перебирались из Швейцарии во Францию, где после эвакуации нацистов УСС имело свои базы и посадочные полосы. С одного из таких аэродромов во Франции участники миссии вылетели в Ставку союзных сил в Казерте. Верховный командующий союзных сил в Средиземноморье официально признал полномочия КОСИ как военной организации, действующей согласованно с армиями союзников, и дал ей задание по поддержанию закона и порядка на территориях, с которых рано или поздно уйдут немцы.

Миссия КОСИ вернулась тем же маршрутом, заметно ободренная оказанными ей союзниками доверием и поддержкой. Но затем случилось несчастье. Несмотря на все меры безопасности, принятые для того, чтобы скрыть отъезд из Италии и возвращение миссии КОСИ, немцы что-то заподозрили и провели серию внезапных нападений на все подозрительные центры Сопротивления. К сожалению, им удалось захватить Парри. Это вызвало жестокий кризис в КОСИ. Предполагалось, что при задержании Парри к немцам попали его бумаги. Необходимо было прекратить исполнение всех оперативных планов, поскольку многие из них значились в находившихся у Парри документах. Так часто делали, если лидеры Сопротивления попадали в руки врага.

Один из самых лихих молодых активистов КОСИ Эдгардо Соньо (ныне итальянский дипломат) попытался освободить Парри из миланского отеля «Реджина», переодевшись вместе с тремя соратниками в форму СС и забравшись в отель с соседней крыши через чердачное окно. Его перехватила охрана, он был избит и после допроса сам оказался в заключении, а Парри перевели в более надежную тюрьму СС в Вероне. Вызволить его оттуда силой не было никаких шансов. Руководители КОСИ, находившиеся с нами в контакте, попросили меня попытаться связаться с немцами по разведывательным каналам и предложить им обменять Парри на нескольких важных немецких пленников. Просьба была невыполнимой, однако вскоре нам совершенно неожиданно представилась возможность добиться освобождения Парри. Впрочем, эта история должна подождать своей очереди.

С самого начала было очевидно, что в отношении Германии наша работа будет носить иной характер. В Германии было несколько оппозиционных групп на высоком уровне, но партизан, как во Франции или Италии, там не было. Наш лучший источник информации в Германии образовался летом 1943 г. в лице одного дипломата, имевшего доступ к таким вещам, о которых любой разведчик может только мечтать. Джордж Вуд (наше кодовое имя этого человека) был не просто нашим лучшим источником сведений, но, несомненно, одним из лучших секретных агентов в истории разведки. Он был чиновником германского министерства иностранных дел в Берлине, и в его обязанности входило просматривать и распределять для исполнения телеграммы, которыми обменивались министерство иностранных дел и германские дипломатические учреждения во всем мире. Переписка с германскими военным и воздушным атташе в Токио велась, в общем, также по каналам министерства иностранных дел, поэтому Вуд смотрел и ее тоже, а она имела огромную ценность, так как война на Дальнем Востоке еще не закончилась. Его часто посылали в качестве курьера министерства иностранных дел в Швейцарию, а также в другие дипломатические представительства, и именно во время такой курьерской поездки Вуд сумел установить контакт с нами, уверенный, что таким путем сможет внести свой вклад в свержение ненавистного ему нацизма.

В Берлине Вуд рыскал по папкам с официальными телеграммами и копировал или фотографировал (делал микрофильмы) все, что считал важным для нас. Затем он вывозил копии в закрытом дипломатическом портфеле вместе с материалами, которые доставлял в германское представительство в Берне, или отсылал их нам по почте по секретным каналам. Невозможно перечислить все, что мы от него получили. Вуд передал нам информацию о тактико-технических характеристиках «оружия победы», об эффективности бомбардировок авиации союзников, о планах Германии, о постепенном ослаблении всей структуры нацистского режима. Генерал Донован был настолько высокого мнения об этих материалах, что передавал многие из них прямо президенту Рузвельту.

Несколько выдержек из отосланного мною в Вашингтон в апреле 1944 г. сообщения о материалах Вуда дадут читателю представление о том, что, по его сведениям, творилось в высших нацистских кругах.

«Искренне сожалею, что Вы в настоящее время не можете видеть материалы Вуда такими, как они есть, не ужатыми и без сокращений. Примерно на 400 страницах, посвященных внутренним маневрам германской дипломатии за последние два месяца, представлена картина надвигающейся гибели и окончательного крушения. В замученный Генеральный штаб и в полумертвое Министерство иностранных дел потоками идут горестные жалобы из множества дипломатических учреждений. Это сцена, где изможденная секретная служба и дипломаты делают все возможное, чтобы совладать с пораженчеством и дезертирством открыто неповинующихся сателлитов и союзников и непокорными нейтралами. Миновали времена секретной службы под руководством Канариса[2] и дипломатии под руководством торговца шампанским. Уже пропал из виду Канарис, и в Берлине спешно было созвано совещание в попытках залатать зияющие дыры в абвере. Лишенный теперь возможности прибегнуть к излюбленному способу уходить от беспокоящих кризисных ситуаций завалившись в постель, Риббентроп дал отбой Фушлю и задержал большинство его основных помощников в Зальцбурге. Остатки Министерства иностранных дел растянулись на всем пути от Ризенгебирге до столицы. Условия работы здесь были почти невозможными, и шифровальные работы сплошь и рядом велись в бомбоубежищах. Как только расшифровывали очередное сообщение, начинались лихорадочные поиски той службы или министра, которому следовало передать документ, а когда был готов ответ, снова приходилось выяснять, куда его направить.

Последние предсмертные конвульсии разлагающейся нацистской дипломатии отражены в этих телеграммах. Изучая эти сообщения, читатель переносится из одной эмоциональной крайности в другую и видит безжалостность немцев в их последнем припадке жестокости к людям, за пять лет тщетной борьбы так безнадежно и трагично запутавшихся в сетях гестапо. И в то же время видит абсурдность дилеммы, с которой сталкивается сейчас эта дипломатия и внутри, и вне Festung Europa (Европейской крепости. – Перев.).

Это послание с описанием распада в Германии вызвало удивление в Вашингтоне, и оттуда немедленно последовал вопрос, не желаю ли я по зрелом размышлении несколько смягчить краски. Я стоял на своем и не желал ничего менять, однако отметил, что ни в коем случае не утверждаю, будто моральный дух немецких армий близок к нулю, а лишь говорю о том, что психологическая власть фашистов над Европой начинает давать трещины и машина разведки нацистского государства уже работает со скрипом.

Среди материалов Вуда была одна исключительно важная копия телеграммы, имевшая прямое практическое значение. В ней германский посол в Турции фон Папен с гордостью рапортовал Берлину (в ноябре 1943 г.), что через «важного немецкого агента» добыты сверхсекретные документы из посольства Великобритании в Анкаре. Агентом был, конечно, знаменитый Цицеро, камердинер британского посла, сумевший выкрасть ключи от личного сейфа посла и сфотографировать хранившиеся там документы. Я немедленно известил об этом английских коллег, и пара инспекторов службы безопасности тут же отправилась в посольство в Анкаре и поменяла сейфы и комбинации замков, парализовав тем самым действия Цицеро. Ни немцы, ни Цицеро так и не узнали, чему обязаны визитом службы безопасности, который был обставлен как рутинное, обычное мероприятие. Так наша кража из сейфов министерства иностранных дел в Берлине через агента, известившего американцев в Швейцарии, положила конец кражам немецкого агента из сейфа британского посла в Турции.

Во время Второй мировой войны швейцарский нейтралитет подразумевал, что Швейцария не должна была намеренно ввязываться в конфликт на одной из сторон или поддерживать какую-либо сторону в военном или невоенном плане. Это не значило, что Швейцария не будет защищаться в случае нападения или что она обязана лояльно относиться к нацизму. С самого начала было ясно, что Швейцарии незачем бояться западных союзников, и неприятностей можно ждать от нацистской Германии, которая по меньшей мере дважды рассматривала возможность вторжения в Швейцарию: первый раз в 1940 г., прежде чем падение Франции открыло двери на Запад, а второй – в 1943 г., в критические дни сражения в Северной Африке.

На пике мобилизационной готовности Швейцария имела под ружьем или в резерве 850 тысяч человек, пятую часть всего населения. Командовал этими силами генерал Анри Гизан, выдающийся патриот. Швейцарии не пришлось воевать благодаря ее непокорности и привлечению для самообороны огромных людских и материальных ресурсов. Немцы, несомненно, дорого заплатили бы за свое вторжение в Швейцарию.

Когда в 1940 г. силы Оси полностью окружили Швейцарию, ее оборона стала базироваться на стратегическом предположении, что основные города и промышленные районы не удастся защитить от немецкого наступления. Поэтому оборонительные силы концентрировались в альпийских крепостях, куда была оттянута значительная часть швейцарской армии. Система фортификационных сооружений, тоннелей и подземных складов сильно затруднила бы любому противнику задачу выкорчевывания швейцарцев из их цитаделей. Более того, швейцарцы сами уничтожили бы железнодорожные тоннели под Альпами, столь нужные немцам для доставки припасов в Италию. Об этом было объявлено публично, и немцы вынуждены были учитывать, что вторжение в Швейцарию может принести им больше потерь, чем приобретений.

В тяжелые дни 1940 г. кое-кто в швейцарском правительстве склонялся к поиску компромиссов, чтобы избежать открытого конфликта с Германией. Однако патриотически настроенные офицеры швейцарской армии твердо отстаивали идею сопротивления немцам любой ценой. Среди них было несколько человек из высшего состава военной разведки, хорошо информированных о намерениях немцев относительно Швейцарии.

Возглавлявшаяся капитаном Максом Вайбелем и Гансом Хаусаманом разведывательная организация, известная под названием «Бюро Ха» (по первым буквам фамилии Хаусамана), имела все основания считать, что немецкие агенты используют все, вплоть до физической силы, чтобы не позволить генералу Гизану отдать швейцарской армии приказ об обороне страны. Хаусаман и другие офицеры, включая Макса Вайбеля, который позже сыграл важную роль в этой истории, зашли настолько далеко, что заключили тайное соглашение с целью взять на себя верховное командование, если высшее офицерство не захочет противостоять вторжению немцев в Швейцарию. За этот патриотический акт неподчинения некоторые из них были приговорены к небольшим срокам ареста, – невеликая цена, если учесть, что твердая позиция этих офицеров укрепила моральный дух швейцарцев и их желание сопротивляться врагу.

В отношении моей миссии швейцарцы официально соблюдали внешнее подобие нейтралитета, но это был благожелательный нейтралитет.

Швейцарцы, конечно, должны были быть уверены в моем благоразумии и здравом смысле, а также полном понимании их положения. Например, они желали бы предупредить любые действия с нашей стороны, которые могли бы привлечь внимание немцев и быть предъявлены швейцарцам как пример их предпочтения одной из воюющих сторон. Всегда присутствовало опасение, что любое очевидное нарушение нейтралитета будет для немцев поводом к силовым действиям. Я всеми силами шел навстречу швейцарцам и всячески демонстрировал, что не намерен шпионить за их оборонными секретами. Чем сильней они становились в своих приготовлениях к отражению нападения немцев, тем больше это нам нравилось. В то же время у немцев были саботажники и агенты, охотившиеся за оборонными секретами Швейцарии. Многие из них были арестованы, а некоторые – расстреляны.

Мы, разумеется, сознавали, что швейцарская разведслужба, как и любая другая на ее месте, контактировала с разведками и Германии и союзников. Будучи нейтральной, Швейцария могла поддерживать отношения с любой из воюющих сторон, а интересы самообороны полностью оправдывали такую политику. Недоразумения сводились к минимуму, так как с немцами работала одна группа офицеров швейцарской разведки, а с союзниками – другая. Полковник Роже Массон из швейцарского генерального штаба поддерживал контакт с Вальтером Шелленбергом, руководителем гиммлеровской разведслужбы, а Макс Вайбель и его близкие коллеги консультировались с нами. Что происходило между Массоном и Вайбелем, которые оба отчитывались генералу Гизану, я не знаю по сей день. Я доверял Вайбелю и ни разу об этом не пожалел. В начале 1945 г., устанавливая тайные и ненадежные отношения с германскими генералами, мы спотыкались бы на каждом шагу, если бы не помощь Вайбеля в налаживании контактов и связи, а также в организации нелегальных переходов через границу, которые требовали строжайшей секретности. Во всех этих вопросах Макс Вайбель служил интересам мира.

В любых дискуссиях о швейцарском нейтралитете во время Второй мировой войны нельзя упускать из виду гуманитарную миссию Швейцарии. Она была убежищем и островком гуманности и милосердия для преследуемых, бездомных и изгнанников. В качестве местопребывания пацифистских организаций и международных институтов сотрудничества между нациями Швейцария была единственной европейской страной, где и союзники и немцы в поисках мира могли получить компетентную и конструктивную помощь.

Глава 3

Трудный путь к капитуляции

Повелителем усыхающего германского рейха в конце 1944-го – начале 1945 г. по-прежнему был Гитлер. Благодаря своей способности наводить страх он оставался хозяином вплоть до самой смерти. Немецкие боевые генералы были его пленниками. В нацистской Германии не было другого, кроме фюрера, политического лидера, который имел бы реальные власть и влияние. Провал заговора с целью убийства Гитлера 20 июля 1944 г. скорее усилил, чем ослабил, его позиции.

Генералы с обеих сторон – союзников и Германии – очень долго считали возможным только военное решение вопроса. Конец был просто делом времени и техники. Будет ли это организованная капитуляция или все потонет в хаосе? Из донесений, поступавших к нам в Швейцарию, было ясно, что Гитлер намерен, когда немецкая оборона окончательно рухнет, потащить с собой в могилу всю Европу. Командование германской армии могло привести в действие приказ оставлять за собой «выжженную землю», уничтожать все, что еще оставалось от индустрии и экономики оккупированных стран и даже самой Германии.

И вот в марте 1945 г. Гитлер приказывает Альберту Шпееру, царю нацистской экономики, разрушить в Германии железные дороги и мосты, заводы и коммунальные сооружения – выжечь немецкую землю. Шпеер ужаснулся такому чудовищному преступлению и предложил своему фюреру подумать о последствиях этого шага для грядущих поколений немцев. Согласно свидетельским показаниям Шпеера на Нюрнбергском процессе, Гитлер ответил ему: «Если нации суждено проиграть войну, она погибнет. Это неизбежно. Незачем думать о том, что потребуется людям хотя бы для примитивного существования. Напротив, весьма мудро уничтожить все это. Потому что наша нация доказала свою слабость, и будущее принадлежит исключительно более сильным восточным нациям. Кроме того, после битвы останутся худшие. Лучшие пали».

Распространялись также слухи, что нацистские войска намерены стоять насмерть в «альпийском бастионе» – в Баварии и Австрии. Не было прямых свидетельств того, что немцы действительно строят в Альпах новую систему укреплений, заслуживающую названия «бастион», зато были основания опасаться, что банды эсэсовцев могут отойти в естественные горные убежища и там продолжать упорное сопротивление. Это могло продлить войну на недели или месяцы.

Конечно же любого думающего наблюдателя европейских событий тех дней волновал вопрос: остался ли в Германии кто-нибудь, с кем могли бы иметь дело союзники и у кого хватило бы полномочий и мужества, чтобы капитулировать. Альтернативой представлялись битвы за каждый германский город. Генерал Эйзенхауэр в то время правильно оценил, что война не кончится, пока англо-американские войска, идущие с Запада, и русские, наступающие с Востока, не встретятся в Центральной Германии, как два бульдозера, ломящиеся навстречу друг другу по руинам.

Заговор против Гитлера, завершившийся покушением на него в июле 1944 г., привел к массовым казням и арестам высокопоставленных немецких военных и гражданских руководителей, у которых хватило смелости попытаться свергнуть нацистскую тиранию и тем самым закончить войну.

В Швейцарии мы с Гаверницем поддерживали постоянную связь с видными участниками заговора. Они заранее рассказали нам о своих планах убийства Гитлера, о важных лицах, вовлеченных в заговор, и о приблизительном времени нанесения удара. Наш опыт взаимоотношений с этой мужественной антинацистской оппозицией убеждал в том, что даже после кровавой бани, последовавшей за провалом заговора, в Германии должно остаться еще много людей, которые не принимали непосредственного участия в заговоре, но были озабочены спасением того, что осталось от их страны, прежде чем нацисты в военном безумии полностью ее уничтожат.

Благодаря контактам с военными заговорщиками мы также узнали, что наше требование безоговорочной капитуляции отпугивает немецких генералов, которые в иных обстоятельствах могли бы выступить против Гитлера. Некоторые представители из высшего генералитета, к кому обращались заговорщики, не желали принимать участия в заговоре и брать на себя связанную с этим политическую ответственность. Они полагали, что союзники обойдутся с Германией одинаково сурово вне зависимости от того, наступит ли безоговорочная капитуляция немного раньше благодаря действиям немцев, которые осмелятся бросить вызов Гитлеру, или позже – по инициативе кого-нибудь из приверженцев Гитлера. В апреле 1944 г., еще до попытки покушения, заговорщики прислали ко мне в Швейцарию эмиссара, чтобы выяснить, есть ли действительно надежда на лучшие, чем безоговорочная капитуляция, условия в переговорах с Западом. Ответом было однозначное «нет» – в этом вопросе союзники были непреклонны. Эмиссар вернулся с этим ответом, повергшим в отчаяние некоторых заговорщиков, уже склонившихся к мысли, что их главным союзником в борьбе против Гитлера стал Советский Союз с его более гибкой позицией.

Неприемлемость термина «безоговорочная капитуляция» и надежды на «альпийский бастион» были не единственными преградами, мешавшими нам продвигаться к капитуляции нацистов. Одной из них был миф о так называемом «ноже в спину». Идея первоначально зародилась у Людендорфа и других германских генералов Первой мировой войны, заявивших, что Вудро Вильсон обещаниями и «четырнадцатью пунктами» обманом втянул их в перемирие ноября 1918 г. Миф обвинял в слабости и даже предательстве некоторых германских политических лидеров, которые подорвали волю немцев к сопротивлению и принудили немецких генералов капитулировать, когда они еще не потерпели поражения на поле боя. Этот миф посеял смуту в политической жизни послевоенной германии. В сочетании с распространенным среди немцев мнением о чрезмерной жесткости условий Версальского договора он значительно способствовал падению Веймарской республики и разжег жажду мести, породившую философию нацизма. Как ни странно, этот миф повлиял не только на немецких генералов, отвергавших любую инициативу, направленную на установление мира, но и на отношение политических лидеров в Вашингтоне и Лондоне к капитуляции. Войну против нацизма и германского милитаризма, говорили многие из них, следует на этот раз довести до полного разгрома. Они не желали предоставлять немцам, будь то нацисты или историки, возможность отрицать полный разгром Германии на поле боя. Так миф времен Первой мировой войны о «ноже в спину» способствовал скептическому отношению в Вашингтоне и Лондоне к любым усилиям в отношении скорой капитуляции при помощи немецких военных лидеров.

Еще одной преградой был миф о новом немецком чудо-оружии, который Гитлер эффективно использовал, чтобы помешать любым движениям в сторону капитуляции. Вплоть до самого конца Гитлер уверял свои войска, что у него в запасе есть какое-то новое оружие помимо «Фау-1», «Фау-2» и реактивных самолетов, которое изменит весь ход войны. Невозможно угадать, сколько еще продлилась бы война и пролилось бы крови, если бы в разработке таких вооружений немцы шли на год– два быстрее и если бы союзникам не удалось разбомбить Пенемюнде, где производили и испытывали «Фау-1» и «Фау-2». Так что идея чудо-оружия не была полностью мифической, и возможность его появления на свет склоняла к продолжению борьбы многих немецких генералов, которые в иных условиях вполне могли бы оказаться сторонниками капитуляции.

Последним мифом, который я хотел бы упомянуть, были слухи о грядущем разладе в стане союзников. На протяжении всей войны Гитлер питал иллюзии, что англо-американские союзники и Россия поссорятся, и он тогда сможет договориться либо с одними, либо с другими. Этот миф быстро разросся после смерти Франклина Делано Рузвельта 12 апреля 1945 г. Эта смерть, думал Гитлер, подстегнет раздоры среди союзников. Кроме всего прочего, американцы потеряли своего великого вождя, и когда же, как не теперь, следовало разрушить альянс и либо соединиться с русскими против Запада, либо – с союзниками против русских? Сегодня это может показаться еще одним свидетельством безумия Гитлера, но именно безумие было тем горючим, которое разжигало пламя надежды в его мозгу. Он слабо знал историю, но, говорят, на него произвел сильнейшее впечатление рассказ о спасении Фридриха Великого в безнадежной ситуации, когда внезапная смерть царицы Елизаветы разрушила в 1762 г. антипрусский союз России и Австрии.

Одно из главных препятствий на пути к примирению было возведено намного раньше самим Гитлером. Нацистская присяга, которую давал каждый солдат и офицер германской армии, являлась, несомненно, самой мощной помехой для любого индивидуального акта противодействия приказам фюрера. Присяга гласила: «Клянусь перед Богом в моем безусловном повиновении Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, Верховному командующему вермахта, и даю слово храброго солдата соблюдать эту присягу всегда, даже перед лицом смерти».

Особенностью этой присяги было то, что приносилась она военными персонально Адольфу Гитлеру, как вождю и командующему, а не просто родине и флагу.

Сегодня, когда мы так удалены от той обстановки по времени и восприятию событий, трудно представить, какую необычайную силу имела нацистская присяга в сознании немецких офицеров. И церемония принятия присяги, и ее слова носили отзвук клятвы средневекового рыцаря на верность суверену – сеньору и военной аристократии. Нарушить присягу для людей, чувствительных к подобным традициям, было тяжелой моральной проблемой. Похоже, это сделать могли только люди с искренними убеждениями и независимыми этическими суждениями. Некоторые из участников заговора «20 июля», знающие о многих преступлениях нацистов, вынуждены были отчаянно бороться со своей совестью, чтобы оправдать неверность фюреру, – во многом из– за ослепляющей мощи военной присяги. Многие генералы, приглашенные к участию в заговоре, среди них Йодль, Гудериан и Манштейн, отказались только потому, что не могли нарушить присягу. Во всяком случае, они убеждали, что это именно так. Для кого-то, без сомнения, и тогда и потом это было удобное оправдание собственной угодливости, универсальная отговорка, чтобы уйти от персональной ответственности. Как мы увидим, этот момент сыграл свою роль в наших взаимоотношениях с германским командованием в Италии.

Политика кнута и пряника по отношению к отдельным генералам позволила Гитлеру крепко держать в руках некоторых из них. Когда генерал вел себя хорошо и доставлял Гитлеру удовольствие, его награждали похвалами, орденами, производством в фельдмаршалы, а в некоторых особых случаях деньгами и даже огромными поместьями. Лестью и подкупом Гитлер привязал к себе генералов даже сильней, чем присягой. Когда генерал не удовлетворял Гитлера, его безапелляционно снимали с командных должностей, а если он не повиновался, отдавали под военный суд. Иногда приговаривали к тюремному заключению, иногда казнили или позволяли совершить самоубийство, как было с Роммелем[3].

Поскольку военные сыграли в неудачной попытке покушения ведущую роль, после провала заговора генералы все вместе или каждый в отдельности практически утратили возможность влиять на ход войны как с помощью прямых обращений к Гитлеру, так и посредством каких– либо действий за его спиной. Их предательство фанатично настроило Гитлера против военного сословия. Даже генералы, не участвовавшие в заговоре, вынуждены были опасаться того, что малейший намек на нежелание выполнять приказы фюрера будет истолкован как свидетельство измены и повлечет за собой соответствующее наказание.

После 20 июля, помимо ближайших личных советников вроде Бормана и Геббельса, Гитлер почти полностью полагался только на СС как в вопросах проведения своей политики, так и в плане личной безопасности. Военные были дискредитированы и обесчещены. Он не желал выслушивать генералов вермахта. Им позволялось находиться в его присутствии, только если они сдавали личное оружие. Ведь именно офицер вермахта, полковник Клаус фон Штауффенберг, 20 июля пронес в своем портфеле бомбу на совещание в бункере. По приказу Гитлера расследованием сложного и широко разветвленного заговора руководили шеф СС Гиммлер и его непосредственный подчиненный Эрнст Кальтенбруннер, начальник РСХА (Управления имперской безопасности), конгломерата, отвечавшего за безопасность формирований СС, среди которых были тайная полиция (гестапо), секретная служба разведки как внутри Германии, так и вне ее (СД) и тайная полиция оккупированных территорий (сипо).

В Берлине за участие в заговоре гестаповцы повесили фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, который одно время командовал всеми германскими армиями на Западном фронте (1941–1942 гг.), и еще семь высокопоставленных офицеров.

Единственная гордая и независимая германская служба военной разведки, абвер, стала подчиняться тайной иностранной разведслужбе РСХА под руководством Вальтера Шелленберга. Глава абвера адмирал Канарис был брошен в концентрационный лагерь, а позднее казнен эсэсовцами.

Все войсковые штабы заполонили информаторы гестапо, лизоблюды и личные фавориты Гитлера, вроде генерала Вальтера Моделя, который в августе 1944 г., сменив фон Клюге, принял командование Западным фронтом и приглашал в свой штаб офицеров СС в доказательство своей верности фюреру. Осуществление тактики «выжженной земли» и полного истребления, в случае неминуемого поражения, было доверено специальным подразделениям СС. Гитлер хорошо знал, что он не может доверить выполнение такого задания сентиментальным трусам из вермахта. Рейхсфюрер СС Гиммлер был назначен на новую для него должность главнокомандующего армией на территории Германии, а это означало, что на последней стадии обороны самой Германии войска СС будут играть главную роль.

Такое господство СС в конце войны вело, прежде всего, к управлению силами тайной полиции и за счет постоянной угрозы индивидуального наказания. Если раньше генералы были связаны только присягой, то теперь – страхом за свою жизнь: раз Гитлер безжалостно уничтожает роммелей, вицлебенов, канарисов, то почему мне чувствовать себя в безопасности?

Таким образом, ситуация была чревата смертельной опасностью для тех, кто склонялся к достижению мира. Выжившие генералы, из тех, кто теоретически был способен организовать локальные капитуляции, теперь оказались либо беспомощны, либо слишком запуганы. Главная составляющая контроля над Германией, СС, совершенно была той кликой, которую союзники в последнюю очередь могли рассматривать как глашатаев капитуляции и чью ликвидацию и наказание считали одной из первостепенных задач. С учетом такой обстановки в высших нацистских кругах к концу 1944 г. стало очевидно, что немецкие генералы не собираются капитулировать вопреки приказам Гитлера или за его спиной – если бы только это не удалось сделать, не рискуя быть ликвидированным.

Несмотря на такие пессимистические перспективы добиться мира раньше, чем будет убит последний немец, осенью 1944 г. в Берне у нас появилась идея, основанная на убеждении, что остались еще немецкие генералы, которые не верят в обещания Гитлера и которые были бы рады капитулировать, если бы мы смогли обеспечить им достаточную личную безопасность. Центральным моментом нашего плана был поиск таких командиров, налаживания с ними тайного контакта и создания таких условий, при которых их сдача могла быть осуществлена, стремительно и тихо, раньше, чем длинные руки Гитлера и СС смогли бы дотянуться до них самих и до их штабов.

После того как немцы были выбиты из Южной Франции и американские войска вышли к швейцарской границе, наша миссия в Берне установила связь со штабом американской 12-й армейской группы и 7-й армией во Франции. Я имел обыкновение встречаться с начальниками разведки этих частей, генералом Эдвином Л. Сайбертом и полковником (ныне генерал-лейтенантом) Уильямом Квинном, где-нибудь во Франции рядом со швейцарской границей, чтобы передавать им свежую информацию о ситуации в Германии.

Во время одной из таких встреч в Понтарлье, в Юрских горах, Гаверниц, который обычно сопровождал меня на этих встречах, предложил генералу Сайберту нашу идею: попытаться одержать бескровную победу, установив контакты с вражескими генералами. Примерно десять дней спустя мы получили телеграмму из штаба 12-й армейской группы в Люксембурге. Гаверница приглашали приехать, чтобы подробнее обсудить рекомендации, сделанные в Понтарлье.

Ко времени разговора Гаверница с генералом Сайбертом в Люксембурге союзники взяли в плен огромное множество немцев. Многие из них содержались во Франции и Бельгии, а некоторые из наиболее высокопоставленных находились в Англии. Среди них, как мы считали, могли быть горячие антинацисты, которые, получив соответствующие возможности, были способны реально помочь скорейшему завершению войны. Наш план состоял в том, чтобы отыскать таких людей и заручиться их поддержкой в тщательных поисках немецких командиров на Западном фронте, которые могли пожелать сотрудничать в таком предприятии. Кроме того, в нашем плане содержалась схема решения проблемы того, как физически добраться до германских командиров, с которыми можно было бы обсуждать вопрос о капитуляции. Схема предполагала переброску за линию фронта пленных младших офицеров под видом бежавших из плена.

Гаверниц представил эти идеи генералу Сайберту. Вопрос заключался в том, где начать. Было почти невозможно раздобыть надежную информацию о настроениях германских генералов, командовавших различными секторами Западного фронта. Многие из них были смещены и заменены другими офицерами в ходе неотвратимого отступления немцев из Франции и в результате событий 20 июля. Гаверниц в предварительной беседе с генералом Сайбертом в качестве нужного нам человека назвал генерала графа Герхарда фон Шверина. Гаверницу довелось узнать, что Шверин противился развязыванию нацистами войны, и были все основания считать, что он находится где-то на Западном фронте. Это дало делу толчок. Сайберт вспомнил, что совсем недавно слышал это имя. Он приказал нескольким штабным офицерам разобраться в вопросе, и они доложили, что до недавнего времени Шверин командовал 116-й танковой дивизией, дислоцированной в Ахене. Ходили слухи, что он объявил Ахен открытым городом, но каким-то образом был отстранен от командования, после чего город стал ареной жестокой битвы. Получалось, что эти факты совпадали с изначальными предположениями Гаверница в отношении Шверина и заслуживали дальнейшего изучения. Сайберт согласился. Он дал указание подполковнику (ныне полковнику) своего штаба Е.С. «Баду» Ли работать вместе с Гаверницем и направил его в Ахен, находившийся тогда в руках американцев, выяснить обстоятельства этой истории.

В руинах Ахена Гаверниц и Ли расспросили немало чудом выживших немецких жителей и составили общую картину из следующих фактов.

Ахен был первым крупным немецким городом на пути наступающих войск союзников в самой Германии. Возможно, по этой причине Гитлер приказал защищать его до последней капли крови, сделав образцом германской стойкости и продемонстрировав союзникам, что их ждет дальше. Несмотря на его приказы, Шверин оповестил горожан, что намерен отступить без боя и объявить Ахен открытым городом, чтобы спасти его от уничтожения. Он был в состоянии это сделать, потому что нацистские чиновники, напуганные тем, что город вот-вот будет осажден американцами, бежали, так что Шверин полностью контролировал ситуацию.

Жители, которым чуть раньше нацисты приказали эвакуироваться из города, встретили известие о решении Шверина взрывом восторга. Для осуществления намеченного плана Шверин попытался сообщить о своих намерениях командованию американской Первой армии, которая остановилась невдалеке от Ахена. Однако в течение трех дней не было видно никаких признаков наступления американцев, поэтому нацистские бонзы вернулись, арестовали жителей, сотрудничавших со Шверином, и донесли на него военному руководству. В результате Шверину было приказано сдать командование и явиться в штаб его армейского корпуса.

Он так и сделал, но, понимая, какая судьба может быть ему уготована, попросил разрешения вернуться к своим войскам и попрощаться с ними, что ему было позволено. На самом же деле Шверин надеялся задержаться там на несколько дней, пока не подойдут американцы. На следующий день внезапно появился отряд немецкой военной полиции и окружил ферму, на которой располагался штаб Шверина. Полиция явно была намерена арестовать его. Офицеры Шверина заняли на ферме круговую оборону с автоматами в руках. В случае попытки ареста Шверина его войска готовы были открыть огонь. Вся эта история, хотя и завершившаяся столкновением, не имела прецедентов ни на одном из германских фронтов Второй мировой войны.

После того как в течение трех дней ожидаемое американское наступление так и не началось, Шверин отказался от своих планов и от командования и вернулся, как и было приказано, в штаб корпуса. К счастью, он избежал сколько– нибудь серьезного наказания, поскольку один из главных военных следователей-офицеров по этому делу, несогласный с требованием Гитлера сражаться до последней капли крови ценой гибели гражданского населения, с симпатией относился к замыслу Шверина.

13 октября 1944 г., когда американский VII корпус наконец ворвался в Ахен, бои в самом городе продолжались восемь дней, прежде чем немцы были вынуждены сдаться, и то лишь после того, как последний оплот защитников города, отдельное здание в центре города, американцы превратили в щебенку методичным огнем прямой наводкой из 155-миллиметровых орудий. Город лежал в руинах. Гитлер шел своим путем.

Гаверниц едва ли смог бы найти лучший пример в поддержку наших предложений. Сумей Шверин вступить в контакт с американцами, сражения можно было бы избежать, и были бы спасены и город, и тысячи жизней с обеих сторон. Проблема состояла в том, как найти таких людей, как Шверин, и обеспечить для них возможность успешно предпринять необходимые шаги.

Генерал Сайберт все понимал и предложил свою полную поддержку. Недавно взятые в плен немецкие генералы были единственным надежным источником информации о своих коллегах, еще сражающихся на фронте. Если бы нам удалось отыскать пленников с антинацистскими убеждениями, появилась бы возможность узнать от них о людях, подобных Шверину, среди действующих немецких генералов. Поэтому Гаверниц вместе с полковником Ли решили проехаться по нескольким крупным лагерям военнопленных и поискать подходящих немецких офицеров. В лагере в Ревене, Бельгия, Гаверниц, после тщательного изучения, выбрал двух перспективных кандидатов: генералов Ганса Шефера и фон Фельберта. Оба открыто выражали неприязнь к нацизму и согласились составить списки своих коллег, которые могли бы склониться к капитуляции. Оба желали стать членами чего-то вроде консультативного комитета из антинацистски настроенных генералов, действующего в согласии с союзниками[4].

Гаверниц выдвинул план формирования группы советников из пяти немецких генералов. Двое уже были найдены. Предстояло найти еще троих. Сайберт предложил Гаверницу и Ли поехать в Англию, где содержалось значительное число высокопоставленных генералов.

Для британцев наша идея, в общем, не была в новинку. Из множества немецких генералов, прошедших проверку в британской разведке, они уже отобрали пригоршню таких, чья твердая антинацистская позиция представлялась достаточно убедительной.

Эту небольшую группу пленников собрали возле Лондона. Согласно сведениям британцев, генерал Бассендж, который часто выступал от лица группы, был, без сомнения, самым способным и наиболее настроенным на сотрудничество в борьбе с нацистами. Он уже пробовал помочь британцам склонить к капитуляции немцев, оккупировавших острова в Ла-Манше. На британском военном корабле Бассендж приблизился к берегу острова Джерси и попытался обратиться к немецким оккупантам с помощью мегафона. К сожалению, немецкий командир ответил на призыв Бассенджа залпом из тяжелых орудий. Но эта попытка, по крайней мере, продемонстрировала желание Бассенджа действовать, хотя и обнаружила явную неготовность врага к капитуляции. Конечно, в данном случае обе стороны действовали чересчур открыто. Инцидент подтвердил то, что мы уже знали: любые шаги к капитуляции должны производиться в обстановке величайшей секретности. Нельзя надеяться на успех, мегафоня о своих намерениях или размахивая белыми флагами, – деликатное дело, выставленное напоказ, не может не провалиться.

При личной встрече Бассендж произвел на Гаверница впечатление человека, вполне подходящего для того, чтобы возглавить наш проект. Бассендж уже сформулировал собственные планы свержения Гитлера и убеждения германских армий сложить оружие. Они были несколько романтичней наших, с расчетом на радиообращения, заброску связных на парашютах и массовое разбрасывание с самолетов листовок с предложением капитуляции и пояснениями, как ее осуществить. Но самым важным, с нашей точки зрения, были желание Бассенджа сотрудничать, его убежденность в бессмысленности продолжения войны и его интеллектуальное превосходство над прочими пленными генералами.

Следующим шагом, одним из самых трудных, было обеспечение нашему проекту поддержки самого высокого военного и политического руководства союзников. И вот, несколькими днями позже, в начале декабря 1944 г., на совещании в штабе генерала Эйзенхауэра Гаверниц, при поддержке генерала Сайберта, изложил свой план. План предполагал создание возглавляемого генералом Бассенджем комитета из пленных немецких генералов, который рекомендовал бы союзному командованию пути и средства установления контактов с еще сражающимися немецкими командирами, которых можно считать убежденными антинацистами и которые с симпатией относятся к идее капитуляции. В роли посредников было предложено использовать пленных младших офицеров, якобы бежавших из плена.

Прошло несколько недель, и наконец из Вашингтона был получен ответ, извещавший, что после рассмотрения на высоком уровне проект был отвергнут.

Западные союзники не предполагали использовать германских милитаристов для нанесения ударов по германскому милитаризму. Мы это понимали, даже несмотря на то, что это был не самый практичный подход к проблеме капитуляции Германии. Еще одной причиной негативной реакции послужила битва в Арденнах, вклинившаяся между началом наших переговоров с генералом Сайбертом и получением ответа. Вашингтон теперь был совершенно убежден, что немцы будут сражаться до конца, что добровольная капитуляция крайне маловероятна, – и в военном угаре, охватывавшем тогда союзников при одной мысли о немцах, может быть, даже не очень-то и стремился позволить нацистам легко выйти из игры.

Однако попытка была не напрасной. Наши сведения о Шефере, Фельберте и Бассендже, по крайней мере, показывали, что, несмотря на избиение генералов после 20 июля, в германской армии еще остались люди, которые понимали, что капитуляция – единственный выход для немцев. Кто были эти люди и где их можно было найти, оставалось вопросом – на который мы вскоре получили ответ, но совсем не тот, какой ожидали.

Глава 4

Искатели мира

В течение осени 1944 года, пока мы развивали идею добиться капитуляции на Западном фронте посредством убеждения, нас стало беспокоить некое шевеление к югу от нас, какие-то изменения политического климата в Северной Италии. У нас на тот момент не было свидетельств того, что раздающиеся из Берлина призывы стоять насмерть менее популярны в немецких войсках на итальянском фронте, нежели на Восточном или Западном фронте. Напротив, мы полагали, что им отводилась особая роль в защите того самого альпийского бастиона, на который нацисты рассчитывали как на последнее убежище, и что именно это было одной из основных причин их упорного сопротивления в Северных Апеннинах. Тем не менее в доходивших до нас из Италии слухах, в сообщениях посланцев стало всплывать слово «мир». Мы были еще слишком подозрительны для старта, а подозрительными сделало нас то, что заинтересованной стороной чаще называли СС, а не армию. Так оно и шло, мы не проявляли особого энтузиазма, но охотно прислушивались к этим разговорам, в особенности потому, что в качестве посредников и эмиссаров часто появлялись священники. Их искренность не вызывала сомнений, но хотелось знать, чья инициатива стоит за их действиями.

Первый посланник был направлен ко мне высоким католическим сановником из Швейцарии, с которым я познакомился в дипломатических кругах Берна. В начале ноября 1944 г., вскоре после моего возвращения с совещания в Вашингтоне с Донованом, сановник пришел ко мне и рассказал о серьезных попытках группы немцев в Италии обсуждать вопросы заключения мира, которые, к несчастью, как он думал, закончились ничем. Возможно, предположил он, американцы могли бы что-то из этого извлечь.

Затем он подробно рассказал о том, что известный итальянский промышленник Франко Маринотти в прошлом месяце побывал в Швейцарии и сделал от имени немцев определенные предложения британцам. Маринотти, насколько я знал, был президентом крупной местной компании «Сниа вискоза», владевшей большими заводами в Италии. Когда я последний раз о нем слышал, он противостоял попыткам поддерживаемого немцами фашистского правительства Муссолини национализировать крупную индустрию Северной Италии – довольно туманный план, который не двинулся с мертвой точки, а Маринотти за свои старания попал в тюрьму.

Немцы – по моим сведениям, за спиной Муссолини – освободили Маринотти и послали его в Швейцарию ознакомить британцев с планом, содержащим все те же немецкие мечты, с которыми мы встречались и раньше, и особенно часто потом: а именно, что немцы прекратят огонь на западе, если союзники объединятся с ними в борьбе против русских. В качестве подтверждения высокого уровня германской протекции, которой пользовался Маринотти, мне был показан документ, вроде бы исходящий от Вильгельма Гарстера, генерала СС в Северной Италии, гарантировавшего Маринотти свободный въезд и выезд из Италии.

Согласно сообщению из Лондона, британцы, выслушав Маринотти, закрыли перед ним все двери. То есть, как свидетельствовали мои церковные контакты, желаемый канал связи между немцами в Италии и британцами так и не начал действовать. Сановник пришел ко мне узнать, не заинтересован ли я в том, чтобы собрать обломки и ввести в дело Вашингтон. Сообщая об этом в штаб-квартиру, я вполне ожидал получить комментарий в том смысле, что в Вашингтоне вызывает сомнение честность немцев в попытках такого сорта. Я был другого мнения.

Некоторые обстоятельства в странном тайном соглашении Маринотти и руководства СС нас удивляли. Гарстер заверил Маринотти, что за этими поисками мира стоит не кто иной, как Генрих Гиммлер. Правдивы эти заверения или нет, проверить было невозможно, но сейчас мы знаем из немецких документов, захваченных после войны, что в Берлине Гарстер отчитывался о результатах миссии Маринотти Шелленбергу, который стоял в эсэсовской иерархии на две ступеньки ниже Гиммлера. Кроме того, Гарстер был не самым высокопоставленным офицером СС в Италии. Над ним находился генерал Карл Вольф, личный представитель Гиммлера, командовавший всеми силами СС в Италии. Несмотря на это, Гарстер заявил, что Гиммлер действует через него, а не через Вольфа, чье имя действительно тогда еще не фигурировало в этом деле. Мы в то время, конечно, не могли понять эти тонкости в тайных операциях верхушки СС.

Из захваченных немецких документов выяснилось, что в итоге Гарстер сообщил и о моем контакте с церковным сановником. Возможно, священник рассказал о своем визите Маринотти, а тот – Гарстеру. Интересно отметить, как этот генерал СС искажал факт в рапорте в Берлин, видимо пытаясь пробудить интерес у руководства. Он заявлял: «Даллес пожелал, чтобы его проконсультировали [в вопросах установления мира], потому что он вернулся с заданием от Рузвельта установить контакт с соответствующим немецким представителем. Этого представителя следовало найти в кругах СС, так как только контакт с СС представлялся Соединенным Штатам значимым. Работу по контакту предполагалось начать после переизбрания Рузвельта. Целью переговоров было высвобождение американских войск в Европе для использования в Азии. Интересы борьбы с большевизмом были не столь важны для американцев…»

Несколько позже при посредничестве синьора Оливетти, владельца знаменитой итальянской компании по производству пишущих машинок, приехавшего в Швейцарию по делам бизнеса, я встретился с еще одним священником, секретарем кардинала Миланского Ильдефонсо Шустера, преподобным доктором доном Биччераи, который только что прибыл в Швейцарию с секретным визитом. Он преследовал две цели: повидаться со мной и через папского нунция в Берне связаться с Ватиканом от имени кардинала. В тот момент кардинал не мог сделать этого из Милана, отделенного от Рима линией фронта. Мне было сообщено, что кардинал пожелал выступить в роли посредника между немцами и силами итальянских партизан, чтобы избежать дальнейшего кровопролития и разрушений в Италии. Поскольку партизанские силы теперь (после визита руководства КОСИ в штаб союзников) были официально признаны сражающимся подразделением союзных войск, их действия могли, по-видимому, направляться из штаба союзников. Поэтому дон Биччераи был озабочен тем, чтобы я сообщил о плане кардинала штабу союзников в Риме. Одновременно он просил о том же и Ватикан, основываясь на теории, что кашу маслом не испортишь. Суть предложения заключалась в том, что немцы согласились бы не разрушать итальянскую промышленность, коммунальное хозяйство, системы энергоснабжения и вообще все, что не имеет непосредственного военного значения, при условии, что силы партизан, со своей стороны, согласились бы не препятствовать отходу немцев своими нападениями или террористическими актами. Духовные власти предложили свое посредничество между этими сторонами.

Дон Биччераи дал мне экземпляр этого «проекта», как он назывался, – документа довольно необычного. Я по своим каналам связи переправил его просьбу в Рим и вскоре был информирован, что КОСИ и слышать об этом не хочет. Они готовили всеобщее восстание против немцев и не могли от него отказаться. Они страдали и сражались, за ними охотились, их уничтожали, не давая укрытия. Пусть теперь немцы слегка побеспокоятся, что может случиться, если они окажутся в ловушке между силами союзников, напирающими на них с юга, и партизанами, нападающими с тыла и флангов.

КОСИ был намерен сделать все возможное, чтобы показать миру способность итальянцев внести основной вклад в свое освобождение, а не сидеть сложа руки, пока союзники все сделают за них. Командование союзников в Риме, у которого не было оснований для разногласий с КОСИ в данном вопросе и которому было безразлично, как будут спасаться немцы, пытаясь выкупить свою безопасность у партизан или угрожая тактикой «выжженной земли», не делало ничего, чтобы переубедить КОСИ.

Нам было неясно, откуда исходит инициатива данного зондирования обстановки. Было, однако, понятно, что кардинал Миланский, могущественная фигура в церкви, не позволил бы использовать свое имя для этого предприятия, если бы рассматривал его как просто выстрел наугад. Он бы не предложил, как это следовало из документа, чтобы генерал Вольф и фельдмаршал Кессельринг подписали соглашение за немцев, если бы у него не было с их стороны неких подтверждений о заинтересованности в таком соглашении. Какими бы ни были окончательные цели этого предложения, оно, по крайней мере, свидетельствовало, что в высоких нацистских кругах в Италии заваривается какая-то каша, нечто такое, с чем мы еще не сталкивались на других фронтах сражений.

Дон Биччераи посетил меня в конце ноября, а вскоре из секретной поездки в Бельгию, Францию и Англию вернулся Гаверниц, полностью осведомленный о тех препятствиях, с которыми мы столкнулись в попытках продвинуть план подготовки германской капитуляции на Западе. Помимо всего прочего, главным камнем преткновения стали технические трудности в налаживании контактов с антинацистски настроенными немецкими командирами. Но Гаверниц был не из тех, кто легко сдается. Если задача установления контакта через линию фронта на Западе неразрешима, почему бы, подумал он, не попробовать добраться до генералов с тылу, из нашей домашней базы в Швейцарии?

Возможность использовать такой вариант представилась к концу декабря, когда Гаверниц по своим каналам в Швейцарии узнал, что германский консул в Лугано фон Нойрат предпринимает осторожные шаги навстречу. Хотя пост германского консула в Лугано никак не производил большого впечатления, сам Нойрат обладал определенным потенциалом для наших планов, поскольку он был сыном барона Константина фон Нойрата, бывшего германского министра иностранных дел в кабинете Гитлера. Более того, у нас создавалось впечатление, что младший Нойрат сотрудничал с германской разведкой. Возможно, из-за географического положения Лугано, а может, и в силу каких-то других причин он, похоже, пытался играть роль некоего связующего звена между германскими лидерами в Италии и союзниками в Швейцарии. Нам, например, было известно, что он каким-то образом был вовлечен в аферу Маринотти и присутствовал на его встрече с генералом Гарстером в Италии, когда обсуждался план переговоров Маринотти с британцами.

Гаверниц встретился с Нойратом как раз перед Новым годом. Нойрат заявил, что поддерживает прямой контакт с маршалом Кессельрингом, а также с генералами СС Вольфом и Гарстером. Еще более обещающим Гаверницу, который все еще думал об интересах Западного фронта, показалось личное знакомство Нойрата с фельдмаршалом фон Рундштедтом, вторично назначенным германским главнокомандующим Западным фронтом, а также с его начальником штаба генералом Зигфридом Вестфалем и с командующим группой армий «G» на Западном фронте генералом Бласковицем. Получался заманчивый набор высокопоставленных генералов германской армии. Далее Нойрат выразил убежденность, что война для Германии проиграна и продолжать ее – преступление со стороны нацистов. Он заявил Гаверницу, что сам он готов пойти на любой риск, чтобы ускорить окончание войны.

В январе 1945 года Нойрат приехал в Италию и повидался с Кессельрингом, сообщившим, что не следует ослаблять германские армии в Италии для удержания Восточного фронта и что ни он, ни Рундштедт на Западном фронте в данный момент не готовы пойти на соглашение с союзниками. Кессельринг, однако, желал, чтобы Нойрат настойчиво искал возможности заключения мира через лиц, занимающих менее высокие посты, чем он сам. В начале февраля он письмом известил Нойрата, который тогда находился в отцовском имении вблизи Штутгарта, что организовал ему тайную встречу с Вестфалем и Бласковицем для обсуждения вопроса о мире. Эта встреча состоялась ночью 10 февраля в небольшой деревенской гостинице близ Штутгарта. Оба генерала приехали инкогнито. Позже Нойрат в отчете о встрече дал Гаверницу оценку позиции германского военного руководства и стоящей перед ним в настоящий момент дилеммы. Продолжать войну было бессмысленно. В этом согласны были все. Но многим из немецких военных на Восточном фронте, чьи дома уже захватили русские, было больше нечего ждать и оставалось только сражаться. Возможно, некоторые германские дивизии на Западном фронте и согласились бы по предварительному соглашению сдаться в плен вместо того, чтобы сопротивляться или отступать дальше в Центральную Германию. Но как это организовать? И получат ли генералы, согласившиеся сдаться, гарантии того, что после всех стараний и измены Гитлеру союзники потом не будут судить их за военные преступления? Какими были условия для Германии? Какая часть Германии будет оккупирована русскими, а какая западными союзниками? В чем смысл формулы союзников о безоговорочной капитуляции? Будет ли разрешено немецким генералам самим демобилизовать вермахт? Из всего этого Гаверниц вынес единственную надежду на возможность через Нойрата заполучить Вестфаля в штаб-квартиру Кессельринга в Италии, а оттуда тайно переправить в Швейцарию для переговоров с глазу на глаз. Сам Нойрат, как переговорщик, не мог продвинуть дело дальше.

А тем временем, в течение первых двух месяцев 1945 года, мы собирали все больше свидетельств всякого рода специфической деятельности в Италии. Похоже, вновь ведущую роль играла католическая церковь. В январе нам сообщили, что группа германских дипломатов в Ватикане, которой было позволено остаться на своих постах после того, как наши армии взяли Рим, предлагает через Швейцарию наладить контакт с фельдмаршалами Гудерианом и Рундштедтом для ведения мирных переговоров. Одновременно в Риме объявился бенедиктинский священник из Милана, который сумел успешно пересечь боевые порядки и немцев и союзников. Он заявил, что привез послание для папы, которое переправляется через верховного настоятеля ордена бенедиктинцев. Следующая выдержка из послания дает представление о сути дела:

«На шестом году войны немцы обнаружили, что одиноки в борьбе с большевистской Россией. В интересах спасения человечества Германия сейчас надеется, что высшие духовные власти обратятся к англо-американцам, и гарантирует абсолютную секретность любых переговоров с Ватиканом».

В феврале зазвучали новые голоса. В начале месяца один из важных сотрудников швейцарской разведки известил меня, что в Швейцарию прибыл посланец от Шелленберга, начальника отдела иностранной разведки СС (Шестой отдел РСХА), и хочет видеть меня. Послание, которое он привез, содержало интересные, но совершенно нереальные вариации на хорошо известную нам тему. Говорилось, что стабилизация линии фронта в Италии и упорное сопротивление немцев на Западном фронте на фоне их стремительного отступления на Востоке было частью плана открыть Германию для русских. Однако, если бы англосаксы согласились несколько перестроить свою политику безоговорочной капитуляции, немцы были бы заинтересованы в переговорах. Легко догадаться, что у меня не возникло никакого интереса к встрече с этим посланцем. Дело выглядело так, будто Шелленберг готовил новую уловку.

В середине февраля в Швейцарии появился чиновник из германского посольства в Северной Италии, гитлеровской миссии при Муссолини. В разговоре с одним из наших информаторов этот чиновник утверждал, что Кессельринг готов уйти, если союзники предложат приемлемые условия. Через несколько дней в лондонской «Дейли диспач» появилась заметка, в которой говорилось, что Кессельринг вступил в тайный контакт с союзниками. Якобы он намеревался отвести свои войска из Северной Италии, оставив ее города невредимыми, если его солдатам будет позволено вернуться в Германию, чтобы навести там порядок.

В самом конце февраля мы услышали еще один голос. В Берн из Вены прибыл австрийский агент, посланный самим Кальтенбруннером, главой РСХА и самым могущественным человеком в СС после Гиммлера. Этот австриец был знаком с Вильгельмом Хёттлем, сотрудником разведки Кальтенбруннера в Австрии, и через него встретился с Кальтенбруннером. В послании звучали новые тона, и если они были правдивыми, то возникали определенные подозрения о конфликте внутри нацистского руководства. Кальтенбруннер хотел поведать нам, что они с Гиммлером крайне озабочены тем, чтобы закончить войну, и обдумывают возможность ликвидации поджигателей войны в нацистской партии, особенно Мартина Бормана. Они желают поддерживать контакт с британцами и американцами. Имя Кальтенбруннера ранее не всплывало в попытках зондирования, предпринимаемых из Италии, хотя имя Гиммлера там встречалось. Но данное послание было явно от Кальтенбруннера, и, хотя это вряд ли была та дорога, по которой мы хотели бы двигаться к миру, сам факт существования могущественной персоны, не разделявшей планов Гитлера, Бормана и прочих твердолобых окопаться в альпийском бастионе, был весьма значительным[5].

Без сомнения, Кальтенбруннер делал все это в попытке представить себя и других преступников из СС в благопристойном виде миротворцев, может быть, даже в иллюзорной надежде, что союзники позволят его группе стать ведущей.

Так обстояли дела к концу февраля. Мы разговаривали преимущественно со священниками и промышленниками. Наши связи с армией были результатом нашей собственной инициативы. Оттуда к нам не прислали никого, и у нас не было никаких зацепок. А в отношении посланцев из СС все еще не было твердой уверенности, за исключением пробного шара Кальтенбруннера, по своей инициативе действовали люди, разрешившие использовать их имена, или же инициатива исходила от более высоких властей, а главное – было ли у них что-то за душой. Как мы видели, эсэсовцы в основном пытались заработать у союзников хорошие оценки, чтобы как-то смягчить свою репутацию чудовищных преступников. Неудивительно поэтому, что, когда в конце февраля прикатился еще один пробный шар со всеми отличительными признаками прежних, мы не испытывали по этому поводу ни особого энтузиазма, ни оптимизма. Но прежде чем рассказать, как этот пробный шар обернулся капитуляцией, нам нужно взглянуть на ситуацию в той части Италии, которую в конце февраля 1945 года еще удерживали армии маршала Кессельринга.

Глава 5

Общий фон капитуляции

Решение союзников вторгнуться в Италию с промежуточной остановкой в Сицилии и сделать Италию базой для одного из основных ударов по гитлеровским армиям в Европе было принято в январе 1943 г. на конференции в Касабланке. И на той же конференции была заявлена приверженность союзников политике безоговорочной капитуляции.

Когда в июле 1943 г. началось вторжение на Сицилию, у немцев там было около четырех дивизий, поддерживавших фашистский гарнизон, и еще три дивизии находились в материковой Италии. К середине октября, вскоре после того, как союзники взяли Неаполь, немцы имели в Италии 19 дивизий – на восемь больше, чем союзники. Очевидно, что они намерены были удерживать Италию до последней возможности, и Гитлер направил на этот театр военных действий двух своих наиболее способных командующих: фельдмаршала Альберта Кессельринга, принявшего командование над германскими войсками, противостоящими союзникам южнее Рима, и фельдмаршала Эрвина Роммеля для командования германской группой армий «В» в Северной Италии. Между Роммелем и Кессельрингом непрестанно возникали конфликты, и в конце концов Роммель был отозван в Германию. После этого Кессельринг принял на себя командование всеми германскими войсками в Италии. У него были блестящие боевые заслуги на русском фронте, к тому же он командовал германскими военно-воздушными силами в Средиземноморье в период африканской кампании. Гитлер чувствовал, что этому человеку можно доверять, и в данном случае он не ошибался.

К октябрю 1943 г. 15-я армейская группа союзников в Италии состояла из 11 дивизий. Она включала в себя британскую 8-ю армию под командованием генерала сэра Ричарда Маккрири и американскую 5-ю армию генерала Марка У. Кларка. Штаб 15-й армейской группы располагался в Казерте, ближнем пригороде Неаполя, в величественном здании, которое когда-то было летней резиденцией неаполитанских королей, иногда его называли «Бурбонским дворцом». Штаб союзников оставался в Казерте до самого конца войны в Италии. Миссия УСС была прикреплена к этому штабу, и мы поддерживали с ней прямую радиосвязь из Швейцарии.

После отстранения Муссолини от власти в июле 1943 года, во время успешного вторжения союзников в Сицилию, немцы укрепились в Италии и в политическом, и в экономическом плане. При своей любви к марионеточным правительствам, которые, как они наивно надеялись, создали бы видимость народной поддержки и избавили бы их от административной головной боли полной оккупации, немцы утвердили Муссолини как формального главу правительства в той части Северной Италии, которую контролировали в военном отношении. Немцы хорошо знали реальные настроения итальянского народа и понимали, что проку от этой, ни на кого не опирающейся Северо-итальянской Республики Муссолини, созданной на обломках фашизма, следует ожидать даже меньше, чем они получили от вишистской Франции Петена.

Но, с точки зрения Гитлера, нельзя было совсем уж выбросить Муссолини за борт, потому что это поощряло бы мысль о возможности обходиться без диктаторов – идею, которая, как боялся Гитлер, могла стать заразной. К октябрю 1943 г. Муссолини и его ближайшие соратники расселились по нескольким отелям на юго-восточном побережье красочного озера Гарда в Северной Италии, в прекрасной курортной зоне, почти одинаково удаленной как от полей сражений, так и от политических баталий. Новое правительство было известно в народе как республиканское фашистское правительство Сало, по названию крохотного городишки, где располагались основные учреждения.

Вклад Муссолини и его министра вооруженных сил Грациани в гитлеровские военные усилия заключался в основном в попытках создать новые фашистские вооруженные силы, которые смогли бы сражаться на стороне немцев. Одновременно набиралась и обучалась итальянская фашистская милиция для поддержания законности и порядка в областях, номинально подконтрольных Муссолини.

Гитлер назначил послом при правительстве Муссолини видного германского дипломата Рудольфа Рана, которому был присвоен дополнительный титул полномочного представителя рейха (Reichsbevollmachtigter). В качестве личного эмиссара Гитлера Ран не только передавал ему нескончаемые проблемы и жалобы Муссолини, но и внимательно следил за всем этим довольно зловещим экспериментом на сцене политического театра марионеток. Ран, как мы увидим дальше, стал в последний год войны одним из главных сторонников движения к миру и сыграл важную роль за кулисами переговоров о капитуляции.

Реальная власть в Северной Италии была, конечно, в руках немцев. Не так уж много ее было у военных, основной заботой которых было удерживать союзников, наступающих с юга. Власть находилась у безжалостного и прекрасно обученного механизма подавления, созданного немцами для усмирения завоеванных территорий, – в руках СС.

Задолго до падения Муссолини, в те дни, когда Италия была полноправным партнером Германии по Оси, тайные позиции двух стран тесно сотрудничали. В 1938 г. немцы разместили в своем посольстве в Риме несколько хорошо обученных и тщательно отобранных полицейских и разведчиков из СС, которые изо дня в день поддерживали контакт с фашистской тайной полицией. Немцы и итальянцы постоянно обменивались опытом проникновения в ряды оппозиционеров и их искоренения. Несомненно, эти немецкие сотрудники тайной полиции, действуя по приказам Гиммлера, наблюдали за политическими настроениями, выискивая признаки недовольства. Типичным представителем этой эсэсовской команды в посольстве Германии в Риме был ее руководитель, Герберт Капплер, навеки опозоривший свое имя тем, что в марте 1944 г. по приказу из Берлина организовал убийство 335 итальянцев в Ардеатинских пещерах в ответ на подрыв автобуса, битком набитого немцами из южно-тирольского полицейского подразделения.

Среди немецких эсэсовцев в Италии человеком совершенно особого склада был полковник СС Ойген Дольман, сыгравший заметную роль в капитуляции немцев. Дольман, по завершении университетского образования в Германии в 1927 году, переехал в Италию для изучения истории Ренессанса. Чтобы оставаться в Италии, он подрабатывал как переводчик и писатель. Благодаря хорошим манерам и культурным интересам Дольман стал вхож в аристократические семейства Рима, а также и в тамошние немецкие аристократические и клерикальные круги. Это был интеллектуальный, весьма утонченный человек с легким налетом снобизма и цинизма.

Дольман сумел избежать военной службы в Германии, но неожиданное обстоятельство довольно быстро выдвинуло его на подмостки истории. В 1937 г. он приехал в Германию в качестве гида и переводчика группы итальянской фашистской молодежи, совершавшей тур по Германии. То был период энтузиазма в итало-германском сотрудничестве. Апогеем визита был прием группы лично фюрером. В последнюю минуту переводчик Гитлера неожиданно почувствовал себя плохо, и Дольмана попросили его заменить. Он сделал это столь хорошо, что Гитлер его похвалил, а Гиммлер, также присутствовавший на приеме, попросил Дольмана выполнять обязанности его переводчика во время поездки в Италию, которую он собирался совершить осенью. Во время этой поездки Гиммлер четко разглядел, насколько ценным может оказаться Дольман с его отличным знанием итальянской жизни. Впоследствии Дольман обычно выполнял обязанности официального помощника и переводчика высокоподготовленных нацистских визитеров в Италии, равно как и итальянских чиновников, посещавших Гитлера и Гиммлера в Германии.

Дольман вряд ли соответствовал образу белокурого германского героя. У него были длинные черные волосы, причесанные в итальянском стиле, и почти женственные жесты. Гиммлер, однако, чувствовал, что манеры Дольмана и его способность устанавливать контакты на высоком уровне были важны для надвигающихся событий. Вскоре специалист по истории Ренессанса стал личным дипломатом-наблюдателем Гиммлера в Риме, хотя не обучался в тренировочных школах СС и вообще редко появлялся в Германии, разве что когда сопровождал приезжавших туда итальянских сановников. Говорят, он редко носил форму СС, несомненно опасаясь, что это будет оскорбительно для его итальянских друзей из аристократии и духовенства. Дольмана быстро повышали в званиях, и к 1944 г. он стал полковником (штандартенфюрером) СС.

В 1943 г., когда с падением Муссолини и оккупацией большей части Италии крупными германскими силами ситуация в стране изменилась, деятельность Дольмана приобрела еще большее значение. Он стал поважнее войск и обычных эсэсовцев, которые их сопровождали. Он был человеком, который знал всех. Если раньше он был глазами и ушами Гиммлера в Риме, то теперь он превратился в некое подобие офицера связи между немцами и итальянскими официальными лицами и церковью. Больше не было особой нужды в шпионаже, поскольку немцы взяли власть в свои руки, но существовало много тонкостей во взаимоотношениях между германским высшим командованием и неофашистским правительством Муссолини, между СС и итальянской полицией. Разногласия следовало улаживать, и Дольман, с его великолепным владением итальянским языком, его дипломатической учтивостью и доскональным знанием обстановки, играл роль посредника. Постепенно он очень хорошо познакомился с самим фельдмаршалом Кессельрингом и скоро, в дополнение к прочим своим обязанностям, стал выступать как посредник между двумя главными и не всегда действующими в согласии компонентами германской оккупационной системы в Италии – военными и СС. Короче, он был мастером на все руки, но только на высоких постах. Похоже, он сам в какой-то мере создавал функции, которые потом исполнял, либо забирал себе, не дожидаясь, пока их ему передадут. Поэтому неудивительно, что позднее Дольман оказался одним из первых немецких эмиссаров, присланных к союзникам в Швейцарию.

Германские оккупационные силы были очень слабо или вообще не предупреждены о лишении Муссолини полномочий его собственным Большим советом 25 июля 1943 г., и последовала перетряска в их дипломатических и разведывательных подразделениях в Италии. Германский посол в Италии, Макензен, был фактически снят с работы и отправлен с позором домой, официально за то, что за два дня до падения Муссолини телеграфировал в германское министерство иностранных дел, что «его положение и позиции фашизма в Италии крепки, как никогда». (Дольман, который держал руку на пульсе, пытался предупредить Макензена, что дела не так уж хороши, но у того были собственные итальянские источники, уверявшие его, что ничто и никто не сможет сместить Муссолини.)

Естественно, немцы не собирались получить еще один сюрприз, а чтобы этого не случилось и чтобы контролировать итальянцев, конечно, использовались силы СС – при такой итальянской поддержке, которую можно было мобилизовать. Дольман отлично вписывался в эту картину.

9 сентября 1943 г. маршал Бадольо и король бежали из Рима, чтобы основать в Южной Италии новое правительство, которому благоволили союзники. В тот же день в Италию из Германии прибыли два человека. Без сомнения, решение об их направлении в Италию было принято раньше, чем стало известно о бегстве Бадольо и короля.

Бегство лишь увеличило важность их миссии. Этими людьми были обергруппенфюрер СС Карл Вольф и группенфюрер СС Вильгельм Гарстер. Гиммлер отвечал за назначение Вольфа, Кальтенбруннер – за Гарстера, по-видимому с согласия Гиммлера. Звание Вольфа, обергруппенфюрер, было одним из высших в СС. Даже у Кальтенбруннера звание было не выше, и только Гиммлер, как рейхсфюрер, стоял выше и Кальтенбруннера и Вольфа. Гарстер, группенфюрер и начальник полиции безопасности, был на ранг ниже их. В нацистской системе звания в СС были параллельны воинским званиям, и звание Вольфа, грубо говоря, соответствовало полному генералу армии, а звание Гарстера – генерал-лейтенанту.

Для надзора за всей деятельностью СС – и полицейской и военной – в большинстве подчиненных Германии стран существовала должность, которая называлась «высший руководитель СС и полиции» (Hoherer SS und Polizeifuhrer). Обычным порядком именно таким должен был бы быть чин Вольфа, но у него были весьма специфические задачи. Он был слишком большим человеком в ведомстве Гиммлера, чтобы стать просто еще одним высшим руководителем полиции. Гиммлер желал как можно выше поставить его в глазах Муссолини и Кессельринга. Соответственно, для Вольфа был изобретен новый чин, единственный во всей нацистской системе. Если прочие боссы СС и полиции были высшими руководителями, то для Вольфа была использована превосходная степень, и он теперь именовался высочайшим руководителем СС и полиции (Hochster SS und Polzeifuhrer) и стал личным представителем Гиммлера в Северной Италии.

Вольф подчинялся непосредственно Гиммлеру и, конечно, фюреру. Он отвечал за безопасность и порядок в районе, который ко времени его прибытия в Италию в 1943 г. простирался от севера Неаполя до перевала Бреннер. Он должен был стать советником Муссолини в полицейских вопросах, как Ран был советником Муссолини в политических и дипломатических делах. Нет сомнений, что Вольф должен был также следить за Муссолини и его правительством в Сало в интересах Гиммлера. Но Вольф должен был, кроме того, работать с Кессельрингом, координируя действия сил СС с действиями армии, советоваться и консультироваться с ним в вопросах поддержания порядка и умиротворения той части Италии, которую еще удерживали немцы.

Чтобы Вольф мог все это делать, ему был дарован еще один титул – полномочный генерал вооруженных сил тыловых зон Италии (Bevollmachtigter General der Wehrmacht fur das Ruckwartige Frontgebiet Italiens) – в дополнение к его титулу высочайшего руководителя СС и полиции. По мере того как истощалась мощь нацистов, их титулы становились все громче. Этот новый чин означал, конечно, что если бы возникли вопросы о полномочиях полиции СС и вооруженных сил в Северной Италии, то Вольф мог бы выступить в качестве координатора. Эти обязанности Вольфа приобрели большое значение позже, когда мы предпринимали усилия, чтобы защитить Северную Италию от гитлеровской тактики выжженной земли. Здесь обязанности вермахта и СС во время отступления немцев были распределены соответствующим образом, и Вольф мог оказывать сдерживающее воздействие.

Кем был Карл Вольф? Поскольку его официальный пост в Италии в сочетании с его личными особенностями позволили ему сыграть важную роль в подготовке капитуляции немцев, то его властные полномочия и причины его участия в данном деле становятся решающими для нашего повествования. Перед прибытием в Италию в 1943 г. Вольф был главой личного штаба Гиммлера и одним из офицеров связи между Гиммлером и Гитлером, то есть между высшим командованием СС и штабом Гитлера. Он был также одно время офицером связи между Гиммлером и Риббентропом, а значит, между СС и министерством иностранных дел. Он не имел отношения непосредственно к организации и руководству СС и не состоял в цепочке командования, которая тянулась с одной стороны от Гиммлера напрямую к Кальтенбруннеру, как главе РСХА – комбинированного полицейского учреждения СС, а с другой – от Гиммлера к командованию военной ветви СС (Waffen) и другим филиалам этой организации. Таким образом, Вольф в первую очередь был не военным командиром или полицейским начальником, а скорее особого сорта дипломатом или политическим советником при лидерах СС. Он ненавязчиво продвигался на очень высокие посты, как человек, умеющий руководить другими за счет своих личных качеств и способности работать с людьми. Очевидно, он знал, как смягчать проявления чужих задиристых темпераментов, и в результате отыскал себе специфическую нишу в созвездии горячих и склонных к насилию нацистских руководителей, став чем-то вроде министра без портфеля. На него таили обиду более типичные представители нацистской партии и СС. В частности, Кальтенбруннер и Шелленберг его не любили и в то же время ему завидовали.

Перед приездом в Италию Вольф нарушил одно из правил СС, чего Гиммлер не мог так легко простить. Вольф был женат, и у него было четверо детей, но в начале 1943 г. он решил жениться на другой женщине, графине по мужу, для чего ему был нужен развод. Он обратился с этой просьбой к Гиммлеру (его согласие требовалось для любого брака или развода в СС, даже среди низших чинов). Гиммлер ответил отказом. Его начальник штаба, его личный адъютант не должен был подавать такой пример другим эсэсовцам. Сделать для него исключение было нельзя. Но Вольф стоял на своем и затем сделал нечто такое, что разозлило Гиммлера даже больше, чем просьба о разводе. Не сказав Гиммлеру ни слова, Вольф пошел к Гитлеру и попросил разрешения у него. Гитлер разрешение дал, и оно было окончательным. Так Вольф смог развестись и жениться на графине. Согласно многим источникам, этот инцидент послужил одной из причин, по которой Гиммлер отправил Вольфа в Италию. Размолвку, видимо, довольно быстро удалось сгладить. В Италии был нужен высокопоставленный офицер СС. Конечно, нашлись бы и другие, более опытные администраторы из СС, которые вполне годились для такой работы, но у Вольфа были звание и личная квалификация для этого задания, да и Гитлеру он явно нравился. Для Гитлера падение Муссолини было тяжелой травмой. Чтобы успокоить фюрера, в Италии требовался человек, которому он верил. Таким образом, этим назначением была сразу решена масса проблем.

Вскоре после прибытия в Италию Вольф взял в свою команду Дольмана. Именно Дольман и немецкие дипломаты при Ватикане представили Вольфа церковной верхушке Италии, с которой он очень хотел встретиться. Церковники, в свою очередь, сообразив, что этот генерал СС – не чудовище, тут же начали – обычно через Дольмана – изливать ему просьбы о снисходительном отношении к их коллегам или знакомым, попадавшим в лапы гестапо.

Одной из диких идей, циркулировавших в кругах СС в Берлине, было предложение вывезти папу и основных членов ватиканской курии из Рима и взять их в заложники, если союзники попытаются выбить немцев из Рима. По слухам, Вольф, вступив в контакт с Ватиканом, в первую очередь дал заверения, что ничего подобного не случится. Позднее, 10 мая 1944 г., он добился аудиенции у папы, где высказал уверенность в возможности освобождения из тюрем нескольких видных итальянцев, которых арестовало гестапо и которым Ватикан желал бы помочь. По общему мнению, аудиенция была организована Дольманом и германским послом в Ватикане Эрнстом фон Вайцзекером. После войны Вольф кратко написал об этой беседе в одном итальянском журнале. Появились в печати и другие отчеты о встрече, написанные людьми, которые там не присутствовали, но утверждали, что были в курсе беседы благодаря сведениям, полученным от церковников, близким к папе.

Ниже приводится в переводе вежливое описание встречи, которое дал Вольф:

«Его Святейшество Пий XII был проинформирован кардиналами и епископами о том, в каком духе я исполняю свои обязанности, о моих попытках избежать бессмысленной жестокости и об усилиях, направленных на прекращение войны. После этого он пригласил меня к себе на аудиенцию, выразив надежду, что чрезмерных трудностей, связанных с моим служебным положением, не возникнет. В итоге, в начале мая 1944 г., Пий XII дал мне частную аудиенцию. Беседа, проходившая в сердечной обстановке, длилась час и была предельно искренней. В данном случае Его Святейшество продемонстрировал удивительное знание самых секретных обстоятельств и самых малых проблем. В ходе этой встречи – незабываемой для меня – я заявил о своей готовности сделать все, что в моих силах, для скорейшего завершения войны, как только представится достойная возможность».

Вольф должен был увидеться с папой еще раз, чтобы изучить возможности заключения перемирия на итальянском фронте. Однако после майской беседы он уехал в Берлин, а затем в ставку Гитлера в Восточной Пруссии, а когда он вернулся в Италию, союзники уже взяли Рим. Так что он больше никогда не видел папу.

Если вернуться к военной ситуации, то после падения Рима 4 июня 1944 г. немцы постепенно отступали на подготовленный рубеж обороны, «Готическую линию», к северу от Флоренции, непрерывно ведя арьергардные бои и заставляя союзников дорого платить за каждый дюйм продвижения на север от Рима. В конце концов 4 августа 1944 г. союзники взяли Флоренцию. Осенью еще одной серией атак союзники прорвали «Готическую линию» и к концу года продвинулись к южным окрестностям Болоньи, где окопались на зиму. Немцы удерживали индустриальный северный прямоугольник Италии, включающий такие крупные города, как Генуя, Милан и Турин.

Средиземноморское командование союзников, по-прежнему базировавшееся в Казерте, на окраине Неаполя, претерпело к концу года определенные изменения. Сэр Генри Мейтланд Уилсон, главнокомандующий союзников, был переведен в Вашингтон в качестве главного британского военного представителя при Объединенном комитете начальников штабов. Его место главнокомандующего занял сэр Гарольд Александер. Вместо Александера командующим союзными армиями в Италии стал генерал Марк У. Кларк. В его подчинении находились генерал Люсьен Траскотт, командовавший американской 5-й армией, и генерал Ричард Маккрири, стоявший во главе британской 8-й армии. Армии союзников в начале года лишились семи дивизий (трех американских и четырех французских), которые были переброшены для поддержки высадки в Южной Франции, последовавшей за вторжением в Нормандию. Союзные силы теперь состояли из 17 дивизий, а также нескольких дополнительных многонациональных боевых подразделений и бригад из нескольких итальянских частей (численностью сто тысяч человек), которых мы перевооружили и обучили для ведения боевых действий совместно с нашими войсками. Союзники практически полностью контролировали воздух. Фельдмаршал Александер так описывал цели готовившейся весенней кампании 1945 г.:

«Прежде всего, я должен был гарантировать, что существующий фронт будет твердо удержан. Во-вторых, сделать все, что в моих силах, чтобы посредством ограниченных наступательных операций, которые только и можно было осуществить, и с помощью военной хитрости задержать находившиеся там немецкие войска в Италии, предотвратив их переброску на другие фронты. И в-третьих, добиваться преимуществ при любых отводах или ослаблениях вражеских войск. Это были весьма скромные цели, и, казалось, они ограничивали меня простыми действиями по принципу наступление – оборона. Но я уже рассчитывал, что, несмотря на сокращение численности сил, тем не менее могу нанести и более мощный и решающий удар».

С вражеской стороны маршал Кессельринг теперь командовал всем итальянским фронтом вплоть до Альп. Группа армий «С» (юго-запад) под командованием Кессельринга состояла из 10-й и 14-й немецких армий, которыми командовали генералы Герр и Лемельсен, включавших в себя 23 немецкие дивизии и так называемую «Армию Лигурии», состоявшую из четырех итальянских дивизий. Эта армия была создана маршалом Грациани, министром вооруженных сил Муссолини, в качестве вклада Муссолини в союз с Германией. Армия проходила обучение в Германии, а затем, в октябре 1944 г., вернулась в Италию. Согласно немецким отчетам, число дезертиров после возвращения армии в Италию составляло от 10 до 25 процентов на дивизию. Офицеры жаловались немцам, что люди плохо вооружены и не готовы сражаться. Может быть, немцы и не хотели иметь в своих рядах слишком хорошо обученных и вооруженных итальянцев. Однако в октябре 1944 г. Муссолини написал душераздирающее письмо Кессельрингу, спрашивая, что случилось с итальянскими дивизиями, обучавшимися в Германии. «Что они делают? Почему их не используют? Почему вражеские армии используют народы с пяти континентов, чтобы нападать на Италию, а итальянцам, лучшим итальянцам, не позволяют участвовать в ее защите?»

Союзникам противостояли немецкие войска под командованием Кессельринга. Помимо войск, занятых собственно на фронтах сражений, были еще значительные силы под командованием генерала Вольфа, чьей задачей была борьба с партизанами и поддержание порядка в тылу.

Полицейская армия Вольфа представляла собой пестрое сборище, которое заслуживает перечисления, поскольку этот перечень показывает, как немцы собирали пронацистский сброд по всем странам, в которые они вторгались (тех, кто был «этнически» приемлем для них), и пытались организовать из этого сброда боевые подразделения по типу частей СС, основанных на братстве его крови. У Вольфа были, прежде всего, около 150 тысяч итальянцев из Национальной республиканской гвардии. Кроме того, были так называемые «мобильные черные бригады» и одна гренадерская дивизия СС, 29-я, а также не столь многочисленные легионы, флотилии и бригады итальянских националистов. Помимо них у него была дивизия СС, состоящая из этнических немцев (фольксдойче) из альпийских регионов Италии и в которой были также испанцы, оставшиеся от «Голубой дивизии», сражавшейся вместе с немцами в России, – вклад Франко в эту кампанию. И наконец, была дивизия СС из чехов, еще одна – из словаков и несколько батальонов из украинцев и других русских антисоветчиков, которые перешли к немцам в России и ушли с ними на запад.

После падения Рима в июне 1944 г. в штаб Кессельринга были назначены два человека, которые позднее сыграли заметную роль в окончательной капитуляции. Оглядываясь на их смелые и независимые действия в последние дни войны, понимаешь, что они были заметным исключением из длинного списка раболепных и уклончивых командиров, упомянутых выше.

Первым был генерал Ганс Рёттигер, который стал начальником штаба Кессельринга как раз в день падения Рима. Во многом благодаря разногласиям с Гитлером в вопросах ведения войны в России Рёттигер был отстранен от активной службы и весной 1944 г. сидел в своем доме в Вюртемберге без поручений и назначений.

В то самое время, когда Рёттигер пришел в штаб Кессельринга, был назначен новый командующий германскими военно-воздушными силами в Италии. Это был генерал Макс Риттер фон Поль, баварец благородного происхождения, профессиональный летчик, который, как и многие высшие офицеры люфтваффе, давно понял роковую неизбежность поражения. С уничтожением к концу 1943 г. главной ударной мощи люфтваффе и при абсолютном превосходстве союзников в воздухе на главных фронтах военных действий офицеры люфтваффе убедились в однозначном исходе войны раньше своих коллег на земле. С другой стороны, поведение фон Поля показывает, что он обладал независимостью суждений и смелостью духа. Он мог бы ничего не делать. Вместо этого его искренние усилия и тайные шаги к окончанию войны в Италии придавали силы для организации полной капитуляции тем, кто был в лучшем, чем он, положении.

Чтобы описать обстановку переговоров о капитуляции, нам нужно только указать, где находились их главные участники к началу 1945 г. Генерал Вольф со своим штабом занимал квартиры на берегу озера Гарда, где Муссолини в 1943 г. решил основать свою неофашистскую Республику Сало и где до сих пор функционировало германское посольство с послом Раном. Рассыпанные вдоль озера по реквизированным отелям и виллам, эти вырождающиеся остатки фашизма и главные представители нацистской Германии, назначенные работать с ними, – все они поселились в тени Альп: Ран и Вольф в Фазано, со служебными помещениями в соседней Гардоне, а сам Муссолини и некоторые из его министров жили и работали в Гарньяно и Сало. Рабочая штаб-квартира СС размещалась в Вероне, где у Вольфа был кабинет и где располагался генерал Гарстер, шеф полиции СС. Чтобы выполнять полицейские и разведывательные обязанности в районах своей ответственности, СС расположила крупные подразделения в Генуе, Милане и Турине. Инспектор СС по данному району, полковник Вальтер Рауф, по многим причинам оказался под конец важной фигурой. Милан, главный город на севере Италии и важнейший индустриальный центр, расположен в часе езды от Швейцарии. Немецкая угроза опустошить Северную Италию относилась в основном к индустриальному и экономическому комплексу в самом Милане и вокруг него. Именно здесь в декабре 1944 г. Муссолини последний раз появился перед публикой и угрожал миланцам гневом немцев. Поскольку гражданская власть в этом районе развалилась, миланский кардинал Шустер стал тем лицом, к которому могли обратиться немцы и итальянцы, пытающиеся предотвратить холокост в Италии. Стараясь избежать ненужного кровопролития и разрушений, Вольф поручил Рауфу наладить контакт с кардиналом. В последних усилиях спасти свои жизни Муссолини и Грациани также обратились к кардиналу.

Познакомившись с ведущими действующими лицами как на стороне союзников, так и на вражеской стороне и их ролями, читатель теперь знает о них намного больше, чем знали мы в Берне, когда начинали переговоры о капитуляции. Для нас в начале 1945 г. Вольф, Гарстер, Дольман и их подчиненные были просто именами, офицерами из командной цепочки врага. По нашему разумению, на всех них ложилась тень мрачной репутации СС. Мы во многом смотрели на них глазами наших друзей из итальянского Сопротивления, которые их боялись, ненавидели и часто страдали, попав к ним в лапы. О таких генералах, как Рёттигер и Поль, мы тогда еще не слышали.

Глава 6

Неуверенное начало

К концу 1944 г. наступления союзников через побережье Нормандии и со стороны Средиземного моря привели к почти полному освобождению Франции. Остались лишь несколько изолированных районов нацистского сопротивления. Союзники очистили от немцев французскую сторону швейцарской границы от Женевы до Базеля, и это позволило мне организовать пост УСС в небольшой эльзасской деревне Гегенхайм, возле Рейна и недалеко от швейцарской границы. Я имел обыкновение время от времени навещать этот пост, чтобы встречаться с руководителями разведок американских армейских групп, освобождавших Францию, в особенности с представителями 12-й армейской группы под командованием генерала Омара Бредли и 6-й армии под командованием генерала Джейкоба Диверса. Офицеры американской разведки, получившие неприятный сюрприз во время битвы в Арденнах, были жизненно заинтересованы в информации о передвижениях немецких войск, которую мы собирали.

В этом районе Эльзаса немцы отступили за Рейн, за исключением Кольмарского котла, и держали оборону в Шварцвальде несколькими милями дальше. Временами они посылали снаряд-другой через реку, то ли пристреливаясь к военным конвоям союзников, то ли просто давая нам знать, что они еще живы. Безопасности ради мы, как правило, выключали фары автомобилей, проезжая ночью по эльзасским дорогам.

В воскресенье 25 февраля 1945 г. было особенно холодно и пасмурно. Мы с Гаверницем приехали в Гегенхайм, чтобы встретиться с генералом Джином Харрисоном, начальником разведки американской 6-й армии. Он сказал нам, что у него есть особая проблема, которую нужно с нами обсудить. В неразберихе сражения за Кольмарский котел, когда немцев выбивали из Эльзаса, таинственным образом исчез американский армейский грузовик, который перевозил сейф, битком набитый исключительно важными военными бумагами. Генерал попросил нас помочь отыскать сейф. В те дни мы взяли себе за правило никогда не оставаться без радио– или телефонной связи с нашей штаб-квартирой в Берне. Пока мы занимались исчезновением сейфа, пришло срочное сообщение из моего офиса. Майор Вайбель из швейцарской военной разведки хотел в этот же вечер повидаться со мной и Гаверницем.

Я знал, что Вайбель не стал бы пересылать такое сообщение через границу, если бы не что-то важное. Заверив генерала Харрисона, что уже идем по следу пропавшего сейфа, мы выехали в Базель и сели в первый же поезд до Люцерна[6].

На протяжении многих месяцев мы работали с Вайбелем над вопросами, представляющими взаимный интерес, нас связывала тесная дружба, профессиональное доверие и взаимопонимание. Разумеется, мы разделяли общее желание знать, что планируют немцы.

Вайбель, Гаверниц и я пообедали изумительно приготовленной форелью в тихом ресторанчике на берегу Люцернского озера. Вайбель немедленно перешел к делу. В тот день он разговаривал с одним итальянцем и еще с одним швейцарцем, и то, что они рассказали, по его мнению, должно было нас заинтересовать. Это были очередные мирные посланники с итальянского фронта. Должен признать, что моя первая реакция энтузиазмом не отличалась. В предложениях было много знакомого по прежним попыткам поиска мира со стороны итальянских промышленников, опасавшихся немецкой тактики выжженной земли. Имя итальянца нам тогда ничего не говорило. Это был бизнесмен барон Луиджи Парильи. Швейцарцем был профессор Макс Гусман – человек с необычным характером, учитель, руководивший хорошо известной частной школой в Цугерберге, неподалеку от Люцерна. Один из родственников барона Парильи посещал школу Гусмана, и это оказалось тонкой ниточкой, которая привлекла к нему внимание Парильи, а затем и втянула в это приключение.

В начале января Парильи написал Гусману письмо с просьбой помочь, если это возможно, с получением швейцарской визы. Это оказалось возможным за 10 тысяч швейцарских франков, залога, который должен был гарантировать, что он останется в Швейцарии не дольше определенного срока. Гусман это обеспечил. Но для того, чтобы попасть в Швейцарию, была нужна не только швейцарская виза. В то время, чтобы покинуть Италию, требовалось разрешение немцев, и, насколько мы знали, разрешение давалось только при условии прекрасных отношений с немцами или в случае, когда они видели для себя некую пользу в данной поездке.

Гусман, узнав, что Парильи собирается рассказать по прибытии, пришел к Вайбелю, с которым был знаком раньше, а Вайбель обратился к нам. Это был вопрос, объяснил Вайбель, который не могли решить швейцарцы – только союзники. В то же время, заверил он нас, швейцарцы глубоко и истинно заинтересованы в любом проекте, который мог бы привести к ускорению заключения мира и спас бы Северную Италию от разрушения. Экономическое благосостояние Швейцарии было тесно увязано с положением в экономике Северной Италии. Уничтожение итальянской промышленности и энергостанций, разорение края нанесли бы серьезный удар по экономике Швейцарии, особенно если бы пострадал порт Генуи, через который шел жизненно важный импорт для Швейцарии продовольствия и другие поставки.

У швейцарцев больше не было причин опасаться германского вторжения, но они оказались лицом к лицу с проблемой возможного перехода тысяч солдат из разбитых нацистских и фашистских частей через швейцарскую границу в поисках убежища либо для прохода сквозь Швейцарию вместо сдачи. Швейцарцы уже приняли всех эмигрантов, каких только могли, и желали любой ценой избежать нового наплыва беглецов. Вайбель чувствовал, что до определенных пределов его помощь в серьезном движении к мирной капитуляции найдет поддержку, поскольку это соответствовало интересам его страны, но действовал он строго неофициально.

Чего хотел Парильи? Что он предлагал? Вайбель предложил, чтобы о подробностях мы напрямую поговорили с этими двумя людьми, встретившись с ними в тот же вечер. Быстро обдумав предложение, я решил, что будет преждевременно самому впутываться в дела с безвестными эмиссарами, которые мало что могут предложить и действуют на свой страх и риск – или, хуже того, могут оказаться немецкими агентами, пытающимися внедриться в нашу миссию. Для этого задания идеально подходил Гаверниц. Он достаточно долго работал в плотном контакте со мной, знал мои взгляды и методы и умел потрясающе точно оценивать истинность подобных попыток поиска мира. К тому же он уже много месяцев занимался подобными проблемами. Я поблагодарил Вайбеля и следующим поездом вернулся в Берн.

Вайбель привел Гаверница в номер в люцернском отеле «Швайцерхоф», где остановились Парильи и Гусман. На следующий день, вернувшись в Берн, Гаверниц сообщил мне, что они рассказали и какое впечатление произвели на него. На первый взгляд эти два человека поразили его куда больше, чем представители вооруженных сил от фельдмаршала Кессельринга или «черных сапог» СС из Италии. Итальянский барон оказался низеньким, хрупким, лысым джентльменом с заискивающими манерами – как описал его Гаверниц, малость смахивающим на содержателя небольшой итальянской гостиницы, который пытается уговорить вас пообедать в его заведении. Во время пауз в рассказе Парильи профессор ждал лекцию на темы мира и международного взаимопонимания, которые были близки нашим сердцам, но отнюдь не помогали сближению позиций на переговорах в номере отеля в Люцерне. Парильи уклонялся от попыток узнать у него имена людей, которых он представляет. Он оставался в пределах темы грядущего ужаса немецкой мести в Северной Италии и ссылался лишь на то, что услышал в последнем публичном обращении Муссолини в декабре, когда стареющий диктатор угрожал вероломным итальянцам за их нелояльность фашизму всеми видами кар от рук германцев. Это, по словам Парильи, заставило его неистово искать пути к тому, чтобы избежать надвигающегося несчастья. Он был вдохновлен идеей, что избран ангелом-спасителем Северной Италии. Теперь он был человеком, исполняющим миссию.

В итоге Парильи стал развивать идею, что СС в Италии совсем не такая, как кажется. Именно СС, а не германская армия, способна на некие независимые мысли и действия. СС не в восторге от тактики выжженной земли и может эту тактику саботировать – по крайней мере, некоторые люди в СС. Кто? Откуда это знать Парильи? Гаверниц продолжал давить на него, чтобы тот назвал имена в подтверждение своих заявлений. Наконец, барон упомянул о своих тесных связях (которые поддерживались уже длительное время) с молодым капитаном СС (оберштурмфюрером), неким Гвидо Циммером, начальником контрразведки в разведотделе СС в Генуе, где Парильи с ним впервые и встретился. Недавно Циммера перевели в Милан, и Парильи, у которого были даже офисы, продолжал с ним встречаться. Циммер, как сказал Парильи, несмотря на службу в СС, был убежденным католиком, посвященным в мальтийские рыцари. Из бесед с Циммером Парильи понял, как глубоко тот обеспокоен возможностью того, что СС получит из Берлина приказ опустошать Италию. Циммер, в некотором роде эстет и интеллектуал, был одержим желанием спасти религиозные ценности и творения искусства Италии. Парильи не сомневался в искренности Циммера, неоднократно вступавшегося за итальянцев, которых приказывало арестовать гестапо. Парильи со своей озабоченностью спасением Северной Италии до некоторой степени подстегивал Циммера к действиям. Их беседы в конце концов привели к тому, что Циммер осторожно изложил всю проблему старшему офицеру СС, которого он знал, – полковнику Ойгену Дольману. К величайшему облегчению Циммера Дольман выслушал его с откровенной симпатией и сказал, что он передаст его мнение своему начальнику, генералу Карлу Вольфу, командующему всеми частями СС в Италии. Парильи не знал, что случилось затем. По его словам, они с Циммером разработали план, как добраться в Швейцарию и через Гусмана выйти на связь с союзниками. Со своей стороны, Парильи обратился к итальянским властям за разрешением на выезд для поездки в Швейцарию «по экономическим вопросам». Было получено одобрение немцев. Где-то в немецком командовании СС замолвили словечко, чтобы Парильи разрешили поездку.

Гаверница все это не слишком впечатлило. Какой-то капитан СС не представлялся ключевой фигурой для капитуляции германских армий в Италии, то есть для той задачи, которую Гаверниц всеми силами старался решить на куда более высоком уровне на Западном фронте осенью 1944 г. Казалось, Циммер вообще не подходил для СС. Этого человека, как выяснилось много позже, судьба забросила совсем не в ту партию. Что касается Дольмана, то Гаверниц встречался с ним несколькими годами ранее, и это имя вызывало у него интерес, – а еще больший интерес вызвал Карл Вольф. Но нужны ли были Парильи и Циммер, чтобы как-то влиять на этих людей в деле капитуляции германских армий? К этому вопросу Гаверниц относился скептически. Он поблагодарил Парильи за информацию о его контактах и за добрые намерения и сказал, что на сегодня ценнее была бы беседа с Дольманом или Вольфом, а лучше всего – с маршалом Кессельрингом. На тот момент больше сказать было нечего.

У Гаверница осталось более или менее твердое убеждение, что с бароном Парильи он видится последний раз. Вайбель, который продолжил переговоры с Парильи и Гусманом на следующий день, был чуть более оптимистичен и дал Парильи пароль, по которому его пропустили бы швейцарские пограничники, если бы он захотел вернуться. Как высший офицер швейцарской разведслужбы и сотрудник генерального штаба, Вайбель имел полномочия инструктировать пограничников о пропуске лиц, которые представляли интерес для швейцарской разведки, давая заранее установленный пароль. Со своей обычной предусмотрительностью Вайбель подумал о возможности того, что переговорщики могут пожелать вернуться в Швейцарию и что любой инцидент на границе поставит под угрозу безопасность всего предприятия, а любая огласка может иметь фатальные последствия.

Отчитавшись мне о встрече с Парильи и Гусманом, Гаверниц уехал на лыжную прогулку. Мы чувствовали, что у нас есть время для короткой передышки и пройдет какое-то время, прежде чем мы вновь услышим об этих людях. Мы составили отчет об этих встречах и поместили его в нашу папку с названием «Миротворцы», которая заметно потолстела за последние месяцы, но все еще казалась довольно бесполезной.

Но мы были не правы. Всего через пять дней после встречи нам позвонил Вайбель и сообщил срочные известия. Парильи вернулся в Швейцарию. И не только это. С ним были два офицера СС: полковник Ойген Дольман и капитан Гвидо Циммер, из Милана. Вайбель без суеты распорядился о допуске их в Швейцарию и нашел для них безопасные квартиры в Лугано. Их присутствие в Швейцарии следовало хранить в секрете. Через несколько дней они должны были вернуться в Италию. Наш отдых закончился.

Мне это дело не казалось достаточно обещающим для того, чтобы отзывать Гаверница из Давоса. Кроме того, мне пришла в голову хорошая идея опробовать на этих эмиссарах нового посредника, такого, который еще не работал в этой специфической операции. Я имел в виду Поля Блюма, хорошо проверенного сотрудника моей бернской группы. В прошлом он с блеском продемонстрировал свое знание людских натур. Он появился бы на сцене без какого-то заранее разработанного сценария и смог бы свежим взглядом оценить Парильи, Гусмана, Дольмана и весь их проект. У Поля были и еще кое-какие дела в районе Лугано. Только что в Кампионе был пойман итальянский агент, и следовало его допросить. Так что в любом случае поездка была бы не напрасной, как бы ни повели себя немцы.

Для встречи Вайбель заказал кабинет на верхнем этаже ресторана в Лугано, «Ристоранте Бьяджи», который обычно использовался для заседаний местного ротари-клуба. Довольно забавный момент, если учесть секретность происходящего. В кабинете был низкий, отделанный деревом потолок и камин, а входные двери были выполнены в готическом стиле. В зале стояла резная мебель, а на стенах были развешаны чеканные картины художников школы Тициана, все тяжелые, мрачные и очень соответствующие целям нашей встречи.

Днем в субботу 3 марта Вайбель собрал участников в sala. Помимо Парильи, Дольмана и Циммера вновь присутствовал профессор Гусман. Самому Вайбелю необходимо было срочно ехать в Цюрих, и он оставил при визитерах швейцарского старшего лейтенанта Фреда Ротплеца. Поль допрашивал итальянца в Кампионе дольше, чем ожидалось, и таким образом это странная группа на несколько часов осталась предоставленной сама себе. Вайбель проинформировал немцев, что с ними встретится эмиссар из Берна. В конце концов, именно за этим они сюда приехали. Но до прибытия моего эмиссара у них не было реальных вопросов для обсуждения. Для любопытных они выглядели как туристы, облюбовавшие этот хорошо известный ресторан. Они ели и пили, обсуждали погоду и пейзаж и прочие нейтральные вопросы – кто как доехал и как хорошо было жить до войны. Затем, когда беседа за столом, уставленным холодными закусками и полупустыми бокалами, начала затухать, инициативу перехватил профессор Гусман, который никогда не упускал возможности поразглагольствовать. Он заговорил о войне и мире и постепенно переключился с роли профессора на роль международного политика и переговорщика. Поскольку никого из моей группы еще не было, я представляю себе его речь только по отчетам, но, зная этого человека и много раз слышав его, я могу вообразить, какую он произнес страстную лекцию об очевидном тотальном поражении Германии, оказавшейся в руках непоколебимого союза западных демократий и Советской России. Немцы, сказал он, просто обманывают сами себя. Если они, подобно Гитлеру, считают, что могут разрушить этот союз, то они ошибаются. У немцев есть лишь один путь: капитуляция… безоговорочная капитуляция. Дольман, к которому была обращена эта тирада, выглядел несколько захваченным врасплох резкими замечаниями Гусмана. Придя в себя, он возразил, что все это очень хорошо, но любая капитуляция немецких генералов без приказа или разрешения Гитлера была бы изменой, и Кессельринг – если Гусман имел его в виду – именно так на это и смотрит. Упоминание об измене подействовало на него, как красная тряпка на быка. Он бросился в атаку. Парильи, рассчитывавший на Гусмана больше как на посредника, чем как на главное действующее лицо, был встревожен этим энергичным наступлением.

Дольман позднее написал, что эту филиппику профессора вполне можно было бы слово в слово опубликовать как утерянную речь Цицерона. Суть выступления Гусмана заключалась в том, что Европа сдалась на милость сумасшедшему диктатору, Гитлеру. Что на карту посталено выживание общества. Для людей, которые тайно собрались за этим столом в Лугано, мысль, что здесь как-то замешано предательство, не достойна даже обсуждения.

Разговор после этого как-то приутих, но Гусман, хотя он и действовал не по нашей указке, разрядил атмосферу. Дольман вполне мог подумать, что Гусман говорил от моего лица и был на это уполномочен. Своей речью он выразил наше послание, хотя, вероятно, мы не решились бы бросить на этот стол перчатку вызова на этой стадии переговоров. Но эффект оказался хорошим.

Уже в пятом часу прибыл Поль Блюм. Едва войдя в помещение, он столкнулся с проблемой, хорошо знакомой всем представителям союзников на последних переговорах с немцами. Следует ли подавать им руку? Поль решил, что следует: если я хочу разговаривать с человеком и желаю узнать его искреннее мнение, то нет причин отказать ему в рукопожатии. Он пожал руки немцам.

Дольман, с его мрачным взглядом, длинными черными волосами, зачесанными назад и слегка спадающими на уши, произвел на Поля впечатление ненадежного партнера, который несомненно знает намного больше, чем говорит. Капитан Циммер, очевидно подчинявшийся Дольману, практически не открывал рот. Это был приятный, аккуратно подстриженный мужчина, ничуть не похожий на типичного офицера СС. Беседа велась на французском, на котором все бегло говорили. В основном разговаривали Поль и Дольман.

Поль отлично сознавал деликатность ситуации. Он понимал, что в глазах немцев выглядит делегатом союзников. Все это вполне могло оказаться ловушкой, попыткой вбить клин между Советами и Западом, заставить армии союзников в Италии потерять бдительность за разговорами о мире как раз в тот момент, когда планировалось крупное весеннее наступление с целью закончить войну. Поль старательно избегал любых упоминаний о военных вопросах. Со своим подходом к переговорам он вкратце набросал, что собирался сказать при открытии встречи. Вот как он начал: «Материальный и моральный ущерб, нанесенный Европе этой войной, столь огромен, что союзникам понадобится помощь всех людей доброй воли в деле восстановления. Каждый, кто помогает приблизить конец войны, доказывает нам свою добрую волю…»

Это задало тон всей последующей беседе. Только однажды, как позже рассказывал мне Поль, он сбился на английский. Дольман спросил его, пожелают ли союзники иметь дело с Гиммлером, если тот поддержит сепаратный мир в Северной Италии. На это Поль внезапно выпалил на хорошем английском: «Not a Chinaman's chance»[7].

Согласно моим инструкциям, Поль должен был выяснить, кого эти люди реально представляют. Производят ли они серьезное впечатление? Я не собирался вступать в споры относительно условий мира. Мы были связаны политикой требования безоговорочной капитуляции. Только это и было нам нужно. Времени для переговоров не оставалось. Что могут немцы предложить?

Поль знал, что Дольман поддерживает контакт с генералом Вольфом, главой сил СС в Италии. Дольман не сказал, что действует от имени Вольфа, но заявил, что прикомандирован к его штабу. Он попытается убедить Вольфа лично приехать в Швейцарию для продолжения переговоров, если есть хотя бы какая-то надежда установить контакт с союзниками. Никаких заявлений о том, что он говорит от лица Кессельринга, не поступило, равно как и обещаний представлять его.

Перед встречей я сказал Полю, что, если мы собираемся продолжать диалог с германскими эмиссарами, то самое время получить конкретные доказательства как серьезности их намерений, так и их полномочий. Я дал Полю листок, на котором были написаны два имени. Поль должен был передать листок Дольману до окончания встречи. Это были имена двух итальянских патриотов, участников подполья, с которыми я некоторое время поддерживал связь через линию фронта. Одним был Ферручио Парри, другим – Антонио Усмиани. Парри, как я уже объяснял ранее, был одним из руководителей итальянского Сопротивления. Усмиани выполнял для меня задания по военной разведке в Северной Италии и оказывал непростые услуги. Обоих схватила полиция СС, и оба сидели в тюрьме. Парри, как я считал, держали в Вероне, а Усмиани – в Турине. Я предположил, что, если генерал Вольф хочет со мной увидеться, он мог бы подтвердить серьезность своих намерений, освободив двух этих заключенных и переправив их ко мне в Швейцарию. Прося за Парри, я понимал, что прошу, возможно, за самого важного из итальянских пленников СС. Мои друзья из итальянского Сопротивления очень давили на меня, добиваясь, чтобы я попробовал организовать его освобождение. Разнообразные попытки освободить его предпринимало и итальянское подполье. Все они оказались безуспешными. Я понимал, что просьбой об освобождении Парри задаю Вольфу очень трудную задачу, и, действительно, я делал очень высокие ставки – может, чересчур высокие, как выяснилось позже. Однако, если бы эти люди были освобождены, серьезность намерений Вольфа была бы в полной мере продемонстрирована. Кроме того, я умышленно выбрал людей, которые находились в тюрьмах в разных частях Италии, чтобы проверить широту полномочий Вольфа.

Поль не стал заверять, что освобождение пленников обяжет меня встретиться с Вольфом или другими германскими эмиссарами. Но данная просьба от моего имени подразумевала, что я совершенно точно не пойду на встречу, если только не получу твердых доказательств серьезности намерений Вольфа и его способности что-то реально делать. Как позднее рассказывал мне Поль, Дольман, когда ему все это объяснили, был явно испуган мыслью о возможной потере такого ценного пленника, как Парри. Но, преодолев первоначальный шок, он согласился сделать все, что в его силах, для выполнения просьбы и заверил Поля, что свяжется с нами через несколько дней.

Позже, когда я рассказал о своих действиях Гаверницу, он заметил, что Вольфу будет трудно выполнить просьбу, поскольку Парри слишком заметная фигура. Кроме того, о его аресте почти наверняка знал Муссолини, а возможно, и Гитлер. «Не волнуйся, – сказал я. – Мы всегда сможем попросить меньшего». Мы оба считали, что видели Дольмана последний раз. Поль в этом был не уверен. Ему не особенно понравился сам Дольман, но тем не менее произвела впечатление его серьезность. В любом случае, если бы мы даже натолкнулись на немецкий блеф и пришлось бы прекратить пустые хлопоты, у меня бы не возникло сожалений. По крайней мере, я сделал все, что мог, для освобождения Парри, который храбро сражался с Гитлером в Италии.

Если бы мы знали о тогдашних настроениях немецких главарей в Италии, нас меньше удивили бы последующие события. Многие из них были готовы заплатить любую цену за надежную связь с союзниками, но знали, что рискуют жизнями в поисках такой связи. К тому же между ними не было единства.

У трех представительных составляющих немецкой власти в Северной Италии – армии, СС и дипломатов – не было оснований любить или доверять друг другу. А в рядах любой из этих трех групп (особенно после июльского покушения на Гитлера) каждый подозревал, что его ближайшие коллеги из страха или из лояльности фюреру могут сообщить в гестапо о малейших признаках колебаний в исполнении его приказа сражаться до конца.

Даже сейчас, при наличии исторических данных, трудно точно реконструировать, как появилась и развилась идея сепаратной капитуляции и как различные исполнители объединились для ее реализации. Несомненно, в самой атмосфере Италии было что-то такое, что ее взрастило. Люди, участвовавшие в этом деле, находились вдалеке от главных европейских фронтов сражений и от родной Германии. Далее, существовало умиротворяющее влияние церкви. Все это, в сочетании с личными особенностями тех, кому довелось оказаться вовлеченными в данное дело (я уже упомянул, например, Рёттигера, Поля, Рана, Вольфа и других), внесло свой вклад. Сам Кессельринг, в руках которого были ключи к действиям военных, остался огромным знаком вопроса и для нас, и для своих коллег. Но даже он не был по своим убеждениям человеком, отвергающим любой компромисс.

В итоге главной движущей силой стал Вольф. Однако время от времени он собирал свой совет, выжидая, наблюдая и держа в руках все нити. Рассказывают, будто в мае 1944 г. он говорил папе, что готов отдать жизнь за дело мира. Мало кто знал, что он виделся с папой, и почти никто не знал, о чем они говорили. Одним из немногих, знавших о встрече, был Дольман, и именно этот вездесущий Дольман, понимавший характер мыслей Вольфа, похоже, был его глазами и ушами в подборе единомышленников и потенциальных помощников для заговора миротворцев.

После войны Дольман писал, что, находясь в июле 1944 г. во Флоренции, он получил приглашение посетить командующего германскими ВВС в Италии генерала фон Поля в его штаб-квартире в Монсуммано, пригороде Флоренции. Поскольку Поль, уроженец Мюнхена, как и Дольман, был знаком с его матерью, тот подумал, что приглашение носит чисто светский характер. К его удивлению, Поль сразу начал разговор с жесткого заявления об абсурдности продолжения войны и отсутствии надежд на то, что удастся убедить Гитлера остановить ее раньше, чем Германия будет разорвана на части или превращена в советскую провинцию. Дольман быстро сообразил, что это не просто болтовня, причем небезопасная. Нет, Поль начал беседу с какой-то определенной целью. В тот день, почти за год до капитуляции, он четко сформулировал ее основную идею. Он сказал Дольману, что следует добиться соглашения с западными державами, не ставя об этом в известность Гитлера. Армию, с ее твердолобым представлением о верности присяге, принесенной фюреру, нельзя использовать для каких-либо действий. Остается только СС как единственная организация, у которой сохранился достаточный авторитет для ведения переговоров об окончании войны, однако Гиммлер – это неподходящий и неприемлемый для переговоров представитель. Поэтому – и здесь Поль обратился к Дольману с вопросом – нет ли в СС энергичного и бескомпромиссного лидера, который мог бы выйти на связь с союзниками? Поль сразу добавил, что он далек от оправдывания политической окраски СС, но этот путь представляется единственно возможным. Дольман ответил, что таким человеком может быть Вольф, после чего Поль выразил желание как можно скорее с ним встретиться. Дольман свел Вольфа и Поля в сентябре 1944 г. Встреча была секретной. С того момента Вольф знал, что у него за спиной в любых его действиях есть Поль, – факт достаточно важный в наступающий критический момент.

Дольман был также связным Вольфа в отношениях с церковниками Северной Италии – с кардиналами Миланским, Туринским и Венецианским и с епископами менее крупных городов. Дольман знал о визите ко мне секретаря кардинала Шустера, дона Биччераи. Знал о нем и Вольф. Они наблюдали за происходящим и видели, что ничего не получается. Именно к Дольману пришел Циммер с рассказом о том, что Парильи желает поехать в Швейцарию, но, как мы узнали позже, Дольман и до этого дважды встречался с Парильи на светских приемах. Он уже знал, что Парильи обуревает мечта лично спасти долину По от опустошения. Все это, несомненно, хорошо знал и Вольф. Но он не был готов действовать и принимать на себя обязательства прежде, чем найдет на противоположной стороне достаточно высокие связи, чтобы защититься от любых рисков.

Много позже Вольф рассказывал нам, что до начала 1945 г. верил в возможность компромиссного мира. Он верил в него, потому что считал Гитлера способным на деле изготовить новые виды оружия, о которых тот хвастался на каждом углу. После провала наступления в Арденнах (декабрь 1944-го – январь 1945 г.) Вольф узнал, что у немцев почти не было поддержки с воздуха. Впервые он понял, что обещания Гитлера были лживыми. 6 февраля 1945 г. он приехал в ставку Гитлера – это была одна из регулярных поездок, но на этот раз его задачей было выяснить, есть ли на подходе какое– нибудь секретное оружие. Никто не дал ему прямого ответа, и Вольф понял, что все это – иллюзии. Он убедил Гиммлера привести его к Гитлеру, объяснив, что намерен поставить вопрос о завершении войны, пока еще не стало слишком поздно. Гиммлер предупредил Вольфа, насколько опасно поднимать эту тему, но тот ответил, что не видит для себя иных путей.

Позднее Вольф вспоминал, что надеялся застать Гитлера одного, как это обычно бывало, но на этот раз там присутствовал Риббентроп, от которого не удалось избавиться. Вольф в присутствии Риббентропа говорил Гитлеру о необходимости для Германии искать пути выхода из ситуации. Гитлер оставался невозмутимым, он не сказал «нет», но и не дал Вольфу реального разрешения на какие-либо действия. На тот момент, естественно, у Вольфа еще не было никаких контактов с союзниками. Риббентроп был явно согласен с Вольфом и обещал поискать собственные каналы.

Через два дня Вольф вернулся из Берлина в Италию – это была середина февраля 1945 г. – собрал свой командный состав (и СС и военный) и рассказал офицерам, что желал бы получать информацию о любых возможностях для установления контактов с англичанами и американцами. Если они окажутся значимыми, он будет работать по ним лично. Очевидно, что он был намерен извлечь максимальную пользу из того, что Гитлер не сказал «нет».

На том же собрании Вольф, только что получивший в Берлине общие указания относительно тактики выжженной земли в Италии, посчитал необходимым разъяснить этот вопрос своим подчиненным. Если бы он этого не сделал, могли бы возникнуть подозрения, что он противится указаниям фюрера. Вольф изложил суть дела, но при этом проинструктировал своих командиров, что любой акт саботажа или уничтожения должен исполняться с его личного согласия[8].

В то же самое время еще один высокопоставленный представитель немецких властей в Италии размышлял о капитуляции и, возможно, был готов действовать так же, как Вольф. Это был германский посол Ран, личный посланник Гитлера при Муссолини. Хотя Ран не командовал войсками, хотя у него не было, как у Вольфа, полицейских подразделений или воинских званий, он был гораздо ближе к Кессельрингу и знал его куда дольше. А у Кессельринга были реальные возможности для прекращения боевых действий. Ран находился в Африке вплоть до окончательной капитуляции Африканского корпуса, когда Кессельринг командовал там военно-воздушными силами. Был он с ним и в Риме. Ран чувствовал, что, хотя он дипломат, а не военный или полицейский, союзники не будут возражать против того, чтобы иметь с ним дело.

Перебравшись на квартиры на озере Гарда, Вольф стал соседом Рана, и эти двое начали осторожно выяснять позиции друг друга. Возможно, Ран оказал определенное влияние на ход мыслей Вольфа, чем вызвал его уважение. В любом случае к началу 1945 г. Вольф, вне всякого сомнения, знал, что Ран на его стороне во всех попытках обеспечить мир в Италии. Сам Ран, возможно, даже не представлял, до какой степени Вольф был готов взяться за эту операцию. Несомненно, он представлял самого себя главным действующим лицом в том, что могло произойти. Кроме того, у него имелись агенты в Швейцарии. Один из них прибыл туда в феврале 1945 г. и распространил слух, что Кессельринг интересуется контактами с миротворцами от союзников. Были и другие[9]. Мы знаем, что Ран был разочарован, когда инициатива по заключению мира перешла в руки Вольфа. Однако он продолжал сотрудничать с Вольфом, и мы еще неоднократно встретимся с ним в нашем повествовании. У Вольфа хватало ума держать Рана в курсе дел и прислушиваться к его советам.

Все эти обстоятельства, неизвестные в то время нам в Берне, объясняют, почему Дольман и Циммер оказались вместе с Парильи в Лугано 3 марта, всего через 6 дней после переговоров Парильи с Гаверницем, в Люцерне. Вольф с друзьями, которые наблюдали и ждали, видимо, подумали, что они напали на тот канал связи с союзниками, который им был нужен, несмотря на наше сдержанное обращение с Парильи.

Парильи вернулся в Италию из Люцерна 27 февраля и немедленно поехал к Циммеру, своему ментору из СС, который теперь располагался в Милане. Когда он рассказал о том, что случилось в Люцерне, Циммер дозвонился до Дольмана, и тот на следующий день приехал в Милан, чтобы лично побеседовать с Парильи. Дольман придавал этому контакту такое значение, что попытался отсюда же позвонить генералу Вольфу.

Вольф в тот момент находился на совещании в штабе Кессельринга в Рекоаро. Главной темой совещания было обсуждение методов окончания войны в Италии. Помимо Вольфа и Кессельринга, там присутствовали начальник штаба генерал Рёттигер и посол Ран. Дольман позвонил в Верону генералу Гарстеру и сообщил ему новости о контактах Парильи с американцами, добавив, что крайне важно сообщить об этом Вольфу немедленно. После этого разговора, узнав, что Вольф уже уехал из Рекоаро на свой пункт управления в Фазано, Гарстер сам на полицейском автомобиле погнал к месту въезда из Рекоаро в Верону и, увидев машину Вольфа, дал ей сигнал остановиться. Прямо посреди дороги он передал Вольфу все новости.

Отчет Парильи о переговорах, в том виде, как он был через Циммера передан Вольфу, показался тому настолько многообещающим, что он попросил Гарстера связаться с Циммером и его подчиненным, Рауфом, в Милане, чтобы они как можно скорее прибыли на встречу в Десендзано, небольшой городок у юго-западной оконечности озера Гарда, на полпути между Вероной и Миланом. Кроме того, он попросил Гарстера поехать вместе с ним и присутствовать на встрече.

В шесть часов вечера, 28 февраля, четыре офицера СС, Вольф, Гарстер, Рауф и Циммер, сошлись в Десендзано и обсудили возможность выхода на контакт с американской службой разведки, которую открыл для них Парильи. Дискуссия продолжалась около полутора часов. Решение продолжать начатое было принято почти сразу же, но стоял вопрос, кого посылать в качестве эмиссаров. Хотя Дольман не присутствовал на встрече, выбор пал именно на него. Он был по сути своей дипломатом от лица СС. Он был учтив и изыскан, знал ситуацию и отношение к ней как в вермахте, так и в СС. Было также решено, что его будет сопровождать Циммер.

Прощальные слова Гаверница, которые он сказал Парильи, были расценены как весьма важные. Парильи должен был 2 марта поехать в Швейцарию и договориться о переходе двух офицеров СС через границу. Парильи едва поверил своим ушам, когда ему сказали об этом и о том, что его беседа с Гусманом и Вайбелем, равно как и данное им Гаверницу объяснение своего поступка, стали причиной столь важных последующих действий. Его самая заветная мечта вдруг обернулась реальностью. Он смог стать спасителем Северной Италии. Но что случится с ним, если американцы из Берна откажутся разговаривать с эсэсовцами? В глазах немцев он выглядел бы жуликом, а может, и шпионом с другой стороны. В Швейцарии он указал на Вольфа как на человека, ищущего мира, но союзники, если они просто ведут свою игру, могут использовать это против Вольфа. А если что-нибудь случится с Вольфом…

Тем временем закрутились и другие шестеренки. Генерал Гарстер, присутствовавший на «мирном совете» Вольфа 28 февраля, в ту же ночь отправил по своим каналам радиограмму в Берлин и информировал о происходящем своего шефа, Кальтенбруннера. Нам это известно из заявлений, которые Гарстер сделал спустя много лет после войны. Следует напомнить, что, хотя Гарстер подчинялся Вольфу на месте в Италии, его боссом в Берлине был Кальтенбруннер, с которым Вольф не ладил. Сделал ли Гарстер это с согласия Вольфа, который, возможно, почувствовал, что на данный момент необходимо держать Берлин в курсе дел, или же он действовал за спиной Вольфа, так и осталось для меня не до конца ясным. В любом случае это было началом исключительно опасного для Вольфа развития событий, которое почти похоронило возможность капитуляции в Италии[10].

Приняв решение действовать, Вольф доверился Рану и попросил его поговорить с Дольманом прежде, чем тот уедет в Швейцарию. Ран пишет в своих мемуарах, что он посоветовал Дольману не предпринимать в переговорах с американцами никаких дурацких попыток вбить клин между западными союзниками и Советами. Ран знал, что немцам нравится думать, будто такое возможно, но он-то, Ран, сознавал, что это глупость. Альянс нельзя было разбить. А если это верно, то нельзя считать большим сюрпризом все, сказанное Дольману в Лугано профессором Гусманом.

После того как Дольман отбыл в Швейцарию, Ран и Вольф углубились в перспективные вопросы. Перемирие могло быть обеспечено только через Кессельринга, и следовало переманить его на свою сторону. Ран вызвался побеседовать с Кессельрингом, поскольку очень хорошо его знал. Через несколько дней, во время визита к Муссолини, Кессельринг навестил Рана, который был болен и лежал в постели. Ран ни в коем случае не мог упустить такую возможность. Он втянул Кессельринга в дискуссию о безнадежности военной и политической ситуации для Германии. Под конец он резко сказал Кессельрингу, что настал последний момент, когда еще можно спасти остатки германской нации от тотального уничтожения. Как представлялось Рану, Кессельринг, единственный немецкий фельдмаршал, не потерпевший поражений, был теперь призван сыграть роль, в чем-то сходную с ролью Гинденбурга в конце Первой мировой войны. Только он один, пользующийся уважением всей германской армии, мог действовать независимо от Гитлера и он один мог призвать к миру и добиться мира. Ран ждал. Кессельринг внешне выглядел невозмутимым. Он был холоден и бесстрастен, никаких эмоциональных вспышек. Он спокойно заявил о своей верности присяге и добавил, что фюрер сможет провести их через все испытания. На это Ран ответил: «Фельдмаршал, настало время ради нашего же блага отказаться от пропагандистских девизов. Если вы не можете предпринять решительных шагов сейчас, надеюсь, вы будете к ним готовы к тому моменту, когда услышите, что фюрер мертв». Кессельринг ничего на это не ответил. Он поднялся со стула, стоявшего у кровати Рана, собираясь уходить. Уже в дверях он произнес безошибочно дружелюбным тоном: «Надеюсь на удачу ваших политических планов». У Рана осталось впечатление, что первый барьер преодолен. Пожалуй, если и не был приобретен союзник, то, по крайней мере, устранено препятствие.

Глава 7

Генерал наносит визит

Офицер разведки, выполняющий задание, как правило, информирует свое руководство о том, что он сейчас делает. Все это так, но с определенными оговорками, чтобы не переборщить. Если, например, он будет слишком много рассказывать или запрашивать слишком много инструкций, он, скорее всего, начнет получать малоприятные задания и, что еще хуже, выяснит, что штаб пытается полностью взять на себя проведение операции. Только человек, находящийся на месте событий, может выносить реальные суждения о деталях операции, в отличие от общеполитических решений, которые, конечно, должны принимать начальники в штабе.

Ввиду своего скептического отношения к итогам встречи с генералом Вольфом я не испытывал желания возбуждать в Вашингтоне излишние надежды на то, будто мы вот-вот организуем капитуляцию немцев, или создавать впечатление, что мы приступили к переговорам на высоком уровне, требующем политических решений от Вашингтона.

Рано или поздно я столкнулся бы с необходимостью принять решение, встречаться мне лично с генералом Вольфом или нет. Но я понимал, что, если поставить этот вопрос перед вашингтонским штабом, там будут вынуждены принимать решение на самом высоком уровне и это может стеснить мою свободу действий и выбора. Слишком много людей оказалось бы вовлеченными в процесс на слишком ранней стадии. И вообще, посчитал я, офицер разведки должен иметь право беседовать с самим дьяволом, если таким путем удастся получить полезные сведения для ведения или прекращения войны. Поэтому на тот момент я ограничил свои отчеты сообщением голых фактов о том, что Дольман, заявивший о своей принадлежности к штабу генерала Вольфа, вступил с нами в контакт и что в итоге может быть получена полезная информация о развитии ситуации в Италии. Я также запросил у штаб-квартиры имеющуюся там информацию на Вольфа, Дольмана и Парильи. В ответ мне передали все, что было в архивах, но по большей части эти сведения были нам уже известны.

Нам сообщили кое-что новое о Парильи. До войны он представлял в Италии компанию «Нэш– Кельвинатор». В Вашингтоне связались для проверки с этой фирмой и процитировали нам их комментарий: «Вы можете рассчитывать на него, если он дал слово». Было приятно узнать такое, но здесь не учитывалось то обстоятельство, что теперь Парильи не был полностью свободным человеком, поскольку действовал от имени генерала СС и часто выражал скорее взгляды генерала, чем свои.

Понимая, что в любом случае лучше вооружиться заранее, я направил нашей миссии в штабе союзников в Казерте очень общий вопрос о том, что нам делать, если немцы продемонстрируют серьезные намерения вести переговоры о капитуляции. Ответ содержал суровый воинский совет. Если Кессельринг желает начать переговоры с союзниками, все, что ему нужно сделать, – это направить через линию фронта парламентера с обычным белым флагом. Я телеграфировал им, что о таком варианте не может быть и речи. Кессельринг наверняка окружен информаторами гестапо в собственном штабе. Парламентер еще не пересечет линию фронта, а Кессельринг, скорее всего, уже будет на пути в концентрационный лагерь в Германии. С другой стороны, если Кессельринга или его представителя удастся тайно переправить в Швейцарию – а у нас сейчас есть средства организовать его переход туда и обратно и держать его пребывание там в тайне, – Гитлер и Гиммлер никогда об этом не узнают или, в крайнем случае, узнают слишком поздно. В Казерте мгновенно все уяснили, отбросили идею с парламентерами и согласились на Швейцарию как на желательное место предварительной встречи в случае, если немцы говорят всерьез и желают встретиться.

Едва мне в руки попал этот ответ из Казерты, прояснивший вопрос, который тогда казался мне лишь гипотетическим, как позвонил Гаверниц, все еще находившийся в Давосе, и с поразительной ясностью объяснил, что немцы действительно настроены серьезно. Чтобы не передавать деликатную информацию по моему служебному телефону, Вайбель позвонил Гаверницу в Давос и попросил переправить сообщение мне. Гаверниц, только что вернувшийся со знаменитой трассы Парсенн, еще в лыжном костюме, к счастью, был в номере отеля, когда позвонил Вайбель и начал необычный разговор: «Геро, ты стоишь или сидишь? Если стоишь, смотри не упади от последних новостей».

Это было 8 марта. Только 4-го Парильи, Дольман и Циммер отправились назад в Италию с отчетом о встрече в Лугано, на которой я просил освободить двух пленников. Новость Вайбеля была такой: «Парри и Усмиани здесь. Их несколько часов назад в целости и сохранности доставили к моему человеку на швейцарско-итальянской границе в Кьяссо. Капитан СС Циммер привез их на машине из Милана». По словам Вайбеля, сразу на границе он поручил их одному из говорящих по-итальянски лейтенантов, который везет их сейчас на автомобиле в Цюрих. Это было типично для Вайбеля – думать о деталях. Ведь ни Парри, ни Усмиани почти не говорили по-немецки. Это во– первых. А во-вторых, Вольф со своей командой, в сопровождении барона Парильи пересек границу вслед за освобожденными пленниками и едет в Цюрих поездом. Парильи прибыл на границу прошлой ночью и позвонил Гусману. Гусман вскочил в первый же поезд до Кьяссо, чтобы не упустить свой шанс. Сейчас он сопровождал команду Вольфа на пути в Цюрих. Высшее лицо СС и шеф полиции явно не крался как тать в ночи. С ним были три офицера: полковник Дольман, капитан Циммер и его адъютант, майор (штурмбаннфюрер) Веннер – все, конечно, в гражданском. Вайбель назначил сопровождающим лейтенанта Ротплеца, который еще неделю назад отвечал за безопасность операции в Лугано.

Какой риск с точки зрения безопасности, подумал я. Вольф со своими тремя офицерами, Парильи, болтливый Гусман и швейцарский лейтенант – семь человек, в военное время, все вместе в швейцарском поезде пять часов едут от Кьяссо до Цюриха. Фотография Вольфа как-то появлялась в итальянской прессе. Он был известен публике и уж подавно всем газетным репортерам, которые гонялись за ним как за командующим силами СС в Италии. Что он делает в Швейцарии?

Как мне стало известно позже, группа расположилась в двух зарезервированных купе, с закрытыми дверями и задернутыми занавесками. Кроме того, Вайбель организовал для них легенду-прикрытие на тот случай, если бы кто-то из посторонних начал задавать вопросы. Они были германо– итальянской комиссией, которая приехала сюда, чтобы обсудить со швейцарцами вопросы использования портовых сооружений генуэзской гавани.

Гаверниц собирался ближайшим поездом выехать из Давоса в Цюрих. Я обещал встретить его около шести часов, хотя все еще не мог понять, о чем буду говорить с Вольфом.

Вольф действовал с потрясающей скоростью. За четыре дня, прошедшие после того, как Дольман передал ему наше послание, он приказал освободить и доставить в Швейцарию пленников, организовал собственную поездку и поездку своей команды, подготовил документы, а также объяснения своего отсутствия. Сколько народу было в курсе? Начальство двух разных тюрем, шоферы, курьеры, пограничная стража СС. Как же он это сделал? Он что, считал себя неуязвимым? Неужели его власть была столь велика, что ему было нечего бояться? Может быть, он был безрассудным храбрецом? Тогда как он смог выжить и достичь столь высоких званий в СС? Или же Гиммлер все знал – было получено его согласие – и потому не нужно было ничего прятать? Это лишь немногие из вопросов, которые крутились в моей голове, пока на исходе того дня я ехал на автомобиле в Цюрих.

Я встретился с Гаверницем в квартире, которую мы арендовали в Цюрихе и использовали только для встреч самого рискованного свойства. Она располагалась на первом этаже довольно унылого здания в конце Генферштрассе, выходя окнами на залив Цюрихского озера. С улицы входить в переднюю было нужно через тяжелые ворота, которые открывались старинным, массивным ключом длиной около четырех дюймов. Вторые ворота вели из передней в вестибюль, и нужен был еще один ключ, чтобы открыть дверь в квартиру. Вайбель, уже находившийся в Цюрихе, позвонил и сообщил нам, что германскую команду и барона Парильи приняли в своей квартире в Цюрихе Гусман с женой и что Гусман хотел бы приехать и рассказать нам, как идут дела. Вайбель сообщил также, что он устроил обоих итальянцев, Парри и Усмиани, пациентами в отличную клинику в элегантном районе Цюриха. Это было самое безопасное для них место.

Вскоре после этого прибыл профессор. Я встретился с ним впервые. Это был очень приличный, почти чопорный, невысокий, коренастый человек с густой седой шевелюрой. И как и Вайбель, курильщик сигар. На этот раз он не произносил своих знаменитых речей. Он предложил мне, из соображений безопасности, позвонить Вольфу в его квартиру. Я отклонил это предложение и сказал, что, если Вольф хотел видеть меня, он должен приехать ко мне на Генферштрассе, и приехать один. То есть профессор Гусман привез бы его, представил, а затем оставил нас одних.

Я решил, что стоит ввязаться в эту игру и повидаться с Вольфом, при этом полностью сознавая, насколько игра рискованна. Если Вольф попытается надуть меня, последствия могут быть неприятными. Он ничего от меня не узнает, но может заработать политический капитал на том факте, что я скомпрометировал себя беседой с ним. Я видел перед собой заголовки: «ПОСЛАННИК ПРЕЗИДЕНТА РУЗВЕЛЬТА ПРИНИМАЕТ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННОГО ОФИЦЕРА СС». Но у меня, по крайней мере, было алиби – через Вольфа я уже обеспечил освобождение двух итальянских заключенных, которые были нужны союзникам.

Такие мысли побудили меня сказать Гусману, что Вольфу следует подождать. По зрелом размышлении я решил, что вначале мне следует увидеться с Парри и Усмиани. Я хотел убедиться, что мы получили именно их, что им не причинили вреда и не втянули в какую-либо сделку. Гусман вначале стал возражать, но уступил, когда я объяснил ему свои резоны. Мы позвоним на его квартиру, когда будем готовы.

Я сказал ему, что ожидаю от Вольфа только предложения путей и средств для осуществления безусловной капитуляции германских армий в Италии. И ничего другого. И хотел бы, чтобы он это понял прежде, чем придет ко мне. Гусман сказал, что, по его мнению, для Вольфа это было полностью очевидно. Во время длительной поездки в поезде и потом, у себя дома, он часами беседовал с Вольфом и считал, что тот осознает безнадежность военного положения немцев, твердость англо-американо-советской позиции и, как думал Гусман, действует целиком по собственной инициативе.

Затем Гусман рассказал нам о почти гибельном инциденте, случившемся во время железнодорожной поездки. Как назло, именно в тот день лавина блокировала железную дорогу возле перевала Сен– Готард. Команда Вольфа вынуждена была покинуть свои запертые и занавешенные купе, сойти с поезда, пройти вместе с другими пассажирами вдоль путей и сесть в другой поезд, предоставленный Швейцарскими федеральными железными дорогами для потерпевших бедствие. В толпе было несколько итальянцев, которых Вольф знал. Старательно пряча лицо и делая вид, что застревает в снегу, он сумел пропустить их вперед, оставшись незамеченным. Если бы Вольфа узнали, новость о том, что он в Швейцарии, наверняка стала бы широко известной, а появившись в прессе, произвела бы сенсацию. Высшие генералы СС не катались по Швейцарии, а при данном положении дел было ясно, что Вольф просто обязан находиться на своем посту в Италии. Как минимум, нам пришлось бы все начинать сначала, а Вольф был бы провален как потенциальный переговорщик.

Перед самым уходом Гусман вручил мне какие– то бумаги. По его словам, Вольф хотел, чтобы я их посмотрел. Это были удивительные документы, написанные на немецком, к которым была приложена официальная карточка Вольфа. Было ясно, что это рекомендации человеку, с которым я собирался встретиться, и что подготовлены они именно для данного случая. Они чем-то напоминали бумаги, которые подают в какую-нибудь компанию, нанимаясь на работу. В них содержались рекомендации Вольфу и описание его карьеры. Вот как выглядела (в переводе) первая страница.

Карл Вольф

Обергруппенфюрер СС и генерал войск СС, высочайший руководитель СС и полиции и полномочный представитель германских вооруженных сил в Италии. Командующий тыловой военной зоной и военной администрацией. Информацию о вышеупомянутой персоне можно получить у: 1) бывшего заместителя фюрера Рудольфа Гесса, в настоящее время – в Канаде; 2) действующего папы: визит в мае 1944 г., освобождение профессора Васелла по просьбе папы, который готов ходатайствовать, если понадобится, в любое время; 3) отца Панкратиуса Пфайфера из ордена Спасения в Риме…

Далее следовали имена еще семи-восьми церковников и итальянских аристократов, с подробным описанием того, чем им помог Вольф, в большинстве случаев освобождавший кого-нибудь из тюрем. На следующей странице были заявления другого сорта. Здесь Вольф делал упор на то, что по его приказу несколько сотен наиболее ценных картин из флорентийской галереи Уффици были перемещены в безопасное место в Северной Италии, когда Флоренцию начали бомбить. Вместе с ними были укрыты различные скульптуры и знаменитая коллекция монет короля Италии, которая, как было сказано, стоила многие миллионы долларов. Вольф заявлял также, что вместе с Кессельрингом он сделал все, чтобы спасти Рим от немецких бомбардировок, в 1944 г. уладил без кровопролития всеобщую стачку в Турине, Милане и Генуе, в которой участвовали около 300 тысяч рабочих, в ноябре 1944 г. вел переговоры с партизанами, в результате которых была объявлена амнистия и население Северной Италии могло больше не бояться призыва в армию Муссолини или в немецкие рабочие команды. В подтверждение этих заявлений были помещены приложения. Одним из них было личное письмо Вольфу от кардинала Венецианского с благодарностью за освобождение из тюрьмы монахини еврейского происхождения. Коротко говоря, генерал Вольф желал показать нам, каким он был хорошим парнем и кто мог бы поручиться за него, в случае если бы мы плохо о нем подумали.

Затем мы с Гаверницем поехали в клинику, куда Вайбель поместил Парри и Усмиани. Медсестра провела нас длинным коридором к палате, где находились два «пациента». Никогда не забуду эту сцену. Парри, который через несколько месяцев станет премьер-министром освобожденной Италии, был столь взволнован, что расплакался и бросился меня обнимать. Он понятия не имел, как и почему был вызволен из Вероны и переправлен на швейцарскую границу эсэсовцами, которые до того момента были его тюремщиками и следователями.

Когда его забрали из тюрьмы, он, вполне естественно, предположил, что его расстреляют или, возможно, депортируют в Германию, где его ждет медленная смерть.

Он сразу же задал мне типичный для себя вопрос: «Какого сорта сделку вы заключили с немцами, чтобы меня вытащить? Да будет вам известно, что для меня неприемлемы какие-либо ограничения свободы моих действий. Я хочу немедленно вернуться в Италию и продолжать бороться с немцами и фашистами».

Я заверил его, что никаких сделок не было, и добавил: «Парри, друг мой, вы вольны вернуться в Италию в любой момент. Но поверьте моему слову, что ваше немедленное возвращение повредит делу, которое вы представляете. Оно даже воспрепятствует действиям, которые могут помочь окончить войну и спасти вашу страну от опустошения». Затем я попросил его набраться терпения по крайней мере на одну-две недели и пообещал, что он вернется в Италию раньше дня освобождения.

Я, естественно, опасался, что Парри вернется в Италию и будет вновь схвачен немцами или фашистами. В этом случае трудно было бы объяснить его побег. Тогда как его исчезновение из веронской тюрьмы может быть выдано Вольфом за обмен пленными или за перевод из одной тюрьмы в другую. Кроме того, я объяснил Парри, как важно, чтобы никто в Швейцарии не знал о его побеге.

После дополнительных заверений в том, что я не купил его освобождение на условиях, которые могут связать ему руки, Парри согласился с моими предложениями.

Затем он рассказал мне (об этом уже упоминал), как Эдгардо Соньо, один из партизанских смельчаков, попытался в форме СС войти в отель «Реджина» в Милане, где вначале содержали Парри, чтобы силой освободить его, но был схвачен, получил ранение и сейчас находится в тюрьме. Не мог бы я освободить и Соньо тоже? Парри не будет чувствовать себя спокойно, пока Соньо в опасности. Представиться германским солдатом само по себе было в Италии крупным преступлением. Я пообещал Парри сделать все, что в моих силах. Перекинувшись несколькими словами с Усмиани, ошарашенным событиями этого дня не меньше, чем Парри, и столь же благодарным, мы оставили их все еще удивляющимися, как это они оказались на свободе.

Вернувшись в квартиру на Генферштрассе, мы с Гаверницем первым делом развели огонь в камине в библиотеке, где собирались разговаривать с генералом Вольфом. Я всегда старался устраивать важные встречи возле камина. В горящих дровах есть некая тонкая субстанция, которая заставляет людей чувствовать себя свободнее и раскованнее в беседе. И если вам задают вопрос, на который вам не хочется отвечать поспешно, вы можете помешать угли в камине и полюбоваться на пламя, мысленно формулируя ответ. Если мне было нужно побольше времени для ответа, у меня всегда под рукой была трубка, которую можно было начать набивать и разжигать.

Чуть ранее десяти часов приехал Гусман с генералом Вольфом. Позже я узнал, что атмосфера в квартире Гусмана с каждым часом становилась все напряженнее. Исчерпав все политические вопросы, гости, за закуской и вином, втянулись в длительную дискуссию о музыке с миссис Гусман, которая прежде была певицей в Мюнхенской опере – Бруно Вальтер, Рихард Штраус, Rosenkavalier. Они вместе вспоминали различные арии и лейтмотивы и даже напевали их – в основном отличавшийся музыкальностью Дольман, Циммер, эстетичный капитан СС, и миссис Гусман. Как мне рассказывали позже, Вольф пытался казаться добродушным и раскрепощенным, но генералы СС не привыкли ждать, и в конце концов он начал барабанить пальцами по столу, возможно в такт музыке, нетерпеливо ожидая телефонного звонка, сигнализирующего о моем возвращении после свидания с Парри.

Когда они ехали на квартиру, Гусман повторил вопрос, который задавал Вольфу уже неоднократно. «Послал ли вас Гиммлер или вы прибыли по собственной инициативе?» – «Гиммлер ничего не знает о моей поездке», – ответил Вольф.

Гаверниц открыл двери двум посетителям, а я оставался в библиотеке. Обмениваясь рукопожатиями с Вольфом, Гаверниц, чтобы снять напряжение, сказал ему, что у них есть общая знакомая, прекрасная графиня Мехтильде Подевильс. Гаверниц напомнил Вольфу о том, как графиня несколько лет назад приезжала к нему в Берлин и просила защитить Романо Гуардини, известного католического философа, которого гестапо грозило бросить в тюрьму. Гаверниц знал, что Вольф помог спасти Гуардини. Эти слова, похоже, помогли Вольфу расслабиться, и его лицо уже не выглядело таким напряженным.

Гаверниц провел его в библиотеку, следом прошел профессор Гусман. Мы расположились у камина. Было предложено виски. Вольф был красивым мужчиной и заботился о своей внешности – нордического типа, с седеющими светлыми волосами, хорошего сложения, он выглядел не старше своих лет, а было ему около 45. Он сел в довольно напряженной позе и вначале говорил очень мало. Беседа велась на немецком. Вольф не говорил по– английски. Мой немецкий был вполне сносным. Гусман попросил у меня разрешения вкратце рассказать, о чем они говорили с генералом Вольфом в течение пятичасовой поездки от швейцарско– итальянской границы до Цюриха. Я согласился, и Гусман, в своей профессиональной манере, пробежался по списку обсужденных тем, время от времени оборачиваясь к Вольфу, который кивал в знак согласия. Суть дела заключалась в следующем: Вольф признал, что война безнадежно проиграна Германией и что западных союзников нельзя разъединить. Он также заверил Гусмана, что о его действиях не знают Гитлер и Гиммлер. Гусман закончил и оставил нас. Его роль на данный момент была исполнена.

Тогда я попросил Вольфа изложить его позицию полно и откровенно.

Он начал с признания, что с первых дней нацизма и до прошлого года верил в Гитлера и был полностью ему привержен. Теперь он осознал, что война проиграна и продолжать ее – преступление против немецкого народа. Поэтому он, как добропорядочный немец, считает своим долгом сделать все, что в его силах, для окончания войны.

«Я контролирую силы СС в Италии, – сказал он, – и я желаю предоставить себя и всю мою организацию в распоряжение союзников для прекращения враждебных действий». Однако он сделал упор на том, что для окончания войны в Италии недостаточно, чтобы к этой цели стремились только формирования СС. Необходимо склонить на свою сторону командиров германских вооруженных сил.

Вольф сказал, что долгое время был в очень хороших отношениях с фельдмаршалом Кессельрингом, обсуждал с ним возможность выхода на союзников и выяснил, что тот не противится подобной идее, но еще не склонился к ней полностью.

Временами Вольф выступал политическим советником Кессельринга. Он чувствовал, что имеет сильное влияние на него, и был уверен, что сможет переманить его на свою сторону. Понимал он также, что полезным может оказаться посол Ран. Если бы мы могли гарантировать Вольфу доступ к безопасной линии связи с высшим командованием союзников, он сделал бы все возможное, чтобы Кессельринг или его заместитель прибыли вместе с ними в Швейцарию для обсуждения условий капитуляции. Я заверил Вольфа, что мы находимся на прямом контакте со ставкой союзников. Вольф принял это к сведению, и было похоже, что ему стало намного легче от мысли, что канал связи теперь установлен.

В завершение он обещал мне позднее предоставить описание тех шагов, которые он предполагает сделать во избежание ненужного кровопролития и разрушения Северной Италии.

Ни во время этой встречи, ни позже Вольф не предлагал увязать его действия с какими-то обещаниями его собственной неподсудности. Он твердо сказал, что не считает себя военным преступником и желает придерживаться этой точки зрения. В течение часа мы продвинулись в своих переговорах настолько, насколько позволяла ситуация. Не зная позиции Кессельринга, мы не могли свободно планировать наши будущие действия. Вольф оставил нас, чтобы присоединиться к Дольману и остальным своим помощникам.

Поздно той же ночью я вернулся в Берн, чтобы уведомить Вашингтон и ставку союзников в Казерте об этой встрече. Гаверниц остался и имел на следующее утро детальную беседу с Вольфом и Дольманом. Во время этого разговора Гаверница заверили, что Кессельринг и Вольф вдвоем контролируют действия немцев и фашистов в Северной Италии. Вольф также пояснил, что его части держат подходы к перевалу Бреннера. Таким образом, его действия разрушали последние надежды нацистов укрыться в альпийском бастионе. Если он и Кессельринг предпримут совместные действия и к ним присоединится Ран, то Гитлер и Гиммлер будут бессильны принять эффективные контрмеры, сказал Вольф. Кроме того, такие действия могут существенно отразиться на других немецких армиях, так как многие немецкие генералы только и ждут, кто будет первым.

Затем Вольф изложил детали процедуры, которую он предполагал исполнить:

1. В уик-энд он повидается с Кессельрингом, чтобы получить от того четкие обязательства действовать совместно.

2. Вместе с Кессельрингом он набросает черновик декларации, которую, кроме них, должны будут подписать Ран и другие, особо отметив бесполезность борьбы, свою ответственность перед немецким народом за прекращение войны и призыв к военным командирам отмежеваться от Гитлера и Гиммлера. В заявлении будет также объявлено, что немцы прекратят военные действия в Северной Италии.

3. Будут подготовлены мероприятия, чтобы по радио и с помощью листовок оповестить население Северной Италии и Германии, а также немецкую армию и ее командиров.

4. Вольф верит, что Кессельринг, если удастся склонить его на свою сторону, тайно прибудет в Швейцарию в течение недели, чтобы встретиться с военными представителями и скоординировать технические военные вопросы капитуляции.

Чтобы подтвердить свою способность действовать, Вольф в дополнение к шагам, которые уже предпринял, освобождая Парри и Усмиани, заявил, что подготовил следующие незамедлительные меры:

1. Прервать активные военные действия против партизан, прибегая лишь к притворным мерам в ожидании выполнения данного плана.

2. Освободить и вывезти в Швейцарию несколько сотен евреев, интернированных в Больцано.

3. Принять на себя полную ответственность за безопасность и обхождение с 350 американскими и британскими пленными в Мантуе, из которых 150 находились в госпитале, а 200 – в лагере на южной окраине города. Вольф заявил, что это все американские и британские пленные, которые сейчас содержатся в Северной Италии, – остальные были переправлены в Германию.

4. Освободить и вывезти в Швейцарию, если удастся отыскать, Эдгардо Соньо, схваченного при попытке освободить Парри.

5. Содействовать возвращению в Северную Италию удерживаемых в Германии итальянских офицеров, которые могут быть полезными после прекращения военных действий.

Вольф еще раз заверил Гаверница, что действует полностью независимо от Гиммлера и что ни у Гиммлера, ни у Гитлера нет никакой информации о его поездке в Швейцарию. Затем он отбыл.

Тем временем в Берне я более чем с любопытством ждал реакции на случившееся от фельдмаршала Александера в Казерте и от Вашингтона. В своей радиограмме в Казерту я высказал предположение, что, если мы получим подтверждение готовности Кессельринга или его заместителя приехать в Швейцарию вместе с Вольфом для капитуляции, то было бы неплохо для Ставки союзных сил в Казерте быть готовой прислать нескольких офицеров для встречи с немцами. Я пояснил, что мы пока не можем оценить весомость заверений и обещаний Вольфа. Они нуждаются в проверке.

Это предупреждение о необходимости осторожности не отпугнуло фельдмаршала Александера, который был человеком действия. На следующий же день после встречи с Вольфом от Александера пришла радиограмма, в которой говорилось, что два высших штабных офицера из ставки немедленно прибудут в Швейцарию. Отделение УСС в Казерте готовилось обеспечить охрану, церковное содействие, устройства специальной связи и всякие прочие кадровые и украшательские мероприятия, необходимые для всей комплексной операции, которая должна была оставаться абсолютно секретной и защищенной. Именно в этот момент мы решили дать ей кодовое название «Восход»[11], отражавшее оптимизм тех дней. Если бы события развивались так, как надеялся Вольф, были бы все основания ожидать, что солнце мира взойдет над Италией в считанные недели, не позже, а то и раньше.

Вольф и его спутники вернулись в Италию днем 9 марта, в пятницу. Вольф намеревался пойти к Кессельрингу в уик-энд. Мы с Гаверницем ждали, встревоженные, но надеющиеся, никуда не выезжая со своего поста в Берне. Если бы все пошло хорошо, уже через несколько дней в Швейцарии могли бы собраться эмиссары от двух огромных армий, сцепившихся в битве в Италии еще с июля 1943 года. Мероприятия по их тайному провозу в Швейцарию и тайной встрече потребовали бы участия всего персонала, который был в моем распоряжении и в распоряжении Вайбеля. Мы уже обдумывали вопрос о подходящем месте для такой встречи.

Вайбель никогда не говорил мне, информировал ли он свое руководство о начавшихся переговорах. Его участие, даже неофициальное, в переговорах между воюющими сторонами могло бы рассматриваться педантичной Швейцарией как нарушение нейтралитета[12]. Я ни разу не спрашивал Вайбеля, доложил ли он о происходившем своему начальнику, генералу Гизану, к которому я испытывал глубочайшее уважение. Почти наверняка я не наложил бы никакого запрета на то, чтобы Вайбель обо всем рассказал ему. Вайбеля это возмутило бы, и, пожалуй, справедливо.

В тот момент я больше всего желал предотвратить любую утечку информации в прессу, поскольку результат мог оказаться гибельным. У меня никогда не возникало сомнений, что мои действия отвечают высшим интересам швейцарцев и что они, как и я, стремятся сохранить секретность и обеспечить успех операции.

Днем в воскресенье, одиннадцатого числа, Вайбель сообщил мне по телефону, что Парильи только что пересек границу в Кьяссо и позвонил ему оттуда. Он был один. Вайбель велел ему добираться поездом до Люцерна, а нас попросил в соответствующее время подъехать в отель «Швайцерхоф» в Люцерне для встречи с Парильи. Профессор Гусман был, как всегда, на месте. Вайбель, очевидно, чувствовал, что Гусман был важной психологической зацепкой, и, думаю, был прав. Вечером мы с Гаверницем выехали на машине. Поезд Парильи прибывал вскоре после полуночи.

Я впервые встретился лицом к лицу с Парильи. Благодаря описаниям Гаверница, Поля Блюма и Вайбеля у меня было ощущение, что я уже хорошо знаком с ним. По случаю пронизывающего холода на улице он был укутан в широкое красивое пальто с меховым воротником, которое, как выяснилось, когда он снял это пальто, вдвое увеличивало его габариты. Парильи одинаково свободно говорил на многих языках: на итальянском, французском и немецком, – и сказал мне несколько слов по-английски, когда мы представлялись друг другу. Он часто вставлял в свою речь на одном языке фразы на другом. Одна из фраз, которую он с удовольствием бросал в моем направлении была: «You are the boss» [ «Вы босс»]. Он оставлял приятное впечатление. У него было чувство юмора. Имелась тенденция несколько драматизировать ситуацию, но, несомненно, дело, в котором он неожиданно принял участие, было высокодраматичным и не слишком соответствовало его обычному образу жизни.

Парильи, как мы и ожидали, был очень голоден. Он сел за небольшой столик, на котором стояла приготовленная для него большая тарелка с холодным мясом, хлебом и салатом, и говорил с нами, не переставая жевать.

Понадобилось не много времени, чтобы изложить голые и неутешительные факты. Едва Вольф и три его офицера, сопровождаемые Парильи, пересекли 9 марта итальянскую границу и прошли в итальянскую таможню, как встречавший Вольфа полковник Рауф, главный инспектор СС из Милана, вручил ему письмо. Оно было от Кальтенбруннера. Вольф прочитал его, нахмурился и попросил Парильи поехать вместе с ним в его автомобиле в штаб в Фазано. В письме, по словам Парильи, Кальтенбруннер настоятельно просил Вольфа встретиться с ним в Инсбруке. Когда вся команда прибыла в Фазано, Вольф узнал, что в его отсутствие Кальтенбруннер пытался с ним связаться. Гарстер телеграфировал Кальтенбруннеру, что Вольф уехал в Швейцарию[13]. Тот факт, что сам Вольф не известил Берлин о своей поездке, и причины этого поступка немедленно возбудили самые неприятные подозрения в мозгу такого человека, как Кальтенбруннер. Поздно ночью Вольф послал по телетайпу сообщение Кальтенбруннеру в Инсбрук, принося извинения и ссылаясь на загруженность работой. Он полагал, что Кальтенбруннер может попытаться арестовать его, если он покинет свою территорию.

У Вольфа пока не было разговора с Гиммлером, но он понимал, что теперь ему скоро придется давать объяснения. Вот какие предложения он изложил в письме, переданном нам через Парильи. Якобы мы, союзники, должны вернуть ему высокопоставленных немецких пленных, равных по важности Парри, поэтому Вольф мог бы сказать, что лишь хотел организовать обмен пленными. Вольф попросил нас доставить к нему, если это возможно, оберштурмбаннфюрера Вюнше, личного друга и любимого адъютанта Гитлера, взятого в плен во Франции. Приближался день рождения Гитлера, и Вольф мог бы объяснять, что он лично и втихую занимался делом Парри, чтобы сделать сюрприз фюреру ко дню рождения. Если мы не сможем освободить Вюнше, то не могли бы мы что-то организовать с другими высокопоставленными нацистами, находящимися в тюремных камерах Франции или Англии?

Что меня здесь поразило, если, конечно, моя оценка была правильной, так это импульсивность поведения Вольфа. Он с помощью Гарстера освободил Парри, несомненно ожидая, что слухи об этом просочатся в Берлин, и в то же время ничего не сделал, чтобы прикрыть себя. Теперь сведения просочились, он попал, или попадал, под удар, и лишь теперь он начал спешно выдумывать запоздалые объяснения для того, что он сделал. Либо он считал себя более могущественным, чем был на самом деле, либо надеялся, что поддержка Гиммлера, а возможно, Гитлера, будет столь сильной, что все сойдет с рук. Или же, что было бы самым худшим, он просто не думал ни о чем наперед.

Это была одна проблема. Другая была проще, но беспокоила куда больше. Вернувшись в свой штаб в Фазано, Вольф сразу же созвонился со штабом Кессельринга, расположенным тогда в Рекоаро, дальше к востоку. От генерала Рёттигера, начальника штаба Кессельринга, Вольф услышал потрясающую новость: Кессельринг был вызван в ставку фюрера в тот же день (8 марта), когда Вольф выехал в Швейцарию, чтобы встретиться со мной. Прошел слух, что Кессельрингу поручат командование Западным фронтом, дабы сделать то, что не смогли сделать Клюге, Роммель, Рундштедт и Модель, – остановить американо-британский паровой каток, который сейчас выпихивал немцев за Рейн. Рёттигер не знал, кто примет у Кессельринга командование в Италии.

Парильи принес нам еще одну весточку от Вольфа: Муссолини рассматривал план побега в Испанию.

Парильи закончил свой холодный ужин и доклад почти одновременно. Пока он говорил, я отметил себе три-четыре вопроса Вольфу. Теперь я спросил, не желает ли он вернуться к Вольфу первым же утренним поездом из Люцерна. Ночью поездов больше не было. Он ответил утвердительно.

Мои вопросы были следующими: если Кессельринг не вернется, готов ли Вольф попытаться убедить его преемника сдаться нам? Если преемник откажется или будет недоступен, готов ли Вольф действовать в одиночку? Какие силы и какие области он контролирует, чтобы их можно было передать союзникам? Что он станет делать, если ему самому прикажут отчитаться перед Берлином? Парильи запомнил вопросы. Затем мы расстались.

Гаверниц и я вернулись в Берн на машине рано утром 12 марта. Было пасмурно и холодно. Дороги были покрыты снегом, а мы были подавлены. В довершение ко всем неприятностям мы безнадежно заблудились. Швейцарские дорожные знаки были убраны в самом начале войны из опасения германского вторжения. Днем мы ориентировались, поскольку знали приметные места на дороге, теперь мы были вынуждены ехать по звездам. В какой-то небольшой деревне мы тщетно стучались в дверь за дверью, надеясь разбудить кого-нибудь из местных, кто указал бы нам дорогу. Но швейцарские фермеры спят крепко, и никакого отклика мы не добились. В конце концов – не понимаю, как нам это удалось, – мы попали в Берн перед самым рассветом.

Времени на сон не было. Нам надо было разослать сообщения и, прежде чем их рассылать, решить возникшие проблемы. Наши шифровальщики и секретари, придя в офис после хорошего сна и плотного завтрака, были изумлены, обнаружив нас с Гаверницем уже на работе, небритых, варящих кофе на довольно хилой электрической плитке, которую держали именно для таких чрезвычайных случаев. С тех пор как мы последний раз вышли из дверей этого офиса, судьба перевернула все с ног на голову. С большой неохотой я решил, что лучше всего предложить Казерте, чтобы они задержали отправку военных представителей от фельдмаршала Александера. Что толку было им приезжать просто ради прогулки и беседы со мной? Затем мы разослали в Лондон и Париж телеграммы с просьбой постараться установить место пребывания друга Гитлера, Вюнше, по слухам находящегося в плену, с тем чтобы в случае, если освобождение Парри вызовет слишком много разговоров, мы могли бы представить его как обмен.

На следующее утро, 13 марта, ко мне пришли два сообщения. Казерта телеграфировала, что принято решение направить двух военных посланников от фельдмаршала Александера, даже несмотря на то, что немцы не обозначили своей готовности к переговорам. Они фактически уже в пути и прилетят в Лион сегодня. Прочитав имена и звания посланников, я опешил. Ведь я вполне четко разъяснил, насколько унылой была ситуация ввиду возможности смещения Кессельринга! Этими эмиссарами были американский генерал-майор Лайман Л. Лемницер, тогда заместитель начальника штаба фельдмаршала Александера, и британский генерал-майор Теренс С. Эйри, начальник разведки Александера.

В другом сообщении, быстром ответе из Лондона, меня извещали, что Вюнше, к сожалению, был переведен в лагерь военнопленных в Канаде и добраться до него нет возможности. Дальше мне следовало связаться с командой из Казерты, которая должна была ждать в Лионе инструкции по пересечению швейцарской границы.

Было очевидно, что в данный момент нет нужды прибывать в Швейцарию всему контингенту УСС, охране, радистам, курьерам и всем прочим, так как ясно, что в ближайшее время там большой мирной конференции не будет. Было бы невозможно перевезти автобусами всех сразу, даже одетых в гражданское. Соответственно я направил в Лион сообщение с просьбой, чтобы только два генерала и старшие чины группы УСС проследовали к швейцарской границе в Аннемассе, а остальные ждали в Лионе, пока они нам не понадобятся.

Я намеревался поехать в Аннемассе на следующее утро поприветствовать наших гостей и сопроводить их в Швейцарию, если они пожелают ехать. Они должны были переночевать в Аннемассе на посту УСС, том самом, где я как-то провел полную спокойствия ночь сразу после отступления немцев, не зная о том, что бомба с часовым механизмом, к счастью во время обнаруженная, тихонько тикала в подвале.

Поздно ночью мне позвонил Вайбель. Парильи вновь вернулся и привез ответы Вольфа на мои вопросы. По крайней мере, ему удалось поспать не больше, чем нам. Он вернулся в Италию утром 12-го и снова был в Швейцарии ночью 13-го. Я решил отложить отъезд в Аннемассе, пока Парильи не приедет в Берн, что должно было произойти назавтра рано утром. Я хотел дать генералам из Казерты самые свежие сведения.

На следующий день Парильи прибыл в мою квартиру на Херренгассе в Берне. Думаю, он не смыкал глаз 48 часов. Он рассказал, что, вернувшись в штаб в Фазано, не застал там Вольфа – тот появился около рассвета. Вольф ездил на командный пост Кессельринга оценить ситуацию. Все говорило о том, что Кессельринг в Италию не вернется. Его переводили на Западный фронт, и никто еще не знал, кто будет его преемником в Италии. Мои вопросы Парильи изложил Вольфу, когда они, на восходе солнца, сидели вместе в саду, и тот дал на них следующие ответы: если ему прикажут прибыть с докладом в Берлин, он откажется ехать, утверждая, что не может покидать Италию в отсутствие Кессельринга. В этой области должен находиться один из руководителей. Он попробует склонить на свою сторону преемника Кессельринга либо будет действовать в одиночку. Это зависело от личности преемника. Он готов действовать в одиночку, если необходимо, и составит для нас план размещения подразделений и районов, находившихся под его командованием. Они были разбросаны, и, хотя войска стали бы выполнять его приказы, такие действия не привели бы к полному прекращению военных действий, как ему бы хотелось. Одной из полезных вещей, которую он мог организовать, была очистка аэродромов и прибрежных зон для парашютных и морских десантов союзников. По крайней мере, мы смогли бы захватить крупные аэродромы и получить плацдармы на севере за немецкой линией обороны. Это ускорило бы конец. И последнее: Вольф хотел, чтобы я знал, что он ожидает моих инструкций и готов прибыть в Швейцарию в любое время, когда я пожелаю его видеть.

Выслушав это, я уже был готов уехать в Аннемассе, но Парильи попросил у меня пять минут, потому что он хочет рассказать мне две истории и кое-что передать. Тут же он вытащил из кармана свернутый рваный кусок материи и отдал его мне. «Это, – сказал Парильи, – обгоревший кусок шинели Вольфа». Американские истребители-бомбардировщики обстреляли машину Вольфа, когда он возвращался из штаба Кессельринга. Почти попали. Шофер был ранен, а автомобиль выведен из строя. Вольф хотел узнать, не могли бы мы заставить ВВС вести себя потише к востоку от Милана, по крайней мере в отношении одиночных автомобилей.

В то утро, когда Вольф вернулся из штаба армии, было проведено совещание командного состава СС. Он вызвал их днем раньше. Поскольку Парильи был под рукой, Вольф предложил ему присутствовать, и Парильи приглашение принял, хотя и с некоторым трепетом. Присутствовали все отъявленные бандиты из СС: Гарстер, Рауф и командиры из Генуи, Турина, Венеции и других городов. Маленький барон сидел справа от Вольфа как гость на этом тайном совете. Причина прояснилась сразу после выступления Вольфа. Вольф дал указание начиная с данного момента на всей итальянской территории, контролируемой СС, прекратить насилие любого рода против личности или собственности без предварительного уведомления лично Вольфа и без получения приказа. Все закончилось быстро. Затем Вольф распустил генералов и полковников СС и позавтракал один на один с Парильи.

«Скажите генералу, – обратился я к Парильи, – что мы хотели бы повидаться с ним в ближайшие дни. Как только он выяснит, кто заменит Кессельринга, и определится со своими планами».

Затем я поехал в Аннемассе, вечером встретил своих гостей и остался с ними ночевать. Трудно было подыскать более подходящих офицеров для данной миссии, чем Лемницер и Эйри. Лемницер, кадровый офицер из Вест-Пойнта, дослужился до генерал-майора, когда ему было слегка за сорок. Он сопровождал генерала Марка У. Кларка в секретной экспедиции в Северной Африке перед высадкой союзников в ноябре 1942 г., сражался всю африканскую кампанию и в сентябре 1943 г. помог провести тайные переговоры о перемирии, которые сделали нефашистскую Италию частью антигитлеровской коалиции. Его военный опыт, накопленный в этих важных скрытых операциях в Италии и в Северной Африке, хорошо помог ему при участии в операции «Восход», секретность которой была важным элементом успеха. Он сыграл заметную роль в развертывании и окончании Средиземноморской кампании. Как заместитель начальника штаба Лемницер пользовался полным доверием фельдмаршала Александера.

Генерал Эйри начал служить с Александером еще до Эль-Аламейна. Это был опытный офицер британской разведки с хорошим знанием Европы, прекрасно разбирающийся в особенностях германского характера. Помимо перечисленных достоинств, оба офицера были восхитительными собеседниками и, к счастью, обладали неплохим чувством юмора, которое оказалось для них полезным во время полуюмористических, полуопасных перипетий их миссии. Вместе они составляли отличную команду.

Здравый смысл Лемницера Эйри дополнял пониманием европейских разведывательных дел.

Я рассказал им последние новости от генерала Вольфа, переданные Парильи, обрисовав довольно обескураживающую картину. С отъездом Кессельринга из Северной Италии, при полной неясности с его преемником, мы не могли оценить наши шансы заполучить человека, командующего германской армией, который разделял бы взгляды Вольфа на ситуацию. Кроме того, было нелегко получить нового командующего вермахтом, который действовал бы с необходимой скоростью. А потому, спросил я генералов, желают ли они ехать вместе со мной в Швейцарию и ждать там Вольфа или предпочтут вернуться в Казерту?

Мне стало легче, когда я понял, что их не смутил мой отчет. У Казерты не было иллюзий. Александер подумал, что важно иметь информацию о моих контактах из первых рук, оценивать сведения, которые мы получали через Вольфа, и – конечно, самое важное – разрабатывать возможности капитуляции. Нарисованная мною общая картина разногласий и смятения внутри германского командования оказалась для них новостью и имела огромное значение для их планов, даже если бы капитуляция оказалась делом отнюдь не ближайшего времени. Несомненно, очень скоро должно было начаться весеннее наступление союзников в Италии. Все, что можно было узнать в Швейцарии о намерениях и моральном духе немецкой армии и ее командиров, могло иметь решающее значение на финальных стадиях подготовки этого наступления. Генералы решили ехать со мной в Швейцарию.

Затем генералы сказали мне, что доклад фельдмаршала Александера о возможности капитуляции был отослан через Объединенный комитет начальников штабов в Москву. Эта новость облегчила мою душу в одном смысле. С самого начала я чувствовал, что единственная опасность, которая могла проистекать из моей встречи с Вольфом, заключалась в некоем маневре германской стороны с целью вбить клин между русскими и нами. Проще простого было бы для немцев устроить утечку информации к русским, что в Швейцарии ведутся некие секретные переговоры, в результате которых западные союзники выйдут из игры. Если у немцев были скрытые мотивы, а Вольф плясал под дудку Гитлера и Гиммлера, это был бы вариант ведения игры. Теперь русские получили информацию по официальным каналам союзников, и любые утечки от немцев не нанесли бы особого вреда. В то же время я с трудом мог себе представить, что Советы будут делать с такой информацией.

14 марта, пока мы находились в Аннемассе, генералу Лемницеру пришло послание от фельдмаршала Александера, где утверждалось, что Советы желают присылать представителей на любые переговоры, ведущиеся в Швейцарии. Лемницер послал ответ, где говорилось, что не будет возражений, чтобы к нам присоединился один русский, если он может говорить по-английски. (К счастью, мы тогда не знали, что Советы рассматривали вопрос о направлении в Швейцарию трех генералов.) На какое-то время вопрос стал чисто техническим. Как переправить русского генерала в Швейцарию? В то время у России не было дипломатических отношений со Швейцарией, а для русского нелегко прикинуться британцем или американцем, чтобы проехать в страну. Любой слух о том, что хотя бы один советский офицер тайно ввезен в Швейцарию, вызвал бы грандиозную сенсацию во всей стране и серьезно повредил бы всем нам, в частности – Вайбелю.

Поскольку у нас не было точных сведений о решении русских, мы решили отложить эту проблему и заняться более насущными делами, одним из которых был вопрос о том, какими легендами Лемницер и Эйри будут пользоваться в Швейцарии. Невозможно было использовать их истинные имена и звания и сфабриковать некое невинное объяснение их поездки, вроде обмена пленными, закупок для армии и так далее. Любой проницательный газетчик сообразил бы, что такие заслуженные генералы не поедут в Швейцарию с заданием подобного рода. Они должны быть кем-то еще, но кем? И с какими удостоверениями личности? В конце концов мы сошлись на том, чтобы дать им карточки-пропуска двух старших сержантов группы УСС, которые расстались с ними несколько неохотно, видя, как тают на глазах шансы провести отпуск в Швейцарии с пожиранием швейцарского шоколада и швейцарского сыра. Но приказ есть приказ. Так что Лемницер стал Николсоном, а Эйри стал Макнили, и на шеях у них висели карточки-пропуска, это подтверждающие.

Но, чтобы попасть в Швейцарию, им было необходимо не просто нацепить позаимствованные карточки-пропуска. В те дни швейцарские пограничники часто доскональным образом допрашивали приезжающих, и американские солдаты-отпускники не составляли исключения. Швейцарцам, к примеру, было известно, что американские солдаты намертво знают свой личный номер. Любое колебание в ответе на вопрос о номере было смерти подобно. Колеблющийся, очевидно, был самозванцем. В итоге генералы Лемницер и Эйри принялись запоминать личные номера двух сержантов, чтобы отвечать их безошибочно. Они также заучивали вкратце биографии парней, которых они изображали. Генерал Лемницер, в качестве Николсона, имел нескольких детей и жил на Лонг-Айленде. Намного меньше походило на правду, что генерал Эйри, с его четко выраженным британским произношением, должен был быть уроженцем Нью-Йорка, как Макнили. Когда они наконец дружно выступили, чтобы пересечь швейцарский пограничный пост, Лемницер пошел первым, и расспрашивали его весьма тщательно, так что генерал Эйри, ожидавший позади, слегка занервничал. Генерал Лемницер прошел освидетельствование, назвав свой личный номер без запинки. Когда дело дошло до генерала Эйри, к огромному облегчению последнего, ему задали всего два вопроса и позволили пройти.

Старшие помощники из УСС, сопровождавшие генералов, должны были проходить под своими подлинными именами. Вся команда перешла границу 15 марта и выехала в Берн. Оба генерала остановились в моей квартире. Берн – небольшой город, и мы решили, что для них безопасней провести день, глядя из окна на чудесный вид Альп либо слушая радио, и выйти на улицу, лишь когда стемнеет. Мы ждали сообщений от Вольфа.

Глава 8

Тайная встреча в Асконе

На протяжении всей войны в распоряжении Гаверница находились два уникальных участка поместья, принадлежавшего его зятю Эдмунду Г. Штиннесу, который из-за несогласия с политикой Гитлера эмигрировал в США вместе с семьей. Поместье было расположено в Асконе, у озера Маджоре, в Тицино, итальяноговорящем кантоне трехъязычной Швейцарии. В поместье была вилла прямо у озера и еще одна – в некотором отдалении на холме. Именно в тишине этого убежища Гаверниц выполнял большую часть своей секретной работы.

Рядом располагалось Локарно, прославленное после Первой мировой войны попытками установления мира. Международная мирная конференция вовсе не случайно проходила в 1925 г. именно в Локарно. Тихое озеро среди возвышающихся горных вершин создает атмосферу безопасности и спокойствия. Когда мы прибыли туда в 1945 г., было трудно поверить, что к северу и югу от этих гор громыхает война. Все вокруг дышало миром и сияло красотой.

Если уж было суждено состояться тайной встрече между союзниками и немецкими генералами, как мы это планировали, то это место было для нее идеальным.

Мы предвидели, что переговоры начнутся в виде отдельных встреч представителей с обеих сторон – союзников и немцев. Затем, если будет достигнут прогресс, состоится общее совещание двух групп воюющих сторон. Все это требовало тщательной подготовки. Представители обеих сторон нуждаются в безопасном размещении, и в то же время они должны находиться достаточно близко друг от друга, пока не будет достигнуто соглашение об общей встрече. Таким образом, эти две виллы, одна на озере, другая на холме, прекрасно подходили для наших целей. Деревья, горы и озеро создавали отдельное владение, закрытое для нежелательных пришельцев. Отели и постоялые дворы даже не рассматривались как место для подобного сбора. Поэтому мы стали воплощать в жизнь именно этот план. Гаверниц выехал туда, чтобы сделать необходимые распоряжения и закупить провизию – непростое дело, если учитывать численность группы и то, что продовольствие в Швейцарии в то время строго рационировалось. Привезены были и несколько охранников под видом туристов.

Была только одна загвоздка. Меня всегда изумляло, как чиновники за тысячи миль от места события ухитряются быть мудрее и знать больше о ситуации, чем человек, находящийся в центре событий. В Вашингтоне, где к этому времени живо заинтересовались операцией «Восход», вначале стали возражать против проведения встречи в Асконе. Кто-то там наверху не знающим сомнений взглядом посмотрел на карту и обнаружил, что Аскона расположена менее чем в пяти милях от итальянской границы за озером. А что, если немцы нападут на скоростных катерах через озеро и похитят союзных генералов с веранды виллы Гаверница, а то и спрыгнут на парашютах? Они же похитили Муссолини прямо из-под носа итальянской охраны, а годом раньше ходили слухи о планах украсть генерала Эйзенхауэра. Понадобилось обменяться несколькими телеграммами, чтобы это уладить. Немцы на этой последней стадии войны не собирались нарушать нейтралитет Швейцарии. У них и так хватало забот. Кроме того, швейцарцы днем и ночью патрулировали свой сектор озера Маджоре на катерах. А еще было трудно представить, что целью длительных и сложных усилий Вольфа с освобождением Парри и Усмиани было подстроить операцию по похищению генералов. Этот аргумент убедил наконец нашу штаб-квартиру, и Аскона была признана безопасной. Но это была лишь легкая перестрелка по сравнению с теми боями, которые ждали нас впереди.

17 марта барон Парильи снова был в Швейцарии. С границы он позвонил Вайбелю и Гусману. У него было два сообщения. Генерал Вольф с сопровождением прибудет на швейцарскую границу очень рано утром девятнадцатого числа. Оберст-генерал Хайнрих фон Витингоф, которого Вольф считал личным другом, принял у Кессельринга командование войсками в Италии. 18-го Вайбель и Гусман поехали встречать Парильи в Лугано. Они рассчитывали там дождаться немцев. На этот раз, ввиду враждебного интереса Кальтенбруннера ко всему, что делает Вольф, Вайбель и я предприняли особые меры предосторожности. Ранним утром в день предполагаемой встречи немецкую делегацию должны были увезти в автомобиле в частный дом в Лугано. Они зашли бы в дом, а машина уехала. Затем они вышли бы через черный ход, где их должны были ждать наши автомобили, чтобы отвезти в Аскону.

Проклятье разведчика – это неожиданные и обычно глупые происшествия, которые портят все, что готовилось с такой тщательностью. Пока Вайбель отсутствовал, делая соответствующие распоряжения, Гусман и Парильи перешептывались, сидя в алькове пустого вестибюля одного из крупных отелей Лугано. Это привлекло внимание консьержа, который, как и многие люди его профессии, мнил себя детективом. Он решил, что эта парочка – контрабандисты, и сообщил в полицию, которая прибыла их допросить. Вайбель вовремя вернулся, чтобы поручиться за них, и полицейские ушли. Это было просто совпадение, но отнюдь не комичная прелюдия.

Несколько офицеров УСС из Берна приехали 18-го по двое и по трое на отдельных поездах. Лемницер и Эйри должны были стать гостями Гаверница в вилле на холме, тогда как я оставался в живописном отеле на озере недалеко от другой виллы, где планировалось провести секретные переговоры. Что касается остальных членов группы, то Гаверниц нашел для них номера в отелях в Асконе и в Локарно.

Забавный эпизод произошел, когда генералы поселились в квартирах, предоставленных им Гаверницем в вилле на холме. Перед их приездом Гаверниц проверил все поместье в мельчайших деталях и, заметив в книжном шкафу комнаты, предназначенной для генерала Эйри, собрание немецких книг, убрал их, подумав, что британский генерал не одобрит такое вопиющее напоминание о врагах в мирной атмосфере Швейцарии. Едва закончился обед, как Эйри спросил Гаверница, нет ли у того в доме каких-нибудь стихов Гете или Гейне. Он хорошо знал немецкий язык и любил немецких поэтов. Гаверниц был рад немедленно исполнить просьбу. Книги были в соседней комнате, куда он их на время убрал.

Рассвет следующего дня был ясным и солнечным. Для тех, кто верит в приметы, это было хорошим предзнаменованием. В Южные Альпы пришла весна. После завтрака Гаверниц, обходя поместье, был потрясен, обнаружив множество крепкого вида парней в гражданской одежде, вооруженных до зубов и прячущихся за деревьями. Мы понятия не имели, что охрана УСС была намерена окружить место переговоров. Но мы твердо знали, что, если хотя бы один из них, увидев что-то подозрительное в кустах, сделает предупредительный выстрел, можно закрывать лавочку и ехать домой, потому что швейцарская полиция немедленно прибудет на место происшествия. Поскольку большинство «визитеров» будет присутствовать под вымышленными именами и без соответствующих документов, вся наша программа обратится в потрясающую газетную новость, а многие участники вполне могут быть арестованы швейцарской полицией.

Мы распорядились отозвать ненужную стражу, но к этому времени дальний родственник Гаверница, живший неподалеку, доставил нам новое беспокойство. Несколько дней назад он попросил у Гаверница топор и выбрал именно этот день, чтобы его вернуть. К счастью, Гаверниц заметил его входящим в парк с топором на плече и поспешил на холм, чтобы перехватить братца раньше, чем тот уткнется в охранников, спрятавшихся среди деревьев.

Генерал Вольф и его сопровождающие вместе с Гусманом, Вайбелем и Парильи прибыли из Лугано чуть раньше одиннадцати часов. Вольф взял с собой своего адъютанта, майора Веннера, и капитана Циммера. Оба этих офицера сопровождали его в поездке в Цюрих. Но на этот раз он оставил у себя в штабе Дольмана, чтобы тот следил за ситуацией в его отсутствие. Вольф хотел, чтобы Дольман знал о любом послании от Гитлера или Кальтенбруннера. Генералы союзников должны были утром оставаться в вилле на холме, чтобы мы могли подготовить почву для разговора с Вольфом. Парильи, Гусман и оба помощника Вольфа были приглашены погреться на солнышке в саду, а Гаверниц и я устроились с Вольфом в гостиной приозерной виллы.

Вольф вначале обрисовал нам развитие событий за 11 дней, миновавших после встречи в Цюрихе. Услышав, что Кессельринг был назначен вместо Рундштедта командовать Западным фронтом, Вольф предположил, что Кессельринг сначала вернется в Италию попрощаться с Муссолини. Это дало бы Вольфу шанс с ним переговорить. Но ситуация на Западном фронте была слишком серьезной. Гитлер приказал Кессельрингу прямо с совещания в ставке отправиться принимать командование. Преемника Кессельринга, Витингофа, ждали в Северной Италии в день нашей встречи, 19 марта.

Я жал на Вольфа, чтобы он рассказал нам что– нибудь о Витингофе. Что он за человек? Насколько хорошо они знакомы? Вольф поведал, что Витингоф отличился в итальянской кампании. Он был командующим немецкой 10-й армией, защищавшей Монте-Кассино, и в 1944 г., когда Кессельринг лежал в госпитале после автомобильной аварии, замещал его в качестве главнокомандующего в Италии. Как только Кессельринг вернулся на свой пост, Витингофа перевели в Латвию, которую Гитлер упорно пытался удержать. Неудивительно, что Витингоф вновь вернулся как преемник Кессельринга. Вольф сказал, что в прошлом у него с Витингофом были близкие и дружеские отношения, к тому же он считал, что оказал Витингофу существенную помощь во время его командования в Италии. Однако Витингоф был подлинным аристократом балтийского происхождения, довольно жестким и самым аполитичным немецким генералом, какого можно найти. Он был не из тех, кто склонен к независимым действиям или пониманию политических и этических особенностей положения Германии на данном этапе войны. Его нелегко склонить на свою сторону, если только он не почувствует поддержку других старших офицеров вермахта. Вольф, не предвидя того, что Витингоф станет командующим в Италии, никогда не обсуждал с ним саму идею капитуляции и боялся, что даже если вообще удастся завлечь его этой идеей, то на это потребуется определенное время.

Кессельринг уехал из Северной Италии на десять дней, у Вольфа не было с ним связи, и он не мог позволить себе риска говорить с ним по телефону, который прослушивает гестапо. Зная о пессимистическом взгляде Кессельринга на положение Германии, Вольф полагал, что он примет свое новое назначение на Западный фронт безропотно – как солдат, обязанный выполнять приказы фюрера, – но с тяжелым сердцем.

Означает ли это, спросил я, что мы полностью потеряли Кессельринга для наших планов капитуляции? Нет, ответил Вольф, не полностью. Как он считает, есть три возможных пути действий. Выбор зависит от того, каким временем он, Вольф, будет располагать. Если времени практически не будет, он сможет действовать просто с помощью войск, находящихся под его командованием. Это может оказаться не слишком эффективным. Еще одной возможностью было поехать прямо к Витингофу и посмотреть, не удастся ли заручиться его поддержкой. Третья возможность, которую он особенно рекомендует, – немедленно ехать в штаб Кессельринга на Западном фронте и попытаться получить его поддержку. А Кессельринг, по его мнению, сумел бы подключить Витингофа.

Получалось, что наиболее беспокоивший Вольфа элемент, контролирующий фактор, а именно – время, становится щекотливой проблемой. «У германского командования, – сказал Вольф, – есть достоверная информация, что крупное наступление союзников в Италии планируется в конце марта». Должен сказать, в тот момент я не мог не заинтересоваться, не пытается ли Вольф вызнать дату наступления по причинам, не имеющим отношения к тому, из-за чего мы встретились для переговоров. Однако даже нечаянно я не мог ответить на его вопрос. Я сам не знал эту дату, хотя два генерала на холме, конечно, знали. Вольф упирал на то, что, как только начнется наступление, шансы на успешные переговоры о капитуляции станут минимальными, по крайней мере пока не закончатся первые бои.

«Если вы дадите мне пять, может быть, семь дней для действий, – сказал Вольф, – я предпочел бы немедленно навестить Кессельринга. Мне нужен такой запас времени, потому что придется ехать на машине. Организация перелета вызовет слишком много подозрений, и, должен признаться, у нас нет лишнего авиационного бензина. Но я контролирую полицейские силы вплоть до перевала Бреннер и, если только вы не разбомбите коммуникации, смогу добраться до него, проехать в Германию и переговорить с Кессельрингом. Я провел подготовительную работу с Кессельрингом, и, что важнее, у меня есть вполне законная причина его посетить. Есть много незаконченных вопросов по Итальянскому театру военных действий, которые следует с ним обсудить».

Далее Вольф убеждал, что если Кессельринг согласится с его планом, то будет легче работать с Витингофом. Вопрос о том, можно ли разговаривать с Кессельрингом о капитуляции на Западном фронте, не обсуждался. Позднее мы узнали, что Вольф втайне лелеял такую надежду, но на данный момент нас интересовал Итальянский фронт.

В этот момент мы с Гаверницем сказали Вольфу, что у нас присутствуют для консультаций два компетентных военных советника союзников (имена мы не назвали). Во время обеденного перерыва мы с Гаверницем обговорили бы с ними всю ситуацию, представленную Вольфом. С ходу нам казалось, что ему следовало поступить в соответствии с вариантом, который он считает лучшим, и навестить Кессельринга. Я не знал и не мог сказать, сколько времени оставалось для этих действий. Я знал лишь одно: если немцы желают сдаться, то должны делать это быстро. Любое грядущее наступление союзников могло так перемешать нацистские армии, что упорядоченная капитуляция стала бы невозможной.

Вольф был разочарован. Он надеялся на более определенный совет.

Затем мы вернулись к варианту его действий собственными силами. Какие войска находятся под его прямым командованием? Какая может быть от них польза? Он обрисовал разномастное воинство, которое СС собрала в Северной Италии: итальянцев, русских, сербов, хорватов, чехов и т. д., которых я перечислил в предыдущей главе. Они были вооружены только легким стрелковым оружием и имели несколько древних танков. Войска были разбросаны на большой территории, славянские части занимали посты на Адриатическом побережье. Помимо этих подразделений, которыми он командовал как высокопоставленный офицер СС и полиции, под его управлением было более 50 тысяч немцев, подчинившиеся ему как генералу вермахта – это еще одно из его званий. Из этого лишь около 10 тысяч входили в тактические подразделения, остальные составляли транспортные и интендантские части. Реальные перспективы на сколь-нибудь значительную поддержку нашему делу от этого войска представлялись слабыми, хотя, как мы уже говорили, оно могло оказаться полезным для захвата аэродромов и прибрежных районов и удержания их до подхода союзников.

Теперь стало совершенно ясным одно. При любом варианте капитуляции основной вклад генерала Вольфа – беседовать и убеждать армейских генералов в бесполезности дальнейшей борьбы. Поэтому вопрос заключался в том, следует ли Вольфу пытаться увидеться с Кессельрингом или просто сосредоточиться на Витингофе, которого, казалось, непросто будет убедить.

Мы задали Вольфу вопрос о позиции Муссолини. Вольф ответил, что тот находится под влиянием окружающих его женщин – жены, донны Рашель, и любовницы, Кларетты Петаччи, и ее родственников. В любом случае он сейчас был несущественной фигурой в вопросах капитуляции. Кальтенбруннер? На лице Вольфа мелькнула гримаса отвращения. Кальтенбруннер просто пытается организовать через Швейцарию собственный канал для мирных переговоров. Он не желает поощрять или дозволять какую-либо конкуренцию. А как насчет альпийского бастиона, спросили мы. «Безумие, – сказал Вольф. – Это только принесет дополнительные страдания германскому народу. Надо сделать все возможное, чтобы предотвратить такое сопротивление до последней капли крови».

Я сказал Вольфу, что хотел бы до беседы с моими военными советниками прояснить еще один-два момента. Для осуществления программы капитуляции необходимо уладить сложные технические и военные вопросы. Следует провести совещания между квалифицированными военными специалистами, которые лучше всего организовать в ставке союзных сил в Казерте. Вольф это понимал и сказал, что, как только наши планы материализуются, он будет готов послать компетентных людей в ставку союзников. В ответ на мой вопрос, будут ли они переходить через линию фронта или добираться через Швейцарию, Вольф сказал, что из соображений секретности намного лучше организовать встречу парламентеров на швейцарской границе и затем сопроводить их через Швейцарию и Францию до штаб-квартиры союзников в Южной Италии.

Был еще один технический вопрос. Мы высоко оценивали услуги барона Парильи, который мотался между Италией и Швейцарией взад-вперед, как курьер, но не было ли разумней, особенно если откроются реальные перспективы капитуляции, иметь быстрые и абсолютно надежные каналы связи между нами в Берне, ставкой союзников в Казерте и Вольфом в Италии? Я предложил предоставить радиста, свободно говорящего по-немецки, который мог бы перебраться к немцам и разместиться в штабе Вольфа. Вольф согласился. Он должен быть засекречен и подчиняться правилам, которые установит Вольф, который и будет нести ответственность за его безопасность. Организационные мероприятия, конечно, начнутся после возвращения Вольфа от Кессельринга, но в принципе наше предложение было принято. Как оказалось, это был один из решающих шагов к успеху нашего предприятия.

Я намекнул Вольфу, что мои друзья-военные не понимают, зачем немцы продолжают держать огромные силы в Северной Италии при нынешней военной ситуации. Вольф сказал, что приказы на эвакуацию значительной части войск из Северной Италии были подготовлены и утверждены Гитлером еще в сентябре 1944 г. По этому плану девять дивизий переводились в другие сектора. Однако и Вольф, и немецкие военные специалисты в Северной Италии поняли, что долго удерживать фронт не удастся, и воспротивились передвижению. Северная Италия поставляла много продовольствия, определенную ценность имела итальянская индустрия. Значительная часть продовольствия и товаров вывозились из Северной Италии. Перемещение авиабаз союзников на итальянские равнины создало бы серьезную угрозу Германии. Вот такие аргументы они использовали в то время, и Гитлер изменил свое мнение и впоследствии всегда возражал против эвакуации по тем же причинам, которые побуждали его удерживать Норвегию и другие подобные районы. Гитлер боялся того, что немцы называли Raumungspsychose (комплекс отступления), опасаясь, что это может стать эпидемией после полного разгрома во Франции и приведет к общему развалу.

Было уже двенадцать тридцать. Гаверниц и я разговаривали с Вольфом полтора часа. На террасе был накрыт обед для Вольфа и его помощников, а также остальных, кто грелся на солнышке возле озера. Мы с Гаверницем отправились в виллу на холме, чтобы побеседовать с двумя генералами, и обнаружили их сидящими в саду, из которого открывался один из приятнейших видов в Швейцарии на часть озера Маджоре с сияющими на солнце Альпами позади. Они сгорали от нетерпения, желая услышать, как обстоят дела. За обедом на свежем воздухе мы дали им полный отчет о нашей беседе с Вольфом. Когда сервировали стол, громко прозвучал колокол у въездных ворот внизу. Гаверниц вскочил посмотреть, кто пытается вторгнуться в наше убежище. На этот раз никого с топором не было. Просто два знакомых священника, которые хотели посмотреть на розы в саду и поинтересоваться, нельзя ли взять немного цветов, чтобы украсить церковный алтарь.

Лемницер и Эйри, выслушав рассказ Вольфа и его рекомендации и обсудив их пункт за пунктом, склонялись к тому, чтобы Вольф немедленно отправился в Германию повидаться с Кессельрингом. Они считали, что у него есть для этого время. Пока они еще не решили, следует ли им самим встретиться и побеседовать с Вольфом. Но их любопытство было возбуждено. Они хотели посмотреть, что же за человек был Вольф. Если он действительно желал поручить мирную миссию Кессельрингу и Витингофу, то, по их мнению, было бы неплохо задержать его и посмотреть в глаза, чтобы оценить, способен ли он исполнить дело, в которое мы ввязались и которое может оказать большое влияние на ход истории. Мы все сознавали важность этого решения.

Теперь возникли некоторые протокольные и процедурные вопросы. Раскрывать ли имена и воинские должности генералов Вольфу? Было решено сейчас этого не делать и представить их как моих военных советников. Затем генерал Эйри сказал: «Я очень хочу встретиться с Вольфом и обсудить с ним пути достижения капитуляции немцев, но вы должны понять, что я не пожму руку генералу СС». Я понимал позицию Эйри.

Комната в приозерном доме, где должна была состояться встреча, была небольшой, и почти всю ее занимал старинный восьмиугольный стол. В комнату было два входа, один против другого, со стороны террасы над озером и из кухни.

Чтобы удовлетворить требование генерала Эйри, Гаверниц предложил, чтобы он и два генерала вошли в комнату со стороны кухни, а Вольф и я вошли с террасы. Таким образом, Вольф и союзные генералы оказались бы на противоположных сторонах стола, слишком далеко для рукопожатия. Но задумка не сработала. Едва лишь было сделано формальное представление, как Вольф проворно обошел стол, протиснув свое крупное тело через узкий просвет между столом и стеной, схватил вначале руку Эйри, потом Лемницера и пожал их. Но рукопожатия были чисто рефлекторными действиями: человек протягивает руку и вы самопроизвольно, не думая, ее пожимаете. Сделать по-другому было бы ненужным неуважением и нарушило бы ход встречи.

После того как я представил обоих генералов как моих военных советников, не называя имен, и заявил, что я уже ознакомил их с основным содержанием доклада Вольфа, сделанного утром, я предложил генералу Лемницеру открыть встречу. Он говорил по-английски, и Гаверниц выступал переводчиком. Ситуация была уникальной и торжественной. Впервые за всю войну высокопоставленные офицеры союзников и немецкий генерал встретились на нейтральной земле и мирно беседовали, обсуждая капитуляцию немцев, в то время как их армии сражались друг против друга.

Лемницер, после соответствующего вступления и рассказа о целях совещания, сказал, что полученный им отчет об утренней встрече дал ему ясную картину проблем, с которыми столкнулся Вольф в результате отъезда Кессельринга на Западный фронт. Скорое поражение Германии неизбежно, и понятно, что все заинтересованные лица признают этот факт. Он надеется, что действия будут скорыми, но сознает, что сейчас последует некоторая задержка, поскольку необходимо выполнить определенную подготовительную работу. Вольф, как солдат, должен понимать, что быстрота в любой подобной операции является определяющим фактором. Служебное положение Вольфа позволяет ему хорошо оценить состояние дел у немцев в Северной Италии, и сейчас ему пришло время в сотрудничестве с соответствующими командирами разработать план безоговорочной капитуляции. С технической точки зрения было бы необходимо организовать встречу квалифицированных военных представителей с немецкой стороны и со стороны союзников. Если немецкие представители смогут прибыть в Швейцарию, то можно будет устроить их переправку в Ставку союзников в Южной Италии. Вольф ответил, что представителей будет двое: один от вермахта и один от СС. Генерал Лемницер подчеркнул, что, как только эти представители окажутся в Швейцарии, мы, союзники, будем обеспечивать их безопасность, держать в секрете их переезд в Ставку союзных сил и обеспечим безопасное возвращение в Швейцарию. Союзники, продолжал Лемницер, заинтересованы только в безоговорочной капитуляции, и немцам ни к чему приезжать, если они не согласны на такие условия. Далее, сказал он Вольфу, переговоры в ставке союзников будут ограничены вопросами военной капитуляции и не будут затрагивать политические моменты.

Я попросил Вольфа лично рассказать о причинах, по которым он желает поговорить с Кессельрингом, прежде чем выходить на Витингофа. «Я был в близких отношениях с Кессельрингом, – ответил Вольф, – и в прошлом неоднократно беседовал с ним о путях и средствах окончания войны. То, что я скажу ему сейчас, не будет для него новостью и не вызовет удивления. С другой стороны, я никогда не обсуждал эту проблему с Витингофом. Зная консервативную натуру, военную выучку этого человека, я сомневаюсь, что сразу добьюсь большого успеха, если не смогу заверить его в поддержке как Кессельринга, так и, возможно, генерала Вестфаля, нового начальника штаба Кессельринга и друга Витингофа».

Лемницер спросил Вольфа, что, по его мнению, сможет сделать Кессельринг. Вольф ответил, что, если его миссия будет успешной, то Кессельринг поговорит с Витингофом и посоветует ему активно действовать. Тогда он, Вольф, пойдет напрямую к Витингофу, и все, что он ему скажет, будет иметь дополнительный вес благодаря поддержке верховного командующего германским Западным фронтом.

«Не могу сказать, сколько времени это займет, – ответил Вольф на вопрос Лемницера. – Я не пророк. При удачном стечении обстоятельств и если меня не накроют бомбардировщики союзников, я мог бы обернуться за пять, максимум – семь дней».

«Возможно, Кессельринг тоже почувствует необходимость капитуляции на Западном фронте, если у него появится такая возможность», – предположил Гаверниц. На это генерал Лемницер заметил, что поскольку данный вопрос относится к другому театру военных действий, то решать его надо в штабе генерала Эйзенхауэра, но несомненно, что методика сдачи должна быть отработана, чтобы действовать незамедлительно, если возникнет такая возможность.

Мои «военные советники» удалились, и перед тем, как Вольф отправился на итальянскую границу, Гаверниц и я еще раз вкратце с ним побеседовали. Было решено, что если с германской стороны возникнут вопросы о цели поездки Вольфа в Швейцарию, то он скажет, что вел переговоры об обмене пленными. Я объяснил Вольфу, что, видимо, не удастся раздобыть Вюнше для обмена на Парри, как предлагалось ранее. Вольф отнесся к этому вполне тактично, но сказал, что его положение стало бы намного легче, если бы смогли представить хоть кого-нибудь, чтобы он смог объяснить свои непонятные действия с освобождением Парри. Это необязательно должен быть генерал, сойдет и меньший чин, если у него есть орден или два. Я сказал, что попытаюсь.

Затем Гаверниц отвел Вольфа в сторону и задал ему несколько вопросов. «Сколько политических заключенных сейчас содержится в концентрационных лагерях в Италии?» – спросил он. Вольф не знал точно, но предположил, что несколько тысяч, многих национальностей. «Что с ними будет? – спрашивал Гаверниц. – Есть опасность, что их убьют?» Вольф ответил, что до него доходили такие слухи. Пришли секретные приказы Гитлера и Гиммлера убить всех политических заключенных, чтобы не позволить им попасть живыми в руки союзников. «Вы подчинитесь этим приказам?» – спросил Гаверниц. Вольф поднялся и прошелся вдоль террасы. Потом он вернулся, остановился перед Гаверницем и сказал: «Нет», дав слово чести и пожав Гаверницу руку. Когда подошло время, он сдержал свое слово, но произошло это, как и капитуляция, намного позже, чем мы думали. Затем он уехал, намереваясь как можно скорее увидеться с Кессельрингом и сообщить нам об итогах встречи.

В надежде, что Вольф скоро, может быть через неделю, вернется, с известиями о том, как он склонил Кессельринга и Витингофа к идее капитуляции, Лемницер и Эйри решили ждать его в Швейцарии, получив на это разрешение Ставки союзников в Казерте. Однажды Гаверниц сказал гостям, что хотел бы преподнести им сувенир на память о пребывании в Швейцарии. Что бы они предпочли? Часы? Зажигалку? В Швейцарии такие вещи приобрести несложно. Нет, сказал генерал Эйри, таксу.

Мы были разведывательной организацией и могли сделать или отыскать все. Но такая просьба создала нам проблемы. Мы отрядили на это задание секретаршу Гаверница, Нэнси Лесли, большую любительницу собак, и она скоро отыскала на Люцернском озере даму, которая разводила такс. Затем, так как генерал Эйри не мог показываться в подобной поездке, Нэнси пришлось ехать и самой выбирать. Собачница преисполнилась подозрениями, когда Нэнси честно призналась ей, что щенка она берет не себе. Она всегда настаивала на личной встрече с будущим хозяином собаки. Она не хотела, чтобы ее питомцев увозили из страны, особенно – в Германию. Нэнси уклончиво отвечала, что собаку отвезут в Аскону, хотя и не объясняла, что это далеко не конечный пункт путешествия. Дама в конце концов продала ей маленького красавца, которого его новый владелец тут же окрестил Фрицелем.

В мае, когда была оглашена новость о капитуляции, в британской прессе появилась история Фрицеля, хотя и слегка искаженная. В лондонской «Дейли экспресс» от 7 мая на первой странице была помещена фотография Фрицеля с подписью: «Фриц, такса, которая привела к капитуляции. Британский и американский генералы приехали в Швейцарию, переодетые туристами, якобы для покупки таксы. Настоящей целью их визита, однако, было…» ну и так далее. Когда закончилась война, я разрешил Нэнси рассказать собачнице, куда на самом деле отправился песик. Мы подумали, что она тоскует по пропавшему любимцу. Когда Нэнси ей позвонила и сказала, что Фрицель теперь талисман Ставки союзных вооруженных сил, а его портрет появился в нескольких английских газетах, дама едва не упала в обморок, а когда пришла в себя, прокричала в телефон: «Was! 1st er bei Alexander?» («Что? Он у Александера?»)

В этот напряженный период ожидания для меня стал проблемой Парри. Он никак не мог угомониться в своем убежище в Люцерне, желая вернуться в Италию, чтобы возобновить подпольную работу. День за днем в телефонных разговорах я умолял его потерпеть, понимая, насколько тяжело ему было следовать моим советам. Человеку, боровшемуся с фашизмом практически всю жизнь, было нелегко лениво отсиживаться, когда в этой борьбе наступил критический момент. «Я чувствую себя как птица, запертая в золоченой клетке», – сказал он мне. Он хотел быть среди схватки, хотел сражаться вместе с итальянскими партизанами, в организации отрядов которых он так активно участвовал. У меня было ощущение, что мои способности убеждать иссякают, и в одну прекрасную ночь Парри удерет в Милан. Я обсудил эту проблему с Лемницером и Эйри, и мы пришли к мысли отправить Парри в ставку союзников в Италии для разработки планов координации действий партизан с нашими наступающими войсками и содействия организованной оккупации Северной Италии.

Случилось так, что генерал Кадорна, военный руководитель партизан, прибыл на несколько дней из Северной Италии в Швейцарию для консультаций. Мы решили, что генерал Кадорна мог бы также отправиться на юг вместе с Парри. Ставка союзников 25 марта одобрила наши рекомендации и прислала самолет на аэродром в Аннеси, близ Женевы, чтобы забрать обоих. Они оба улетели, но Парри с явной неохотой и лишь после того, как я вновь дал ему слово вернуть его в Северную Италию раньше дня освобождения.

До этого времени мы успешно хранили в тайне место нахождения Парри. Действительно, большинство, включая его ближайших друзей, верило, что он по-прежнему находится в тюрьме в Вероне, и итальянские партизанские вожаки продолжали уговаривать меня сделать что-нибудь для его освобождения. Как-то они прислали ко мне в качестве посланца Валли Тосканини Кастельбарко, дочь маэстро Артуро Тосканини, очаровательную женщину. В конце 1943 г. она бежала из Северной Италии в Швейцарию, поскольку фашисты угрожали взять ее заложницей, чтобы оказать давление на ее отца, последовательного и решительного противника фашизма и всех его деяний. В Швейцарии она не покладая рук трудилась на пользу итальянского антифашистского движения. В тот день, когда она приехала ко мне просить что-нибудь сделать для освобождения Парри, тот находился в соседней комнате. Мне было нелегко смотреть ей в глаза честным взглядом, заверяя мою красноречивую и убедительную посетительницу, что я сделаю все, чтобы спасти ее друга. Позднее, когда война закончилась, у меня нашлось время, чтобы разъяснить свой обман.

Ровно через неделю после нашей встречи с Вольфом, 26 марта, капитан Циммер приехал из Италии в Швейцарию с сообщением от него. Вольф позвонил Циммеру в Милан из штаба Кессельринга на Западном фронте. Его поездка оказалась сопряжена с куда большими техническими трудностями, чем он ожидал. Кессельринг был, естественно, очень занятым человеком, пытающимся затыкать зияющие дыры на фронте. Он пребывал в непрерывных разъездах, так что Вольфу стоило большого труда его отыскать. Эзоповым языком Вольф дал Циммеру понять, что надеется выполнить свою программу и вернуться через два-три дня. Но он попросил Циммера постараться выяснить у меня, не будет ли эта задержка фатальной и не рассердятся ли «джентльмены» настолько, что хлопнут дверью. «Постарайся, чтобы дверь осталась открытой», – твердил Вольф Циммеру.

Двумя днями позже, двадцать восьмого числа, на границу приехал Парильи с сообщением из штаба Вольфа. Вольф вернется в Италию на следующий день.

Еще через два дня – это было 30 марта, Страстная пятница – Циммер пересек границу в Кьяссо и позвонил Вайбелю и Гусману, которые в Лугано стойко ждали уик-энда. Теперь информация была твердой. Вольф вернулся и находится в Фазано. Кессельринг согласился поддержать его план и разрешил известить об этом Витингофа. Вольф собирался повидаться с Витингофом. Если все пройдет как рассчитывалось, то он приедет в Аскону в понедельник 2 апреля и попытается привезти с собой Витингофа или одного из офицеров его штаба и посла Рана. Будут представлены все три составляющие германской оккупационной системы в Италии.

Лемницер и Эйри вздохнули с облегчением. К 2 апреля истекали уже полные две недели ожидания возвращения Вольфа, но теперь это ожидание выглядело оправданным. Они телеграфировали об этой новости в ставку в Казерте. На них, как и на нас, произвело впечатление вольное поведение Вольфа в свете его ответственной должности и критической военной ситуации, а также его явный иммунитет и очевидное соучастие в организации капитуляции столь значительных приближенных Гитлера за его спиной. Было ясно, что Вольф взялся за дело всерьез. Если Витингоф приедет с предложениями и удастся наладить связь, капитуляция будет у нас в кармане. Мы все собрались в Асконе в ночь перед Пасхой, чтобы ждать Вольфа.

В понедельник, 2 апреля, в тот день, когда мы надеялись увидеть Вольфа, прибыл лишь барон Парильи в сопровождении Вайбеля и Гусмана, встретивших его на границе. Он был в штабе Вольфа уже после пятницы, и Вольф прислал его рассказать нам всю историю.

Гиммлер позвонил Вольфу рано утром в Пасхальное воскресенье. Он выяснил, что Вольф перевез свою семью к югу от перевала Бреннер, в зону, находившуюся под его командованием. Гиммлер вернул их в Австрию и сказал: «Это было неблагоразумно с вашей стороны, и я позволил себе исправить ситуацию. Ваша жена и ваши дети сейчас находятся под моей защитой». Это означало, что Гиммлер был намерен в случае необходимости арестовать и убить жену и детей Вольфа. Любой заколебался бы перед лицом такой угрозы.

Затем Гиммлер предупредил Вольфа, чтобы тот не покидал Италию, то есть не ездил в Швейцарию. Вольф был слишком подавлен, чтобы отвечать. Лучшим исходом, который он видел для себя, были похороны за казенный счет, как у Роммеля. Вот почему Вольф не отважился приехать на встречу с нами.

Мы засыпали Парильи вопросами. Как получилось, что в дело вступил Гиммлер? Кто рассказал ему о том, чем занимается Вольф? Как много он знает? Как насчет Гитлера? Как насчет Кессельринга и Витингофа? Что с капитуляцией?

Тогда барон вернулся к началу. Вольф, передвигаясь на автомобиле, в итоге 23 марта добрался до командного пункта Кессельринга близ Бад– Наухайма. По пути его неоднократно атаковали низколетящие штурмовики. В тот день американцы форсировали Рейн возле Оппенхайма, всего в 15 километрах отсюда, и их непрерывное наступление грозило разрезать Германию надвое. Вокруг был ад. Пока Кессельринг хватал трубки полевых телефонов, раскалившихся от приказов его терпящим поражение армиям, Вольф пытался рассказать ему о том, что сделал, о контактах с союзниками в Швейцарии (но не упоминал о встрече с военными советниками в Асконе). Он спросил не только о том, одобряет ли Кессельринг его попытки добиться капитуляции, действуя через Витингофа, но и о том, присоединится ли тот к сдаче капитуляцией на Западном фронте.

На это Кессельринг сказал, что так поступить он не может. Он защищает Германию и обязан продолжать это делать, даже если придется пасть в бою. Он сказал, что лично обязан фюреру всем: своим званием, своим назначением, своими орденами. К тому же, добавил Кессельринг, он едва знаком с генералами, командующими его корпусами и дивизиями. Более того, у него за спиной стоит пара хорошо вооруженных дивизий СС, которые несомненно выступят против него, если он попытается нарушить приказы фюрера. Но он посоветует Витингофу действовать. «Я сожалею, что сам я сейчас не в Италии», – сказал Кессельринг.

Несколькими часами позже, когда у Кессельринга появилась возможность поговорить с Вольфом более обстоятельно, он рассказал ему, что в ставке Гитлера его ближайшие советники по-прежнему говорят о чудо-оружии, об оружии отчаяния (Verzweiflungswaffe), но это все иллюзии – одна из гитлеровских галлюцинаций. Кессельринг пожелал Вольфу удачи. Вольф добился успеха, или, по крайней мере, он так думал, в своей первой задаче, получив согласие Кессельринга на капитуляцию в Италии.

К несчастью, как раз в тот момент, когда Вольф был готов вернуться в Италию, Гиммлер, узнавший о его пребывании в Германии, вызвал его в Берлин. Вольф подчинился. В Берлине он встретился и с Гиммлером, и с Кальтенбруннером. Парильи мало знал об этом эпизоде. Лишь то, что Вольф сумел сохранить самообладание. Он вернулся в Фазано 29-го, уставший до предела, но в хорошем расположении духа.

Он немедленно попытался попасть к Витингофу, чтобы сказать ему о согласии Кессельринга на общую капитуляцию в Италии. К сожалению, Витингоф уехал с инспекцией на фронт и вернулся лишь 31-го. Вольф договорился о встрече в Пасху, ближе к вечеру.

Телефонный звонок Гиммлера с угрозами в адрес семьи поставил Вольфа перед тем фактом, что в исполнении наших планов он сбился с курса на первых же шагах. Он не мог завлечь Гиммлера и всю СС на свою сторону. Кальтенбруннер и прочие его враги в СС, чьим личным планам он вредил, ни секунды не думая сметут его с пути. Причем их преимущество в том, что они находятся в Берлине, где могут выставить Вольфа предателем по отношению к Гиммлеру и Гитлеру. Вольф понимал, что на этот раз, сделай он один неверный шаг, его могут ликвидировать, и тогда погибнет весь проект капитуляции. Его смерть не поможет ни союзникам, ни немецкому народу. Он должен быть осторожен, по крайней мере несколько дней.

Парильи завершил свой рассказ. Лемницер, Эйри, Гаверниц, Гусман, Вайбель и я сидели вокруг стола в вилле на озере. Какое-то время никто не говорил ни слова. Наконец Лемницер очень спокойно произнес: «Это и вполовину не так плохо, как кажется».

Судя по всему, Лемницер был большим оптимистом, чем остальные. Он и Эйри напрасно проторчали в Швейцарии две недели. Вольф не передал через Парильи ни слова о том, что может случиться дальше. Все, что мы сейчас могли сделать, – это отправить Вольфу сообщение, подтверждающее наш сохраняющийся интерес к капитуляции, и предложить ему наилучшие средства быстрой связи с нами на случай, если капитуляция вдруг, несмотря на все препятствия, станет реальностью.

Мы совместно составили сообщение, которое барон Парильи заучил наизусть, повторяя его нам, пока не запомнил его слово в слово. Суть сообщения заключалась в том, что парламентеры могут в любое время прибыть в Швейцарию или прямо пройти во фронтовые порядки союзников. На фронте союзников они должны воспользоваться паролем «Нюрнберг». Мы напомнили Вольфу о его обещаниях: ограничить операции против партизан, избегать любых умышленных разрушений в Северной Италии, защищать пленных союзников, других заключенных и заложников.

Барон отбыл в Лугано, где он намеревался переночевать и вернуться в Италию на следующий день. Мы телеграфировали в Казерту, что, похоже, нет смысла задерживать далее здесь Лемницера и Эйри. За ними был прислан самолет, и 4 апреля они вернулись в штаб генерала Александера в Казерте.

Что случилось во время визита Вольфа в Берлин, мы смогли узнать только позже. Вольф, я думаю, не желал, чтобы мы в то время узнали об этом эпизоде, и потому так мало рассказал о нем Парильи. Как потом мы увидели в ретроспективе, это было начало контрзаговора со стороны Гиммлера и Кальтенбруннера, которые едва не погубили операцию «Восход».

Вольф, во время посещения штаба Кессельринга 23 марта, получил приказ Гиммлера прибыть в Берлин. Он подчинился приказу. Возможно, он видел здесь возможность выложить карты на стол и склонить Гиммлера к своему плану. Перед тем как оставить командный пункт Кессельринга, Вольф вручил начальнику его штаба генералу Вестфалю пачку американских сигарет, большую редкость по тем временам. Этот незначительный жест имел особый смысл. Вольф сказал Вестфалю: «Если дела здесь пойдут плохо, я могу открыть для вас дверь на Запад».

Затем его отвезли на машине в Берлин. То и дело приходилось сворачивать с автобана на проселочные дороги, чтобы укрываться от вражеских самолетов, которые атаковали любой движущийся объект. В Берлине он направился в Рейхсканцелярию. Было около половины двенадцатого дня. Встреча с Гиммлером была назначена в небольшом бунгало на территории Канцелярии, занимаемом Фегеляйном, зятем любовницы Гитлера Евы Браун. С 1943 г., когда Вольф принял командование в Италии, Фегеляйн занял его прежнюю должность офицера связи между Гиммлером и Гитлером.

Вскоре появился Гиммлер в сопровождении Кальтенбруннера. Гиммлер сказал Вольфу, что им известно о его встрече с Даллесом и Гаверницом в Швейцарии 8 марта. Они недовольны тем, что Вольф пошел на такой контакт, не получив предварительно разрешение Гиммлера и не проинструктировавшись у профессиональных офицеров разведки РСХА (отдел VI) – таких, как сам Шелленберг, начальник отдела, и его подчиненных, работающих по Швейцарии и Италии. Вольф почувствовал небольшое облегчение, услышав, что претензии к нему, или, во всяком случае, форма претензий, как их изложил Гиммлер, похоже, возникли из профессиональной ревности специалистов-разведчиков из РСХА, чьим мнением он пренебрег, а не по причине подозрений в предательстве или закулисной игре.

Из дальнейшего разговора, не выходящего за рамки бюрократических вопросов, Вольф еще более уверился в том, что Гиммлер и Кальтенбруннер не знали о его поездке в Швейцарию 19 марта, когда он встречался со мной, Гаверницем и военными советниками союзников в Асконе. Обвинения, связанные с этой встречей, могли бы быть более суровыми, и отпираться от них было бы труднее. Что, агенты Кальтенбруннера тут дали маху? Вполне возможно. Вольф предположил, что Кальтенбруннер очень мало знал о его контактах с союзниками в Швейцарии помимо того, что рассказал ему Гарстер. Потом Гиммлер выразил желание, чтобы Вольф вместе с Кальтенбруннером завтра поехали в эвакуационный центр в Северной Баварии, где будут несколько специалистов из службы Шелленберга, с которыми можно будет обсудить все эти вопросы.

Вольф подумал, что вся эта затея с вызовом его в Берлин – дело рук Кальтенбруннера, который, судя по всему, желал перехватить у него мирную инициативу. Реально вопрос о том, чтобы поставить высшее нацистское командование перед лицом необходимости каких-то позитивных шагов к прекращению войны, просто игнорировался. Ни у кого не хватало мужества даже упомянуть об этом, или же, как стало абсолютно ясно в ближайшие несколько недель, каждый – Гиммлер и Кальтенбруннер – имел свои тайные расчеты и планы, как добиваться мира по приватным каналам, одновременно надеясь обеспечить и собственное спасение.

Тогда Вольф сделал предложение, которое очень ему пригодилось, а возможно, и спасло жизнь, хотя в то время он не мог этого знать. На тот момент это была просто искренняя и смелая идея, которая пришла ему в голову при виде хитроумных, но нерешительных, недальновидных и эгоистичных соотечественников. Он предложил, чтобы все находящиеся в комнате направились к Гитлеру и сообщили ему, что Вольф установил контакт с Даллесом, а через него – с американским правительством. Я готов, сказал он, попытаться убедить Гитлера, если меня поддержат остальные, что такой контакт с американцами мог бы иметь целью капитуляцию немцев в Италии в самые сжатые сроки.

Реакция и Гиммлера и Кальтенбруннера была незамедлительной и недвусмысленной. Так поступать они не желали. Сейчас не время. Гитлер крайне раздражен. Разговор о примирении может привести его в ярость из-за недавних неуклюжих попыток Риббентропа вести переговоры с союзниками в Стокгольме, которые были отвергнуты. Любые разговоры на эту тему озлобляют Гитлера.

Гиммлер заявил, что у него есть другие дела, и вышел из кабинета. Кальтенбруннер пригласил Вольфа на свою виллу возле Ванзее, где они пообедали, избегая в разговорах любых упоминаний об Италии. У Вольфа возникло ощущение, что Кальтенбруннер не готов как-то действовать против него, по крайней мере, не имел намерения удалить его со сцены силой. А ведь именно этого Вольф боялся, когда Кальтенбруннер пригласил его в Инсбрук после первой поездки в Швейцарию. Скорее он был уязвлен и разозлен как профессионал, потому что Вольф, любитель, сделал то, что не удалось ему самому со всей его огромной разведывательной организацией и немалыми денежными средствами.

На следующий день Кальтенбруннер отвез Вольфа в эвакуационный центр, располагавшийся в замке в Бург-Рудольфштайне вблизи Гофа в Баварии. По дороге из-за неосторожной езды Кальтенбруннера случилась авария. Машина перевернулась, но Вольф, к счастью, не пострадал, и Кальтенбруннер, к несчастью, тоже. К удивлению Вольфа, в центре его ждал Гарстер. Он сказал Вольфу, что ему было приказано прибыть из Вероны. Причиной вызова послужило «неадекватное объяснение». В течение целого дня его допрашивали сотрудники Шестого отдела, работавшие в замке. Он мало что знал и еще меньше сказал. Если Вольф опасался, что Гарстер, находясь в столь непростой ситуации в Вероне, перешел на сторону Кальтенбруннера, то теперь он был уверен, что это не так.

На следующее утро, а это было 26 марта, прошла беседа по полному протоколу. В роли председателя выступал специалист Шелленберга по Швейцарии и Италии Штаймле, которому помогал еще один помощник. Чин Штаймле позволял ему говорить с Вольфом только в вежливом тоне, не имел он и полномочий вовлекать его в хитросплетения разведывательных операций, поскольку это было не в компетенции Вольфа. Вольф старался вести беседу ближе к вопросам обмена пленными и использованию каналов, полезных для парламентеров, что находилось вне юрисдикции и интересов Штаймле. Штаймле же хотел говорить об эмигрантах, о деятельности вражеских разведок и о тому подобных близких его сердцу вещах.

Если Гиммлер или Кальтенбруннер намеревались таким образом вызнать у Вольфа какие-то подробности его последних действий, то они, как стало нам известно, явно потерпели неудачу. Кальтенбруннер говорил очень мало. Итогом его речи было довольно мягкое указание Вольфу держаться подальше от американцев. Кальтенбруннер завершил беседу следующими словами: «Такие контакты, которые, как вы считаете, у вас есть, мы тоже можем заполучить в любой момент». Штаймле аккуратно собрал свои многочисленные бумаги и записки в папку, застегнул ее, и все направились на обед.

После обеда Кальтенбруннер и Вольф выехали в Берлин. Гарстер должен был вернуться в Верону на автомобиле. В тот же вечер в Берлине Вольф позвонил Гиммлеру, сообщив, что вернулся и готов перед ним отчитаться. Гиммлер был зол из-за того, что Вольф вернулся так поздно. Гитлер только что приказал Гиммлеру выехать в Венгрию, чтобы усилить там немецкую оборону. Ему было нужно поспеть на ночной поезд до Вены и не оставалось времени повидаться с Вольфом. Он приказал Вольфу не отказываться от контактов со мной, но больше не ездить в Швейцарию самому.

Уже после возвращения из Венгрии Гиммлер позвонил Вольфу в Фазано, сказал, что берет его семью под свою защиту, и запретил всякие визиты в Швейцарию. Кальтенбруннер наверняка доложил Гиммлеру об уклончивости ответов Вольфа на встрече в Баварии. Похоже, что и у Кальтенбруннера и у Гиммлера было в отношении Вольфа намного больше подозрений, чем тот предполагал.

Глава 9

Шансы возрастают

В течение пасхального уик-энда, пока мы сидели в ожидании в Асконе, британские командос совершили вылазку в Италии, где фронт оставался статичным на протяжении трех месяцев, захватили врасплох немецкую 162-ю дивизию в районе озера Комаччо на Адриатическом побережье и взяли в плен более 900 человек. 5 апреля, через день после того, как Лемницер и Эйри вернулись в Казерту, части 5-й армии генерала Трускотта, в числе которой были подразделения японо-американцев, начали наступление в северном направлении с западного фланга фронта на Средиземноморском побережье и в течение нескольких дней взяли Массу и Каррару, прославившуюся своими каменоломнями, в которых добывали когда-то мрамор для Микеланджело.

Было ли это прощупывание сил противника или диверсионные акции? Грохот орудий, которого почти не было слышно с декабря, поколебал наши надежды на скорую капитуляцию. Одно дело вести переговоры в пассивной ситуации, когда пушки молчат. И совсем другое пытаться развести армии, схватившиеся в бою. К 9 апреля вопросов не осталось. Стало ясно, что началось весеннее наступление.

В тот день в Швейцарии вновь появился Парильи. Он отсутствовал неделю. Капитан Циммер опередил его с прибытием в Швейцарию на день, чтобы объявить о его приезде Вайбелю и Гусману. Барон вез для меня важный документ. Вольф хотел быть уверенным, что наша встреча состоится.

Гаверниц и я беседовали с Парильи в моей квартире в Берне. Прежде чем показать нам привезенные бумаги, Парильи рассказал, что происходило в минувшие дни. У Вольфа была напряженная неделя. Если мы думаем, что он отсиживается в безопасности из-за угроз Гиммлера, то мы ошибаемся. Вольф явно восстановился после пропущенного удара.

Прежде всего, Муссолини, узнав об освобождении Парри и Усмиани, пришел в ярость. То, что он узнал об этом почти через месяц после освобождения узников, показывало, насколько он был оторван от событий, происходящих у него под носом. Каким-то образом известия об этом впечатляющем событии просочились в итальянскую прессу, откуда Муссолини и получил информацию. Он позвонил послу Рану, который рассказал неудавшемуся диктатору придуманную Вольфом историю о том, как он надеялся заполучить в обмен на Парри немецкого полковника Вюнше. Ран ухитрился всучить дуче этот траченный молью товар. Дуче на какое-то время успокоился, но была вероятность, что он пожалуется Гитлеру, а это вновь привлечет к Вольфу внимание Берлина. По этой причине Вольф еще раз просил меня организовать освобождение союзниками какого-нибудь высокопоставленного пленника, чтобы снять с него подозрения, возникшие из-за истории с Парри.

Но важнее было то, что Вольф трижды встречался с генералом Витингофом – на Пасху, и потом 6-го и 7 апреля. Парильи присутствовал на встрече с Витингофом 7 апреля, где был также генерал Рёттигер, который служил начальником штаба у Кессельринга и остался на этом посту при Витингофе. Совещание было замаскировано под дружескую встречу. Вольф пригласил обоих генералов и Парильи на чашку чая в свою штаб-квартиру. Вольф хотел, чтобы Парильи своими ушами услышал, что скажет Витингоф, и передал это нам. Дело было рискованным для Вольфа. Помимо всего прочего, он представлял немецкому главнокомандующему в Италии гражданского итальянца, который работал с американцами в Швейцарии и собирался нанести им визит. Противникам Вольфа не составило бы труда уже одно это изобразить как измену. И обвинение было бы оправданным. Пока Парильи пил чай, Витингофу сообщили, что союзники штурмуют район озера Комаччо. По телефону Витингоф приказал немедленно перебросить 5000 человек к Комаччо, Парильи слышал это указание и сообщил о нем нам, а мы тут же передали его по телеграфу в штаб Александера.

Но главным вопросом было – что собирается делать сам Витингоф? Прекратит ли он бои? Он принял Парильи исключительно сердечно. Нам было нелегко представить себе немецкого генерала, пьющего чай с маленьким бароном, в то время как на головы немецких солдат сыплются бомбы и снаряды весеннего наступления союзников. Контраст между этими двумя людьми был поразительным: Парильи, низенький, довольно жилистый, лысый мужчина, в возбуждении непрерывно куривший сигареты и страстно размахивавший руками, и Витингоф – крепкий широкоплечий офицер, с длинным прямым носом, прямым пробором по моде прошлого столетия, подстриженными усиками, в начищенных кавалерийских сапогах, невозмутимый и немногословный – короче, традиционный портрет германского милитариста. Ему не хватало только шлема с наконечником, чтобы смотреться так, будто он только что пришел с военного совета у Гинденбурга или Людендорфа.

И Витингоф и Рёттигер были хорошо осведомлены о том, что Вольф делал в Швейцарии. Обсуждать это не было смысла. Более того, Витингоф и Рёттигер полностью разделяли мнение, что пришла пора прекратить бессмысленную бойню. Но Витингоф не желал войти в историю как предатель своей страны или традиций своей семьи и своей касты. Он желал капитуляции, но вставал вопрос, как это сделать на почетных военных условиях. Он был готов подписать безоговорочную капитуляцию, если союзники согласятся с определенными моментами, позволяющими сохранить воинскую честь. Вот эти условия: немцы будут стоять в положении «смирно», когда союзники прибудут принимать капитуляцию; немцы не будут интернированы в Англию или Америку и будут лишь временно удержаны в Италии, где им будет дозволено выполнять какую-либо полезную работу по восстановлению шоссейных и железных дорог, а не будут содержаться за колючей проволокой; после того как ситуация стабилизируется, немцы вернутся в Германию при своих ремнях и штыках, что будет свидетельством их организованной капитуляции.

Я попросил Парильи передать мне письма от Вольфа, поскольку там, похоже, могли содержаться точные формулировки предложения Витингофа. Передавая их мне, он пояснил, что Вольф вызвал полковника Дольмана для того, чтобы их печатать. Очевидно, он не собирался доверять это дело секретарям. Так Дольман, полковник СС, доверенное лицо Гиммлера в Италии, стал на время машинисткой.

Первое из писем действительно было от самого Витингофа. В собственных формулировках Витингофа некоторые моменты почетной сдачи звучали более настойчиво, чем о них сказал Парильи, а один из них барон не упомянул вообще. Там требовалось «образовать незначительный контингент из армий группы «С» [подчиненной Витингофу] в качестве будущего инструмента поддержания порядка в Германии». Это, объяснил теперь Парильи, на самом деле скорее пожелание, чем требование, но когда мы подробнее рассмотрели вопрос, то пришли к мнению, что подобные вещи далеко отклоняются от формулы безоговорочной капитуляции, принятой в Касабланке, – настолько далеко, что фельдмаршал Александер наверняка не примет подобное условие. Было похоже, что реально Витингоф добивался того, чтобы сохранить свою воинскую честь, обеспечив своим войскам возвращение в Германию более-менее нетронутыми после того, как они пройдут формальности сложения оружия. И наконец, Витингоф, Рёттигер и Вольф желали, чтобы мы прислали им по нашим каналам проект акта о капитуляции для ознакомления.

Остальные письма были от Вольфа. Он во всех подробностях описывал, как старается предотвратить применение тактики выжженной земли в Италии. Помимо прочего он отмечал, что не может контролировать ситуацию в портовых районах, например в Генуе, потому что военно-морские подразделения подчиняются не ему или Витингофу, а военно-морскому командованию в Берлине. Заканчивалось послание словами надежды на то, что германское командование в Италии скоро будет полностью отрезано от верховного командования в Германии. Вольф был уверен, что, как только это произойдет, Витингоф получит свободу действовать по собственной инициативе, и просил нас «попытаться что-то сделать, чтобы удовлетворить просьбы Витингофа в вопросах почетной сдачи». Если мы сможем хотя бы частично их удовлетворить, он обещает, что Северная Италия будет преподнесена нам на блюдечке с голубой каемочкой в течение недели. Сознавая, что сейчас темпы становятся определяющим фактором, и явно чересчур оптимистично относясь к возможным итогам предложений Витингофа, Вольф также напомнил о нашем прежнем предложении разместить своего радиста в каком-либо ключевом пункте на контролируемой им территории Италии, чтобы мы могли поддерживать оперативный контакт в быстро меняющейся военной ситуации.

Я немедленно передал по радио доклад о предложениях Витингофа в ставку в Казерте (а также в Вашингтон и в Лондон). Меня не удивило то, что уже на следующий день, 10 апреля, я получил отрывистый и довольно грубый ответ из Казерты, где говорилось, что условия капитуляции будут вручены немецким парламентерам, когда они прибудут в штаб союзников в соответствии с правилами ведения войны. До этого момента условия им показаны не будут. Необходим только один визит немецких представителей, а потому это должны быть офицеры со всеми полномочиями действовать от имени их командира. Ни слова о почетных условиях. Молчание Александера по этому поводу показывало, что никто не будет заботиться о том, чтобы немцы имели хорошую мину при плохой игре, а также мудро исключало всякие предварительные дискуссии по этому вопросу. С этим текстом Парильи и Циммер вернулись в Италию.

Нас обнадеживало нынешнее состояние дел, в отличие от предыдущей недели, когда угрозы Гиммлера, казалось, парализовали Вольфа и застопорили все, что он делал. Он поговорил с Кессельрингом о поддержке своего плана, затем съездил к Витингофу и сделал все, чтобы того убедить. Новым препятствием представлялся Витингоф, с его воинской честью.

Чтобы попробовать преодолеть трудности, возникшие из-за упрямства Витингофа, Гаверниц вызвался лично отправиться в штаб немецкого генерала попытаться на месте развеять его сомнения. У Гаверница был большой опыт общения с немецкими генералами. Он хорошо знал их менталитет и то, что за ним стояло, – их моральные нормы, предрассудки и предубеждения. Он был американцем, но немецкий был его родным языком. Он в совершенстве знал и понимал позицию союзников, пользовался доверием Вольфа и присутствовал почти на всех переговорах по операции «Восход» с самого ее начала. Его план заключался в том, чтобы приехать, возможно в сопровождении Вайбеля, прямо к Витингофу и убедить того не настаивать на его требовании воинских почестей. Гаверниц считал, что во время своей миссии может положиться на защиту Вольфа, хотя это было смелым предприятием – американскому гражданину поехать во вражеский стан, когда шла война и немцы яростно сопротивлялись наступлению союзников.

В штабе фельдмаршала Александера в Казерте предложение отклонили. Там восхищались храбростью Гаверница, но посчитали предложение слишком рискованным. Более того, они не верили в искренность немцев. Возникало ощущение, что, возможно, основной целью немцев в операции «Восход» было, помимо прочего, вбить клин между союзниками и русскими. Мы с этим не соглашались, но в тот специфический момент было не до радиодебатов.

Наши надежды на успешный исход операции «Восход» по-прежнему оставались вполне достаточными для того, чтобы развивать идею размещения радиста у Вольфа в Италии. Если «Восход» будет развиваться, то радист совершенно необходим. Даже и при неудачном развитии событий мы смогли бы получить от него весьма ценные разведданные. Проблема заключалась в том, чтобы найти человека, который смог бы выполнить такую работу и взялся бы за нее.

Незадолго до этого, предвидя серьезность вопроса, я попросил нашу базу в Лионе, возглавляемую Генри Хайдом, поискать радиста, говорящего по-немецки. В течение зимы наши люди собирали и обучали европейцев различных национальностей для заброски их с самолетов в Германию с рациями в качестве агентов за линией фронта, наблюдающих и сообщающих о передвижениях германских войск, гражданском сопротивлении и т. п. Из этой группы обученных агентов база рекомендовала нам человека, который, похоже, отвечал требованиям и был готов встретиться с любыми опасностями. Радист, которого Генри Хайд прислал нам, был чехом, примерно 26 лет, по имени Вацлав Градецки. Это был невысокий, приземистый, черноволосый, довольно необщительный парень. Мы тут же прозвали его «Маленький Уолли». Он знал немецкий почти в совершенстве и был обучен работе на радиопередатчике на одной из наших баз в Южной Италии. Приключения, которые он пережил за 6 военных лет, показывали, что он способен позаботиться о себе почти в любой ситуации. Его арестовали немцы в 1939 году в Праге, где он учился в Карловом университете, одном из старейших в мире. Его отправили в концентрационный лагерь в Дахау, которым управляли эсэсовцы, где его заставляли заниматься тяжким трудом, били, морили голодом. Через шесть месяцев Уолли бежал. Мало кому удавалось бежать из Дахау, и те, кто совершал побег, обычно далеко не уходили. Уолли, однако, сумел прожить в подполье в Германии три года. Он представлялся чернорабочим, работал на фабриках и в то же время поддерживал связь с чешским Сопротивлением и передавал ему разведывательные сведения, которые удавалось добыть в Германии. В конце концов его поймали во время облавы в небольшом городке в Баварии и, ввиду отсутствия документов, арестовали и отправили в лагерь для военнопленных. Он сумел выдать себя немцам за беглого военнопленного, а не бывшего узника концентрационного лагеря (что означало бы для него смерть). Он бежал из лагеря для военнопленных и направился в Швейцарию. Из Швейцарии он перебрался во Францию сразу же, как только оттуда ушли немцы, и вышел на контакт с УСС.

Несколько бесед с Уолли убедили меня, что он тот человек, который нам нужен. Я дал ему инструкции, не сглаживая никаких острых углов. Я объяснил Уолли, что ему придется на итальянско-швейцарской границе превратиться в офицера СС, и он не моргнул глазом. Это подтвердило мое впечатление о его мужестве, если учесть, сколько ему довелось вытерпеть от эсэсовцев. Вольф предложил, чтобы наш радист работал не из его штаба в Милане, что было бы для всех слишком опасно, а из комнаты в офисе Циммера. Поэтому я объяснил Уолли, что его укроют в доме офицера СС, который встретит его на границе, что ему нельзя покидать этот дом и что он должен принимать наши сообщения и передавать нам те, которые будет ему давать этот офицер. Принятые сообщения он должен был отдавать этому офицеру. Я никак не объяснил ему причины, по которым он едет, или суть операции, в которой он играл такую огромную роль. Он не задал мне ни одного вопроса.

13 апреля Циммер позвонил с границы, и Уолли отвезли на встречу с ним. У Уолли были с собой в чемодане рация, шифровальные таблицы и сигнальный план, смена нижнего белья, носки и огромное количество сигарет. Циммер отвез его в Милан и разместил в доме на Виа Чимароза на верхнем этаже с тем, чтобы Уолли мог натянуть антенну на крыше. В здании располагался штаб службы контрразведки СС по Пьемонту. Этот район был почти полностью реквизирован СС, но в комнату Уолли доступа не имел никто, кроме Циммера и Парильи. 14 апреля в Казерте поймали первый сигнал от Уолли. Он вступил в дело, и мы в Берне получили мощный инструмент для своей работы: независимую и безопасную связь с генералом Вольфом.

Как раз в это время меня вызвали в Париж. Там был генерал Донован, и он хотел со мной увидеться. Он, в частности, хотел услышать подробный отчет об операции «Восход». Я решил взять с собой Гаверница, поскольку тот тоже мог поделиться своими личными впечатлениями о Вольфе и других участниках операции.

За день до отъезда на связь вышел один из наших австрийских агентов и сообщил, что начальник разведки СС в Австрии приехал в Швейцарию с твердым намерением встретиться со мной. Это был Вильгельм Хёттль, один из высокопоставленных чинов ведомства Кальтенбруннера. Имя Хёттля как нашего потенциального визитера, упоминалось несколькими месяцами ранее одним из австрийских агентов, приезжавшим в Швейцарию с мирными посланиями от Кальтенбруннера. Мы к тому времени были в достаточной мере предупреждены Вольфом о том, что Кальтенбруннер недоволен нашими независимыми предложениями о капитуляции и пытается помешать их исполнению. Мы предположили, что за просьбой Хёттля о встрече скрывается прямая попытка Кальтенбруннера перерезать связи, налаженные Вольфом, которого он был не в состоянии остановить каким– либо другим способом. У меня не было желания встречаться с Хёттлем, и в любом случае я покидал страну. Однако мне было интересно услышать, что желает поведать нам Кальтенбруннер. Поэтому я попросил одного из своих помощников, специализировавшегося на австрийских вопросах, но не подозревавшего об операции «Восход», поехать в Цюрих и встретиться с Хёттлем. Во всем нашем учреждении в операцию «Восход», кроме меня и Гаверница, были посвящены только два офицера. Один из них, капитан Трейси Барнс, должен был принять посланника от Вольфа, если бы тот прибыл в Швейцарию в мое отсутствие.

Новость еще об одном событии, совершенно другого свойства, также пришла к нам еще до выезда в Париж. Утром 12 апреля в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, скоропостижно скончался президент Рузвельт. В тот же день присягу принял заменивший его на посту президента Трумен. И в нейтральной Швейцарии, когда мы ее покидали, и в освобожденной Франции, в Париже, у людей было ощущение неоценимой потери в связи со смертью великого человека, который направил мощь Америки на борьбу против гитлеризма в Европе. Его смерть в момент, когда победа была близка, но еще не достигнута, нависла над нами мрачной тенью, когда мы обсуждали операцию «Восход» с Биллом Донованом, который был лично столь близок к Рузвельту. Вера Рузвельта в Донована была движущей силой нашего общего дела и организации, которой было доверено довести это дело до конца.

Гаверниц и я представили Доновану и Расселу Форгану подробный отчет о ходе операции «Восход». Форган был одним из главных помощников Донована и главой парижской миссии УСС, старым моим другом, который постоянно помогал нашей работе в Берне. Наш отчет был максимально объективным, мы рассказали обо всех наших надеждах и опасениях. Мы невысоко оценивали шансы на успех, поскольку в тот момент Витингоф со своими требованиями воинских почестей и Вольф – без всякой надежды добиться капитуляции своими силами без участия Витингофа – не вселяли оптимизма. Но Донован был полон энтузиазма. Это был именно тот род операций, в которых он желал бороться до конца. Он хотел, чтобы мы использовали все возможные средства для ее успешного завершения. Форган дал нам несколько полезных указаний. Эти два человека видели более общую картину. Они знали, что в Италии у Витингофа союзникам противостояло почти столько же дивизий, сколько было у Кессельринга на Западном фронте. Новости с Западного фронта занимали первые страницы газет. Население стран– союзников желало читать о том, как наши армии врываются на территорию врага, а итальянская кампания соответственно уходила на второй план. Но на итальянской земле будет пролито много американской и британской крови, если немецкие армии продолжат сражаться в Альпах, потому что германское верховное командование в Италии не хочет прекратить баталию, в которой не может победить и которая уже не служит никаким военным целям. И раз у нас появилась возможность остановить войну в Италии, мы обязаны сделать все, чтобы этого добиться.

Донован много знал о том, что творилось в Вашингтоне, и рассказал нам, как развивались события после того, как Советы были оповещены об операции «Восход». Как уже говорилось, я впервые услышал о реакции Советов от Лемницера и Эйри в Аннемассе около месяца назад. Но тогда мы только знали, что Советам было сообщено об операции, и они настаивали на приезде русских генералов в Швейцарию для участия в переговорах с немцами. Позже Сталин, как теперь выяснилось, прислал Рузвельту письмо с обвинениями. Суть письма заключалась в том, что мы готовим сепаратный мир с немцами за спиной Сталина. Рузвельт поверил в добрую волю Сталина и Молотова в Тегеране и в Ялте. Теперь внезапно маски спали. Советская позиция по отношению к операции «Восход» нанесла президенту Рузвельту первый неприятный удар в отношениях с Советами. Письмо, которое Рузвельт отослал незадолго перед смертью 12 апреля, – возможно, последнее его письмо, – было нотой Сталину в отношении операции «Восход», где о ней говорилось как о «бернском инциденте». Теперь проблему унаследовал президент Трумэн.

Это известие удивило и обеспокоило меня. Донован, однако, заверил меня, что, по его убеждению, если капитуляция произойдет, она не вызовет каких-то претензий Советов к США и Британии. Мы действуем честно. Если жизни американцев и других союзников можно спасти безоговорочной капитуляцией немецких армий в Италии, мы должны идти вперед.

Раздумывая над советской позицией, я начал понимать, что, возможно, беспокоило советских лидеров. Если бы мы добились быстрой капитуляции немцев, войска союзников смогли бы первыми оккупировать Триест, ключ к Адриатике. Если бы наш план не удался, и немцы, продолжая сражаться, отступили на удобные оборонительные позиции к западу от Венеции, в тени Альп, силы коммунистов – либо советские войска, прошедшие через Венгрию, либо сторонники Тито из Югославии, поддержанные прокоммунистическими партизанами, – оказались бы в Триесте, а может быть, и еще западнее, раньше нас[14]. Следовательно, у нас была мощная причина добиваться капитуляции. В этом отношении полезно вспомнить, что, если зоны оккупации Германии, включая Берлин, и Австрии были разграничены между союзниками и Советами предыдущими межправительственными соглашениями, то в отношении Северной Италии этого не было сделано, поскольку Италия рассматривалась как союзник. Таким образом, опережающая оккупация этого района прокоммунистическими силами вполне могла определить зоны послевоенного влияния или даже оккупации.

Конечно, лишь после окончания войны я смог узнать все подробности разногласий между Россией и союзниками, которые, как мы увидим далее, стали такой серьезной угрозой для операции «Восход» на ее решающем этапе. Хронология того, что адмирал Лихи назвал «нашей первой желчной ссорой с русскими с тех пор, как они присоединились к союзническому делу», приведена ниже.

9 марта 1945 г. – фельдмаршал Александер объявляет Объединенному комитету начальников штабов о своем намерении направить двух офицеров в генеральском чине (Лемницера и Эйри) в Швейцарию для ознакомления с германскими предложениями о капитуляции. 11 марта американское и британское правительства приняли решение информировать Советы о развитии ситуации. Послу Гарриману, после того как он передал информацию советскому министру иностранных дел Молотову, на следующий день, 12 марта, было заявлено, что Советское правительство не возражает против переговоров, но желает направить трех советских офицеров для участия в них.

13 марта – генерал-майор Дин, начальник военной миссии США в России и помощник посла Гарримана по военным вопросам, обсуждая с Вашингтоном требование Советов об участии в переговорах, предложил тем не менее, чтобы оно было отклонено, поскольку, по его мнению, это только замедлит ход дела и создаст неприятный прецедент. Он отметил, что мы не участвовали в локальных германских капитуляциях на русском фронте.

15 марта – государственный департамент телеграфировал послу Гарриману инструкцию проинформировать Молотова о том, что советские представители будут с радостью приняты в штабе фельдмаршала Александера, когда капитуляция станет реальностью. Переговоры в Швейцарии носят только пробный характер. Кроме того, поскольку германское предложение относится к капитуляции на англо-американском фронте, только американцы и британцы могут отвечать за ход переговоров.

16 марта – фактический отказ от участия советских представителей в переговорах в Швейцарии, похоже, и привел к противостоянию. Молотов направил безапелляционную ноту Гарриману. Там было заявлено, что, поскольку США отказали СССР в участии в переговорах, которые являются для Советского Союза «неожиданными и неприемлемыми», СССР настаивает, чтобы переговоры с немцами были прерваны.

21 марта – высшие американские дипломатические и военные советники (посол Гарриман, адмирал Лихи, государственный секретарь Стеттиниус и военный секретарь Стимсон), согласившись, что мы не можем поддаваться давлению русских в данном вопросе, просто проинформировали Советское правительство, что 19 марта имели место переговоры с генералом Вольфом, которые не дали никаких особых результатов.

23 марта – в ответ на это Молотов направил ноту уже и британскому и американскому правительствам, обвиняя их в переговорах с немцами «за спиной Советского правительства, которое несет всю тяжесть войны с Германией». К этому оскорбительному обвинению, которое, похоже, разрывало всю ткань англо-американо-советских отношений, было, естественно, привлечено внимание и премьер-министра Черчилля, и президента Рузвельта. Одновременно Молотов заявил, что не будет лично присутствовать на конференции в Сан– Франциско, организуемой в рамках ООН. Это было очевидным выражением советского неудовольствия последними односторонними действиями англичан и американцев, что обеспокоило лидеров по обеим сторонам Атлантики. Как пишет адмирал Лихи: «Открытый разрыв между Россией и ее англосаксонскими союзниками мог бы стать единственным чудом, которое позволило бы предотвратить скорую гибель германских армий». Премьер-министр Черчилль решил, что необходимо вместе с президентом Рузвельтом подготовить и предъявить совместный англо-американский ответ на русский выпад.

24 марта – президент Рузвельт передал по телеграфу личное послание маршалу Сталину, в котором допустил, что имело место недопонимание, но вежливо и твердо заявил, что не может согласиться с прекращением попыток поиска возможной капитуляции, которая спасла бы жизни американцев, особенно в ситуации, когда в переговорах нет «политического подтекста и не нарушаются совместно согласованные принципы требования безоговорочной капитуляции».

3 апреля – Сталин ответил на послание Рузвельта от 23 марта тревожным и возбужденным письмом. Из этого письма ясно, что он воспользовался информацией, собранной советской разведкой о наших переговорах в Швейцарии. Многое в ней было неверным, а возможно, и целенаправленно искаженным. Судя по всему, эта информация долго собиралась и анализировалась, почему и произошла такая задержка с ответом Рузвельту. Помимо других пунктов, в сочинении Сталина содержалось обвинение в том, что немцы согласились «открыть фронт англо-американским войскам и позволить им двигаться на восток в обмен на согласие британцев и американцев облегчить условия перемирия для немцев». Похоже, это подтверждает мою теорию о том, что русские беспокоились, как бы мы не вошли в Триест и Венецию раньше их.

5 апреля – президент Рузвельт ответил на обвинительное письмо Сталина. Черновик письма составляли генерал Маршалл и адмирал Лихи, и оно полностью цитируется Черчиллем. Общий смысл ноты заключался в том, что имели место беседы, но не переговоры и что Сталин дезинформирован, возможно германскими источниками. Намекалось, что действительно вероятной целью немцев может быть стремление посеять раздор между англо-американцами и Советами, мысль, которая беспокоила высшее руководство в Вашингтоне в течение всей операции «Восход». Послание завершалось сильной фразой, которую, по предположению Черчилля, добавил в письмо сам президент Рузвельт: «Искренне говоря, я не могу отделаться от ощущения горького негодования по отношению к Вашим информаторам, кем бы они ни были, за столь подлую интерпретацию моих действий и действий моих подчиненных».

(В отношении этого послания бывший госсекретарь Джеймс Ф. Бернс недавно писал мне, что первоначальный ответ Рузвельта Сталину звучал даже еще более жестко, но был смягчен, поскольку в это же время Рузвельт получил от Сталина ноту по другому вопросу, выдержанную в самом дружеском тоне. Г-н Бернс также цитировал сказанные в то время слова президента Рузвельта, что он не понимает методов, применяемых Советами.)

6 апреля – Сталин среди других инсинуаций в письме Рузвельту от 3 апреля отметил, что он «не может понять молчания британцев, хотя известно, что инициатива во всем этом деле принадлежит им». Поэтому Черчилль написал длинное послание Сталину, в котором рассказывал о развитии операции «Восход» и отмечал, что контакты наладило американское агентство (имея в виду УСС).

7 апреля – Сталин ответил на укоризненное письмо президента Рузвельта от 5 апреля, немного смягчив обвинения англо-американцев в нечестности, но продолжая с массой аргументов упирать на то, что советские представители должны были быть приглашены к переговорам. Это явно было главным предметом обиды. Сталин, однако, не смог в этой ноте пройти мимо многочисленных обвинений в отношении предыдущих, по его мнению, нечестных действий союзников, а также превозносил достоинства своих информаторов, то есть советской службы разведки, на которую президент Рузвельт возвел напраслину. В тот же день он направил и что-то вроде извинений Черчиллю – или, как это оценил премьер-министр, «нечто такое, что они считают извинениями».

12 апреля – утром этого дня, дня своей смерти, президент Рузвельт написал Сталину послание с благодарностью «за Ваше искреннее объяснение советской точки зрения на бернский инцидент, который теперь, похоже, уходит в прошлое, не дав никаких полезных результатов».

Мы приехали с парижского совещания с Донованом с твердым намерением сурово осудить Витингофа либо попытаться заставить подчиненных ему генералов выйти из игры, даже если сам он не сделает это. Было уже поздно, когда темными коридорами «Рица» мы уходили из номера Донована. Когда я искал свой номер, ко мне подошел незнакомец и задал вопрос. Для постороннего в этом не было бы ничего необычного, но меня на миг ошарашило. Следует пояснить, что у всех нас в УСС были кодовые номера, которыми мы пользовались для секретных связей. Если сообщение перехватывалось, то, по крайней мере, упоминаемые лица оставались неизвестными для противника. Поскольку нам приходилось пользоваться этими номерами практически каждый день, они сидели в голове у каждого почти как собственное имя. У меня был номер 110, и день за днем в течение двух с половиной лет я оставался номером 110. И вот в темном коридоре в полночь незнакомец спросил: «Умоляю вас, где 110-й?» Поскольку мои мысли все еще крутились вокруг разговора с Донованом, вопрос застал меня врасплох. Я едва не ответил: «Вы говорите с ним. 110-й – это я», но вовремя вернулся к реальности. Мужчина заблудился в плохо освещенных коридорах отеля и искал свой номер, который оказался 110-м.

Поздно ночью 15 апреля мы вернулись в Швейцарию, где нас ожидала масса докладов. Один из них был от моего помощника, беседовавшего с Хёттлем. Кальтенбруннер затеял неясную игру. Хёттль, его эмиссар, заявил, что желает помочь западным союзникам сделать все возможное, чтобы помешать созданию альпийского горного бастиона. Он намекал на желание австрийской группы нацистского руководства (куда, без сомнения, входил и Кальтенбруннер) заключить нечто вроде сепаратного соглашения с союзниками. Что бы это ни значило, но обращение Хёттля к нам казалось маловажным по сравнению с тревожными новостями с фронта самой операции «Восход».

В тот же день в Лугано приехал Циммер и встретился там с Вайбелем, Гусманом и моим представителем, капитаном Барнсом. Циммер сообщил, что три дня назад они с Вольфом приехали в штаб Витингофа и встретили очень холодный прием. Витингоф рассказал, что британский майор, чье имя он никак не может запомнить, обнаружился в разведотделе Лигурийского корпуса в Генуе, одном из итальянских фашистских подразделений, приданных немецкой армии. На «майоре» была гражданская одежда, и он заявил, что послан фельдмаршалом Александером с устным посланием Витингофу, передать которое он просил разведотдел Лигурийского корпуса.

В послании говорилось, что Витингоф находится на неверном пути, ведя переговоры с американскими представителями в Швейцарии, что ему следует придерживаться «британской линии» и разговаривать напрямую с британцами, которые, будучи все-таки европейцами, больше заинтересованы в будущем Европы и лучше понимают европейские условия. Он попросил офицера разведки как можно скорее передать послание Витингофу и сказать, что через несколько часов он вернется за ответом. Больше этого человека не видели.

Получив это послание, Витингоф был крайне огорчен. Его вывело из себя то, что его и Вольфа контакты с американскими представителями в Швейцарии явно не были большим секретом и обсуждались как предмет раздора между британцами и американцами. Он начал опасаться за свою жизнь, так как понимал, что подобные действия в Германии расцениваются как государственная измена.

Чтобы прикрыть себя, он решил отчитаться обо всей операции «Восход» генералу Йодлю, начальнику оперативного штаба германских вооруженных сил при ставке Гитлера в Германии. Понадобились совместные увещевания Вольфа, генерала Рёттигера и посла Рана, чтобы отговорить его от такого поступка. Но в любом случае в результате этого неприятного инцидента налаживать контакт с осторожным и самодовольным Витингофом стало еще труднее.

Мы немедленно телеграфировали об инциденте в Казерту и получили ответ, что британцы никаких людей не направляли. По сей день вся история остается загадкой. Единственное объяснение, которое мы позднее придумали, – что это был агент советской разведки, старавшийся нарушить ход операции. Видимо, он рассчитывал не только напугать Витингофа, что почти удалось, но также и организовать размолвку между американскими и британскими союзниками.

Сам Вольф явно не упал духом из-за этого нарушения взаимопонимания с Витингофом. Он использовал смерть президента Рузвельта как повод, чтобы написать мне длинное личное письмо, переслав его через Циммера. Это был, несомненно, один из самых необычных документов, полученных мной за многие годы общения с необычными людьми при необычных обстоятельствах. В то время, когда Германия и США находились в состоянии войны, командир СС написал мне письмо с соболезнованиями в связи с кончиной президента Соединенных Штатов. Он написал его от руки на своем официальном бланке, но вымарал три строчки вверху листа, на которых были напечатаны типографским способом все его тяжеловесные титулы. Ниже он приписал: «Личное». Я цитирую в переводе начало письма:

«Уважаемый господин Д.

По случаю ухода из жизни президента, с которым Вы были столь близки и чья кончина должна была доставить Вам такую боль в равной мере как человеку и как члену правительства, я желал бы выразить Вам свое искреннее и глубокое сочувствие… Хотя на данный момент я не представляю, как смена президентов отразится на усилиях по поиску взаимопонимания между воюющими сторонами, хочу заверить Вас, что в этот печальный момент я, как и прежде, остаюсь при убеждении, что скорое прекращение враждебных действий возможно…»

Я оценил порыв Вольфа прислать мне такое письмо, но не мог отбросить мысль, что им двигала обеспокоенность позицией новой администрации по отношению к нашим переговорам или даже опасение, не потеряю ли я свою работу. Как уже упоминалось, слухи о том, что я являюсь «личным представителем президента Рузвельта», активно муссировались в Швейцарии и, как я это выяснил после войны, неоднократно попадали в сводки немецкой разведки. Несомненно, потому и появились в письме Вольфа слова «с которым Вы были столь близки».

Остальное в отчете Циммера было смесью хорошего и плохого. Хорошей новостью было то, что генерал Рёттигер теперь полностью поддерживает попытки Вольфа по организации капитуляции, равно как и генерал фон Поль, командующий люфтваффе в Италии, которого Дольман привозил вместе с Вольфом в прошлом сентябре. Рёттигер, как начальник штаба Витингофа, не занимал командного поста и мог лишь работать вместе с Витингофом, но Поль, уже вовлеченный в операцию «Восход», имел под своим командованием 50 тысяч человек летного и наземного персонала. Кроме того, как рассказал Циммер, Вольф беседовал с подчиненными Витингофу в Италии командирами и почувствовал, что они на его стороне независимо от того, что будет делать Витингоф. Циммер также передал устное послание от Вольфа, которое звучало примерно так: «Прошу вас сделать все возможное, чтобы союзники не понесли ненужные потери в энергичном наступлении. С полной ответственностью я гарантирую, что на следующей неделе произойдет капитуляция».

Плохой новостью было то, что Вольф вновь оказался под колпаком у Гиммлера. 14 апреля Гиммлер позвонил ему и приказал немедленно явиться в Берлин. Вольф отказался подчиниться, заявив, что сейчас его присутствие в Италии совершенно необходимо. В Италии и впрямь становилось все беспокойней. По мере того как союзники теснили немцев, Муссолини начинал терять голову и угрожал, что прикажет послать на фронт резервные фашистские войска. Но Вольф в этих деликатных обстоятельствах сохранял самообладание. Гиммлера удалось убедить отменить приказ. Затем Вольф сел и написал Гиммлеру письмо. Играя на идее, от которой сам давно отрекся, но которая, как он знал, была исключительно привлекательна для галлюцинирующего высшего нацистского руководства в Берлине, Вольф объявил, что занимался важными переговорами с союзниками с целью отколоть англо-американцев от Советов. Далее, заметил Вольф, во всех предыдущих случаях, давая советы Гиммлеру, оказывался прав, и потому просит воспользоваться его советом и сейчас. Германская оборона на западе рушится, как он это Гиммлеру и предсказывал. Дальнейшие бои на юге только приведут к бесполезной гибели немцев. Вольф добивается почетных условий перемирия с союзниками. Он завершил свое письмо тем, что пригласил Гиммлера приехать сюда и присоединиться к его усилиям в поисках мира. (Если бы Гиммлер принял приглашение, Вольф, как выяснилось позднее, планировал арестовать его по прибытии.)

Вольф отослал письмо Гиммлеру через доверенного курьера СС, который вылетел в Берлин четырнадцатого числа. В тот же день Гиммлер дважды звонил Вольфу, но тот умышленно отсутствовал в своем штабе, ожидая, когда письмо дойдет до Гиммлера.

Как уже отмечалось, мы знали, что Гиммлер мог воздействовать на Вольфа с помощью угроз его семье. Поэтому в тот момент, когда все больше и больше подчиненных нерешительного Витингофа явно начинали разделять настроения Вольфа, все, казалось, зависело от исхода личной схватки между Вольфом и Гиммлером. Потому что без Вольфа, этой движущей силы всей операции, мы считали, капитуляции не будет, по крайней мере сейчас.

Два дня мы ждали сообщений. 17-го в Швейцарию прибыл барон Парильи. Заговор запутывался – это было очевидно хотя бы по тому факту, что Парильи теперь боялся в открытую ездить в Швейцарию и доехал на машине из Милана до границы, переодетый священником. Я не увидел его в этом маскараде. Когда он разговаривал со мной в Берне, на нем был обычный деловой костюм, и мне было трудно вообразить себе этого бонвивана, не выпускающего изо рта сигарету, в сутане и рясе. Днем ранее адъютант Вольфа майор Веннер вызвал Парильи в Фазано и передал ему для нас несколько поразительных посланий и документов. Веннер сказал ему, что курьер с письмом от Вольфа добрался до Берлина и был принят Гиммлером ночью 15-го. Гиммлер, как только прочитал письмо, сразу же позвонил Вольфу. Он не обсуждал содержания письма, а сказал Вольфу: «Я не прошу отчета. Я желаю переговорить с вами лично». Тщательно обдумав ситуацию, Вольф уступил требованию и 16-го вылетел в Берлин через Прагу, чтобы миновать места наиболее сильных воздушных боев. Все же его самолету пришлось пролетать через опасные участки. Более того, Берлин к тому времени уже был частично окружен советскими войсками. Но все это были просто опасности войны. Вольфу предстояло встретиться с куда более зловещими угрозами.

Парильи не видел Вольфа перед отъездом, а Веннер был не слишком разговорчив. Устное сообщение, которое он передал Парильи от Вольфа для меня, было следующим: «Я собираюсь в Берлин, потому что верю, что эта опасная поездка может быть шансом сделать что-то для всего германского народа. Я вернусь в Италию через день-два». Мы же задавали себе вопрос, сможет ли он вообще когда-нибудь вернуться. На наш взгляд, шансы казались весьма слабыми.

В тот момент я не знал, что у Парильи в кармане лежал листок бумаги, на котором было изложено нечто вроде личного завещания Вольфа, адресованного мне. Парильи решил придержать его на случай, если Вольф вернется, что и ему и мне казалось маловероятным. Если же, однако, Вольф вернется, этот документ, как считал барон, мог показаться немного нелепым. Вот содержание завещания, которое Парильи передал мне немного позднее:

«В случае, если я буду снят с командования… и то, что я делаю, не приведет к успеху, я прошу, чтобы немецкий народ и немецкие войска в Италии не пострадали от последствий.

Если после моей смерти моя честь будет подвергаться нападкам, я прошу г-на Даллеса реабилитировать мое имя публикацией моих истинных гуманных намерений. Продемонстрировать, что я действовал не ради эгоистических соображений или предательства, но единственно из-за убеждений и надежды на спасение, насколько возможно, германского народа.

После моей смерти я прошу г-на Даллеса, во имя идей, за которые я пал, попытаться получить для немецких и итальянских войск почетные условия капитуляции.

Я прошу г-на Даллеса после моей смерти, если это будет возможным, защитить две мои семьи от уничтожения».

Перед отъездом Вольф оставил распоряжения начальнику СС в Милане Рауфу поддерживать тесный контакт с кардиналом Миланским Шустером с целью избегать везде, где возможно, столкновений между отступающими немцами и итальянским населением и партизанами.

У Парильи была еще одна новость. Гауляйтер Тироля, Франц Гофер, по мнению Вольфа, тоже стал склоняться к плану капитуляции. Гофер, партийный назначенец, обладал абсолютной политической властью в Австрии и Южном Тироле, примыкающих к территории, контролируемой Вольфом и на которой должна была располагаться часть «альпийского бастиона». Гофер, кроме того, сказал Вольфу, что 12 апреля он был в Берлине, разговаривал как с Гитлером, так и с Гиммлером и узнал, что ни один из них не собирается уходить в бастион. Они были намерены оставаться в Берлине, Гитлер, в безумии, планировал новые контрнаступления против советских войск.

Вольф, как обычно, сделал необходимые распоряжения с тем, чтобы при любом повороте событий мы оставались хорошо информированными. Он приказал Веннеру, в Фазано, пересылать все приходящие из Берлина сообщения в Милан. Оттуда Циммер должен был переправлять их на границу, а Парильи перевез бы их к нам. Либо, если такой путь окажется невозможным, Маленький Уолли, сидевший на эсэсовском чердаке в Милане, мог бы передать их нам по радио.

Тем временем Уолли пытался доказать свою полезность. 18 апреля мы получили от него сообщение, что Муссолини собирается вечером приехать на три-четыре дня в Милан и остановится в палаццо Говерно. Уолли дал точное описание расположения здания и предложил уничтожить его с помощью пикирующих бомбардировщиков, чтобы избежать уничтожения его жилища, которое располагалось всего в трехстах метрах на юго-восток. Однако у ВВС союзников в то время были и другие дела, помимо того чтобы бомбить Муссолини, а Уолли был слишком важен для нас, чтобы рисковать им ради погребения никому не нужного диктатора под кучей развалин.

Глава 10

ЛИцом к лицу с Гитлером

Битва за Арджентский проход к востоку от Болоньи началась, по существу, 18 апреля. Британская 8-я армия прорвала немецкую оборону. Тяжелая артиллерия Польского корпуса придвинулась настолько близко к Болонье, что могла доставать вражеские оборонительные позиции вблизи города. Немцы отступали с боями и несли тяжелые потери от комбинированных атак. Безумное упорство Гитлера и промедление Витингофа из-за его претензий на почести обошлись за эти две недели потерей тысяч жизней.

В то время ни мы, ни Вольф не знали, что 14 апреля Витингоф направил в ставку фюрера настоятельное прошение. Оно было чисто военным – ни слова о капитуляции. Он писал Гитлеру, что не может удерживать позиции, и просил разрешения отодвинуть фронт на реку По.

Как мы узнали из документов, попавших нам в руки после войны, генерал Йодль, начальник штаба при ставке Гитлера, резко ответил ему 17 апреля: «Все дальнейшие предложения по изменению существующей стратегии будут отвергаться. Особо хочу отметить, что ни при каких обстоятельствах ни войскам, ни командирам не дозволено склоняться к оборонческим настроениям, которые могут быть следствием идей, явно царящих в вашем штабе…» Это был прозрачный намек на слухи о попытках заключения мира, которые дошли до Берлина из Италии. «Фюрер ждет… предельной стойкости в исполнении вашей нынешней миссии, веря, что ваши командиры будут защищать каждый дюйм земли в Северной Италии. Хочу отметить серьезность последствий для всех тех высших командиров… кто не исполнит до конца приказы фюрера».

Угроза была недвусмысленной. Витингоф не мог не принять во внимание подтекст приказа. Несомненно, вероятным итогом неподчинения были бы военный суд и казнь.

Ночью 18 апреля, а также утром и днем 19-го пришло несколько сообщений от Циммера. Они были переданы ему Веннером из Фазано. Первые два сообщения Циммер передал нам по телефону со швейцарской границы. В них говорилось, что Вольф благополучно добрался до Берлина ночью 16-го и что он находился на совещании у Гитлера днем 18-го и сразу же возвращается в Италию. Вольф звонил Веннеру из Берлина, так что он был жив. Я, правда, удивлялся, почему он на свободе. Третье, и последнее, сообщение, подписанное Циммером, пришло к нам через Маленького Уолли. В нем говорилось, что Парильи встретится с Вольфом в Фазано утром 20-го и что ожидаются определенные решения относительно капитуляции к 21 апреля. Но там не указывалось, покинул ли Вольф Берлин. Мы были склонны в этом сомневаться. Гиммлер мог играть в кошки– мышки с заговорщиками и подчиненными Вольфа в Италии. И потом, если Вольф действительно возвращался, то какую сделку он заключил с Гиммлером и Гитлером, чтобы вырваться из волчьего логова живым? Что будет с его обещанием сдать нам немецкие войска в Италии на блюдечке с голубой каемочкой?

Мы держали Вашингтон и Казерту в курсе развивающихся событий и оставались начеку. Мы прождали весь день 20 апреля, но не последовало ни звонков с границы, ни сигналов от Маленького Уолли. Было сообщение от генерала Лемницера из Казерты, отражавшее, по-видимому, раздумья фельдмаршала Александера. После моей беседы с Донованом в Париже и его откровений по поводу советской реакции на операцию «Восход» я передал по телеграфу Лемницеру свою версию причин, по которым Советы пытаются остановить «Восход». Они желали захватить Триест и Северную Италию прежде, чем союзники смогут оккупировать этот район. Я еще раз отметил свою убежденность в том, что противодействие Советов не должно мешать нам двигаться вперед, если немцы готовы к капитуляции. Встреча с Донованом оставила у меня впечатление, что такой была и позиция президента Рузвельта перед самой его смертью. Но я не знал, какой точки зрения придерживался президент Трумэн.

Судя по ответу на мою телеграмму, Казерта разделяла мои взгляды. Хотя Лемницер не упоминал советскую проблему, складывалось впечатление, что Александер по-прежнему озабочен вопросом о нацистской капитуляции. Послание Лемницера завершалось сообщением о том, что 8-я армия прорвалась через Арджентский проход и падение Болоньи неизбежно.

Войска 5-й и 8-й армий вошли в Болонью на рассвете, в субботу 21 апреля. Я приехал в свой офис в надежде, что за ночь появились какие-то известия от Маленького Уолли о возвращении Вольфа. Вместо этого я обнаружил ожидающее меня послание из Вашингтона с грифами «Срочно», «Совершенно секретно». Оно было кратким до предела:

«Вашингтон

Дата: 20 апреля 1945 г.

1. Сегодняшним письмом ОКНШ [Объединенный комитет начальников штабов] приказывает УСС немедленно прекратить все контакты с германскими эмиссарами. В связи с этим Даллесу необходимо незамедлительно разорвать все подобные контакты.

2. Письмо также подтверждает, что СКНШ [Совместный комитет начальников штабов] утвердил письмо Александеру, утверждающее, что германский главнокомандующий в Италии, очевидно, не намерен в настоящее время капитулировать на приемлемых условиях. И далее: соответственно, особенно ввиду осложнений, возникших с русскими, правительства США и Британии решили, что УСС должно прервать контакты, что ОКНШ соответствующим образом инструктирует УСС, что весь вопрос в целом следует считать закрытым и что русские будут проинформированы об этом через Арчера и Дина [военные представители союзников в Москве]».

И это было все, что в то время предложил мне Вашингтон в объяснение изменения своей позиции[15]. Действительно, переговорам не было видно конца, Вольф исчез в бункере Гитлера и в любой момент мог быть схвачен. Президент Рузвельт умер, и нельзя было ожидать, что президент Трумэн сможет сразу оценить значимость операции «Восход». Он занимал свой пост всего восемь дней. Было слишком много других неотложных проблем, других фронтов сражений. Очень вероятно, что наш Объединенный комитет начальников штабов чувствовал, что выигрыш от итальянской капитуляции будет мал, если добиваться ее вместе с Советами.

В любом случае было бесполезно, сидя в Берне, предаваться размышлениям. Вопрос был в том, как выполнить приказы. На тот момент я потерял связь с Вольфом. Парильи и Циммер находились в Италии, и я не желал использовать нашу радиосвязь через Уолли, чтобы сообщить им о том, что почти случилось. Отправить такое послание через Маленького Уолли означало бы подписание ему смертного приговора. Вполне возможно, что эсэсовцы стоят у него за спиной, когда он дешифрует наши радиограммы. Конечно, у меня были основания держать слово перед Вольфом, пока я не смогу вырвать Уолли из лап СС.

Поэтому в первую очередь я послал Уолли радиограмму с просьбой приехать из Милана на швейцарско-итальянскую границу для консультаций. Чтобы найти достаточное оправдание, я добавил, что мы получаем неудовлетворительный сигнал и хотели бы понять, можно ли улучшить связь.

Ввиду строгих формулировок полученных приказов я затем телеграфировал в Вашингтон, что столкнулся с определенными практическими проблемами, которые они, возможно, не рассматривали. Одной из них была безопасность Уолли, другой – как вести себя с Парильи. Он был не «германским эмиссаром», а итальянским посредником. Наверняка он вскоре появится в Швейцарии, чтобы увидеться со мной и отчитаться о своей встрече с Вольфом, если тот действительно возвращается из Берлина. У меня не было способа перехватить Парильи по дороге. Более того, он мог обладать исключительно важными разведывательными сведениями. И потом, тогда возникла бы проблема, что говорить Вайбелю. В прошлом основные успехи нашей миссии были определены его дружеским сотрудничеством, он способствовал уверенному ходу сложной операции «Восход». Он, конечно, заслужил то, чтобы быть как можно более тактично извещенным о поступивших мне приказах.

Такова была реальная обстановка, и в то же время я надеялся, что, получив позволение дипломатично свернуть операцию, смогу оставить дверь чуть приоткрытой, пока мы не узнаем, что случилось с Вольфом в Берлине. Вашингтон ответил на это, что понимает мои проблемы, но приказ есть приказ, и я должен решить их таким образом, чтобы не нарушить жесткие постановления Объединенного и Совместного комитетов начальников штабов.

В воскресенье, 22-го, сообщений от Парильи не было. Если Вольф вернулся из Берлина, Парильи, как нам сообщал Уолли, должен был увидеться с ним 20-го. Это было не похоже на барона – не прибыть немедленно на швейцарскую границу и не рассказать нам о результатах встречи. Неужели наши опасения в отношении Вольфа стали реальностью? Если так, то ОКНШ точно рассчитал время своего приказа.

Мы с Гаверницем провели в Берне очень мрачное воскресенье. В довершение ко всем прочим неприятностям, у меня начало болеть колено. Это была подагра, которой я страдал много лет. Похоже, она была вызвана умственным напряжением – самой популярной причиной злоупотреблений.

Ночью из нашего офиса позвонили шифровальщики. Пришло сообщение от Уолли. Поскольку мне было трудно передвигаться, служащий привез расшифрованный текст в мою квартиру в Херренгассе. Уолли сообщил, что союзники бомбили штаб Витингофа в Рекоаро. Здание повреждено, трое убитых, пятнадцать раненых. Штаб немедленно стал перебазироваться. Я погрузился в ночные раздумья о том, как это подействует на Витингофа.

Первым делом, которое я себе запланировал на утро понедельника, было проинформировать Вайбеля о положении дел. Я на такое не рассчитывал, но сделать это было необходимо. Пока я размышлял над своими планами, зазвонил телефон.

Это был Вайбель. Парильи только что позвонил ему со швейцарско-итальянской границы из Кьяссо, новости были поразительными.

Генерал Вольф, его адъютант, майор Веннер, и один из высших штабных офицеров Витингофа, подполковник Виктор фон Швайниц, находились на пути в Швейцарию. Они намеревались капитулировать.

В сообщении Парильи было добавление к этим важным фактам: Швайниц имел все полномочия ставить подпись за Витингофа. Вольф и Швайниц были готовы прибыть в Казерту немедленно для оформления капитуляции всех германских сил, вермахта и СС, в Северной Италии. Они предлагали немедленно встретиться со мной в Люцерне для организации поездки в штаб союзников. А я получил строжайший военный приказ не иметь с ними дела!

Сказать, что я был в затруднительном положении, – не сказать ничего. Работать сейчас с немцами было бы явным нарушением инструкций. Однако я был убежден, что Комитеты начальников штабов ни за что не приказали бы прервать контакты, если бы в Вашингтоне и Лондоне знали, что немецкие парламентеры уже едут для капитуляции.

Я дал радиограмму с этим известием Александеру в Казерту и в Вашингтон, запросив новые инструкции. Я подтвердил, что, пока у меня не будет от них ответа, я не буду иметь дел с парламентерами, за исключением проверки документов, которые дают им полномочия для таких действий, и дам точную информацию об их полномочиях и их намерениях.

Затем я рассказал Вайбелю, что у меня связаны руки. Он предложил встретиться с немцами раньше, чем я получу новые инструкции. Мы оба были уверены, что я получу новые приказы, когда дойдут мои сообщения. Нельзя было представить, что союзники откажутся от капитуляции, когда парламентеры, готовые ее подписать, уже находятся в Швейцарии. Майор Вайбель также предложил поселить немецких парламентеров в хорошо изолированной вилле с видом на Люцернское озеро.

Реакция Александера была незамедлительной. Он телеграфировал, что Ставка союзников просит Совместный комитет начальников штабов пересмотреть вопрос в целом с тем, чтобы мы могли бы, по крайней мере, убедиться в серьезности намерений немецких парламентеров и уяснить уровень их полномочий. Одновременно он надеялся, что я могу потянуть время и постараться удержать Вольфа, Швайница и Веннера в Швейцарии, пока не придет окончательное решение из Вашингтона и Лондона.

Ответ Вашингтона на мои послания был двусмысленным. Мне следовало избегать любых действий, которые могли бы быть истолкованы как продолжение операции «Восход». Однако, если швейцарцы, ведя переговоры с немцами, действовали бы от своего имени, а не как мои посредники, то любая информация, которую они пожелают передать мне по этому вопросу, может быть переслана в штаб-квартиру.

Затем двое швейцарцев, Вайбель и Гусман, выехали на границу, чтобы встретить немецких посланцев и проследить за тем, чтобы они благополучно добрались до Люцерна. Как видим, задание у них было деликатным, и мне пришлось предоставить Вайбелю свободу действий в том, как лучше разъяснить позицию союзников Вольфу. Если бы Вайбель напрямую сказал немцам, что я с ними не увижусь, то, боюсь, парламентеры могли бы развернуться и отбыть в Италию. Тогда всякая возможность скорой капитуляции была бы утеряна.

Вайбель все устроил с величайшим тактом. На границе он сказал Вольфу, что есть определенные трудности, что задержки и визит Вольфа к Гитлеру породили скептицизм в позиции Вашингтона и Лондона. Он не хочет везти Вольфа, не пояснив ему положение дел. Вольф не колебался ни секунды. В тот же вечер Вайбель и Гусман прибыли в Люцерн вместе с Вольфом, Веннером и Швайницем и поселились в доме Вайбеля.

Вскоре после их прибытия в Люцерн приехали мы с Гаверницем. Пусть я и не мог встречаться с эмиссарами, но решил находиться поблизости, несмотря на острый приступ подагры, затруднившей переезд из Берна. Такие дела по телефону не решаются. Я приказал капитану Трейси Барнсу оставаться в Берне и передавать мне в Люцерн все приходящие сообщения. Вайбель, в свою очередь, перебрасывал сообщения от немцев, находящихся на его вилле, к Гаверницу и ко мне. Мы поселились в Люцерне в отеле «Швайцерхоф». В ту ночь я получил хорошую новость: Уолли благополучно вернулся в Швейцарию.

На следующий день, 24-го, я известил немцев через Вайбеля, что должен отказаться от встречи с ними. Тем же способом я объяснил им, что поездка Вольфа к Гитлеру естественно заставила нас посчитать дальнейшие переговоры бесполезными, что полученные мной инструкции пришли под влиянием этого визита и в отсутствие сведений о том, что Вольф готов довести до конца дело с организацией капитуляции. Я настоятельно призывал их к терпению. Они согласились остаться на день– два и прислали мне доверенность Швайница, которую я передал по радио в Казерту и Вашингтон. В переводе она выглядела так:

«Главнокомандующий Юго-западным направлением и главнокомандующий группой армий «С». Штаб, 22 апреля 1945 г. Подполковник Генерального штаба фон Швайниц уполномочен мною вести переговоры в рамках данных мной инструкций и принимать обязательства от моего имени.

[п/п] Фон Витингоф».

Я был, естественно, обеспокоен фразой «в рамках данных мной инструкций» и попросил Швайница прислать мне через Вайбеля свои пояснения. Оказалось, что, хотя Швайниц получил инструкции стараться вести переговоры с позиций Витингофа о вопросах воинской чести – несколько разбавленных по сравнению с первой версией, – он не был связан формулировкой его доверенности в том, чтобы строго их придерживаться. В отношении сдачи немецких войск СС Вольф, в силу своего поста верховного командующего СС в Италии, имел все полномочия на такие действия.

Позже я узнал от Парильи, что первоначально предполагалось направить в качестве парламентера генерала Рёттигера, начальника штаба Витингофа, но в последний момент он не смог оставить свой пост ввиду критической военной ситуации. Вместо него послали Швайница, поскольку он бегло говорил по-английски. До войны он был офицером-практикантом в Англии при Королевских Иннискиллингских фузилерах и, очевидно, считался именно тем человеком, которому следует отправиться в штаб Александера. А сейчас, как сказал Парильи, он проводил время, читая английские книги в библиотеке Вайбеля. Парильи также выяснил, что по материнской линии Швайниц происходил от знаменитого американца, который подписывал «Декларацию независимости». Парильи не назвал его имени, но позже я узнал, что это был наш первый верховный судья Джон Джей. Но интересней был тот факт, что перед отъездом из Фазано Вольф отправил Дольмана на встречу с Кессельрингом. Это была последняя попытка заполучить Кессельринга в союзники для совместной капитуляции – одновременно на Западе и в Северной Италии.

Началось ожидание. Изменит ли Совместный комитет свою позицию? Удержит ли его давление русских, несмотря на явно оптимистический поворот событий в Италии? Не уедут ли немцы, отказавшись от своих обязательств, раньше, чем мы получим ответ? За весь день 24 апреля мы не услышали ни слова. Меня к тому времени так замучила подагра, что Гаверниц на свой страх и риск решил что-нибудь предпринять. Он нашел швейцарского доктора и, в общем-то против моей воли, привел его ко мне. Когда врач уходил, Гаверниц вышел за ним в коридор и о чем-то там побеседовал. Суть разговора я узнал много позже. Гаверниц настаивал, чтобы доктор дал мне какое-нибудь болеутоляющее. Доктор ответил, что мог бы дать мне морфин, но вначале он должен убедиться, что у меня нет аллергии: если она есть, то реакция на морфин может вызвать серьезные последствия. Гаверниц, который ни о чем подобном со мной не говорил и понятия не имел, есть у меня аллергия или нет, заверил врача, что он знает меня всю жизнь и у меня совершенно точно аллергии нет. В тот раз я впервые принял морфин, и избавление от боли позволило мне вновь окунуться в хитросплетения «Восхода».

Теперь я принял Парильи и попросил его рассказать нам, что произошло за время визита Вольфа в Берлин и того молчаливого уик-энда после возвращения Вольфа из Берлина в Италию. Скоро к нам, в моей комнате, присоединились Вайбель и Гусман. Все трое уже слышали об отдельных эпизодах недавних приключений Вольфа от него самого и, собравшись у моей кровати, вместе составили тот рассказ, который я привожу ниже. Я, кроме того, позволил себе добавить для полноты повествования некоторые детали, о которых Вольф рассказал Гаверницу после войны.

Одной из главных причин, почему Вольф подчинился требованию Гиммлера прибыть в Берлин, было опасение, что если он откажется, то его могут заменить в Италии на какого-нибудь фанатичного командира СС, который будет держаться до смертельного финиша и учинит разрушение Италии, которое Вольф так хотел предотвратить. Поступая так, он знал, что идет на огромный риск и у него нет и половины шансов вернуться. Впереди были чисто физические опасности самой поездки и еще большие опасности допроса, которому его подвергнут в Берлине. 15 апреля он вылетел из Италии, вначале в Мюнхен, а рано следующим утром – в Прагу. Самолет летел над самыми верхушками деревьев, чтобы его не могли перехватить истребители союзников, постоянно висевшие над головой. Из Праги он перелетел на аэродром на окраине Берлина, где его встретил профессор Гебхардт, один из личных врачей Гитлера и близкий приятель Гиммлера, который и прислал его для встречи. Гебхардт отвез Вольфа в Берлин, где тому был забронирован номер в отеле «Адлон». Вольф был настолько утомлен, что проспал все авианалеты в своем номере на четвертом этаже вместо того, чтобы спускаться в бомбоубежище. А «Адлон» бомбили, и часть отеля сгорела неделю назад. На следующий день, 17 апреля, Гебхардт отвез Вольфа в свою клинику в Хоенлихене, примерно в ста километрах к северу от Берлина, где его ожидал Гиммлер. Вольф сразу заметил, что Гиммлер проявлял даже больше нерешительности и нервозности, чем во время его последнего визита в марте.

Как только Гиммлер начал давить на Вольфа, строя нечто вроде обвинений в измене, Вольф достал и попросил прочитать письмо, подписанное послом Раном. В письме, адресованном Гитлеру, искусно указывалось, что установленные контакты с союзниками – Ран не писал, кем они были установлены, – были полезны в достижении цели, к которой стремился Гитлер, а именно в сдерживании, до некоторой степени, наступления союзников в Италии. (Все это было придумано с тем, чтобы успокоить Гитлера.)

На самом деле письмо было трюком, придуманным Раном, чтобы защитить Вольфа, если ему прикажут явиться в Берлин. Поскольку Ран, как хорошо знали и Гиммлер и Кальтенбруннер, пользовался доверием Гитлера, нельзя было просто так отмахнуться от его письма, переданного через Вольфа. Если бы Гиммлер или Кальтенбруннер попытались убрать Вольфа с дороги, а Ран после этого позвонил бы Гитлеру и выяснил, что его письмо не доставлено, Гиммлеру с Кальтенбруннером пришлось бы отвечать перед Гитлером за исчезновение Вольфа. Письмо, похоже, успокоило Гиммлера. Так или иначе, но, прочитав письмо, он вернул его Вольфу без комментариев.

После полудня появился Кальтенбруннер, и, как и ожидал Вольф, именно он оказался главным противником его планов. Он представил Гиммлеру свидетельства измены Вольфа так, словно Гиммлер был судьей. Однако было совершенно очевидно, что Кальтенбруннер просто пытался загнать Вольфа в угол и уже не считал, что колеблющийся Гиммлер играет важную роль в этом деле. У Кальтенбруннера с собой была папка с бумагами. Предположительно там содержалась вся информация о деятельности Вольфа, которую собрал Кальтенбруннер через своих информаторов в Италии и Швейцарии. Часть этой информации была угрожающе близка к правде, но неуклюжие агенты Кальтенбруннера так и не добрались до всей сути и не смогли заполучить в свои лапы наиболее опасные свидетельства контактов Вольфа с союзниками. По одному из отчетов немецкие армии в Италии должны были сдаться в течение пяти дней. Из другого следовало, что Вольф встречался с кардиналом Шустером с целью организации капитуляции. Вольф клялся, что он не встречался с Шустером и рассказал все, что мог рассказать о встрече со мной, во время предыдущего визита в Берлин. Затем он показал Кальтенбруннеру письмо Рана к Гитлеру. Это не смягчило мстительного настроения Кальтенбруннера, даже напротив, но если он надеялся поймать Вольфа в ловушку или добиться от него признания, то он просчитался.

Многочасовой спор длился до полуночи. Наконец Вольф решил, что пришло время положить конец конфронтации. Он сказал, что хочет поехать в Берлин и встретиться с Гитлером. Вольф настаивал на том, чтобы его сопровождали и Кальтенбруннер и Гиммлер, с тем, чтобы он мог отчитаться перед Гитлером в их присутствии о том, что и зачем он делал в Швейцарии. Гиммлер от поездки отказался – возможно, потому, что в тот момент чувствовал свою уязвимость. Он уже глубоко втянулся в переговоры в Швеции с графом Бернадотом и, видимо, не знал, какие по этому поводу есть подозрения и факты. В качестве оправдания он сказал Вольфу, что не в фаворе у Гитлера с тех пор, как в Восточной Германии армии под его командованием понесли такие огромные потери. Он предложил, чтобы Кальтенбруннер и Вольф отправились без него.

Вот так и получилось, что шофер повез их на автомобиле СС в Берлин, куда они прибыли около трех часов утра. Разговаривать в пути они не могли, поскольку их мог подслушать шофер. Они припарковались на Вильгельмштрассе перед Рейхсканцелярией, под которой располагался бункер Гитлера. Как рассказывал Вольф, перед тем, как войти в бункер, он единственный раз остался один на один с Кальтенбруннером и воспользовался этим. Он заявил Кальтенбруннеру, что если тот начнет обвинять его перед Гитлером в секретных переговорах или показывать рапорты своих агентов, то он, Вольф, сообщит Гитлеру, что уже дал отчет о своих контактах со мной и Гиммлеру и Кальтенбруннеру во время своего первого визита в Берлин 24 марта и что тогда они оба попросили его не вводить Гитлера в курс дела. Если Вольф отправится на виселицу, то рядом будет болтаться Кальтенбруннер.

Кальтенбруннер, по словам Вольфа, побледнел. Обычно у него было багровое лицо с набухшими венами – несомненно результат пристрастия к крепким напиткам. Затем они вошли в бункер. Подождали в приемной перед личными апартаментами Гитлера, расположенными на несколько этажей под землей. Бункер кишел охраной. Одной из самых бросающихся в глаза личностей, суетливо шныряющей по разным кабинетам на этом этаже, был группенфюрер СС Фегеляйн. Несколькими днями позже Фегеляйн был по приказу Гитлера расстрелян по сомнительному обвинению в попытке бегства из Берлина.

Неожиданно Гитлер вышел из личных апартаментов и направился через холл к кабинету, в котором должно было начаться совещание военных. Похоже, он удивился, увидев Вольфа, но сердечно с ним поздоровался и попросил дождаться окончания совещания. Фегеляйн и Кальтенбруннер принимали в совещании участие, и Вольф остался один прохлаждаться в приемной.

Вскоре после 4 часов утра Фегеляйн позвал Вольфа в комнату совещаний. Там оставался и Кальтенбруннер. Все остальные участники совещания ушли. На протяжении всего разговора Гитлера с Вольфом Фегеляйн и Кальтенбруннер молчали. Вольф позднее попытался вспомнить и восстановить для нас во всех деталях ход этой решающей беседы с Гитлером. Нельзя, конечно, поручиться за точность его отчета о событии, происходившем в атмосфере подозрительности, в присутствии смертельных врагов и под угрозой смерти. Все остальные участники или свидетели мертвы.

Гитлер не выглядел настроенным враждебно, но был явно взволнован до предела. Он назвал контакт Вольфа с союзниками, о котором он узнал от Кальтенбруннера, «колоссальным пренебрежением мнением руководства», но не стал обвинять Вольфа в действиях за его спиной. Если что-то и вывело его из себя, так это то, что Вольф ввязался в политическую игру, которая могла иметь жизненно важные последствия для всего рейха, будучи знакомым с положением только на одном фронте, а потому не имея возможности оценивать, как его независимые действия могут помешать всей совокупности планов Гитлера.

Затем Гитлер потребовал объяснений, и Вольф пустился в длинное и подробное описание своей деятельности в Италии. Он разумно сделал упор на встрече с Гитлером 6 февраля, когда тот в присутствии Риббентропа более-менее согласился с налаживанием контактов с западными союзниками – по крайней мере, не сказал «нет». Вольф объяснил, что не информировал Берлин перед встречей с Даллесом 8 марта, так как, вступая в контакт по собственной инициативе, без официальной поддержки Гитлера, он давал ему возможность отречься, если дела пойдут плохо, то есть сохранить лицо. В заключение он сказал, что его подход имел успех. Он счастлив сообщить Гитлеру, что открыл для него канал прямой связи с президентом США и премьер-министром Черчиллем – если Гитлер захочет им воспользоваться.

Вольф не упомянул встречу в Асконе с военными советниками союзников. Он к тому времени был убежден, что Кальтенбруннер и Гиммлер, а потому и Гитлер знали только о встрече 8 марта в Цюрихе. Гитлер пристально смотрел на него, явно ожидая, что он дрогнет или отведет взгляд от этого пронзительного взора. Вольф держался твердо, смотрел фюреру в глаза и, похоже, преуспел в создании впечатления искренности и честности, потому что, когда он закончил, Гитлер сказал, что понимает и принимает его объяснения. Затем он спросил, что Вольф думает о возможных условиях капитуляции. Вольф ответил, что безоговорочной капитуляции избежать не удастся. Существует, как он думает, возможность некоего смягчения условий, но в целом все будет зависеть от того, продемонстрируют ли немцы добрую волю и уважение к стране и народу Италии.

После этого Гитлер прервал беседу, сказав, что ему нужно немного поспать, и попросил Вольфа прийти вновь около пяти часов дня. За это время он подумает о его поведении.

Вольфу, похоже, удалось уцелеть после первого раунда. Привычное обаяние, искренний и открытый взгляд голубых глаз, все, что помогло ему годами раньше подняться на высокие посты, даже в структуре СС, сработало вновь. Он видел, что Гитлер пребывает в состоянии умственного и физического расстройства, и понимал, что, может быть, ему просто повезло, что его отчет, в котором было полно дыр, видимо, совпал по настроению с навязчивыми идеями Гитлера. Кальтенбруннер не сказал ни слова. Гитлер принял объяснения Вольфа, и это сделало весьма призрачными надежды Кальтенбруннера выиграть состязание за лавры миротворца.

Гитлер, который, по словам Вольфа, всегда отличался жесткой военной осанкой, теперь согнулся, был трясущимся и дряблым, с запавшими глазами. Он таскал свое тело тяжело и медленно. Его правая рука постоянно дрожала. Было похоже, что у него проблемы с вестибулярным аппаратом – после каждых нескольких шагов он терял равновесие и вынужден был садиться. Глаза были налиты кровью. Уже давно его зрение было таким плохим, что все документы ему печатали на специальной пишущей машинке с литерами в три раза больше обычных, чтобы он мог прочитать текст без очков, которые он считал неприличными для диктатора. Временами он ронял изо рта слюну, сам этого не замечая. Однако, когда он говорил, к нему как будто на время вновь возвращалась его знаменитая безжалостная энергия. Он внезапно оживал, по контрасту с той картиной общего физического разложения, которую являл собой. В такие моменты его знаменитая память на имена, факты и цифры казалась такой же хорошей, как прежде.

Вольф, изнемогая от усталости, вернулся в отель «Адлон», где проспал все утро. Это было 18 апреля.

Как рассказывал нам Вольф через несколько лет, на обратном пути в бункер днем он проходил мимо банка, где хранились различные ценные бумаги, принадлежащие ему и жене, и в какой– то момент у него возникло желание зайти в банк и забрать ценные бумаги и снять все деньги со счета. Он стоял возле банка, пытаясь собраться с мыслями. В конце концов он пошел прочь, решив, что было бы неправильно заниматься своими частными делами в тот момент, когда стоял вопрос о жизни и участи армий и наций.

Ожидая следующего приема у Гитлера, Вольф заметил, что в бункере царила атмосфера отчаяния и страха, хотя все пытались изображать мужество. Все, кроме Гитлера, знали, что никаких чудес не ожидается. Все знали, что через несколько дней русские полностью окружат Берлин, – все, кроме Гитлера, который все еще планировал военные операции с целью их остановить. Вольф узнал, что Гитлер в любом случае не собирался уходить в «горный бастион», желая остаться в Берлине, хотя многие в его окружении еще надеялись как-то бежать в Южную Германию. При этом мало говорили о «бастионе» как таковом или о сопротивлении до последней капли крови в Альпах – только о том, как избежать русского плена[16].

Пока Вольф ждал, начался авианалет. Сидя глубоко под землей в бункере, он ощущал, как сотрясается земля, и думал, что ему вряд ли удастся выбраться из Берлина, даже если Гитлер его отпустит. К тому времени, когда бомбежка кончилась, появился Гитлер и предложил Вольфу прогуляться с ним по террасе наверху. Гитлеру принесли шинель, откуда-то появились Кальтенбруннер и Фегеляйн, и они втроем сопровождали Гитлера в его хождении вверх-вниз по террасе. В воздухе стоял запах горящего дерева. Сама Канцелярия была значительно повреждена, а большая часть парка перепахана бомбами, но на террасе еще сохранилась вполне пригодная для прогулок дорожка.

Гитлер сказал Вольфу, что утром рассмотрел изложенный им вопрос в свете всех своих будущих планов. После увольнения упрямого генерала Гудериана, объяснил Гитлер, он наконец нашел подходящего начальника генерального штаба в лице генерала Кребса[17], который понимает его мысли и может воплощать их в жизнь.

На востоке, сказал Гитлер, чтобы противостоять бронированным армадам русских, сейчас оборудована противотанковая система с хорошо подобранными позициями зенитной и противотанковой артиллерии на глубину до семи километров, так что в последние три дня русские теряли в среднем по 250 танков в день. Даже могучие русские танковые армии долго не выдержат такого кровопускания, и следует вскоре ожидать их истощения и ослабления атак.

Теперь он решил осуществить следующий генеральный план военных действий. В Германии будут созданы три мощные цитадели: одна – в центре, под его командованием, в столице; другая – на севере, в Шлезвиг-Гольштейне, Дании и Норвегии, и еще одна – на юге, включая альпийскую крепость. Он намерен сознательно отступить из широких открытых пространств между Шлезвиг-Гольштейном и Берлином и между Берлином и Альпами и издал приказы германским войскам отступать к ближайшей цитадели. Скоро, без сомнения, русские и англоамериканцы встретятся где-то на этих открытых пространствах, и, если он хоть сколько-нибудь знает русских, они никогда не остановятся на линии, согласованной в Ялте.

Американцы, однако, ни при каких обстоятельствах не смогут с этим примириться. Поэтому они будут вынуждены отодвинуть русских назад силой оружия, – здесь Гитлер остановился и уставился на Вольфа пронзительным взглядом, – и это будет момент, с которого он, Гитлер, будет участвовать в окончательной войне на одной стороне или на другой. Он заявил, что способен держаться в Берлине против Востока и Запада по крайней мере шесть, возможно, даже восемь недель, и по этой причине он говорит Вольфу, что тот обязан столько же держаться в Италии. За это время, как ожидает Гитлер, произойдет конфликт между западными союзниками и Россией, а тогда Гитлер решит, на чьей стороне ему выступить.

Вольф ответил Гитлеру: «Мой фюрер, есть ясность в том, чью сторону вы примете в таком конфликте?» Гитлер посмотрел на Вольфа и, после краткого размышления, сказал: «Я приму решение в пользу той стороны, которая предложит мне больше. Или той, которая первой установит со мной контакт».

Было ясно, что разум Гитлера, находящийся в постоянном напряжении ввиду происходящих событий, время от времени переполнялся совершенно противоречивыми мыслями, которые он озвучивал без каких-то размышлений, как только они к нему приходили. Несколькими мгновениями позже он сказал с неожиданным загробным и неестественным спокойствием: «Вы знаете, с самого начала войны мне хотелось уйти и наблюдать со стороны за поведением германского народа и влиять на него. Скоро я передам власть наиболее компетентным своим соратникам».

Вольф попытался вернуть беседу к практическим вопросам, упомянув об ошеломляющей мощи союзников и потерях, которые ежедневно несет Германия.

На это Гитлер ответил: «Это вообще не имеет никакого значения. Я только что обрисовал вам дальнейший ход событий, и я спокойно их ожидаю. Не нервничайте, вы же мужчина. Мои нервы нужны мне для другого. Я не могу позволить себе раскиснуть из-за подобных докладов. Человек, который обязан принять окончательное решение, не должен допускать, чтобы на него влияли страдания и ужасы, которые война приносит отдельным людям на фронте и в тылу. Так что делайте, что я сказал. Летите обратно и передайте мой привет Витингофу».

Далее последовала серия инструкций, кульминацией которых был приказ держаться стойко и обороняться. Гитлер добавил, что, если эта судьбоносная битва германского народа под его руководством не принесет успеха, германский народ потеряет право на существование. В этом случае более великая и сильная раса с Востока докажет свое биологическое превосходство, и не останется ничего другого, кроме как героически уйти. В заключение он сказал: «Возвращайтесь в Италию. Поддерживайте свои контакты с американцами, но проследите за тем, чтобы получить лучшие условия. Чуть притормозите, потому что безоговорочно капитулировать на основе столь туманных обещаний было бы нелепо. Прежде чем прийти к соглашению с американцами, мы должны получить намного лучшие условия».

Затем подошел один из ординарцев и сказал Гитлеру, что подошло время вечернего совещания. Было без пяти минут шесть.

Перед тем как уйти, Гитлер выразил Вольфу признательность за честную манеру, в которой он действовал, и повторил свои приветствия Витингофу. После ухода Гитлера Кальтенбруннер отвел Вольфа в сторону и сделал ему следующее прощальное замечание: «Убедитесь, что ни один важный гражданский заключенный в вашем районе не попадет в руки союзников. Как только союзники подойдут, ликвидируйте их».

Тем временем самолет Вольфа был переброшен на главный берлинский аэродром в Темпельхофе. В сумерках Вольф вылетел в Мюнхен, а на рассвете следующего дня, 19 апреля, из Мюнхена в Бергамо в Северной Италии. Оттуда он на машине доехал до своего штаба в Фазано.

На следующий день, 20 апреля, Парильи, который оставался вместе с Циммером в ожидании в Милане, был вызван в Фазано, чтобы услышать рассказ Вольфа о его поездке и получить инструкции относительно возможных будущих действий. Присутствовали также Веннер и Дольман. Когда все собрались, Вольф попросил бутылку шампанского, и они выпили за его счастливую звезду – или, как он произнес тост, «за то, что его голова все еще на плечах». Парильи вскоре, однако, заметил, что Вольф был в странном состоянии духа. Парильи никогда не видел его таким прежде. Дело было не только в том, что Вольф был измотан физическим и эмоциональным напряжением поездки в Берлин. Казалось, он как бы заразился параличом, поразившим берлинский бункер. Возможно, пробудился глубоко зарытый конфликт в вопросах верности, невзирая на путаность и безрассудность планов Гитлера. Помимо прочего, Гитлер вытянул из Вольфа некое подобие обещания, а Вольф до известной степени должен был благодарить Гитлера за то, что ни Гиммлеру, ни Кальтенбруннеру не удалось его уничтожить.

Так или иначе, Парильи не мог четко объяснить, почему Вольф по возвращении из Берлина, похоже, не хотел работать на «Восход». В лучшем случае он выглядел так, словно пытался найти некий компромисс между требованием Гитлера стойко держаться и данными нам обещаниями как можно быстрее организовать капитуляцию. Он успешно находил множество причин для того, чтобы ничего не делать, некоторые из которых выглядели малоубедительными. Он раздувал тот факт, что среди тех, кто знал о «Восходе», явно был предатель, иначе Кальтенбруннер не располагал бы такой обширной информацией, пусть и искаженной. Первое, что нужно сделать, доказывал Вольф, – это найти предателя. Также он указывал на то, что Витингоф, помимо всего прочего, не желает слышать о безоговорочной капитуляции, только о капитуляции с соблюдением воинских почестей, и Вольф не видел способов изменить его позицию. Он предложил в качестве компромисса попробовать убедить Витингофа отводить войска на десять километров в день, лишь номинально демонстрируя сопротивление, сдавая таким образом территорию союзникам, но без акта о капитуляции.

Тяжелее всего Парильи было слышать, как Вольф попугаем повторял то же, что твердили многие германские генералы, Кессельринг и другие. Мол, вот после окружения или падения Берлина, после смерти Гитлера, когда итальянский фронт окажется полностью отрезанным от рейха, тогда Вольф и почувствует полную свободу действий. Он говорил Парильи, что не может заставить себя ехать в Швейцарию – по крайней мере, сейчас – или послать кого-либо из своих офицеров. Но он желал, чтобы Парильи поехал, встретился со мной и объяснил позицию Вольфа. «Заверьте Даллеса, – сказал он, – что я не изменил своего мнения, но при настоящих обстоятельствах я не могу вести переговоры прямо сейчас. Я считаю это трагедией, но не могу вести себя иначе. Скажите ему, что я возобновлю контакты немедленно, как только станет возможно выполнить первоначальный план».

Парильи вернулся в Милан с Циммером и Дольманом. Они обговорили ситуацию, и Парильи, чувствуя, что все предприятие близко к краху, решил, что не может передать мне подобное сообщение. Оно означало бы, что никаких возможностей для капитуляции больше нет. Он, разумеется, не знал, что в это же самое время я получил приказы прекратить операцию по совершенно другой причине. Зато он знал, что вокруг Милана и в самом городе зашевелились партизаны. Появились признаки готовящегося восстания. Если Вольф будет сидеть сложа руки и назреет конфликт между немцами и итальянцами, то главное для Парильи дело – попытка спасти Северную Италию от опустошения – будет полностью сорвано. Он решил вернуться к Вольфу, сказать ему, что он не смог передать мне послание, и умолять его начать действовать.

Поэтому 22-го Парильи один вернулся в Фазано. Вольф приказал Циммеру оставаться на своем посту в Милане, а у Дольмана были другие дела. Когда Парильи добрался до Фазано, Вольфа там не было. Веннер сказал Парильи, что Вольф уехал на встречу с Витингофом. Решающая встреча проходила в штабе Витингофа. Согласно Веннеру, целью было назвать полномочных представителей и составить письменную доверенность для капитуляции сил вермахта перед союзниками.

Парильи был ошеломлен, но и восхищен таким оборотом событий. Совещание было созвано не Вольфом, а Раном, который вышел на сцену за время поездки Вольфа в Берлин. Это было большой удачей в тот момент, когда Вольф опустил руки и моментально потерял инициативу. Ран, вместе с Рёттигером, сумели укрепить решимость Витингофа. Ран пригласил на совещание гауляйтера Гофера, который, в своей бурной манере, заявил, что арестует Гитлера, если тот покажется на его территории. Атмосфера совещания вернула Вольфа к жизни и помогла ему избавиться от чар, наложенных в Берлине. На следующий день, 23-го, Вольф и другие эмиссары отправились в Швейцарию. В тот же день Витингоф, перед лицом наступления союзников, начал перемещать штаб группы армий «С» в Больцано в Южном Тироле. Еще до отъезда в Швейцарию Вольф также решил переместить свой штаб в Больцано[18].

Вайбель, Гусман и Парильи, докладывая Гаверницу и мне о приключениях Вольфа в Берлине и его столкновении с Гитлером, известили нас о дате этих драматических событий, о которых мы совершенно ничего не знали. Это помогло нам отбросить сомнения в способности Вольфа противостоять давлению Гиммлера и Гитлера, возникшие после его тайного визита в Берлин.

А сейчас было 24 апреля, и мы все еще ждали сообщений из Вашингтона или Казерты. Наконец– то мы узнали, какое суровое испытание пережил Вольф.

Глава 11

Солнце восходит

Минуло еще два дня, а никаких инструкций из Вашингтона или Казерты по-прежнему не было. Время уходило. Каждые несколько часов нетерпеливые немецкие посланники на вилле Вайбеля интересовались у нас, не получено ли сообщение. Может быть, никогда в истории парламентеры, желающие сдать огромную армию, не имели такого странного приема.

Я отправил жесткие послания в Вашингтон и Казерту. Я знал, что фельдмаршал Александер и генерал Лемницер работают с Вашингтоном и с Лондоном. Не оставалось ничего другого, кроме как ждать.

Нанеся сокрушительное поражение немцам к югу от По и возле Болоньи, американская 5-я и британская 8-я армии начали оттеснять противника к северу. Мы боялись, что в любой момент из Берлина может последовать приказ начать уничтожение крупных заводов и электростанций в Северной Италии, а также портовых сооружений Генуи. Мы сознавали, что чем более расплывчатой становится линия фронта, тем сложнее оказывается организовать капитуляцию по всему итальянскому фронту. Линии коммуникаций между различными немецкими сражающимися частями становились ненадежными.

Пока длилось ожидание, генерал Вольф получил послание от Гиммлера. Оно пришло окольными путями. Посланное из Берлина в штаб Вольфа в Фазано, оно было затем передано оттуда Гвидо Циммеру в Милан, а он привез его на швейцарско-итальянскую границу и передал по телефону Вайбелю, который переправил послание мне. Для офицера разведки большое удовольствие прочитать послание своего противника раньше, чем оно дойдет до адресата. Послание Гиммлера было датировано 23 апреля 1945 г. и гласило:

«Сейчас существенно, как никогда, чтобы итальянский фронт удерживался и не имел разрывов. Никаких переговоров никакого толка не предпринимать» («Es kommt jetzt mehr denn je darauf an, dass die italienische Front halt und intakt bleibt. Es durfen nicht die geringsten Verhandlungen gepflogen werden»)[19].

Последнее предложение содержало зловещую угрозу для немцев, участвующих в операции «Восход». Мы были крайне заинтересованы в том, чтобы узнать реакцию Вольфа на послание. Вайбель, вручая ему послание, внимательно за ним наблюдал. Без комментариев Вольф передал документ своему помощнику, Веннеру, и Швайницу. Они вопросительно посмотрели на него. Вольф, как рассказал мне Вайбель, пожал плечами. «Что говорит Гиммлер, теперь не имеет никакого значения», – произнес Вольф.

Днем 25 апреля Вольф сообщил мне, что ему необходимо немедленно возвращаться в Италию. Он уже находился здесь несколько дней и не может сказать, что могло случиться в его отсутствие. Если он будет отсутствовать слишком долго, Гиммлер может появиться в Северной Италии и попытаться взять его войска под свой контроль. Позиция Витингофа может измениться, а еще был непредсказуемый дуче, хотя мы считали его не способным к твердым решениям.

Из Милана к нам пришло известие, что Муссолини находится там и проводит неистовые совещания. Было важно воспрепятствовать исполнению любых его безумных выходок, ведь неофашисты могли помешать организованной капитуляции. Вольф также отметил, что Северная Италия сейчас взбаламучена, и если он в ближайшее время не вернется в свой штаб, то может обнаружить дороги, перерезанные партизанами. Восстания шли по всему Пьемонту и Ломбардии.

Мне не хотелось его отпускать, хотя я чувствовал, что будет лучше, если он сможет отдавать приказы и предотвращать жестокое насилие и разрушение в Северной Италии, находясь там лично. Вольф предложил, чтобы Швайниц ненадолго остался в Люцерне вместе с майором Веннером, которому он даст все полномочия подписи от своего имени – на случай, если Вашингтон разрешит германским парламентерам отправиться в Казерту для подписания капитуляции.

Его доверенность Веннеру была сформулирована просто, без излишних фраз. Там было написано:

«25 апреля 1945 г.

Настоящим я доверяю моему старшему адъютанту, майору СС Веннеру, вести переговоры от моего имени и скреплять подписью обязательства от моего имени.

[п/п] Вольф».

Перед отъездом из Люцерна Вольф написал от руки и передал нам памятную записку, в которой указывал различные тирольские замки, где были укрыты бесценные произведения итальянского искусства. Вольф рассказал нам в Цюрихе, во время битвы за Флоренцию, что переправил их на Север для защиты. Идея Вольфа заключалась в том, чтобы мы направили в эти места армейские подразделения для спасения творений искусства раньше, чем банды мародеров примутся за свое дело по мере отступления немцев.

Вечером 25 апреля Вольф в сопровождении Гусмана уехал поездом на юг к итальянской границе, а Гаверниц и я остались в Берне, считая его лучшей точкой для управления нашей коммуникационной сетью. Так как фронты боев в Центральной Европе стали рваться, Швейцария превратилась в место, куда стекались все новости.

Швайниц, имевший полномочия действовать за Витингофа, и Веннер с доверенностью Вольфа остались в Люцерне в качестве гостей Вайбеля. Они вели себя все более неспокойно, выказывая вполне понятные подозрения относительно наших намерений. Кем они были – перебежчиками или парламентерами? Ни Гаверниц, ни я не виделись с ними или генералом Вольфом с момента получения стоп-сигнала из Вашингтона.

Вольф пересек швейцарско-итальянскую границу поздно вечером 25 апреля. Он пообещал прислать отчет Гусману, который был намерен остаться ждать на швейцарской стороне границы. Затем Вольф отправился на командный пункт СС в Черноббио на юго-западном побережье озера Комо всего в нескольких милях отсюда. Пункт располагался в реквизированной вилле Локателли, принадлежавшей производителю итальянских сыров. Здесь Вольф немедленно связался по телефону со своим штабом в Фазано и со штабом СС в Милане.

В это время и германский армейский штаб, и штаб СС находились в процессе переезда в Больцано в Южном Тироле. Звонки Вольфа кого-то из его людей застали в Фазано, где они еще оставались, кого-то – уже в Больцано, с кем-то связаться не удалось. Около полуночи он направил на границу курьера с отчетом о ситуации для Гусмана. В нем он выражал сомнения в том, что сможет выбраться из Черноббио, поскольку большие силы партизан продвигались вперед, стремясь перекрыть район швейцарской границы. Он также сообщил, что Муссолини провел двадцать пятого числа в Милане трехчасовое совещание с кардиналом Шустером и обсудил возможности перемирия между партизанами и фашистскими войсками. И наконец, Вольф желал знать, что происходит в Люцерне. Было ли сообщение из Вашингтона?

После этого воцарилось молчание. В начале следующего дня Гусман, прождавший на границе всю ночь и не получивший больше ни слова от Вольфа, позвонил Вайбелю и сказал, что у Вольфа, должно быть, серьезные неприятности. Не было сообщений ни из Вашингтона, ни из Лондона, ни из Казерты. Во всех наших переговорах, начиная с 28 февраля, это был самый неприятный момент. И прежде бывали обескураживающие ситуации, и раньше срывались планы, но сейчас появилось ощущение, что все предприятие близится к концу в безнадежном замешательстве. Вайбель сказал мне, что считает необходимым предупредить Швайница и Веннери, которые по– прежнему ждали известий в его доме в Люцерне, что в ближайшее время на границе воцарится хаос и она, возможно, станет непроходимой. Поскольку у них не было сообщений от нас, они могли пожелать вернуться в свои части, пока еще можно было пересечь границу.

Они решили задержаться еще, но Швайниц начал поговаривать о том, что покажет свою доверенность парламентера представителям прессы, если в ближайшее время ничего не случится. Мир увидит, сказал он, как они прокладывали путь к примирению и кто теперь ответствен за продолжение бесполезной бойни в Италии. Вайбель сумел на какое– то время его успокоить.

Рано утром 26 апреля Вайбель узнал через одного из агентов швейцарской разведки, что вилла Локателли, где ночевал Вольф, полностью окружена партизанами и что велика опасность того, что они могут штурмовать виллу и убить Вольфа и других офицеров СС, находящихся с ним. Вайбель решил немедленно отправиться на швейцарско-итальянскую границу, чтобы посмотреть, что можно сделать для спасения и Вольфа и «Восхода». Когда об этом услышал Гаверниц – это случилось чуть позже утром, – он явился в мой офис и попросил разрешения присоединиться к Вайбелю на границе. Ему казалось, что мы могли бы эффективно использовать одного из моих людей в Лугано, бывшего газетчика по имени Дон Джонс, который не участвовал в «Восходе», но был глубоко вовлечен в наши операции с подразделениями итальянских партизан-антифашистов в приграничном районе и был хорошо известен им под кличкой Скотти. Возможно, он мог спасти Вольфа от своих друзей-партизан. Я сказал Гаверницу, что, с учетом полученных мной жестких приказов, я не могу вступать в контакт с Вольфом, но у меня не было запрета на получение информации о нем. Гаверниц немного помолчал, а потом сказал, что, поскольку все дело, похоже, идет к концу, он хотел бы отправиться на несколько дней в небольшую поездку. Я заметил огонек в его глазах, и, как он рассказывал мне позже, он заметил то же в моих. Я, конечно, понимал и что он собирается сделать, и то, что он намерен делать это под свою ответственность.

Вот так Вайбель и Гаверниц, как я подозревал, отправились спасать жизнь генерала СС Карла Вольфа, который мог оказаться в руках наших союзников, итальянских партизан. А те, в свою очередь, могли уже вплотную приблизиться к радостному моменту отмщения немецкому врагу и оккупанту.

Ранним утром следующего дня, 27 апреля, меня разбудил в Берне телефонный звонок. Это Гаверниц звонил из Лугано. Вольф, совсем было пропавший в контролируемом партизанами районе возле озера Комо, снова прибыл в Швейцарию и приехал вместе с Гаверницем и Вайбелем в Лугано, где они просидели почти всю ночь в небольшом номере отеля, обсуждая, что делать дальше. У Гаверница не было времени излагать мне подробности спасения Вольфа. Это могло подождать.

Появились новые неотложные проблемы. Вольф предложил поехать в Милан и дать официальное объявление о капитуляции с радиостанции, контролируемой немцами. Гаверниц и Вайбель, насмотревшись на активность партизан на границе, выступили против этой затеи. Они сомневались, что Вольф сможет добраться до Милана и что к тому времени, когда он туда доберется, радиостанция будет еще в руках немцев. Гаверниц считал, что официальное объявление, даже переданное по радио, будет малоэффективным. Отдельные командиры могут отреагировать на него, но без взаимодействия с Витингофом. Группа армий «С», возможно, его проигнорирует. Кроме того, наступающие войска союзников не будут знать, что оно значит, и, конечно, не прекратят огонь, а тогда с обеих сторон посыплются взаимные обвинения.

Вместо этого Гаверниц предложил Вольфу проехать через Швейцарию к австрийской границе и отправиться оттуда в свой новый штаб в Больцано. Партизаны еще не были сильны в этом районе, и немецкие войска полностью контролировали ситуацию. В Больцано сейчас находились штабы и армии и СС, и появлялась возможность оттуда предпринять последнюю попытку организованной капитуляции вместо продолжения сражений на тяжелом гористом рельефе Южных Альп. Вольф принял предложение. Он уже был на пути в Больцано. Перед отъездом, однако, он оказал одну услугу, которая в любом случае оправдала его спасение.

Партизанское восстание в Северной Италии полыхало вовсю, и главной целью повстанцев были немецкие эсэсовцы и итальянские фашисты. Вольф написал приказ полковнику Рауфу, командующему войсками СС в Милане, любой ценой избегать схваток между СС и партизанами. Если не будет альтернативы, эсэсовцы должны были сдаваться партизанам.

На границе обнаружился молодой итальянский священник, озабоченный тем, что же он может сделать для предотвращения кровопролития в конце войны. Его звали Джованни Барбарески. Мы знали этого смелого человека, выполнявшего в прошлом опасные задания в качестве связного между папским нунцием в Швейцарии и кардиналом Шустером в Милане. Он пожелал доставить приказ Вольфа Рауфу в Милан. Он добрался туда – и, как мы узнали позже, приказ был исполнен.

Рассказ о приключениях Вольфа с 25-го по 26 апреля, когда он был окружен партизанами на вилле Локателли в Черноббио, – это поистине роман в романе, и я был не в состоянии узнать все эпизоды и сложить их вместе, пока не произошла капитуляция. Был рассказ Гаверница, был рассказ Скотти, был рассказ Вольфа, и параллельно был доклад о событиях, происходивших в Милане, многие из которых имели историческое значение и в то время были лишь отчасти известны Вольфу.

Мой человек в Лугано, Скотти, как я уже объяснял, не был посвящен в операцию «Восход» и ничего не знал о наших отношениях с Вольфом. Он занимался поддержкой отрядов антинемецких партизан в Северной Италии – руководил ими и налаживал для них коммуникации – с самого момента, когда он присоединился к моей группе в 1943 г. Он был одним из главных действующих лиц революции в Кампионе, о которой я писал ранее, и организовал центр обучения партизан в этом итальянском анклаве после того, как оттуда выгнали фашистов. Партизаны его хорошо знали и очень уважали. Кроме того, у Скотти были исключительно хорошие рабочие отношения со швейцарской полицией и военной разведкой в Тичино, итальяно-швейцарском кантоне, где расположены несколько городов, которые я упоминал в своем рассказе: Лугано, Аскона, Кьяссо и так далее. У него был способный коллега, капитан Э.К. Даддарио, молодой италоамериканец, возглавлявший подразделение УСС в Италии, а незадолго до этих событий переведенный в Лугано[20].

Гаверниц хорошо понимал, что, сопровождая Вайбеля на границу, чтобы разобраться, чем можно помочь Вольфу, он должен действовать с величайшей осторожностью, не раскрывая каких-либо официальных связей с моим учреждением. Кроме того, он не мог с ходу вовлечь в свои планы Скотти, поскольку тот был официальным американским служащим. Поэтому приказы Вашингтона, запрещающие контакты с германскими эмиссарами, касались и его. Гаверниц знал, что Скотти и Даддарио скорее всего можно будет найти вблизи Кьяссо, поскольку здесь итальянская сторона границы была в тот момент наименее защищена и партизанам было сравнительно просто выйти к ней, чтобы отчитаться о происходящем лично Скотти. Гаверниц очень надеялся держаться подальше от Скотти и прятаться, если его увидит, чтобы не втягивать его в дело Вольфа.

Представьте удивление Гаверница, когда на железнодорожной станции Кьяссо, ближе к вечеру 26 апреля, когда они с Вайбелем сошли с поезда, к ним, улыбаясь, подошли Даддарио и Скотти. Скотти сказал: «Я ждал вас. Как я понимаю, вы хотите освободить генерала Вольфа». Объяснение было простым. Вайбель утром того дня позвонил своему шефу разведки в Тичино, дав ему инструкции по возможности выяснить ситуацию с Вольфом, а шеф рассказал Скотти и об этом, и о приезде Вайбеля и Гаверница.

Вайбель сообщил Скотти об огромной заинтересованности швейцарцев в спасении Вольфа. Он сказал, что швейцарцы много сделали для Скотти, часто закрывая один, а то и оба глаза на его не вполне легальную деятельность на границе. Теперь он, Вайбель, ждет возврата долгов – спасения Вольфа.

Скотти с энтузиазмом согласился и немедленно принялся за работу. Такие операции он любил. Гаверниц, однако, решил уговорить Даддарио, желавшего ехать дальше, более его не сопровождать. И так все получалось круто, даже без офицера американской армии, освобождающего генерала СС. Все– таки Скотти был гражданским служащим.

К десяти часам вечера Скотти организовал свою экспедицию. Прежде всего, помощник Вайбеля попытался связаться с виллой Вольфа в Черноббио по телефону и, к своему изумлению, выяснил, что это все еще возможно. Партизаны даже не позаботились перерезать телефонный кабель! Вольф сказал, что вскоре постарается дать понять охране, что происходит. «Не стреляйте в нас, когда мы придем», – предостерегли Вольфа.

Вскоре после десяти отряд спасения перешел через границу в Италию и исчез в темноте. Конвой состоял из трех автомобилей. Организаторы попытались собрать такой отряд, который был бы готов к любым неожиданностям. Группа была импровизированной международной командой по установлению перемирия, чьи самые разные участники могли, по-видимому, примирить любые враждебные действия. В ней было трое швейцарцев, все из приграничного района Тичино, один из них – шофер начальника разведки Тичино. Все они были хорошо известны как партизанам, так и немцам в пограничном районе, поскольку в последние месяцы они работали на обе стороны в организации различных обменов больными, ранеными и пленными. Там были также два эсэсовца из распущенного теперь немецкого пограничного поста, которые могли бы иметь дело в случае необходимости с бродячими и слишком бдительными немецкими солдатами в том районе, который предстояло пересечь. Кроме того, Скотти снарядил смешанную группу вооруженных партизан, оказавшихся в тот момент на границе. На первом автомобиле, в котором ехали немцы, развевались белые флаги, а фары второго автомобиля, в котором находились Скотти и трое швейцарцев, подсвечивали эти флаги. Вооруженные партизаны ехали в третьей машине. План заключался в том, чтобы приехать к Комо, где партизаны уже взяли власть и где, насколько знал Скотти, находилось руководство партизан, и там получить бумаги, позволяющие отряду проехать через боевые порядки к Черноббио, где еще шли бои.

Вскоре после того, как кавалькада отправилась из Кьяссо к Комо, ее поприветствовали ружейным огнем партизаны. Скотти выскочил из машины и встал в свете фар, веря, что партизаны увидят его, узнают и прекратят огонь. Это сработало. Его старый друг, командовавший воинственным эскадроном, выскочил из темноты и схватил l'amico Scotti в объятия, что и прекратило огонь. Отсюда до Комо трудностей больше не было. Префект был другом Скотти и оформил необходимые бумаги для прохода через линию фронта. После нескольких небольших приключений, включая еще один ружейный обстрел и случайно брошенную ручную гранату, отряд добрался до виллы Локателли, где немецкие офицеры из головной машины успешно провели кортеж мимо немецкой охраны. На вилле они обнаружили генерала Вольфа в полной эсэсовской форме. Это не предвещало доброго знакомства с партизанами. Скотти сказал Вольфу, чтобы тот надел гражданский костюм, и быстро. Вольф церемонно предложил спасательному отряду настоящего шотландского виски и «Лаки Страйк», которые, по его словам, были захвачены Роммелем в Северной Африке. Он быстро переоделся, и все отправились прочь с виллы. С каждым партизанским отрядом, который они встречали на обратном пути, требовалось вести продолжительные переговоры с массой споров и демонстрацией бумаг. Вольфа держали вне поля зрения на заднем сиденье второго автомобиля. Довольно странно, но никто не пытался их обыскивать. Наконец, утром двадцать третьего числа, эта небольшая кавалькада безопасно добралась до швейцарской границы.

А тем временем Вайбель и Гаверниц ждали исхода событий в ресторане на железнодорожной станции в Кьяссо. Маленький, тускло освещенный зал скорее напоминал мексиканскую таверну времен «золотой лихорадки», чем те первоклассные заведения общепита, которые располагаются на крупных станциях Швейцарских Федеральных железных дорог. Личности сомнительной наружности с безумными глазами – обычное последствие войн и революций – ломились в станционный ресторан. Большинство из них пыталось убежать от ужасов войны в мирную Швейцарию.

Некоторые из них наверняка были агентами различных разведслужб, действовавших на швейцарско-итальянской границе. Были и итальянские партизаны, спустившиеся из своих горных укрытий, чтобы за многие годы впервые порадоваться возможности пройтись по швейцарской территории.

У кого-то были родственники или близкие друзья в Тичино, и они переходили границу, чтобы найти пищу, купить или продать валюту на черном рынке. Было и несколько журналистов, представлявших швейцарские и зарубежные газеты, искавших сюжеты, но их Гаверниц обходил стороной. Для Вайбеля и Гаверница они сейчас были опасней контрабандистов. Ничто не могло нанести нашему проекту капитуляции большего вреда, чем малейшее предварительное упоминание в прессе.

К счастью, с наступлением ночи станция опустела. Гаверниц и Вайбель вышли и направились к посту пограничного контроля – там, на расстоянии чуть меньше мили от них, шоссе пересекало границу между Швейцарией и Италией. Несколько раз они слышали шум проезжавших через границу машин.

Наконец, прождав примерно час, они увидели две ярко горящие фары автомобиля, приближающегося с другой стороны. Это были Скотти и его отряд. Чтобы избежать несанкционированной беседы с Вольфом, Гаверниц сел в припаркованный на углу здания таможни автомобиль, намереваясь спокойно исчезнуть, как только убедится, что Вольф в безопасности на швейцарской земле. Но когда машина Скотти подъехала и из нее вышел Вольф, ему кто-то сказал, что здесь Гаверниц. Вольф сразу двинулся к нему, пожал руку и горячо поблагодарил. «Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня», – сказал он. С этого момента Гаверницу, с приказом или без приказа, – пришлось беседовать с Вольфом.

Эта группа – Гаверниц, Вайбель и Вольф – направилась в Лугано, чтобы уехать подальше от границы и решить, что Вольфу делать дальше. Там, в номере небольшого луганского отеля, в ожидании рассвета, Вольф рассказал Гаверницу и Вайбелю о событиях предшествующих суток.

Вольф поддерживал по телефону постоянный контакт с Рауфом, командующим СС в Милане. Рауф сообщил, что центр города удерживается частями СС, но пригороды контролируют партизаны. На некоторых улицах одну сторону удерживают эсэсовцы, а другую – партизаны. Бойцы с обеих сторон располагаются в дверных проемах и у окон с оружием наготове, но огонь не открывается. Вольф приказал Рауфу отвести эсэсовцев от окон и дверей и запретить им стрелять. Как только прольется первая кровь, все выйдет из-под контроля. Он также приказал ему немедленно освободить всех политических заключенных. После этого Рауф попытался послать в Черноббио бронемашину, чтобы забрать Вольфа, но она не смогла прорваться через порядки партизанских отрядов. Кардинал Шустер, узнав от Рауфа о затруднительном положении Вольфа, направил в Черноббио автомобиль со священником и офицером СС, который оказался родственником бывшего руководителя германской разведки, Канариса. Этот ход также не удался, и машина вернулась в Милан.

Одной из причин такой озабоченности кардинала вывозом Вольфа в Милан было то, что, по его мнению, в наличии были все стороны для подписания локального мира или прекращения огня, или чего-то еще в таком роде. Участвовать должны были итальянские фашисты, партизаны и немцы, базирующиеся в районе Милана. Кардинал еще с прошлой осени играл видную роль в попытках заключить мир между немцами и итальянскими фашистами, с одной стороны, и итальянскими партизанами – с другой. Теперь он действовал особенно активно из-за препятствия в лице Муссолини, находившегося в Милане. Муссолини сейчас призывал фашистов к битве до последней капли крови и явно собирался – как и его наставник, Адольф Гитлер, – встать во главе своих войск, своей разгромленной империи. Поэтому кардинал пригласил Муссолини для переговоров о перемирии на 25 апреля.

Реально Вольфу было известно не многое из всех сложных событий, происходивших в Милане, – только то, что он узнавал из звонков Рауфа и от нежданного визитера, прибывшего в Черноббио. Визитером был маршал Грациани, министр вооруженных сил правительства Муссолини, теоретически еще более или менее сохранявший контроль над четырьмя фашистскими дивизиями, которым было назначено сражаться вместе с немцами, но которые этого делать не собирались[21]. Грациани, проводивший совещание со своими генералами вблизи Комо, узнал, что Вольф находится неподалеку на вилле Локателли в Черноббио. По собственной инициативе, не советуясь с Муссолини, который к тому времени выехал под немецким конвоем на север, он прибыл повидаться с Вольфом рано утром 26-го. В это утро он подготовил и подписал документ, который вручил Вольфу, а тот позже отдал Гаверницу. В нем Грациани передавал Вольфу полномочия на подписание капитуляции итальянских фашистских войск вместе со всем остальным, что подлежало сдаче. Грациани явно что-то знал об операции «Восход». Содержание документа было следующим:

«Министерство вооруженных сил

Военный секретариат

26 апреля 1945 г./ХХIII

Настоящим я, маршал Италии Родольфо Грациани, своими полномочиями военного министра Италии, предоставляю генералу Waffen-SS Карлу Вольфу, верховному руководителю СС и полиции и полному генералу германских вооруженных сил в Италии, следующие полномочия: вести переговоры от моего имени и, на тех же условиях, что и для германских войск в Италии, вступать в соглашения, обязывающие меня в отношении всех регулярных войск итальянской армии, флота и воздушных сил, а также военизированных фашистских подразделений.

Маршал Италии

[п/п] Родольфо Грациани».

Благополучно оказавшись в Швейцарии, Вольф сделал внизу документа отметку: «Настоящим я делегирую указанные полномочия моему главному адъютанту, майору Веннеру».

Можно сказать, одним движением руки итальянские армии были присоединены к немецким войскам, оформить капитуляцию которых уже был уполномочен майор Веннер. Через несколько дней Грациани лично сдался капитану Даддарио, который отвез его в Милан, где Грациани оказался в заключении вместе с другими пленными фашистами.

Свидетели визита Муссолини во дворец кардинала 25 апреля расходятся в рассказах о том, что там произошло, но в общем соглашаются, что был ключевой инцидент, который сорвал встречу. Муссолини сразу же сказал кардиналу, что планирует отправиться в Вальтеллину (один из горных районов на самом севере Италии рядом с Восточной Швейцарией) со своими наиболее верными соратниками и возглавить сопротивление союзникам. Кардинал, видя расстроенное состояние рассудка Муссолини, не принял это заявление всерьез. Вскоре прибыли приглашенные кардиналом генерал Кадорно и другие представители партизанских сил, и началось обсуждение плана перемирия, по которому партизаны складывали оружие в том случае, если то же делали фашисты. Посреди дискуссии на сцене появился Грациани и заявил, что он только что узнал о планах немцев сдаться союзникам без согласования с итальянцами.

Это удивило и разозлило Муссолини, хотя некоторые историки с трудом верят в то, что Муссолини мог все это время ничего не знать о Вольфе и «Восходе». Считается, что Муссолини сказал: «Они [немцы] всегда обращались с нами как со слугами, а под конец они предали меня». Затем он ушел со встречи в сопровождении своих фашистских помощников. Говорили, что он вернется через час. Он больше не вернулся. Муссолини поехал в миланскую префектуру, где у него был кабинет. Здесь он сказал что-то невразумительное младшему немецкому офицеру из приписанного к нему эскорта. Офицер так и не понял, о чем идет речь. «Ваш генерал Вольф нас предал». Затем в колонне из десяти машин он отбыл в район озера Комо. Остальное, конец Муссолини, – это уже история. В неразберихе последующих дней его немецкий эскорт распался, и бродячий отряд партизан опознал Муссолини, сидящего в застрявшем автомобиле. Партизаны вытащили его из машины и отвели на небольшую ферму на холмах, возвышающихся над озером Комо. Его вместе с любовницей, Клареттой Петаччи, расстрелял миланский коммунист Вальтер Аудизио, заявивший, что имеет приказ казнить Муссолини.

26 апреля, за два дня до казни Муссолини, Скотти сообщил мне, что префект Комо пытался убедить дуче сдаться американцам в Швейцарии. Префект действительно прислал Скотти письмо с просьбой рассмотреть такую возможность, а Скотти проинформировал меня о развитии событий.

На первый взгляд Муссолини казался перспективным заложником, но такая операция была скорее заманчивой, чем мудрой или практичной.

Я не желал отвечать за переправку фашистского диктатора в Швейцарию. Как только он физически оказался бы в стране, швейцарцы должны были бы предоставить ему, по крайней мере, временное убежище в соответствии с процедурами обращения с политическими эмигрантами, принятыми в этом государстве. Это поставило бы их в затруднительное положение, за которое мне пришлось бы нести свою меру ответственности. Я отказался участвовать в переправке диктатора в Швейцарию и направил Скотти указание не иметь дела с Муссолини. Позднее я узнал, что и сам Муссолини отверг идею просить убежища в Швейцарии.

Глава 12

Капитуляция подписана – но не доставлена

Утром 27 апреля я прибыл в свой офис, а вскоре пришли три сигнала, все с пометкой «ТРОЙНОЙ ПРИОРИТЕТ» – гриф чрезвычайных сообщений, требующий абсолютного преимущества над всеми сообщениями на линии.

Все предыдущие «стоп-сигналы» были отменены. Совместный комитет начальников штабов давал фельдмаршалу Александеру указание немедленно организовать приезд германских парламентеров в Казерту для подписания капитуляции. Не следовало проводить никаких совещаний или обсуждений в Швейцарии. Русским было предложено прислать в Казерту своего представителя. В тот же день был отправлен самолет из Казерты в Аннеси, пригород Женевы, чтобы забрать капитуляционную команду. Предлагалось, чтобы парламентеров по возможности сопровождали Гаверниц и Вайбель.

Затем посыпались сообщения, телефон звонил не переставая. Поскольку в этот самый момент Вайбель на машине вез Вольфа к австрийской границе, я связался с его офисом и настоятельно просил отловить его на пути и сообщить последние новости. Затем я информировал Вашингтон и Казерту о ситуации, объяснив, что, если повезет, мы сможем, пока не поздно, остановить Вольфа. Однако, даже если мы вовремя доберемся до Вольфа и сможем убедить его самого отправиться в Казерту, возможно, было бы лучше позволить ему продолжить путь в свой штаб в Больцано. Там он сможет более толково распорядиться своими генералами, а Веннер и Швайниц могли бы подписать документы в Казерте. Потом я позвонил Гаверницу на виллу в Асконе, куда он отправился после отъезда Вольфа. Я велел ему немедленно возвращаться в Берн и быть готовым вылететь вместе с немцами в Казерту. Он не сразу поверил своим ушам.

К полудню позвонил Вайбель и подтвердил, что получил наше сообщение, когда приехал с Вольфом на австрийско-швейцарскую границу. Вольф был восхищен развитием событий, но решил вернуться в Больцано. Он считал, что там принесет больше пользы, чем на подписании документов в Казерте, где Веннер имел полномочия представлять его. Вольф внес два предложения по извечной проблеме связи, сейчас важной, как никогда. Во– первых, он предложил оставить Циммера в Бухсе дежурить на австрийско-швейцарской границе, как он это делал в Кьяссо на итальянско-швейцарской границе. Во-вторых, было предложено направить Маленького Уолли в Больцано, прямо в штаб СС, где Вольф устроил бы ему такое же секретное убежище, какое было в Милане. Уолли после возвращения из Милана ждал дальнейших указаний в Берне, и Вольф знал его как способного и храброго парня. Из Больцано Уолли смог бы установить радиосвязь с Казертой, и Ставка союзников имела бы прямую связь с Вольфом, а через него и с германской армией. Таким образом можно было бы после подписания капитуляции контролировать исполнение прекращения огня. Я незамедлительно передал это предложение по телеграфу в Вашингтон и Казерту. Такую же информацию получили Швайниц и Веннер, выехавшие ближайшим поездом из Люцерна в Берн.

К тому времени самолет из Казерты приземлился в Аннеси, и его пилот связался со мной. Я сообщил ему, что два парламентера и Гаверниц будут готовы лететь с ним на следующее утро, 28 апреля, в субботу. Одновременно я передал Вайбелю продуманное и дипломатичное приглашение фельдмаршала Александера присутствовать на церемонии подписания в Казерте.

Тем же вечером мы с Гаверницем встретились со Швайницем и Веннером у меня дома в Берне. Поскольку в Швейцарии переговоры проводить не следовало, моей задачей было отправить их в Казерту, и наша беседа была в основном посвящена организации поездки и подготовке к предстоящим после столь длительной и разочаровывающей задержки делам. Трое из них остановились ненадолго в Женеве. На следующее утро мы организовали их переезд во Францию и в Аннеси, откуда они должны были лететь в Казерту. Провидение, как я это и почувствовал после спасения Вольфа, было с нами. Если бы телеграммы из Вашингтона пришли на несколько часов позже, Вольф вернулся бы в Больцано с мыслью о том, что все дело провалилось, и, соответственно, не смог бы настроить генералов на капитуляцию.

Также и Швайниц с Веннером могли потерять терпение и уехать домой.

Утром вся компания отправилась в Казерту. Пришло разрешение командировать Уолли на его опасный пост в Больцано. День еще не кончился, когда Маленький Уолли, со своим радиопередатчиком, сменой нижнего белья и обычным огромным запасом сигарет направился к своему новому месту назначения. До границы его сопровождал капитан Трейси Барнс. Циммер забрал его с границы в Австрию, в Фельдкирх, где они остались ждать автомобиль СС, которым должен был управлять один из людей Вольфа. В машине Уолли переоделся в форму СС, которой его обеспечил Вольф. Ирония судьбы, думал он, вспоминая дни, проведенные в Дахау. По прибытии в Больцано его отвели в маленькую комнату на третьем этаже необъятного дворца герцога Пистойского, в котором Вольф в 1944 году разместил центр связи и который теперь стал его последней штаб-квартирой в Италии. Уолли установил антенну и днем 29 апреля наладил радиоконтакт с офисом УСС в Казерте. Теперь он был готов выполнять свою важнейшую службу, поддерживая связь в исторический момент подписания капитуляции.

Поскольку конфиденциальность оставалась на повестке дня, а у меня была чересчур мощная реклама как у личного представителя президента Рузвельта, я не поехал в Казерту на подписание. Мое присутствие на церемонии могло быть легко раскрыто прессой, что поставило бы под удар безопасность операции, которую мы сохраняли в тайне до настоящего момента. Это по-прежнему была, и должна была на это время таковой оставаться, «тайная капитуляция». Далее, это была военная капитуляция, производимая военными представителями с обеих сторон, отражающая общую военную победу союзников.

Гаверниц, по просьбе фельдмаршала Александера, сопровождал немецких парламентеров и исполнял роль переводчика во всех мероприятиях в Казерте в течение 28-го и 29 апреля 1945 г. Он написал мне полный отчет о тех днях. Как увидит читатель из этого отчета, функции Гаверница были куда более важными, чем просто работа переводчика, хотя официально других обязанностей у него не было. В действительности он имел удивительное влияние на немецких посланников, и его умение с ними обращаться особенно помогло, когда Швайница уговаривали вольно истолковать устные инструкции его начальника, генерала Витингофа. Не окажись там опытного переговорщика Гаверница, могли возникнуть серьезные неприятности, и, возможно, капитуляция так никогда и не была бы подписана. Вот рассказ Гаверница о тех двух решающих днях:

«Днем 28 апреля самолет фельдмаршала Александера, комфортабельно оборудованный «С-47», вылетел из Аннеси. Майор Хенли из штаба генерала Лемницера, прилетевший на нем из Казерты для сопровождения нашей команды, был единственным из трех американцев на борту, кто знал о сути нашей миссии.

Самолет пролетел мимо величественно красивого Монблана и продолжил свой путь над Ниццей и Корсикой, над синеющим внизу Средиземным морем. В первые два часа полета немецкие эмиссары были погружены в тоскливые раздумья либо спали. Но на последнем отрезке пути они разговорились и начали задавать вопросы.

Их интересовали вопросы протокола. Следует ли им пожимать руки офицерам союзников по прибытии? Будут ли с ними обращаться как с парламентерами или, по военным обычаям, завяжут глаза, чтобы они не увидели что-нибудь важное в расположении союзников? Будут ли они интернированы, если переговоры провалятся?

Наш самолет приземлился на аэродроме Марчианезе вблизи Казерты около трех часов дня. Генералы Лемницер и Эйри ждали нас на летном поле. Несколько недель назад они столкнулись со сходными протокольными проблемами на тайной встрече в Асконе. Я решил выйти из самолета первым и предоставил генералам решать вновь возникшую проблему рукопожатий. Без рукопожатий они решили обойтись, но попросили меня представить их и немцев друг другу под подлинными именами. Формальности закончились, обе стороны сдержанно раскланялись при представлении, немцы поехали в одном автомобиле, а генералы союзников и я – в другом.

Ставка союзников на Средиземноморском театре располагалась в огромном замке неаполитанских королей. Позади замка струящиеся с холма водопады образовывали множество расположенных террасами прудов и фонтанов, украшенных статуями в стиле барокко и окруженных английским парком XVIII в.

В начале четвертого наши автомобили прибыли на вершину этого холма, полностью огороженную колючей проволокой. Из этого лагеря, откуда по такому случаю были эвакуированы все обитатели, открывался один из самых замечательных видов в Италии. С поросшего соснами холма был виден изумительный Неаполитанский залив, белые дома на синем побережье Средиземного моря и несколько отдаленных островов вдалеке. Но для немецких «туристов», которым было не до эстетики, замечательный вид был закрыт. Огромные полотнища были натянуты между деревьями. Это было сделано, чтобы помешать немцам точно опознать место расположения лагеря и получить сведения о штаб– квартире союзников. Как-никак, война продолжалась, и бомбы падали.

Чтобы обеспечить абсолютную секретность предстоящих переговоров, лагерь был надежно защищен. Приказы не допускать посторонних были столь строгими, что даже нашей команде не сразу удалось туда войти. Военный полицейский настаивал, что в соответствии с инструкциями генерала Эйри сюда никто не может быть допущен. «Так я и есть генерал Эйри», – требовал генерал. Поначалу это не произвело на охранников никакого впечатления. Они ответили, что сказать так может всякий. Понадобилось несколько телефонных звонков, прежде чем генерал Эйри смог наконец пройти в лагерь, организованный по его специальным указаниям.

Лагерь состоял из многочисленных сборных домов из гофрированного железа и бунгало. Немцам отвели небольшое бунгало, в другом поселился я. Были и другие, временные строения, побольше. В одном был молельный зал и привлекательно обставленная гостиная. В другом была комната для совещаний, где должны были происходить переговоры.

Первые неформальные переговоры между генералами Лемницером и Эйри и германскими эмиссарами прошли хорошо, за традиционным британским дневным чаем. Эйри пытался объяснить немцам, что они находятся здесь для подписания безоговорочной капитуляции, а не для обсуждения какого-то рода соглашений. Затем мы оставили немцев на холме, а сами уехали на виллу генерала Эйри. Когда мы прибыли, я спросил, установлены ли в его комнате микрофоны, и он заверил меня, что их нет. Я продолжил: «Я хочу быть в этом полностью уверен, поскольку вы вряд ли захотите, чтобы то, что я намерен вам сказать, было записано». Затем я рассказал ему, как нарушил инструкции Совместного комитета начальников штабов, освободил Вольфа и переправил его через Швейцарию и Австрию в Больцано. Я почувствовал облегчение, но не удивление, когда он сказал: «Об этом не волнуйтесь».

Первая официальная встреча состоялась в шесть часов вечера. Помимо генералов Лемницера и Эйри присутствовало несколько союзнических офицеров самого высокого ранга со Средиземноморского театра боевых действий, но на этой первой встрече не было русских представителей. Офицеры союзников сидели по одну сторону длинного стола, занимавшего почти весь зал заседаний, а два немца – по другую.

Председательствовавший генерал-лейтенант У.Д. Морган, начальник штаба фельдмаршала Александера, представил довольно объемистый документ, содержащий условия капитуляции, и попросил меня перевести его немцам. Он сообщил эмиссарам, что еще одна, более важная встреча будет проведена в 9 часов того же вечера, когда у них будет возможность задать вопросы и попросить разъяснения. Таким образом, у них будет три часа на изучение документа. Генерал Морган также информировал немцев, что на девятичасовой встрече будут присутствовать один или несколько русских представителей.

Сразу же по окончании первой встречи германские эмиссары отправились на свою квартиру и принялись изучать документы. До сих пор у них еще были определенные иллюзии относительно смысла слова «безоговорочная». Полномочия, которые Витингоф передал Швайницу, были сформулированы в более обтекаемых выражениях. Хотя он имел право подписывать документы от имени Витингофа, эти полномочия были завуалированы добавлением двусмысленной фразы «в рамках данных мной инструкций». Устные инструкции, данные Витингофом Швайницу, относились, в частности, к желанию германского командующего избежать интернирования его армий в союзнические лагеря для военнопленных. Он желал добиться от военного руководства союзников соглашения, по которому армии, находившиеся под его командованием, были бы демобилизованы в Северной Италии, и личный состав был бы в кратчайшие сроки отпущен в Германию. Еще одной уступкой, которой следовало добиваться эмиссарам, было разрешение офицерам сохранить личное оружие.

Теперь, после первой встречи, было не похоже, что союзники пойдут на такие уступки. Капитуляционные документы были написаны в рассудительном и требовательном стиле победителя. Это было настоящим шоком для обоих немцев.

Вторая встреча началась точно в девять вечера. На этот раз на ней присутствовали генерал-майор А.П. Кисленко[22], представлявший русский Генеральный штаб, и его переводчик, лейтенант Ураевский.

Германским эмиссарам была предоставлена возможность выставить любые возражения, и они обратились с настоятельной просьбой о демобилизации германских армий на месте без интернирования в лагеря военнопленных. Они также повторили свое требование, чтобы немецким офицерам было разрешено сохранить личное оружие – по их утверждению, это было необходимо для поддержания дисциплины в ходе исполнения капитуляции.

Условия соглашения о капитуляции предусматривали, что немцам не будет дозволено пользоваться каким-либо автомобильным транспортом после того, как они сложат оружие. Эмиссары отметили, что это невыполнимо, потому что полная сдача войск займет две-три недели, а в это время немецкие части надо снабжать продовольствием.

Еще одним поводом для споров стали суда в портах. Швайниц отметил, что эти корабли не подконтрольны армейской группировке, а подчиняются приказам германского военно-морского флота. Поэтому он мог гарантировать только сдачу портов, но не кораблей.

Важное возражение немцев касалось портов Триест и Пола. Они объясняли, что не могут брать на себя обязательства относительно этих знаменитых портов, последний из которых когда– то был военно-морской базой Австро-Венгерской империи. Недавно Триест, Пола и вся территория к востоку от реки Изонцо были переданы в ведение генерала Лёра, германского командующего на Балканах. Он не был вовлечен в переговоры генерала Вольфа о капитуляции. Британский адмирал, присутствовавший на заседании, был явно разочарован тем, что ускользает перспектива поднять «Юнион Джек» и заполучить сдавшийся германский военный флот.

Командиры союзников выслушали соображения немцев и пошли на уступки по некоторым незначительным позициям. Они согласились на дальнейшее использование немецкого военного автотранспорта. Они допустили возможность оставить немецким офицерам личное оружие до завершения процесса капитуляции. Однако в отношении главного требования немцев о демобилизации германских войск и их скором возвращении в Германию союзники остались непреклонными.

Поэтому, когда заседание было завершено, немцы, особенно Швайниц, были недовольны. Они пригласили меня к себе, поскольку желали дополнительно обсудить условия капитуляции и, в частности, дали указания, касающиеся радиообращения, которое они намерены были направить в германский штаб в Больцано. Наши переговоры длились почти всю ночь.

Скоро стало ясно, что майор Веннер, представитель от СС, в душе уже сдался и, похоже, имел указания подписать акт о капитуляции в любой представленной форме. Однако Швайниц, выступавший от имени вермахта, считал, что не может отступать в вопросе с интернированием. Он заявил, что хочет избавить немецких солдат от длительной изоляции в союзнических лагерях для военнопленных на чужой земле. Вновь и вновь он ссылался на устные инструкции, полученные им по этому вопросу от командующего, которые не позволяли ему принять условия капитуляции в представленном виде.

В конце концов я выдвинул аргумент, который, кажется, возымел действие. «Неужели вы не осознаете, – сказал я, – что каждое наше слово может стоить жизни сотням солдат? Каждую минуту, пока мы здесь спорим, происходят новые разрушения, новые авианалеты на германские города, гибнут люди».

Здесь сопротивление Швайница стало угасать. Но он все еще настаивал на том, что его начальник, Витингоф, должен быть информирован относительно условий капитуляции и у него следует получить окончательное согласие на подписание документов. Вместе мы набросали черновик телеграммы, которую следовало направить Витингофу. Было четыре часа утра.

Я чувствовал, что удалось добиться значительного прогресса. На рассвете с черновиком телеграммы в кармане я ехал в автомобиле вдоль отражающих лунный свет водопадов Королевского парка в офис генерала Лемницера в огромном здании королевского дворца.

Генерал работал за своим столом. Он был весьма ободрен продемонстрированным проектом телеграммы и приказал немедленно его зашифровать. Так как Уолли, наш радист, еще не занял свой пост в штабе Вольфа в Больцано, послание было отослано в наш офис в Берне, откуда его должны были переправить с курьером в штаб Витингофа в Больцано. Такой затяжной метод доставки означал, что ответ можно будет получить самое раннее через два– три дня.

Нам удалось несколько часов поспать. Следующая неформальная встреча между генералами Лемницером и Эйри, немецкими эмиссарами и мной состоялась утром. Это заседание Эйри открыл заявлением, что нет времени ждать ответа Витингофа. Он настаивал на том, чтобы капитуляция была подписана сегодня же, а эмиссары могли бы днем отбыть и попытаться на следующий день добраться до Больцано. Вот тогда стало ясно, что долгие дебаты предыдущей ночи принесли свои плоды, потому что теперь Швайниц согласился поставить подпись без дополнительного согласия начальника.

Вслед за тем началось обсуждение и определение необходимых мероприятий для оформления капитуляции. Заставить сражающуюся армию сложить оружие во многих отношениях такое же кропотливое дело, как и мобилизовать ее. Самое важное – зафиксировать точное время прекращения военных действий и убедиться, что приказы дошли до фронтовых частей и выполняются. Не может быть ничего хуже варианта, когда одна сторона прекратит огонь, а другая будет продолжать сражаться. Чтобы предотвратить какое-либо взаимонепонимание и синхронизировать действия, было решено установить время капитуляции по гринвичскому времени.

Почти столь же важным было установление радиосвязи между штабом союзников и вражеским штабом. Коды, а также длины волн для обмена сообщениями между армиями были переданы немцам для доставки в их штабы[23].

Днем и временем капитуляции были назначены 2 мая, полдень по Гринвичу, т. е. 2 часа пополудни по местному времени. Было 29 апреля, и мы полагали, что эмиссарам понадобятся примерно сутки, чтобы вернуться в свои штабы. Таким образом, оставалось 48 часов, чтобы отдать приказы о капитуляции и довести их до фронтовых германских частей. Мы сознавали, что уложиться в срок – 72 часа – можно только решая быстро вопросы. Было совершенно необходимо, чтобы команда, доставляющая акт о капитуляции, покинула Казерту на самолете в тот же день, не позднее трех часов. Тогда самолет успел бы приземлиться на швейцарско-французской границе до наступления темноты. Не оставалось даже времени перепечатать акт о капитуляции, в котором было около 30 страниц, чтобы внести в него изменения, на которые согласилось командование союзников. По предложению генерала Лемницера я вставил эти изменения от руки, а сам генерал наблюдал за мной из-за спины, следя, чтобы формулировки были верными.

В два часа дня все было готово для подписания. Для этой цели была организована третья и последняя встреча командования союзников с немецкими эмиссарами в торжественной обстановке Королевского летнего дворца. Бывший бальный зал был превращен в кабинет генерала Моргана. Это огромное помещение украшала большая стратегическая карта долины По, а вторая карта показывала все Средиземноморье, арену древних и нынешних сражений, на которое теперь, благодаря тому, что совершалось в этой комнате, возвращался мир.

Хотя подписание первой германской капитуляции во Второй мировой войне по-прежнему оставалось сверхсекретным мероприятием, тем не менее оно было ярко освещено в прессе. Чтобы запечатлеть это историческое событие, небольшая группа выбранных по жребию британских и американских газетных и радиорепортеров прилетела сюда из Рима. Были установлены кинокамеры и осветительная аппаратура. У прибывших журналистов взяли обещание сохранять абсолютную секретность, пока не будет официального объявления о капитуляции, которое могло появиться, лишь когда она произойдет реально, то есть 2 мая. Эту договоренность репортеры честно выполнили.

В этот момент я предложил генералу Эйри скрыть имена немецких эмиссаров, так как я боялся, что их могут убить, как предателей, нацистские подпольщики, которые, как полагалось, могли в это время действовать в поверженной Германии. Немцы, не подозревавшие о публичных мероприятиях, были шокированы, когда вошли в зал, утопающий в слепящем сиянии восьми огромных «юпитеров», увидели микрофоны и услышали стрекочущий звук кинокамер.

Американские, британские и русские офицеры стояли по одну сторону комнаты. Всего здесь было одиннадцать высокопоставленных американских и британских генералов и адмиралов, один русский генерал со своим переводчиком, трое высших офицеров-союзников, небольшая группа журналистов и радиорепортеров и я.

Длинный полированный стол для заседаний был размещен посередине комнаты. Генерал Морган один стоял у конца стола. Обоих немцев провели к другому концу.

Генерал Морган, стоя за спинкой своего кресла, открыл мероприятие следующим вопросом: «Как я понимаю, вы готовы и уполномочены подписать условия акта о капитуляции. Это так?» Я перевел.

Швайниц ответил: «Ja».

Тогда генерал повернулся к Веннеру и повторил вопрос. Представитель СС ответил: «Jawohl».

Генерал Морган продолжил: «Я уполномочен подписать этот акт от имени Верховного союзного командования, условия капитуляции вступят в силу в полдень 2 мая по Гринвичу. Теперь я прошу вас поставить подписи, и затем акт подпишу я».

В этот момент представитель германской армии выкинул неожиданный номер. Швайниц, которого вновь одолели сомнения по поводу его полномочий, вставил по-немецки: «Могу ли повторить перед подписанием то, о чем говорил на предварительных переговорах? А именно – что я лично действую за пределами своих полномочий. Я предполагаю, что мой командующий, генерал фон Витингоф, примет эти условия, но я не могу нести за это полной ответственности».

Я медленно и тщательно перевел его слова на английский. Мы с генералом Лемницером обменялись полными сомнений взглядами, по залу прошел трепет. Это заявление могло обесценить подпись офицера германской армии в глазах союзников. Но у генерала Моргана, похоже, таких сомнений не было. Он твердо произнес: «Я принимаю ваше заявление».

Упомянув еще раз, что условия капитуляции вступают в силу в полдень по гринвичскому времени 2 мая, генерал Морган вновь попросил германских эмиссаров подписаться.

Перед началом церемонии были тщательно проверены ручки и чернильницы на столе. Некоторые репортеры, уже положившие глаз на ручки, которым было суждено стать прекрасными сувенирами исторического значения, были здорово разочарованы, когда другой охотник за сувенирами, один из младших офицеров, выполнявший роль секретаря на заседании, вручил немцам для подписи свою личную авторучку. Вслед за тем оба германских эмиссара подписали пять копий акта, а потом генерал Морган поставил свою подпись.

Было 14 часов 17 минут, когда генерал Морган закрыл заседание. Немцев вывели из зала, и прожектора погасли. Зал внезапно стал темным и скучным, как сцена после конца пьесы.

Документ был подписан[24]. Но теперь предстояло выполнить еще одно, последнее, сложное дело. Факт сдачи следовало довести до германских армий через их высших командиров. Это значило, что эмиссаров с документами о капитуляции нужно было вновь тайно переправить через Францию, нейтральную Швейцарию и контролируемую немцами Австрию в немецкий штаб в Больцано. Завершающий этап путешествия должен был проходить по территории, которую патрулировали и агенты гестапо, и партизаны.

Наша команда покинула аэродром Марчианезе близ Казерты в 3 часа дня. С момента нашего прибытия прошло 24 часа. Благодаря способностям генералов Лемницера и Эйри дело было сделано с поразительной эффективностью и скоростью.

Мы приземлились в Аннеси в 19 часов 15 минут по французскому времени, что соответствовало 18.15 по швейцарскому времени. Мы надеялись, если не возникнет трудностей с пересечением швейцарской границы, успеть на последний поезд Женева – Берн, уходивший за несколько минут до восьми. Это было бы чересчур большим везением: когда удачно выполняются большие дела, жизнь отравляет всякая мелочь. Наша база УСС в Аннемассе, прямо возле французско-швейцарской границы, еще не получила из Казерты информации о том, чего там удалось добиться, и о времени нашего прибытия в Аннеси. Похоже, мы оказались быстрее радио. Соответственно, не было принято никаких мер для нашего приема и пересечения границы.

Еще больше усложнило ситуацию то, что майор Вайбель, обычно спокойно и умело организовавший деликатные мероприятия по пересечению границы в обоих направлениях, в это время получил разрешение своего начальства прибыть к нам в Казерту. Не сообразив, что опаздывает на подписание капитуляции, той самой, для которой он так много сделал, Вайбель вылетел из Швейцарии на специально предоставленном Лемницером самолете за несколько часов до нашего возвращения. Вполне возможно, что мы разминулись в воздухе, и его самолет как раз садился в Казерте, когда нам была так нужна его помощь в Аннемассе на французско-швейцарской границе.

Поскольку ничего другого не оставалось, я сам отправился на пограничный пост в надежде уговорить швейцарских пограничников впустить в страну двух немцев. Я уверял, что они выехали из Швейцарии всего день назад, чтобы по своим делам ненадолго посетить Францию. К сожалению, я не мог рассказать пограничникам, что эти два немца спасли от гибели почти миллион немецких и итальянских солдат и одновременно защитили Швейцарию от вторжения с юга дезорганизованных орд из остатков разбитой немецкой армии.

Швейцарские чиновники были любезны. «Как их имена?» – спросили они. К моему великому смущению, я забыл выдуманные имена, которыми немцы назвались на границе при выезде из страны, да и боялся, что они и сами их забыли. В любом случае я не мог выбежать из помещения и спрашивать у немцев, как их зовут. Я ответил, что могу показать подтверждение того, что мои компаньоны выехали только вчера для недолгой отлучки, по регистрационному журналу. Пограничники как-то наивно согласились на это предложение, и мы вместе стали просматривать список фамилий в их гроссбухе. После быстрого просмотра я указал на две фамилии. Когда я затем намекнул, что офицеры швейцарского генерального штаба были особо заинтересованы в поездке этих двух джентльменов и организовали вчера их выезд из Швейцарии, пограничники смягчились и согласились впустить наших эмиссаров назад в страну.

Но серия неудач только начиналась. В Женеве последний поезд на Берн выполз со станции, как раз когда мы туда приехали. Представителя УСС в Женеве, которого тоже еще не информировали о нашем прибытии, этим вечером на месте не было. Нанять автомобиль было невозможно, поскольку бензин отпускался по жестким нормам. Поэтому нам оставалось только с нетерпением ждать в окружении неторопливо прогуливающейся воскресной толпы швейцарских буржуа, сидя в открытом ресторане на железнодорожном вокзале Женевы со сверхсрочными документами о капитуляции в карманах. Каждые 15 минут я звонил домой представителю УСС, надеясь, что он вернулся. Наконец это произошло, где-то около 9 часов, после еще одного потерянного часа, и он обеспечил нас автомобилем, в котором мы выехали в Берн».

Так кончается отчет Гаверница.

Вернемся к моему рассказу. Рано утром 29 апреля генерал Лемницер передал мне в Берн по телеграфу условия капитуляции. Лемницер был убежден, что Швайниц и Веннер подпишут акт до конца дня. Он отчетливо понимал, что сейчас, когда военная ситуация в Италии становилась все более хаотичной, когда мы почти добились того, к чему так страстно стремились с конца февраля, нельзя терять ни минуты для подготовки условий для реального прекращения военных действий. Для немедленного осуществления капитуляции было необходимо, чтобы германское командование, расквартированное в Больцано, как можно скорее получило документы от своих представителей. Любое промедление в их доставке означало новые бессмысленные потери с обеих сторон.

Поскольку радиосвязь с Маленьким Уолли в Больцано еще не была установлена, Лемницер предложил нам поискать другие средства отправки курьера к Витингофу. Я поручил эту курьерскую миссию капитану Барнсу и передал ему только что полученный экземпляр текста с условиями капитуляции. Барнс немедленно отправился в Люцерн, чтобы связаться с одним из людей майора Вайбеля, капитаном швейцарской армии. Оттуда они должны были доехать до Бухса на австрийской границе, найти там Циммера и передать ему бумаги, чтобы он переправил их через границу и каким-то образом доставил в Больцано. Так я думал.

Барнс был молодым и смелым человеком, как и сотрудник Вайбеля. У него был друг, швейцарец, имевший собственный самолет. Барнс был тренированным парашютистом. Во время войны он совершил множество успешных прыжков, выполняя опасные задания для УСС. Поэтому эти двое решили, не советуясь со мной, позвонить владельцу самолета и попросить его помощи. План состоял в том, что Барнс перелетит из Цюриха через Альпы в Больцано, а там спрыгнет с парашютом, имея условия капитуляции в кармане. Потом Барнс как– нибудь пешком доберется до германского высшего командования и доставит бумаги.

Это была блестящая, хотя и опасная, затея. Нет смысла рассуждать о том, что могло бы случиться с Барнсом по пути к генералу Витингофу. Слава богу, к середине дня погода стала такой плохой, что о полете не могло быть и речи. Пока Барнс ждал, чтобы небо прояснилось, из Казерты пришли два сообщения. Была установлена радиосвязь с Уолли. Условия капитуляции были напрямую переданы ему, и он подтвердил прием сообщения. В другом послании мне сообщали, что капитуляция подписана и что парламентеры и Гаверниц возвращаются в Швейцарию.

Гаверниц с двумя немецкими эмиссарами добрались до моего дома в Берне незадолго перед полночью 29 апреля. Мне редко доводилось видеть столь измотанную троицу.

Я выставил одну из последних бутылок из наших тающих запасов шотландского виски. Был сварен горячий кофе, сделаны бутерброды, и капитуляционная команда принялась оттаивать возле огромного камина. Капризная швейцарская погода обернулась против нас. Было холодно, и в воздухе даже носился снег. Я постарался ободрить их беседой, так как понимал, что у немецких эмиссаров впереди трудное и опасное путешествие. Поездка на автомобиле из Берна в Больцано, даже при самых лучших условиях, требовала не менее двенадцати часов трудного пути, а там уже оставалось всего двое суток до 2 мая, предельного срока капитуляции.

Немцы не могли долго мешкать, и вскоре после часа ночи уехали, пока еще, до границы в Бухсе, сопровождаемые Гаверницем. В автомобиль положили одеяла и подушки, чтобы они могли поспать в дороге.

Я лег спать в надежде, что далее процессу капитуляции ничто не помешает. Жизненный опыт должен был меня научить тому, что на такие вещи надеяться нельзя.

Примерно в семь утра зазвонил телефон. Звонил Гаверниц из Бухса. Парламентеры прибыли на границу, но здесь их остановили. Швейцарское правительство, официальным актом, полностью закрыло границу страны. Никто не мог въехать или выехать без специального разрешения. Обычные визы силы не имели, и даже не действовали специальные меры, предпринятые офицерами швейцарской разведки по команде Вайбеля. Нам могло помочь лишь прямое указание швейцарского правительства.

Нельзя было терять время. Я немедленно позвонил домой исполняющему обязанности министра иностранных дел Вальтеру Штуки. До этого момента ни перед одним членом швейцарского правительства я не раскрывал, чем занимаюсь, и, насколько мне известно, этого не делал Вайбель. Но теперь пришло время открыть карты. Я сказал Штуки, что должен с ним немедленно увидеться. Он ответил, что примет меня в здании МИДа, как только я туда приеду.

Я знал, что Штуки был отважным человеком действия. Он на редкость успешно представлял швейцарское правительство на многих дипломатических постах, и его всегда выбирали для особо трудных заданий. Он вернулся со своего поста в Виши, где исполнял особые поручения, и поэтому летом 1944 г., когда пришло время немцам отступать, а французам занимать злосчастную петеновскую столицу, Штуки организовал мирную передачу ее из рук в руки.

В нескольких предложениях я обрисовал Штуки возникшую проблему. Два парламентера с подписанным актом о капитуляции германских армий в Северной Италии ждут на швейцарской границе. Если они быстро и безопасно доберутся до немецкого штаба в Италии, война в Северной Италии кончится – без дальнейших разрушений и кровопролития. Удастся избежать партизанской войны в горах, окружающих Швейцарию. Швейцарцы будут избавлены от многих тысяч доведенных до отчаяния немцев и фашистов, которые в противном случае хлынут на ее территорию, пытаясь пройти через Швейцарию в Германию и либо найти убежище, либо оказаться интернированными в нейтральной стране с тем, чтобы не попасть в плен. Для формальных консультаций времени нет.

Штуки сработал мгновенно. В течение нескольких минут на границу был отправлен приказ пропустить Швайница и Веннера.

Вольф послал из Больцано машину, которая ожидала эмиссаров на австрийской стороне границы. Он также направил им послание, в котором писал об огромной важности успешного завершения всего предприятия. Гофер, гауляйтер Тироля, присутствовавший на решающей встрече с Витингофом 22 апреля и заявлявший тогда о поддержке идеи капитуляции, теперь изменил свое мнение и встал на сторону Кальтенбруннера, против Вольфа. Кальтенбруннер и Гофер вместе пытались остановить процесс капитуляции и доложили о самодеятельных действиях Вольфа и Витингофа Кессельрингу. Они понимали, что парламентеры собираются возвращаться в Больцано через Австрию с документами о капитуляции, и сигнализировали в гестапо, что их надо арестовать, когда они будут проезжать Инсбрук, чтобы попасть в Больцано. По этой причине Вольф посоветовал парламентерам избрать более длинную южную дорогу через перевал Решеншейдек, минуя Инсбрук, даже если эта более длинная дорога еще кое-где покрыта снегом. Единственный автомобиль, который Вольф мог им предоставить, был отнюдь не вездеходом, но тем не менее эмиссары проскользнули мимо ловушки Гофера и поздно вечером прибыли в Больцано с документами о капитуляции.

Утром того же дня мы получили собственное независимое подтверждение того, что Кальтенбруннер отчаянно пытается сделать все возможное, чтобы добиться своего рода мировой сделки с нами, и потому, несомненно, не остановился бы перед арестом посланников от Вольфа. Это было подтверждено моим помощником по австрийским делам, который несколькими неделями ранее виделся с Хёттлем, пользующимся плохой репутацией шефом австрийской разведки Кальтенбруннера. Он передал мне, что Хёттль только что встречался с ним в Цюрихе, прибыв в Швейцарию явно по поддельным документам. Хёттль сообщил, что Кальтенбруннер сейчас в Австрии и желает приехать к швейцарской границе, чтобы обсудить проблему в целом. По словам Хёттля, он, от имени Кальтенбруннера, встречался не только с генералом Витингофом, но и с фельдмаршалом Кессельрингом на Западном фронте, генералами Рендуличем и Лёром из балканского и адриатического командования, гауляйтером Тироля Гофером и всеми другими гауляйтерами Австрии. Вольфа Хёттль даже не упомянул. Было очевидно, что Хёттль и Кальтенбруннер стремились лишить законной силы капитуляцию Витингофа. Также было ясно, что Хёттль, в своих предыдущих посланиях уже пытавшийся сыграть на американском страхе перед «редутом», снова дул в ту же дудку. Он обещал предоставить нам всю Австрию, включая «редут». Кальтенбруннер сам был австрийцем и одним из первых в списке военных преступников. Трудно понять сейчас и трудно было понять тогда, как он мог вообразить, что союзники захотят иметь с ним дело, что они поверят его явной лжи и заявлениям или примут идею сепаратной капитуляции Австрии, которая несколько лет была неотъемлемой частью великого германского рейха.

Радиограммы, которые в первые сутки после начала работы в Больцано присылал Маленький Уолли, вновь были тревожными. Утром 30-го он радировал, что предыдущей ночью американские бомбардировщики атаковали Больцано, несколько бомб упали примерно в пятидесяти метрах от здания, в котором располагался штаб Вольфа. Вольф сообщал, что некоторые из офицеров СС были вне себя от ярости, а его жизнь будет в опасности, если бомбежки повторятся и если в результате бомбардировок он будет раскрыт. Мы связались с Казертой, потребовав, чтобы ВВС было дано указание не атаковать эту цель, и информировали об этом Уолли. Однако на следующую ночь все повторилось, правда, на этот раз бомбы упали далеко от здания. Во время бомбежек Уолли оставался на своем посту.

Глава 13

Развязка

Последние дни апреля 1945 года были важными вехами в анналах истории. 28 апреля, за день до того как германские парламентеры подписали в Казерте акт о капитуляции, на берегу озера Комо был расстрелян Муссолини. Его тело и тело его любовницы, Кларетты Петаччи, были привезены в Милан и повешены на балках недостроенного дома в Пиацца Лорето, на том месте, где годом раньше фашисты расстреляли заложников-партизан.

Меньше чем через двое суток, 30 апреля, в своем берлинском бункере застрелился Адольф Гитлер. Публичное сообщение о его смерти было отложено до вечера следующего дня, 1 мая, и, как мы увидим, эта отсрочка сыграла почти фатальную роль в завершении операции «Восход». В официальном извещении о смерти фюрера утверждалось, что он пал, руководя своими войсками, что было ложью.

30 апреля, пока полковник фон Швайниц и майор Веннер, германские парламентеры, с подписанным актом о капитуляции, ехали в автомобиле от швейцарской границы по заснеженным перевалам Тирольских Альп, другие действующие лица драмы под названием «капитуляция» собрались в Больцано, где должен был быть сыгран последний акт. Среди них были генерал Витингоф со свитой, который перевел в этот город свой штаб, генерал Вольф и Маленький Уолли.

На следующий день, 1 мая, мы не получали никаких сообщений до самого вечера. Затем фельдмаршал Александер направил через Уолли срочное личное послание генералу Витингофу, а Казерта прислала его копию мне в Берн. Александер требовал немедленно дать ему знать, намерен ли Витингоф выполнять положения акта о капитуляции, в которых установлено время прекращения огня в 14 часов по местному времени следующего дня. В противном случае он не может отдать необходимые приказы силам союзников в такой срок, который необходим для прекращения боевых действий. Без этих приказов весь процесс капитуляции окажется в опасности.

Позже, этой же ночью, Казерта получила радиограмму, подписанную Вольфом, в которой выражалась благодарность фельдмаршалу за его послание и говорилось, что решение будет принято в течение часа. Что за решение? Там вообще не упоминался Витингоф и никаких сообщений для нас, в Берне.

Рано утром следующего дня, 2 мая, дня капитуляции, в Казерту пришло сообщение из Больцано, от Вольфа. Там содержалось потрясающее известие о том, что Витингоф был отстранен от командования Кессельрингом. Однако там также сообщалось, что генералы Герр и Лемельсен, командующие 10-й и 14-й германскими армиями, которые входят в состав группы армий «С» под командованием Витингофа, генерал люфтваффе фон Поль и сам Вольф отдали приказы своим частям прекратить враждебные действия в оговоренное время – 14.00. Как только это произошло, сообщал в послании Вольф, Кессельринг приказал арестовать всех сдавшихся генералов. В связи с этим Вольф просил Александера выбросить в районе Больцано парашютный десант союзников для защиты тех, кто капитулировал. Все это звучало очень мрачно. Капитуляция, которую надо было поддерживать штыками союзников, вполне могла превратиться в продолжение боевых действий.

Проявился ли тут нерешительный и неуверенный характер Кессельринга, разгромленного в Германии и собирающегося в последний момент сорвать капитуляцию в Италии? Известие о смерти Гитлера только что облетело всю Европу. Несколько месяцев назад Кессельринг сказал, что сдастся, как только умрет Гитлер. Пятая армия взяла Верону и двигалась к Австрии и Триесту. Немецкие гарнизоны в Генуе, Милане и Венеции капитулировали. Идея о какой-то воинской чести была фантастической, если только не предположить, что Гитлер не заразил немецких генералов своим безумием. Трусость и страх перед СС больше не могли объяснять тупость безнадежного верноподданичества.

Такими были наши мысли в те последние часы в Берне солнечным утром 2 мая. Алые герани цвели на окнах домов вдоль ухоженных улиц федеральной столицы, а тележки фермеров громыхали по булыжным мостовым, направляясь к рынку.

Миновало время ленча, а новостей не было. Мы с Гаверницем в нашем бернском офисе сидели у включенного радиоприемника. Но не было ни сообщений из Казерты, ни известий по радио. Мы, конечно, пытались заняться и другой работой, а ее у нас была масса, но, когда одним ухом слушаешь сводки последних известий, мало что можно сделать.

Наконец, перед 5 часами дня по швейцарскому времени, посыпались новости. Наверно, в этом была какая-то финишная ирония, что после двух месяцев интенсивной работы в условиях огромного напряжения и секретности Гаверниц и я, два организатора операции, узнали о том, что капитуляция состоялась и боевые действия прекращены, так же, как и все остальные, – по радио. Выпуски новостей были не слишком детальными: немцы в Италии капитулировали. И все. Но в то время ходило много слухов, была ли это правда? Можно ли в это верить? Через несколько минут наши страхи были успокоены. Мы получили официальное объявление фельдмаршала Александера о капитуляции и вскоре услышали по Би-би-си подробный пересказ заявления Черчилля в палате общин по поводу капитуляции, которое я цитировал в главе 1.

С глубоким вздохом облегчения и радости мы поднялись и едва не пустились в пляс по комнате. Мигом на столе появилось несколько бутылок шампанского, и мы пригласили всех своих сотрудников присоединиться к тосту «За мир!», тот мир, который был наконец достигнут и который больше не был секретом.

Вскоре мы начали получать из Казерты сообщения об их радиообмене с Больцано. Интенсивная коммуникационная деятельность в Казерте в эти часы, когда было необходимо держать все линии свободными для командиров фронтовых частей, мешала им посылать сообщения нам в Берн, где теперь мы могли уже выступать просто в роли зрителей.

Из реляций Казерты мы узнали, что лишь за два часа до полудня, всего за два часа до предельного срока, в штабе фельдмаршала Александера получили сообщение, которое можно было считать финалом. Оно было направлено Вольфом (через Уолли) от имени маршала Кессельринга. Вот его содержание:

«В рамках полномочий главнокомандующего Юго-Восточным направлением я присоединяюсь к письменным и устным условиям соглашения о перемирии».

Из последующих сообщений из Казерты мы узнали, что один небольшой штрих, может, и не такой уж важный, задержал реальное объявление капитуляции. Кессельринг, вновь через Вольфа и по рации Уолли, попросил, чтобы, несмотря на то что боевые действия будут закончены в установленное время, официальное объявление не делалось еще 48 часов. Когда штабисты Александера обратили его внимание на то, что приказы о прекращении огня передаются по радио в различные подразделения германских 10-й и 14-й армий открытым текстом, то есть любой, кто их слышит, может легко понять, что происходит, Александер направил Вольфу и Кессельрингу радиограмму о том, что более не может откладывать передачу объявления о капитуляции. Причины, по которым Кессельринг просил об отсрочке, в чем-то схожи с доводами, которые он выдвигал позднее, сопротивляясь идее всеобщей капитуляции. Он хотел выиграть время, чтобы отвести германские войска, расположенные восточнее, в Югославии и Истрии, чтобы им не пришлось сдаться югославам или русским.

Но мы все еще не знали подробностей того, что происходило в Больцано в последние сутки перед капитуляцией. Чтобы толком все рассказать, нам необходимо вернуться на несколько дней назад.

Поворотным моментом для операции «Восход» на ее последней стадии была встреча, состоявшаяся в штабе Витингофа в Рекоаро 22 апреля, почти сразу после возвращения Вольфа и его стычки с Гитлером в Берлине. Как мы выяснили позже, главным образом генерал Рёттигер и посол Ран убедили Витингофа направить Швайница в Казерту парламентером от вермахта. Витингоф, однако, настаивал, чтобы эмиссар посетил также Кессельринга для получения окончательного согласия на капитуляцию. Для выполнения этого задания был выбран Дольман. Кроме того, на этой встрече, впервые за долгое время выполнения операции «Восход», которая постепенно включала в себя все больше и больше заговорщиков, участвовал гауляйтер Тироля Франц Гофер. Единственной причиной, по которой его привлекли к операции на столь позднем этапе, было то, что отступающие немецкие войска оказывались под административным управлением Гофера, а частично и в районе хваленого альпийского бастиона. Поддержание порядка при капитуляции на этой территории требовало участия Гофера. Гофер уже был оповещен о происходящем Вольфом, который был склонен ему доверять и считал, что тот явно желает идти к капитуляции. Гофер, однако, оказался опасным интриганом, которого интересовала только собственная власть на Тиролем. Практически все, что произошло далее, – это плоды его интриг.

На решающей встрече с Витингофом 22 апреля Гофер попытался отспорить некоторые условия в акте о капитуляции, которые гарантировали бы политическую автономию Тироля при том, что он оставался бы его правителем. Или ему в этом было отказано, или он так подумал. Совершенно очевидно, что подобные амбиции неуместны во время капитуляции. Гофер ушел с совещания внешне примирившийся, с полным пониманием того, что должно случиться, и с обещанием сотрудничества и сохранения всего дела в тайне, но в итоге никаких обещаний не сдержал.

24 апреля, через день после того, как Вольф вместе со Швайницем и Веннером прибыли в Швейцарию, рассчитывая отправиться в Казерту, Дольман посетил штаб Кессельринга в пригороде Мюнхена. Он взял с собой сотрудника штаба Витингофа, немецкого врача по фамилии Ниссен, который много лет был личным врачом Кессельринга. По мнению Дольмана, Ниссен понимал образ мыслей Кессельринга лучше любого другого.

По пути в Мюнхен Дольман и Ниссен остановились в Инсбруке пообедать у Гофера. Зная, что Дольман собирается на встречу с Кессельрингом, чтобы добиться у него согласия на осуществление операции «Восход», Гофер воспользовался возможностью обсудить новый план, созревший в его голове после двухдневной давности последней встречи у Витингофа, двумя днями ранее, когда высокие амбиции генерала были сданы в архив. Дольман быстро сообразил, что настойчивый Гофер неоднозначно ведет себя в отношении «Восхода». Кальтенбруннер и Хёттль находились в Инсбруке, и Гофер явно поддерживал с ними связь. Кальтенбруннер, да и Хёттль тоже, как он сам потом признавался, планировали добиться на переговорах с союзниками «австрийской» капитуляции. Кальтенбруннер, по словам Гофера, намеревался встретиться с ними в течение ближайших часов. Мог ли Дольман оставаться с ним и вести переговоры? Дольман чувствовал себя неуверенно: Кальтенбруннер был тем человеком, с которым он меньше всего хотел бы иметь дело в данной ситуации. Дольман заявил, что он опоздает на назначенную встречу с Кессельрингом, если задержиться. Отбой он дал как раз вовремя. Было ясно, что Кальтенбруннер и Гофер объединили усилия, чтобы любыми средствами помешать планам Вольфа.

Визит Дольмана к Кессельрингу состоялся 26 апреля, в Пуллахе, близ Мюнхена. В тот момент американские армии приближались к Регенсбургу, находящемуся всего в пятидесяти милях от Мюнхена. В штабе Кессельринга Дольман узнал, что фельдмаршал почти готов стать главнокомандующим всеми германскими войсками в Южной Германии и Италии. Это означало, что командные функции Витингофа в Италии, который прежде подчинялся только Берлину, переходили к Кессельрингу. Если бы такое произошло, у Кессельринга появлялось собственное право одобрения сдачи группы армий «С», не говоря уже о его личной моральной поддержке. Кессельринг, как отметил Дольман при последних разговорах с ним, был озлоблен и саркастичен. Рейх разваливался. Кессельринг получил из Берлина приказ арестовать Геринга, если тот покажется в Баварии. Множество видных нацистов в Южной Германии пытались связаться с ним и просить у него защиты и совета. И все же Кессельринг настаивал на продолжении борьбы, по крайней мере, пока жив фюрер. Он намерен был показать пример, как надо драться до конца. Позднее Кессельринг утверждал, что главной причиной его сопротивления было желание дать возможность германским солдатам на Восточном фронте перейти на Запад и избежать русского плена, хотя в тот момент он не мог сказать это Дольману.

Дольман передал Кессельрингу последние данные о развитии операции «Восход», в том числе и о том, что Вольф только что ездил в Швейцарию вместе со Швайницем и Веннером, но при этом не упомянул о поездке эмиссаров в Казерту для подписания безоговорочной капитуляции. Он придержал эту последнюю, и важнейшую деталь из рекомендации Ниссена, предложив Кессельрингу догадываться, насколько удачно он сможет в данный момент разобраться с возникшими проблемами, тем более что Витингоф теперь стал его подчиненным. Вместо того Дольман, по его собственному рассказу, задал следующий вопрос: «Что вы будете делать, ваше высокопревосходительство, и какой ответ дадите немецкому народу, если в этот трагический момент он призовет вас к ответу?»

«Будьте уверены, – ответил Кессельринг, – что в такой ситуации я не стану колебаться и сделаю все, что в моих силах».

Дольмана успокоил такой туманный ответ. Он решил, что Кессельринг поддержит любые действия, ведущие к перемирию, если он будет свободен так поступать, то есть если Гитлер будет мертв, а генералы будут на его стороне. Дольман покинул Кессельринга с чувством значительного облегчения. Но его суждения о поступках Кессельринга были неверны, как показали события последующих дней.

Как только Дольман и Ниссен покинули 26 апреля штаб Кессельринга, тот позвонил Витингофу и попросил о персональной встрече в Инсбруке. Как ухитрился Кессельринг в эти критические для Южногерманского фронта дни оставить свой командный пост, я не знаю, но 27 апреля они встретились в районе Инсбрука, где-то на полпути между Мюнхеном и Больцано, местом встречи оказалась личная ферма гауляйтера Гофера. Присутствовали на ней помимо Витингофа и Кессельринга еще Ран и Гофер.

Гофер, похоже, не собирался много говорить. Он был незначительной фигурой на сцене и следил за другими игроками, чтобы выбрать момент, когда выбросить свои карты на стол. Апогеем совещания стало выступление Кессельринга, когда тот вновь заявил, что не согласится ни на какую капитуляцию, пока жив фюрер. Он объявил, что незнаком с фактами, но считает своим долгом верить в обоснованность заявления фюрера о том, что битва за Берлин приведет к перелому в войне в пользу Германии. А поскольку он, Кессельринг, верит в это и связан воинской присягой, он не может вступать ни в какие независимые соглашения. Витингоф и Ран не смогли поколебать его упрямства. Ран попытался оставить дверь открытой, высказав предположение, что все они действуют в потемках, так как не знают результатов поездки Вольфа в Швейцарию и условий, предлагаемых союзниками. Он предложил, чтобы Дольман тотчас же отправился в Швейцарию для встречи с Даллесом и выяснил, как идут переговоры. Кессельринг на это согласился, но это в общем-то не было уступкой. Просто весь вопрос откладывался, и можно было на данный момент прекратить дальнейшие споры.

Кессельринг поспешно вернулся в Мюнхен. Гофер остался на своем посту в Инсбруке, откуда он, очевидно, извещал Кальтенбруннера о происходящем. После совещания Витингоф и Ран остановились для коротких переговоров в Мерано, южнотирольском городе к северу от Больцано, где Ран устроил свою временную резиденцию после роспуска посольства Германии при республике Муссолини на озере Гарда.

Генерал Рёттигер остался в Больцано и поддерживал связь с Витингофом по телефону. Он с тревогой узнал о неубедительном исходе совещания с Кессельрингом и выехал на автомобиле в Мерано для встречи с Раном и Витингофом. Видимо, он понимал, что Ран будет полезен в попытках убедить Витингофа действовать теперь на свой страх и риск, поскольку другого пути не было видно. Он взял с собой Дольмана, потому что был информирован о плане Рана направить его в Швейцарию.

Должен пояснить, что наши сведения о совещании в Мерано и последующих событиях основаны на серии письменных воспоминаний, полученных нами от трех участников совещания – Витингофа, Рёттигера и Дольмана, – а также от Вольфа, когда война была уже окончена. Что случилось в Мерано – можно оценить по выдержкам из этих отчетов.

Рёттигер писал: «Витингоф впал в полное уныние и считал, что он более не в состоянии осуществить капитуляцию. Я возражал ему. Последовала чрезвычайно бурная дискуссия, в ходе которой я вынужден был использовать весьма резкие выражения. Ран оставался нейтральным».

Дольман писал: «Витингоф был настроен пессимистично, возбужден, нервозен. Слава богу, здесь был генерал Рёттигер, без которого все мероприятие оказалось бы невозможным. Витингоф продолжал твердить о чести солдата и верности фюреру, которые, однако, не помешали ему несколькими днями ранее направить своего штабного офицера Швайница с доверенностью действовать в целях окончательной капитуляции в Италии… Впервые в жизни я слышал беспощадную словесную дуэль двух высших офицеров, в конце которой Рёттигер заявил, что так много слов о чести и верности и столько болтовни не могут убедить никого, когда очевидно, что причиной беспокойства о них является просто потеря личного мужества…»

Витингоф не упоминает об этом дне в своих мемуарах. Очевидно, ему не хотелось о нем вспоминать.

Таким образом, днем 27 апреля, через несколько часов после того, как я получил сообщение из Вашингтона, что запрет на переговоры снят, прошло совещание, которое грозило сорвать миссию германских эмиссаров в Казерте. Старший командир, Витингоф, который пять дней назад согласился направить эмиссара для подписания капитуляции, теперь был готов отступиться от своего решения.

Едва завершилось совещание, пришло известие, что Вольф переправился в Австрию и находится на пути в Больцано. Это устраняло необходимость поездки Дольмана в Швейцарию. Вместо этого все четверо, Витингоф, Рёттигер, Ран и Дольман, вернулись в Больцано, чтобы встретить там Вольфа. Они также сочли необходимым проинформировать Гофера о возвращении Вольфа. Ему позвонили в Инсбрук и попросили этим же вечером приехать в Больцано.

Вольф прибыл в Больцано незадолго перед полуночью 27 апреля. Важнейшее совещание главных германских заговорщиков, участников «Восхода», началось около 2 часов утра 28 апреля. Вольф поведал своим слушателям о последних событиях в Швейцарии – о том, как союзники прервали переговоры, затем изменили свои инструкции, и об отъезде Швайница и Веннера в Казерту. Вольф доказывал, что безоговорочная капитуляция – единственный вариант, который примут союзники. Какие-то сделки по отдельным вопросам, сказал он, сейчас не подлежат обсуждению. Некие шансы могли бы существовать раньше, если бы немцы не затянули дело до такой степени и не спорили так долго между собой. Успешное наступление союзников и беспорядочное бегство германских армий, происходящее в последние недели, которые с тех пор, как впервые возникла серьезная возможность прекращения огня, – вот что решило дело. Никто не может надеяться, что победоносная армия союзников позволит немцам выпрашивать особые условия.

Действительно никто – за исключением Гофера. Он явно был глубоко разочарован. Он заявил, что впервые слышит о «безоговорочной капитуляции» и знает, что на эти условия никогда не согласится. Он потребовал, чтобы все воинские формирования на его территории были поставлены под его контроль. Такое требование коварного правителя Тироля встретило неистовые протесты всех присутствовавших, даже Витингофа. Рёттигер затеял с Гофером жаркий и безрезультатный спор, и уже засветло собеседники разошлись, так и не придя ни к какому соглашению. Гофер был в гневе. Остальные участники решили, что не следует предпринимать каких-либо действий, пока из Казерты не вернутся эмиссары с условиями капитуляции. Очевидно, никто не был склонен информировать Кессельринга об их присутствии там.

Было 28 апреля: эмиссары только что прибыли в Казерту. В этот день произошло событие, которого боялись все германские заговорщики из «Восхода». Гитлер назначил Кессельринга главнокомандующим всеми германскими армиями на юге, включая армии Витингофа. Это был один из последних приказов Гитлера, почти похоронивший «Восход».

В какой-то момент 29 апреля Гофер сумел связаться с Кессельрингом и сообщил, что Вольф рассказал заговорщикам днем раньше: условием союзников была безоговорочная капитуляция. Рёттигер, который, в отличие от Вольфа, никогда не доверял Гоферу, был первым, кто понял, к чему идет дело. В телефонном разговоре, который состоялся у него с Гофером 29-го, тот орал на него: «Вы собираетесь действовать через мою голову! Я не намерен больше иметь ничего общего с вашими планами! Почему вы ведете переговоры вместо того, чтобы сражаться?» Рёттигер сказал Вольфу, что, по его мнению, над ними нависла грозная опасность. И все же Вольф не мог поверить, что Гофер их предал. Позже в тот же день, в другом телефонном разговоре, Кессельринг предупредил Рёттигера: «Сражайтесь – и не думайте о переговорах».

Топор опустился рано утром 30 апреля. В Больцано поступили приказы Кессельринга, отстраняющие Витингофа и Рёттигера от командования. Они были обязаны явиться на секретный командный пункт армейской группы в Доломитовых Альпах, чтобы предстать перед военным судом. Генерал Шульц должен был занять место Витингофа, а генерал-майор Венцель – Рёттигера. Вольф, не перешедший под командование Кессельринга, был оставлен для специальной обработки в СС. Его уведомили, что Кессельринг обратился к Кальтенбруннеру с просьбой о расследовании его дела, поскольку Кальтенбруннер был высшим чином СС и начальником гестапо в этом районе. В этот момент Вольф наконец осознал, что Гофер их предал.

Человек, от чьего имени была подписана капитуляция, Витингоф, исполнительный служака, немедленно отправился, как было приказано, на озеро Карецца. Это выглядело почти так, словно он был рад уйти со сцены и избавиться от ответственности за исполнение собственного решения. Рёттигер, напротив, заявил, что останется на месте, чтобы проинструктировать Шульца и Венцеля, когда они вступят в должность. Днем прибыли и Шульц и Венцель. В это же время Вольф узнал, что Швайниц и Веннер с подписанными документами о капитуляции вернулись из Казерты и находились на швейцарско-австрийской границе. Как я уже упоминал, он направил им предупреждение избегать Инсбрука и штаба Гофера, поскольку знал теперь, что такое Гофер. Эмиссары благополучно прибыли в Больцано после полуночи 1 мая, и на тайном совещании с Вольфом и Рёттигером показали тем документы, предусматривавшие капитуляцию в 14 часов местного времени 2 мая. До этого срока оставалось только 36 часов.

Шульц и Венцель тем временем заявили Вольфу, что не могут отдать приказ о прекращении огня без специального подтверждения Кессельринга, а тот, как Вольф и сам знает, едва ли теперь изменит свое мнение.

Так обстояли дела за несколько часов до рассвета 1 мая. Витингоф, командующий, которого было так трудно убедить и который так и не использовал всех своих возможностей для капитуляции, ушел и впал в немилость. Единственный оплот капитуляции среди военных, Рёттигер, должен был бы последовать за ним под стражу, как только Шульц и Венцель будут готовы принять командование, по-видимому в этот самый, едва начавшийся день. Эти двое безвестных генералов, как большинство последних назначенцев в разлагающемся рейхе, несомненно чувствовали, что настал их момент вписать свои имена на скрижали истории, – и они собирались использовать его для защиты чести армии от предателей, стремящихся к капитуляции. В любом случае они будут подчиняться Кессельрингу и не позволят, чтобы их постигла судьба Витингофа и Рёттигера. Сам Вольф, теперь полностью сознающий враждебную и мстительную позицию Гофера и Кальтенбруннера, должен был заботиться о собственной безопасности, особенно с тех пор, как Кессельринг «передал» его дело Кальтенбруннеру. В Казерте фельдмаршал Александер твердо придерживался условий соглашения о капитуляции, ожидая подтверждения того же с немецкой стороны. Солдаты союзников были готовы прекратить стрелять по немцам. Вольф и Рёттигер сделали все, что могли, не применяя силы. На рассвете 1 мая Вольф и Рёттигер решились на отчаянную меру – арест Шульца и Венцеля. Если бы удалось убрать их с пути, у Вольфа и Рёттигера были бы развязаны руки для того, чтобы заставить подчиненных командиров армейской группы «С» отдать своим подразделениям приказы о прекращении огня. Этими командирами были генерал Герр из 10-й армии, генерал Лемельсен из 14-й армии и генерал фон Поль из ВВС. В течение многих недель Поль поддерживал Вольфа и сейчас сделал бы то же. Двое других благожелательно относились к плану капитуляции, но не столь надежно, как Поль.

Штаб армии в Больцано расмещался в опорном пункте в туннеле, прорытом внутри скалистой горы. Расположен он был неподалеку от штаба СС под командованием Вольфа. Шульц и Венцель, два новых генерала, ранним утром того дня работали в штабе армии, изучая рваные боевые порядки двух армий, составлявших эту армейскую группу. Вскоре после семи Рёттигер во главе отряда своей военной полиции окружил и блокировал их кабинеты и вежливо, но твердо объявил, что они арестованы и будут до поры до времени содержаться под стражей на месте. Шульц и Венцель, поджав губы, подчинились.

Затем Рёттигер принял на себя высшее командование армейской группой «С». Он приказал начальнику связи генералу Кемпфу перекрыть всю телефонную и телетайпную связь с Германией. Кемпф приказание исполнил. Таким образом, теперь никто в мире не знал, что произошло. Никто из Берлина или Мюнхена не мог отдать приказов подчиненным командирам.

После этого Рёттигер позвонил генералам Герру и Лемельсену и рассказал им об аресте Шульца и Венцеля и о своем намерении капитулировать. К ужасу Рёттигера, и Герр и Лемельсен отказались согласиться с тем, что их высшие командиры незаконно арестованы, и не пожелали идти на капитуляцию при таких условиях. Они сказали Рёттигеру, что не будут присутствовать на совещании генералов, которое он созвал на сегодняшний вечер. Казалось, что это конец для Рёттигера. Он совершил акт грубейшего неподчинения, караемый смертью, и, очевидно, ничего этим не добился.

Около полудня один из высших офицеров штаба Рёттигера полковник Молль ворвался в кабинет Вольфа и сказал ему, что Рёттигер намеревается застрелиться. Вольф приехал на командный пост, отговорил Рёттигера от импульсивного самоубийства и предложил изменить их тактику с тем, чтобы переманить Шульца и Венцеля на свою сторону. Чтобы это осуществить, нужно было, конечно, убрать стражу, дать генералам свободу и позволить им командовать своими подразделениями.

Вольф выразил желание поговорить с Шульцем и Венцелем наедине. Сейчас стоял вопрос о примирении германских генералов с целью примирения огромных армий, если это было еще возможно. Рёттигер оставил Вольфа с двумя генералами. После длительного разговора Вольф сумел заставить их изменить свое мнение. Они согласились пойти на капитуляцию при одном условии: ее должен одобрить Кессельринг. В этот момент Вольф вызвал Рёттигера, и тот извинился перед Шульцем и Венцелем за содеянное. Так произошло примирение генералов. Два арестованных Рёттигером офицера простили его и даже пожали ему руку. Теперь были восстановлены коммуникации со штабом Кессельринга. Лемельсен и Герр, два армейских командира, были информированы о том, что Шульц и Венцель освобождены и восстановлены в командовании, и оба заявили о своем желании участвовать в совещании генералитета, которое должно состояться сегодня, 1 мая, в шесть часов вечера.

Присутствовали на совещании генералы Вольф, Рёттигер, Шульц, Венцель, Герр, Лемельсен, Поль и вице-адмирал Ловиш – последний представлял германский флот. Были также Молль, Дольман и другие старшие штабные офицеры.

Рёттигер и Вольф обратились с призывом к собравшимся командирам. Они объяснили, что нельзя больше терять время, потому что военные действия по плану должны быть прекращены примерно через двадцать часов. Герр и Лемельсен поддержали Вольфа, пытаясь внушить Шульцу, который был теперь главнокомандующим на Итальянском театре военных действий, что их армии в опасности, так как почти полностью лишились тяжелого оружия. Никто из них, однако, не пойдет на самостоятельные действия без одобрения Шульца, даже несмотря на то, что они зашли так далеко в категорических утверждениях о невозможности дальнейшей борьбы. Поль выразил аналогичные взгляды, но Шульц вновь заявил, что он не будет действовать без одобрения Кессельринга. Тем не менее он твердо пообещал немедленно связаться с Кессельрингом и представить вопрос на его рассмотрение. Это предел того, что он готов сделать.

Время теперь бежало быстро. В восемь вечера Уолли принял радиограмму от фельдмаршала Александера с запросом подтверждения факта капитуляции и ее часа, с тем чтобы он мог выполнять свои обязательства по соглашению. Именно тогда Вольф дал Уолли инструкции радировать в ответ, что окончательное решение будет принято в течение двух часов.

И Вольф и Шульц пытались связаться с Кессельрингом по телефону, звонили в его штаб в Германии, но не смогли его застать. Вольфу в конце концов удалось дозвониться до начальника штаба Кессельринга, генерала Вестфаля. Теперь он попробовал взять иной курс. Он сказал Вестфалю, что, вместо увиливаний и хитростей, следует немедленно назначить нового командующего группой армий, такого, который желал бы принять на себя ответственность за капитуляцию, и что нового командующего следует выбрать из тех генералов в Больцано, кто желает действовать независимо. Вольф попросил, чтобы с этой целью командующим группой армий «С» был назначен Рёттигер, Герр, Лемельсен, Поль либо он сам. Вестфаль на это ответил, что он представит данный вопрос на рассмотрение Кессельрингу и даст ответ по телефону в течение получаса. К десяти часам вечера, однако, не было получено ответа ни от Кессельринга, ни от Вестфаля.

Вольф был решительно настроен выполнить свое обещание и дать Александеру ответ к половине одиннадцатого. Согласно рассказу Дольмана, примерно в это время, несмотря на напряжение и открытый конфликт между противоборствующими партиями, определенная человеческая слабость взяла превосходство над всем остальным. Группа генералов сидела и спорила за столом совещания в течение четырех часов – и все были голодны. Соответственно, было приказано принести гигантское количество бутербродов, и на несколько минут воцарилось молчание – все, и капитулянты и некапитулянты, с жадностью ели. Когда с едой было покончено, Вольф предложил Шульцу в последний раз попытаться позвонить Кессельрингу. После этого выяснилось, что Кессельринг отбыл в инспекционную поездку по своим еще сражающимся войскам в Тироле, но вернется в штаб после полуночи. Шульц пожал плечами. Больше ничего он сделать не мог. Без Кессельринга он никаких действий не предпримет.

Незадолго до половины одиннадцатого, когда собравшиеся молча смотрели друг на друга через стол, произошел прорыв. Генерал Герр, командующий 10-й армией, который явно был в нерешительности с самого начала совещания, неожиданно обернулся к своему штабному офицеру и сказал: «Передайте приказ 10-й армии прекратить огонь завтра в два часа пополудни». Штабист покинул комнату. Немедленно вслед за этим аналогичные приказы отдали Вольф, Поль и, последним из всех, Лемельсен. Затем Вольф вышел из помещения, чтобы через Уолли отправить Александеру столь важное сообщение о том, что капитуляция произойдет на основе прекращения огня этими главными подразделениями, которые составляли основу сражающихся немецких войск, – но без согласия Шульца или Кессельринга.

В 11 часов вечера, едва было отправлено послание Александеру, по радио сообщили о смерти Гитлера. Вольф надеялся, что это событие тут же сделает Кессельринга и Шульца сторонниками капитуляции. Клятва верности Гитлеру теперь их не связывала. Однако известий от Кессельринга по-прежнему не было, а без его указаний Шульц ничего не предпринимал.

В течение всего этого времени Ран искал другие способы решения проблемы. Еще раньше, вечером, он позвонил Вольфу из Мерано и узнал об отставке Витингофа и Рёттигера и о ненадежном положении самого Вольфа. По причинам, не вполне мне понятным, он немедленно выехал на автомобиле к швейцарской границе в надежде встретиться со мной. Я, конечно, не мог заметно повлиять на ситуацию в Больцано, но должен был бы информировать Александера, что перспективы на доведение процесса капитуляции до конца на этот момент безрадостны. Так или иначе, но швейцарские пограничники отказались пропустить Рана. Они позволили ему сделать телефонный звонок кому-нибудь из швейцарских официальных лиц в Берне. Ран попросил разрешения позвонить Аллену Даллесу. Чиновник предложил ему подождать, пока вопрос будет решен. Ран ждал два часа. Внезапно пошел снег, и он шагал взад-вперед под легкими падающими хлопьями перед опущенным пограничным шлагбаумом, чтобы согреться. Потом последовал ответ: «Нет, нельзя», а также было сообщено, что швейцарские власти не разрешают ему въезд в страну. Он поехал обратно в Мерано, откуда безуспешно пытался связаться с Вольфом по телефону. Наконец, рано утром он отправился в Больцано посмотреть, что там происходит.

1 мая перетекло во 2-е длинной напряженной ночью, и постепенно силы, противостоящие капитуляции, вновь начали наступать. Вскоре после полуночи из Германии прибыл приказ об аресте генерала фон Поля, отданный его командиром, генералом Деслохом, главнокомандующим германским Шестым воздушным флотом. Приказ не был выполнен, потому что майор Нойберт из штаба Поля, которому он был направлен, отказался его выполнять. Еще более тревожным был поступивший в 1.15 ночи приказ Кессельринга арестовать Витингофа[25], Рёттигера, Швайница и нескольких других офицеров, участвовавших в заговоре с целью капитуляции. Вольф в их число не входил, поскольку он не подчинялся Кессельрингу. Однако эти приказы оставляли мало сомнений в том, что будут предприняты прямые действия против них всех, включая Вольфа. Вольфу пришло на ум, что сам Шульц, по-прежнему сидевший в комнате вместе с другими, может задержать взбунтовавшихся генералов в своем штабе, чтобы предотвратить их дальнейшие действия. Вольф извинился, сказав, что ему нужно в туалет. В коридоре он заметил группы собирающихся вооруженных солдат. Он быстро вернулся в зал заседаний и дал знак своим сообщникам, включая генералов Герра и Лемельсена, следовать за ним, что те и сделали. Вольф знал расположение туннелей в бункере и повел группу к редко используемому выходу. Охраны на выходе не было. Как только заговорщики вышли из бункера, Вольф сказал им, что собирается вернуться на свой командный пункт во дворце герцога Пистойского, и предложил, чтобы они последовали его примеру и отправились в свои штаб-квартиры, где им будет легче обороняться против любых попыток их арестовать и где они смогут наблюдать за исполнением отданных войскам приказов о прекращении огня.

Едва добравшись до дворца, Вольф и Дольман узнали от одного из офицеров о только что отданном танковому подразделению вермахта приказе окружить дворец. Вольф немедленно приказал семи полицейским танкам, находившимся под его командованием, расположиться в дворцовом парке. Он также поднял по тревоге несколько подразделений своей мобильной охраны и приказал им организовать круговую оборону здания. Таким образом, около двух часов ночи были сделаны приготовления для небольшой войны между самими немцами из-за акта о капитуляции. Все несуразицы и конфликты операции «Восход» достигли апогея – СС на стороне капитулянтов, высшее командование армии им противостоит. Именно тогда Вольф направил Александеру просьбу о вмешательстве союзных парашютистов.

Прежде чем соперничающие силы действительно вступили в бой друг с другом, у Вольфа зазвонил телефон. Это был Кессельринг, которому только что сообщили, что приказы о капитуляции распространены во всех германских частях на Итальянском фронте. Он обрушил на Вольфа град самых жестких обвинений. По его словам, он хорошо знал, что Вольф был движущей силой всей цепи событий, приведшей к появлению таких приказов. Он обвинил Вольфа и его соратников в военном мятеже. Вольф вновь начал просить Кессельринга присоединиться к войскам и дать добро на капитуляцию.

Это был длинный телефонный разговор. Он продолжался с двух часов ночи до четырех часов утра. Вольф просил закончить бессмысленную борьбу. Он напомнил Кессельрингу, что каждый час означает потерю все новых жизней и разрушение все большего числа германских городов. Он сказал, что они все согласились в безнадежности продолжения Германией войны, которая и так длится уже слишком долго, которая уже проиграна.

Временами разговор затухал, а то и вовсе прерывался. Порой в него включались генерал Вестфаль, начальник штаба Кессельринга, и майор Веннер, адъютант Вольфа. Нетрудно представить себе эту картину – обезумевшие, измученные люди в двух штабах убеждают друг друга в последние часы войны.

Вольф рассказал Кессельрингу всю историю операции «Восход», шаг за шагом, объясняя свои действия на каждом этапе. Зная о страхе Кессельринга перед тем, что Советская Европа окажется конечным результатом германской капитуляции, он закончил следующим аргументом (Дольман, стоявший рядом в течение всего разговора, цитировал слова Вольфа): «И это не просто военная капитуляция с целью избежать дальнейших разрушений и кровопролития. Прекращение огня сейчас даст англо-американцам возможность остановить продвижение русских на запад, противостоять угрозе захвата Триеста войсками Тито и восстанию коммунистов, которые пытаются установить Советскую республику в Северной Италии…[26] Поскольку смерть фюрера освободила вас от вашей клятвы на верность, я умоляю вас, как высшего командира во всем альпийском районе, искренне и с величайшим чувством повиновения, дать задним числом вашу санкцию на самостоятельные действия, к которым нас подтолкнула наша совесть».

В 4 утра 2 мая разговор между Вольфом и Кессельрингом закончился обещанием Кессельринга сообщить свое окончательное решение в течение получаса. Вскоре после половины пятого Вольфу позвонил Шульц и сказал, что ему только что звонил Кессельринг. Он одобрил капитуляцию и отозвал приказы на арест Витингофа, Рёттигера и других.

Когда рано утром в Больцано прибыл Ран и вошел в курс событий, он понял исключительную важность того, чтобы Кессельринг еще и восстановил Витингофа на посту командующего, – момент, упущенный во время последнего телефонного разговора с Шульцем. Ран пояснял, что капитуляция в Казерте была подписана от имени Витингофа. Если кто-то из подчиненных офицеров проявит непокорность в исполнении капитуляции, он легко сможет оправдать это, заявив, что отстранение Витингофа делает недействительным акт о капитуляции. Союзникам следует также опасаться, что распоряжения, касающиеся капитуляции, не будут уважаться, если Витингоф будет в немилости.

Вольф и другие понимали резонность суждений Рана, но они уже и так достаточно многого добились от Кессельринга. Они предложили, чтобы на этот раз Ран позвонил сам. После нескольких «кислых и недовольных замечаний», как описывает это Ран, Кессельринг уступил его аргументам и восстановил Витингофа, которого, к его великому удивлению, поспешно пригласили из его горного убежища назад в Больцано.

Что же тем временем думали в войсках союзников, по мере того как приближались к завершению бои у подножия Альп в Северной Италии? Генерал Люсьен К. Траскотт-младший, затем ставший командующим американской 5-й армией, находившейся на острие наступления, описывает напряженное состояние в войсках в брошюре, выпущенной позже для личного состава этой армии.

Некоторые командиры союзников знали, что ведутся переговоры и что они достигли критической точки, но точное время реальной капитуляции, если она произойдет, было никому не известно. «Понедельник 30 апреля, – пишет Траскотт, – был днем беспокойного ожидания. Смогут ли германские офицеры добраться до штаба Витингофа и не перехватят ли их американские солдаты? Подтвердят ли Витингоф и Вольф подписи своих представителей? Не произойдет ли утечка информации, которая может все испортить?» Пока не было получено четкого сообщения, нельзя было давать никакой информации о происходящем, чтобы не разрушить тщательно разработанные планы преждевременным празднованием.

Действительно, планировалось генеральное наступление союзников, но в последний момент оно было остановлено. Поступило распоряжение наступать лишь в случае, если капитуляция сорвется. Кто мог что-то сказать? Германский командующий и его переговорщики за это время могли быть арестованы, они могли быть мертвы. Генерал Траскотт полагал, что нельзя доверять телефону или радио, чтобы сообщать известие о грядущей капитуляции.

Однако 2 мая те, кто слушал радио, поймали радиообращение к германским войскам, переданное в эфир из Больцано и приказывающее прекратить огонь.

2 мая, в 2 часа дня местного времени, немецкие солдаты начали складывать оружие. Война в Италии завершилась.

Глава 14

Последствия

Витингоф, восстановленный в командовании после экстраординарных событий в Больцано ночью с 1-го на 2 мая, подобрал подходящего подчиненного, чтобы разработать сложные детали претворения капитуляции в жизнь. Это задание он поручил генералу Фридо фон Зенгеру унд Эттерлину, выпускнику Оксфорда, возглавлявшему годом раньше оборону немцев на Монте-Кассино. Зенгеру было приказано явиться в штаб генерала Марка Кларка во Флоренции в сопровождении полковника фон Швайница, сыгравшего большую роль в капитуляции немцев и хорошо знакомого командованию союзников. Третьим участником этой последней делегации и представителем Вольфа был профессиональный специалист по связям полковник Дольман. Поскольку Дольман участвовал в переговорах почти с самого начала, было вполне логично, чтобы он участвовал в их завершении. Эти трое, эскортируемые американскими и британскими офицерами, прибывшими в Больцано для встречи с ними, выехали на юг, во Флоренцию. Там 4 мая они встретились с генералом Кларком. Пока подчиненные занимались вопросами разоружения германских войск, восстановления порядка в Италии и работой по сохранению секвестированных произведений искусств, генерал Кларк и Зенгер, противники, всю итальянскую кампанию смотревшие в лицо друг другу сквозь прицелы, обсуждали тактику и стратегию войны. Генерал Кларк изложил свои взгляды в книге «Рассчитанный риск». Когда он спросил Зенгера, почему немцы остались к югу от По, чтобы оказаться там разбитыми вдребезги, вместо того чтобы отойти на север в горы, где их никто бы не тронул довольно долго, Зенгер, пожав плечами, ответил одним словом: «Гитлер».

Хотя в Италии пушки умолкли, война в Европе не закончилась. До Дня Победы оставалось 5 дней. Однако благодаря «Восходу» мы не только добились первой из крупных капитуляций, но также и установили линии связи между союзниками и германским высшим командованием, которые оказались крайне полезными для проведения других переговоров о сдаче. Маленький Уолли, чех, бежавший из немецкого концентрационного лагеря, по-прежнему оставался со своим секретным радиопередатчиком в штабе СС в Больцано, осуществляя после капитуляции в Италии связь между разбитыми нацистскими армиями в Германии и командованием союзников.

Днем 3 мая Кессельринг, явно под влиянием того, что в конце концов произошло в Италии, позвонил Вольфу в Больцано из своего штаба (теперь переместившегося в Западную Австрию) и попросил передать радиограмму фельдмаршалу Александеру. Наверное, Уолли был очень взволнован, когда шифровал и отстукивал для Казерты радиограмму от генерала Вольфа, гласившую:

«Вольф Александеру по распоряжению Кессельринга – дайте инструкции, с каким штабом союзников контактировать в связи с капитуляцией главнокомандующего Западом».

Ответ из штаба Александера извещал Кессельринга, что на его вопрос он получит ответ у генерала Эйзенхауэра.

На следующий день ответ Эйзенхауэра переслали через штаб фельдмаршала Александера Уолли в Больцано, откуда генерал Вольф позвонил фельдмаршалу Кессельрингу в Австрию. Он содержал следующее историческое послание:

«Вальтеру: для генерала Вольфа.

Прошу передать фельдмаршалу Кессельрингу следующее.

1. Чтобы организовать безоговорочную капитуляцию на фронте ГК [главнокомандующего] Западным фронтом, фельдмаршал Кессельринг или его эмиссары должны вступить в контакт с генералом Деверсом из штаба 6-й армейской группы.

2. Если будут использованы эмиссары, они должны иметь неоспоримые мандаты и полные полномочия для подписания безоговорочной капитуляции.

3. Независимо от того, где состоится первый контакт, германская сторона пройдет через американские линии, по автобану, ведущему от Зальцбурга к Розенхайму и проходящему южнее Химзее. Если Зальцбург будет уже занят американцами, германская сторона выходит к Зальцбургу либо дорогой R331, либо дорогой R31 с любого направления.

4. На расстоянии одного километра перед автомобилем с фельдмаршалом или его эмиссарами должен ехать другой автомобиль. Оба автомобиля должны быть отмечены покрытием на капоте и развевающимся белым флагом, поднятым не менее чем на 4 фута над верхом автомобиля.

5. Все время после 10 часов по Гринвичу 4 мая американский пост будет выставлен на самой дальней точке по автобану. Если таможня Зальцбурга будет уже занята, аналогичный пост будет стоять на дорогах R31 и R331.

6. Если возможно, установите приблизительное время, когда германская сторона выйдет на американские линии.

7. Подтвердите получение».

В тот же день по тому же маршруту прошло еще одно послание: Кессельринг – Вольф – Уолли – Александер – Эйзенхауэр. В нем заявлялось, что человек, создавший столько трудностей в ночь перед капитуляцией, генерал Шульц, который теперь опять состоял в штабе Кессельринга, явится в американскую 6-ю армейскую группу под командованием генерала Деверса с целью капитуляции. На следующий день в сообщении, направленном через Маленького Уолли, Кессельринг информировал Эйзенхауэра о том, что начальник его штаба, генерал Вестфаль, направляется в Зальцбург, откуда он надеется вылететь в ставку генерала Эйзенхауэра, чтобы ускорить подписание акта о капитуляции. Вот текст этого сообщения:

«5 мая 45 г.

Эйзенхауэру через Александера от Кессельринга.

Меня заверили, что вы будете готовы в любое время принять от меня парламентера. Если это так, был бы рад получить немедленное подтверждение. В этом случае я немедленно направлю в Зальцбург моего начальника штаба, генерала от кавалерии Вестфаля, с делегацией из пяти человек. Чтобы сэкономить время, прошу дать уведомление по радио в отношении возможности полета в вашу ставку из Зальцбурга либо Мюнхен-Риема [Мюнхенский аэропорт]».

5—6 мая войска Кессельринга в Юго-Восточной Германии и Австрии, известные как группа армий «С» и состоящие из германских 5-й и 9-й армий, сдались генералу Деверсу. Радиопередатчик Маленького Уолли, в сочетании с моральной обработкой Кессельринга Вольфом в предшествующие дни, ускорили практическую реализацию этой капитуляции. Как утверждает в своих мемуарах генерал Эйзенхауэр, капитуляция германских армий в Италии поставила немецкие части к северу от них в безвыходную военную ситуацию, и это несомненно содействовало принятию решения Кессельрингом. Капитуляция всех германских войск состоялась в Реймсе 7 мая, военные действия прекратились в полночь 8 мая.

Фельдмаршал Александер пригласил Гаверница и меня в свою ставку в Казерте – крайне любезный жест – немедленно после того, как 2 мая была осуществлена капитуляция в Италии. Я не встречался с ним ранее, хотя в известном смысле мы в течение месяцев были с ним близкими соратниками, и я восхищался его решимостью и способностями настоящего лидера.

Гаверниц показал мне парк при дворце в Казерте, указав на бунгало, в котором его отчаянные просьбы помогли уговорить Швайница, пытавшегося выторговать лучшие условия. Пока мы находились в Казерте, генерал Лемницер попросил Гаверница посетить остров Капри, куда только что прибыла группа бывших нацистских узников и где они удерживались союзниками в ожидании прояснения их статуса. Это была часть большой группы заключенных концлагеря различных национальностей, которых высшее командование СС держало «про запас», скорее всего для последней, отчаянной попытки выкупить для себя иммунитет. Они были собраны из различных лагерей в Германии и Австрии и переправлены под охраной эсэсовцев через Альпы в деревню Нидердорф вблизи Добьяко в Южном Тироле. Здесь оказалось почти двести человек, в том числе немало выдающихся личностей международного значения, оказавшихся в руках нацистов еще в начале войны[27]. Находясь на Капри, Гаверниц узнал, как они чудом избежали ликвидации.

Внимание Рёттигера и Вольфа было привлечено к присутствию этих узников в Южном Тироле благодаря находчивым действиям одного из них, полковника фон Бонина, сумевшего ускользнуть от эсэсовской охраны на время, которого ему хватило, чтобы добраться до телефона в Нидердорфе и позвонить в штаб германской армии в Больцано. К счастью, он сумел дозвониться до Рёттигера, которого давно знал. Бонин сказал Рёттигеру, что у эсэсовцев есть приказ расстрелять всю группу, но не позволить пленникам попасть в руки приближающейся армии союзников.

Рёттигер, действуя совместно с Вольфом, направил подразделение вермахта под командованием капитана фон Альвенслебена в Нидердорф с приказом взять группу под защиту. Когда Альвенслебен прибыл на место с впечатляющим отрядом всего из 15 солдат и столкнулся с непримиримостью эсэсовцев, он запросил подкрепление в количестве 150 человек из Добьяко, надеясь, что они прибудут вовремя. Они прибыли, и эсэсовцы, теперь окруженные, пригрозили, что откроют огонь, если армейские подразделения попытаются выбить их с позиций. В конце концов были проведены переговоры, и эсэсовцы, уступающие по численности, согласились передать заключенных. Затем пленники были размещены в окрестных сельских гостиницах под защитой людей Рёттигера вплоть до подписания капитуляции, когда последовало распоряжение направить их на Капри. Там их постепенно рассортировывали и не немцев возвращали в их родные страны.

Еще будучи в Казерте, я получил приглашение из ставки генерала Эйзенхауэра и поехал в Реймс на подписание полной и окончательной капитуляции. 8 мая, когда Гаверниц и я вернулись в Берн, нас там ждало еще одно приглашение. Генерал Вольф звал нас обоих в Больцано. Это приглашение я вынужден был отклонить, но Гаверниц туда отправился, поскольку одним из вопросов, который Вольф обязательно хотел решить прежде, чем уйдет со сцены, была передача итальянских произведений искусства, о которых он ранее нас информировал. Кроме того, в интересах истории следовало подумать и о сборе свидетельств о том, что произошло в Больцано 1-го и 2 мая, непосредственно у участников событий, которые там находились в последние дни перед объявлением капитуляции.

Ситуация в Больцано 9 мая, через семь дней после капитуляции в Италии и через два дня после полной капитуляции в Европе, была необычной. После капитуляции горные части передовых дивизий генерала Траскотта двинулись на север от озера Гарда к перевалу Бреннер для встречи с подразделениями американской 6-й армейской группы в Австрии и прокладывания линий коммуникаций. В спешке они оставили в районе Больцано только небольшой отряд военной полиции и подразделение связи. С другой стороны, американские и британские войска в Италии, за исключением тех подразделений войск Содружества, которые направились к Триесту, чтобы занять его раньше Тито, оставались на тех же позициях, которые они занимали, когда была объявлена капитуляция, в ожидании подробных распоряжений о приеме капитуляции и направлении в лагеря сдающихся немцев и итальянцев. Германские войска также оставались там же, где они находились на момент капитуляции.

В результате, когда 9 мая Гаверниц прилетел в Больцано, генералы Вольф, Витингоф и Рёттигер и их подчиненные, все те, кто сыграл такую большую роль в операции «Восход», наслаждались весной в Альпах. Они добивали остававшиеся запасы еды и выпивки и ждали хоть каких-нибудь инструкций от союзников. Вольф недавно сумел привезти в Больцано свою жену и детей и сейчас радовался тому, что впервые с тех пор, как в 1943 г. отбыл в Италию, он может побыть с семьей. Германские солдаты и эсэсовцы были вольны бродить где угодно и загорать на солнышке. В эту идиллию и явился Гаверниц с одним из старших офицеров УСС из Казерты, Тедом Райеном.

Вот отчет об их поездке от аэродрома до центра Больцано: «Перед нами был самый что ни на есть мирный пейзаж, как во время ленча на студии «МГМ». Парень с бронзовым загаром в шортах Африканского корпуса цвета хаки катал на велосипеде улыбающуюся девицу в платье альпийской крестьянки. Какие-то типы, похожие на австрийцев, в черных хомбургах и вельветовых куртках бродили туда-сюда по улицам. На обочине дороги, идущей по полю, сидели развалясь несколько сот солдат вермахта, лишь слегка заинтересовавшихся американским штабным автомобилем, прокатившим мимо них. Первый регулировщик, на которого мы натолкнулись, был, конечно, не американский военный полицейский, а здоровенный, очень корректный, немецкий солдат с автоматом за плечом».

В отеле, где они остановились, также были расквартированы немецкие офицеры, и Гаверницу потребовались определенные усилия, чтобы убедить австрийского директора отеля дать им, американским победителям, пристойные номера.

У штаба Вольфа во дворце герцога Пистойского немецкая охрана проводила их автомобиль по подъездной дорожке. Гаверниц и Райен прибыли в салон, зарезервированный для высшего начальства, как раз вовремя, чтобы успеть к послеобеденному кофе.

Они начали объезд этого участка с визита на квартиру Уолли на третьем этаже. «Уолли был одет в серый, в полоску, двубортный пиджак, который был ему велик и который он носил на протяжении трех недель, и красную полосатую рубашку, а на шее болтался незатянутый новенький галстук. Шифровальные книги и рация размещались на угловом столе, антенна, зацепленная за крышу, была натянута наискосок через комнату. Из окон можно было увидеть соседний дом, разрушенный при бомбардировке 29 апреля, когда Уолли в ярости радировал, что эсэсовцы обозлены. На двери его комнаты, смежной с ванной Вольфа, еще болтался плакатик: «Допуск только по специальному разрешению обергруппенфюрера (т. е. Вольфа)!»

Затем их отвезли на командный пункт Витингофа, построенный внутри горы и имеющий целую систему туннелей и бункеров и где проходили решающие и почти трагические события ночи с 1-го на 2 мая. Райен и Гаверниц фотографировались с Витингофом, Вольфом, Рёттигером, Дольманом, Веннером и Ниссеном. На снимках все они легко держатся и улыбаются.

Во время этого визита Гаверница и Райена привезли в тирольскую деревню, где Вольф хранил значительную часть сокровищ из флорентийских галерей Уффици и Питти. Его последней мерой по защите произведений искусства от военных напастей и разграбления было игнорирование приказа Гиммлера от декабря прошлого года переправить их в Австрию, на территорию, не подконтрольную Вольфу. Он отговорился тем, что у него недостаточно бензина для транспортировки.

Вольф одолжил Райену и Гаверницу свой автомобиль с шофером, и два американца были вынуждены убеждать шофера не надевать эсэсовскую форму во время этой поездки. В Сан-Леонарде, в маленьком провинциальном здании суда, охраняемом двумя-тремя солдатами американской 10-й горной дивизии, Гаверницу и Райену продемонстрировали самое фантастическое зрелище из всего ими виденного. Во всех комнатах этого малоприятного тесного оштукатуренного здания были собраны величайшие сокровища мирового искусства стоимостью буквально в миллионы и миллионы долларов, картины Рафаэля, Боттичелли, Кранаха, Рубенса, Беллини, Тинторетто, прислоненные к стенам, как карточные столы в чулане, а также несколько скульптур Микеланджело и Донателло.

Райен и Гаверниц, по возвращении в Больцано, немедленно связались с подразделением американской 5-й армии, отвечающем за защиту произведений искусства, которое и занялось проблемой возвращения картин во Флоренцию[28].

Кроме того, коллекция монет короля Италии стоимостью во многие миллионы долларов, которую Вольф хранил в подвале дворца в Больцано, была возвращена Риму, которому она принадлежала.

12 мая Райен и Гаверниц покинули Больцано. На следующий день, в воскресенье, Вольф устроил многолюдную вечеринку для сослуживцев по случаю своего сорокапятилетия. Пили шампанское. Гости стояли на лужайке возле дворца с бокалами в руках, словно это восхитительное событие могло длиться вечно. Так они стояли там, когда раздался громкий рев с мостовых Больцано. Вскоре конвой из 2,5-тонных грузовиков, принадлежащих 38-й дивизии американской 5-й армии, выстроился вокруг Дворца и на дворе, и немцы, высшие и низшие чины, армейцы и эсэсовцы, были погружены на машины. Затем на этих грузовиках их отвезли в лагерь для военнопленных в Модене. Во владение вступили войска союзников.

Война со стрельбой на этом фронте утихла, но на повестку дня встали трудные задачи возрождения разрушенного, назначения наказаний за прошлое и восстановления мира для будущего.

Эпилог

Весной 1965 г. Гаверниц предложил организовать встречу союзных и швейцарских участников операции «Восход» в Асконе, в том самом месте, где представители фельдмаршала Александера встретились с генералом Вольфом двадцать лет назад. Датой, которую он предложил для встречи, была годовщина капитуляции, 2 мая. К сожалению, не у всех нас, разбросанных по пяти странам, была возможность собраться в этот день. В конце концов генерал Лемницер, Гаверниц и я, с некоторыми членами наших семей, встретились в Асконе в середине июня. Макс Вайбель жил неподалеку, и кое-кому из нас удалось с ним повидаться.

Это была возможность не только для воспоминаний о событиях двадцатилетней давности, но также и для того, чтобы представить, чего добилась операция «Восход» и какие уроки мы из этого извлекли. Кроме того, мы обменялись рассказами о том, что впоследствии случилось с людьми с обеих сторон, которые в завершающие месяцы великой войны нежданно-негаданно объединились в своих уникальных усилиях по достижению мира.

Карьера некоторых военных участников со стороны союзников хорошо известна. Фельдмаршал Александер вскоре после войны стал генерал-губернатором Канады, а по возвращении в Англию в 1952 г. был назначен министром обороны. В это же самое время ему был пожалован титул графа, и он стал виконтом Александером Тунисским. Генерал Эйри, после четырех лет исполнения обязанностей военного губернатора Триеста и недолгого пребывания в штаб-квартире SHAPE в Париже, стал британским командором в Гонконге. По уходе в отставку в 1954 г. он был пожалован в рыцарское звание.

Генерал Лемницер, чья вера в цели «Восхода» и спокойная дипломатия в огромной мере помогли в объединении усилий союзников в этом предприятии, несмотря на препятствия со стороны Сталина, стал верховным главнокомандующим силами НАТО в Европе как раз во время нашей встречи в Асконе. В предшествующие годы он был командующим в Корее, стал начальником штаба армии США, а затем председателем Объединенного комитета начальников штабов. Макс Вайбель тем временем добрался до одного из высших постов в швейцарской армии и в послевоенные годы полностью посвятил себя ее модернизации. Он был назначен на пост начальника пехоты со званием Oberstdivisionar, что соответствует генерал-майору в нашей армии.

Из гражданских, участвовавших в «Восходе», двое умерли: барон Парильи в 1954 г. и профессор Гусман вскоре после нашей встречи в 1965 г.

Я расстался с юридической практикой. Отозван от нее я был президентом Трумэном, в 1947 г., когда наше правительство начало серьезное планирование своих послевоенных разведывательных операций. Я согласился стать консультантом на недолгое время, но скоро втянулся в это дело, в 1953 г. стал директором Центральной разведки и служил там до 1961 г., пока не вернулся к частной жизни.

После войны Гаверниц работал вместе со мной в Берлине во время первых месяцев оккупации города союзниками. Со своим глубоким знанием ситуации в Германии и благодаря личным связям с ведущими членами германского антинацистского Сопротивления он оказал неоценимые услуги оккупационным властям США в трудный послевоенный период, когда они старались выискивать немцев, с которыми союзники могли сотрудничать в построении нового режима для Германии. В 1946 г. Гаверниц вернулся к частной жизни и вскоре, в сотрудничестве со своим другом Фабианом фон Шлабрендорфом – тем самым, который в 1943 г. подложил бомбу с часовым механизмом в самолет фюрера на Восточном фронте (к несчастью, она не взорвалась), – он опубликовал один из первых рассказов о немецком антинацистском Сопротивлении и об этом инциденте с бомбой, «Они почти убили Гитлера». В последующие годы он занимался собственным бизнесом в Европе и Южной Америке.

Я очень хотел бы, чтобы у меня была возможность рассказать, что судьба была благосклонна к нашему бесстрашному радисту, Маленькому Уолли, ключевой фигуре нашей операции. После прекращения военных действий генерал Лемницер предложил организовать для Уолли, в признание его заслуг перед нашей страной, вступление в армию США. Это упростило бы ему процедуру получения американского гражданства. Уолли, однако, стремился вернуться в Чехословакию, повидаться с семьей. Он не принял предложение генерала Лемницера и поехал домой. С тех пор у меня нет никаких сведений о нем. Это неудивительно, так как коммунисты давно взяли власть в стране. Где бы он ни был, я желаю, чтобы у него все было хорошо.

Парри, храбрый итальянский патриот, освобожденный и привезенный ко мне как свидетельство серьезности намерений немцев участвовать в операции «Восход», стал первым послевоенным премьер-министром Италии. Это удивительное освобождение, послужившее прелюдией к «Восходу», было злобно оклеветано в одном из тех споров, которые часто возникают среди итальянских политиков. Перестав быть премьер-министром, он затем, в 1953 г., выставил свою кандидатуру на сенатских выборах. Одна группа его оппонентов, что довольно удивительно, неофашистская группировка, попыталась лишить его шансов на избрание, распространяя в газетных статьях в Риме и на плакатах в Милане лживые слухи о том, что Парри, находясь в заключении у немцев, якобы передал им информацию об итальянском Сопротивлении и таким способом заполучил себе свободу.

Парри немедленно предъявил в Милане иск за клевету, и последовавший судебный процесс был во многом обзором операции «Восход». Некоторые из участников операции, как от союзников, так и с немецкой стороны, были вызваны для дачи показаний. Мы искренне свидетельствовали о высоких мотивах поступков Парри и его верности и мужестве.

Из немцев, принимавших участие в «Восходе», те, кто не служил в СС, включая Рана, Рёттигера и Швайница, начали новую, успешную карьеру.

Ран стал ведущей фигурой в немецкой компании «Кока-Кола» и в период нашей встречи в Асконе баллотировался в германский парламент.

Генерал Рёттигер во время оккупации Германии был нанят американской армией для работы в проекте, посвященном написанию военной истории Второй мировой войны. Когда после 1951 г. была сформирована новая немецкая армия, он был выбран, ввиду его блестящих характеристик военного времени и как генерала, и как антинациста, на должность первого генерал-инспектора. Он оставался на этом посту до самой смерти в середине 50-х. Виктор фон Швайниц стал ведущим сотрудником германской компании, занимающейся торговлей сталью. Генерал Витингоф умер всего через несколько лет после окончания войны.

У служивших в СС задачи были потруднее. Перед войной между союзниками было решено, что эсэсовцы, сотрудники нацистской секретной полиции, военизированных и разведывательных организаций подпадают под категорию «автоматического ареста». Это означало задержание на срок больший, чем для других военнопленных.

Адъютант Вольфа, Веннер, бежал из заключения и отправился в Южную Америку. С Гвидо Циммера, капитана-эстета, довольно быстро были сняты все обвинения, и ему позволили вернуться в Германию. В конце концов он эмигрировал в Аргентину, где Парильи, его давний хороший друг, помог ему организовать собственное дело.

Дольман бежал из американского лагеря для интернированных в Римини в Италии, но, в отличие от Веннера, не попытался перебраться в Южную Америку. Он направился в Милан. Здесь, как сообщают, он наладил некоторые старые церковные контакты с теми, с кем сотрудничал во время войны. В итоге он вернулся в Мюнхен, свой родной город, где, как я понимаю, занимается литературными делами.

Генерал Вольф осенью 1945 г. был переправлен из лагеря для интернированных в Италии в Нюрнберг, где выступал в качестве свидетеля на нескольких важнейших процессах над военными преступниками. Его удерживали в течение четырех лет, пока длились эти процессы, но в статусе свидетеля. Рассматривался вопрос о его собственной причастности к преступлениям СС, однако свидетельства оказались недостаточными для привлечения его к суду союзниками. В 1964 г. Вольфа судил германский суд, который дал ему 15 лет за «длительное участие и глубокую вовлеченность в преступления». Очевидно, его близость к Гиммлеру означала, что он был посвящен в действия СС и что, несмотря на помощь, которую он неоднократно оказывал преследуемым лицам в частном порядке, оставление его в занимаемой должности могло бы быть истолковано только как попытка смотреть сквозь пальцы на происходящее.

Имелось и одно документальное свидетельство. В 1942 г. Вольф поставил свою подпись на бумаге с запросом дополнительных грузовых автомобилей у министерства транспорта для использования в Польше. Похоже, имелись основания считать, что автомобили предполагалось использовать для перевозки евреев в лагеря уничтожения. На суде Вольф заявил, что не знал о таких целях использования машин.

Здесь не место и не время для попыток выяснить степень виновности Вольфа или анализировать его побуждения и мотивы во время участия в операции «Восход». Германский суд воздал за содеянное, и бесполезно пытаться здесь примирить его поведение как близкого сподвижника Гиммлера на протяжении многих лет с поведением человека, внесшего самый большой вклад в окончательную капитуляцию немцев в Северной Италии.

В этой повести я представил факты, касающиеся Вольфа, такими, как я их видел. Все выводы оставим истории. Одно мне ясно: однажды поняв, что он и германский народ были обмануты и введены в заблуждение Гитлером и что продолжением войны Гитлер просто обрекает германский народ на бессмысленное истребление, Вольф решил, что, какими бы ни были его прежние цели и мотивы, впредь его долг сделать все возможное для окончания войны. На протяжении долгих недель наших переговоров он никогда не отступал от этого решения и не менял курс. Он никогда, сколько я мог видеть, не давал нам обещаний, которые не мог выполнить в пределах своих полномочий и возможностей. Тем самым он и внес огромный вклад в успех операции «Восход».

Гаверниц, который внимательно следил за процессом Вольфа и представил германскому суду полную историю участия Вольфа в «Восходе», пришел к выводу, который разделяю и я: «Просветление для Вольфа наступило в 1943 году, и он попытался не решать проблему для себя одного, а вывести нацию из этой трагической ситуации».

Когда после капитуляции Гаверниц и я посетили Ставку союзных войск в Казерте и генерала Эйзенхауэра в Реймсе, мы получили большее, чем заслужили, количество поздравлений в связи с успешным исходом этого уникального миротворческого предприятия. Две полученные тогда телеграммы мы не забудем никогда. Одна была от генерала Лемницера и в ней содержалось следующее:

«Сердечные поздравления по поводу итогов «Кроссворда». Достигнут полный и потрясающий успех. Вы и Ваши товарищи можете гордиться блестящей ролью, которую вы сыграли в происшедших ныне эпохальных событиях. Восхищаюсь Вашей верностью своему долгу на протяжении последних трудных недель и равным образом горд тем, что имел честь и радость участвовать с Вами в этой операции, которая повлекла за собой конец власти нацистов в Европе».

Еще одна телеграмма была от заместителя Донована, бригадного генерала Джона Магрудера, который в течение всех переговоров по «Восходу» держал сторону Донована и которому мы во многом должны быть благодарны за полезные указания, полученные от руководства. В то время я не знал, что его сын служил в 10-й горной дивизии, которая готовилась к наступлению, когда 2 мая пришел приказ о прекращении огня. Вот какое послание я получил:

«Макгрудер – 110-му [Это был мой номер в УСС]:

Бесчисленные тысячи родителей благословили Вас, имея честь узнать о том, что Вы сделали. Как один из тех, кто удостоился этой чести, вместе с моим мальчиком в горной дивизии, я благословляю Вас».

Обсуждая операцию «Восход» на встрече в Асконе, мы задавали себе вопрос, каким уроком для будущего стали те переговоры.

Легко начинать войны или втягиваться в них, но очень трудно их останавливать. Как только соперничающие силы вступают в бой, связи между ними прекращаются. Действительно, недопустимо же иметь дело с врагом. «Взаимообмен», в самом широком смысле слова, попадает под запрет. На переговоры накладывается табу. Даже если лидеры одной из сторон хотят прекратить сражения, они не желают рекламировать это на весь мир, и в первую очередь – рассказывать об этом противнику, чтобы избежать публичных упреков и не получить клеймо предателей. Обычно очень не легко быстро найти безопасный и надежный путь сообщить другой стороне о желании примириться.

Одним из уроков, который мы извлекли из «Восхода», явилось понимание жизненной важности установления тайных контактов и надежной связи между лидерами всех враждующих сторон. Как только это сделано и есть уверенность, что может происходить обмен идеями без опасений их вынесения на широкую публику или досрочного раскрытия, переговоры приобретают обнадеживающий оборот. На фоне сражений сделать это нелегко, но «Восход» доказал, что вполне возможно. Огромное количество исследований посвящается подготовке войн, но очень мало внимания уделяется куда более важной задаче прекращения однажды начатых сражений. Операция «Восход», возможно, открыла здесь некоторые полезные моменты, и, изучая использованные в ней методы, встреченные и преодоленные трудности, мы можем найти для себя пути для будущих переговоров.

Еще когда мы работали над «Восходом», кое-что об этой операции стало известно японским представителям в Швейцарии. В апреле 1945 г., во время пика сражений на Окинаве, Гаверница и меня посетили в Швейцарии пресс-атташе японской армии и флота в этой стране, а также несколько японских чиновников базельского Банка международных расчетов. Они желали уяснить, не могут ли они также воспользоваться секретными каналами связи с Вашингтоном, установленными для «Восхода», в целях обеспечения мира для Японии. Я информировал об этом Вашингтон и был уполномочен выслушать японцев. В эти переговоры был вовлечен Пер Якобссон, способный экономический советник базельского банка, и начался активный обмен сообщениями между Вашингтоном и Берном.

20 июля 1945 г., по указаниям из Вашингтона, я выехал на Потсдамскую конференцию и отчитался там перед секретарем Стимсоном о том, что узнал из Токио, – японцы желали капитулировать, если они смогут сохранить императора и конституцию как основу для поддержания дисциплины и порядка в стране после того, как ужасающая новость о капитуляции станет известной японскому народу. К тому времени известия о капитуляции в Италии и рассказы о том, как она была организована, были широко освещены прессой, эффект оказался подобным инфекции. К несчастью, в случае с Японией время было нами упущено. Раньше, чем власти в Токио сумели сообразить, что есть надежный путь к миру и что американцы, с которыми они беседовали, имеют прямой контакт с высшими чинами в Вашингтоне, на сцене, как посредник, появилась Москва, и японское правительство решило искать пути к миру через Советский Союз. Роберт Дж. С. Бьютов в своей книге «Японское решение о капитуляции» завершает отчет об этих переговорах в Швейцарии следующими словами: «Когда наконец настал роковой день капитуляции, командующий Йосиро Фудзимура вспоминал с досадой слепоту, которая помешала его правительству» добиться выгод от швейцарских переговоров. А в Цюрихе генерал-лейтенант Сейго Окамото «несмываемо вписал свое имя в священные списки самураев, прервав свою жизнь собственными руками». Оба они участвовали в швейцарских переговорах. Если бы было чуть больше времени для разработки этого канала переговоров, история с японской капитуляцией могла бы иметь другое окончание.

Примечания

1

У меня был случай, когда на званом обеде высокопоставленный швейцарский чиновник повторил мне с улыбкой фразу, которую я перед тем произнес в телефонном разговоре с Вашингтоном. Зная, что швейцарцы слушают мои разговоры со штаб– квартирой, я обычно старался включить в мои отчеты несколько фраз специально для того, чтобы их услышали швейцарцы.

2

Адмирал Вильгельм Канарис был главой германской службы военной разведки и контрразведки, известной под названием «абвер».

3

В течение недели после высадки в Нормандии фельдмаршалы фон Рундштедт и Роммель дважды встречались с Гитлером и откровенно высказывали ему свой прогноз об окончательном исходе битвы на Западном фронте, надеясь достучаться до маниакально запертого разума фюрера и склонить его к отступлению или к началу переговоров. Разумеется, все было бесполезно. И тем не менее они пытались. Гитлер уже разглагольствовал о сверхразрушительном чудо-оружии, и его нельзя было сдвинуть с места. Тогда Роммель задумал тайный план встречи с Эйзенхауэром или Монтгомери для обсуждения возможности сепаратного перемирия на Западе. Однако ему не удалось осуществить свой план. В середине июля Роммеля из строя вывела серьезная автокатастрофа, случившаяся из-за воздушного нападения самолетов союзников на его штабной автомобиль. Вскоре после этого по предложению Гитлера Роммель покончил с собой, поскольку он одобрил заговор генералов, хотя и не принимал в нем личного участия.

4

Хотя в наши планы не входило создание подобных комитетов, сразу вспомнился поддерживаемый Советами комитет «Свободная Германия» фон Зейдлица, состоявший из пленных немецких генералов и офицеров, которые переменили образ мыслей на советский. Русские в итоге успешно использовали эту группу как рупор своих идей при последующей советизации Германии, а не в целях убеждения немцев в необходимости капитуляции. Фон Зейдлиц был одним из генералов фельдмаршала Паулюса, взятых в плен под Сталинградом.

5

Мы в то время не знали, что Борман и его клика постепенно оттесняли считавшегося всесильным Гиммлера с властных позиций в окружении Гитлера. Борман предложил Гитлеру, чтобы Гиммлер принял командование германской группой армий «Вейхзель» («Висла») у генералов вермахта, которые не смогли успешно противостоять наступлению русских. Гитлер принял предложение, которое делалось не из добрых намерений, а было лишь трюком Бормана, направленным на то, чтобы дискредитировать Гиммлера и отдалить его от Гитлера. Гиммлеру ничего не оставалось, кроме как принять командование, и его войска очень быстро понесли серьезные потери. У него не было волшебной палочки, чтобы повернуть ход войны вспять. Его присутствие не вызывало у сражающихся того подъема энтузиазма, который мог бы компенсировать неопытность Гиммлера в командовании войсками.

6

Сейф был вскоре найден вместе со всем содержимым. Отыскали его наполовину утопленным в ручье. Вор не проявил никакого интереса к сейфу и даже не пытался его открыть. Все, что ему было нужно, – это грузовик.

7

Аналогично русскому выражению: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

8

Общий план предусматривал, что уничтожение тяжелой индустрии, электростанций и портовых сооружений будет производиться подразделениями вермахта под командованием Вольфа незадолго до того, как вермахт будет оставлять соответствующую территорию. Уничтожение мостов и тоннелей должны были осуществлять фронтовые части под командованием Кессельринга по мере отступления.

9

В 1944 г. Ран дважды посылал в Швейцарию «по причине нездоровья» некоего д-ра Гумперта, члена своей команды в Италии. Подлинной целью было вступление в контакт с сотрудником германской дипломатической миссии в Швейцарии Федерером, который, как подозревал Ран, имел связи с союзниками. Ран не ошибался. Гаверниц был знаком с Федерером. Когда вслед за визитом Парильи вышел на контакт Вольф, Ран прекратил собственные попытки установить с нами связь и перестал быть главным представителем от Германии в этом вопросе. Федерер передал Гумперту письмо для Рана, где говорилось, что он, Федерер, может установить контакт со мной. Ран сразу же показал письмо Вольфу. Я узнал об этом лишь недавно.

10

Внутри разведывательной структуры СС (в которой функционировали Гарстер и Циммер, но не Вольф или Рауф) не считалось преступлением иметь контакт per se с американской разведкой. Целями могло быть внедрение в ее ряды, выяснение каких-то сведений и даже проведение некого рода сделок с ней. Но в случае, когда такой контакт превращался в канал для мирных переговоров, неодобренных или неизвестных Гитлеру или Гиммлеру, ситуация становилась крайне опасной для участников. Сообщение Гарстера, однако, не могло не возбудить подозрений Кальтенбруннера.

11

В некоторых военных сводках она, однако, именуется «Кроссвордом» – как уже указывалось в этой книге, такое название ей дал Черчилль. Возможно, он-то сознавал, что эта операция на самом деле является сущей головоломкой, а он был большим любителем давать точные и звучные кодовые названия великим операциям Второй мировой войны. Но мы, не зная, что Черчилль окрестил операцию по сдаче немцев в Италии «Кроссвордом», уже дали ей название «Восход», и так она будет именоваться в нашей повести.

12

За прошедшие годы некоторые авторы спорили о том, что швейцарское правительство было информировано на высоком уровне о переговорах в рамках операции «Восход» по мере ее развития. Йон Кимхе в своей книге «Шпионаж ради мира» заявляет, что генерал Гизан знал о происходящем, «хотя официально он оставался в полном неведении» (с. 127). Сам Вайбель сделал следующее заявление в небольшой статье, посвященной данному вопросу: «Швейцарская политика нейтралитета запрещала отдавать предпочтение одной из воюющих сторон, а также, соответственно, вести переговоры о перемирии с лицами, по которым правительство не дало разрешения на переговоры… Ни Федеральный Совет, ни главнокомандующий вооруженными силами [Гизан] не одобрили бы такие переговоры… Я, таким образом, оказался в конфликте с совестью: либо отказаться от предприятия, которое могло привести к перемирию, либо нарушить приказы и взять всю ответственность на себя… Не здесь ли была возможность проявить, даже посреди мирового конфликта, крепость человеческого духа, которая была, в глубоком смысле слова, самым сердцем нейтралитета нашей страны?.. Для меня ответ был однозначным: я должен следовать за своей совестью и действовать вопреки приказам».

13

Поведение Гарстера в этот период трудно анализировать, не уяснив то двусмысленное положение, в котором он находился. Легко обвинять его в том, что он действовал за спиной Вольфа и выдал его Кальтенбруннеру, но факты скорее свидетельствуют о том, что, будучи подчиненным обоих соперников, он не мог вести себя иначе – только изображать повиновение Кальтенбруннеру, в то же время изо всех сил покрывать Вольфа и защищать, насколько возможно, себя. Похоже, Вольф понимал это затруднительное положение и как можно меньше рассказывал Гарстеру о своих истинных намерениях.

14

Как утверждал Ран, немецкая разведка примерно в это время перехватила разговор между Сталиным и Тито, в котором Сталин настаивал, чтобы Тито подготовил свои войска к броску через Северную Италию вплоть до французской границы. Ран выдвигал теорию, что соединение этих войск с коммунистически настроенными партизанами во Франции создало бы пояс советского контроля, проходящий через Южную и Западную Европу, который мог бы послужить базой для последующей коммунизации и Франции и Италии.

15

Президент Трумэн пишет в своих мемуарах: «По настоянию Черчилля, чтобы избежать дальнейших трений с русскими… командование союзников в Италии получило инструкции прекратить переговоры… а УСС получило указание прекратить контакты с немцами». Черчилль, однако, в своих мемуарах не упоминает, что это было его решение.

16

Есть множество рассказов и свидетельств о тех последних днях в бункере Рейхсканцелярии (Тревор-Ропер, Больдт, генерал Варлимонт). Одну из историй того периода, которую я никогда не видел опубликованной, рассказал мне один немецкий генерал, посетивший бункер за два дня до визита Вольфа (20 апреля), чтобы присутствовать на совещании у Гитлера. В комнате для курящих (Гитлер не выносил табак и никому не позволял курить в своем присутствии) этот генерал обнаружил Фегеляйна, Мартина Бормана и генерала Бургдорфа, адъютанта Гитлера, а также огромное количество пустых и еще неоткупоренных бутылок вина. Лица присутствовавших были багровыми, кители расстегнуты. (Бургдорф, между прочим, был тем человеком, через которого в октябре Гитлер передал Роммелю ампулу с ядом и который убедил Роммеля принять этот яд по требованию Гитлера.) Теперь Бургдорф пригласил пришедшего генерала присоединиться к выпивке со словами: «Через пару недель все это дерьмо закончится. Тем временем мы могли бы выжрать всю выпивку, которая есть у старика в погребе». («In einigen Wochen ist der ganze Dreck hier vorbei. Nun wollen wir dem Alten wenigstens noch vorher den Keller aussaufen».)

17

Гитлер назначил этого последнего из своих военачальников 28 марта, то есть примерно за 20 дней до разговора с Вольфом. Кребс был типичным нацистским прихлебателем из тех, которыми Гитлер окружил себя в последние месяцы. Гудериан был уволен после многочисленных споров с Гитлером по вопросам стратегии.

18

Я уже не могу вспомнить, когда мы об этом узнали, но незадолго до событий, описанных в этой главе, Вольф сумел вырвать семью из лап Гиммлера и отправить ее в безопасное место в Южном Тироле.

19

В это время Гиммлер сам поддерживал контакты с союзниками через шведского графа Бернадота с целью переговоров о капитуляции. Естественно, он не желал конкуренции со стороны Вольфа.

20

В настоящее время Даддарио является выдающимся членом палаты представителей и представляет 1-й округ Коннектикута в Конгрессе США.

21

Описывая «Падение итальянского фашизма», Ф.У. Дикин, в своей книге «Жестокая дружба» подробно говорит о горечи, которую испытывал Грациани из-за того, что Вольф сразу не известил его о переговорах по поводу капитуляции. Вольф ответил, что это была «печальная необходимость» и что, если бы такая информация попала к Муссолини, то «тайна перестала бы быть тайной». И вновь, даже среди мнимых союзников, «была необходима строжайшая секретность».

22

Генерал-майор Алексей Павлович Кисленко был офицером советской военной разведки (ГРУ) и, видимо, специалистом по Японии, поскольку он служил там перед Второй мировой войной и в течение пяти лет после войны был одним из советских участников союзнической Контрольной комиссии по Японии.

23

Позже, однако, эти коды, тщательно подготовленные для связи между армиями, были сожжены в германском штабе немецким офицером, начальником службы связи, когда тот испугался, что заговор с целью капитуляции раскрыт и его самого могут расстрелять за измену родине, если обнаружат у него эти коды.

24

Практически не было прецедентов оформления безоговорочной капитуляции. Текст этого акта был составлен в основном генералом Лемницером и его офицерами, а затем был показан фельдмаршалу Александеру для утверждения. Это интересно потому, что данный текст, как сообщалось, был использован в качестве основы при составлении поспешно оформлявшихся документов для общей капитуляции немцев в Реймсе неделей позже. То, что это была «безоговорочная» капитуляция, пространно разъяснено в открывающем параграфе.

«1. Германский главнокомандующий Юго-Западным направлением настоящим сдает безоговорочно все силы, находящиеся под его командованием или управлением, на земле, на море и в воздухе, и отдает себя и эти силы безоговорочно в распоряжение Верховного союзного командования на Средиземноморском театре военных действий».

25

Имя Витингофа было включено в приказ Кессельринга об аресте даже несмотря на то, что тот уже отправился в тюрьму. Возможно, Кессельринг перестраховался из опасения, что Витингоф не исполнил первый приказ.

26

В этом заявлении Вольф словно прочитал мысли командования союзников. Как только капитуляция свершилась, фельдмаршал Александер приказал генералу Бернарду Фрейбергу, командовавшему новозеландской моторизованной дивизией, как можно быстрее двигаться к Триесту. Они прибыли одновременно с партизанами Тито. Тогда генерал Кларк двинул американскую 91-ю дивизию в том же направлении для демонстрации силы. Триест был спасен от захвата коммунистами.

27

Среди них были: бывший премьер Франции Леон Блюм и его жена; бывший канцлер Австрии Курт фон Шушниг и его жена; русский лейтенант по фамилии Кокорин, племянник Молотова; два британских офицера, родственники Черчилля; два офицера британской разведки, Стивенс и Бест, похищенные немцами в Венло, на голландской границе, во время известного инцидента в начале войны; прусский князь Леопольд; пастор Мартин Нимёллер; большое число других протестантских священников и католических прелатов; бывший президент Рейхсбанка Ялмер Шахт и многие участники заговора 20 июля, избежавшие казни: генералы Гальдер, фон Фалькенгаузен, Томас, полковник фон Бонин и другие, а также семьи, жены и дети многих казненных. Среди них были вдова, дети, брат и племянник графа фон Штауффенберга, подложившего портфель с бомбой с целью уничтожить Гитлера.

28

Работа по сортировке, очистке и упаковке заняла почти два месяца, и, наконец, 20 июля поезд «из 13 грузовых вагонов и 6 вагонов с охраной… который тянул электровоз, покинул Больцано и через 22 часа прибыл на станцию Камподи-Марте во Флоренции… На упаковке поклажи [картин] и на 6 грузовиках были нарисованы опознавательные знаки с американским и итальянским флагами и подписью по-итальянски: «Флорентийские творения искусства возвращаются домой». Грузовики остановились на Пьяцца делла Синьория, где 3000 флорентийцев услышали короткую и яркую речь генерала Хьюма, передавшего сокровища искусства мэру Флоренции». (Отчет американской Комиссии по защите и спасению памятников искусства и истории в зонах военных действий.)

Content

Аллен Даллес
Тайная капитуляция

Глава 1 «Необходима строжайшая секретность»

Глава 2 Миссия в Швейцарии

Глава 3 Трудный путь к капитуляции

Глава 4 Искатели мира

Глава 5 Общий фон капитуляции

Глава 6 Неуверенное начало

Глава 7 Генерал наносит визит

Глава 8 Тайная встреча в Асконе

Глава 9 Шансы возрастают

Глава 10 ЛИцом к лицу с Гитлером

Глава 11 Солнце восходит

Глава 12 Капитуляция подписана – но не доставлена

Глава 13 Развязка

Глава 14 Последствия

Эпилог

Примечания